Часть третья

Глава 1

ПОНИМАЯ, ЧТО БАЙКАЛ мог служить мишенью бомбардировок, Фрезер вовсе не перестал водить с ним дружбу. Наоборот, он еще больше привязался к своему спутнику. Его страх перед вертолетами превратился в настоящую ненависть, тем более обоснованную, что Фрезер теперь вставал на защиту своего друга.

Как правило, обитатели антизон относились к Глобалии несколько враждебно, но в общем вполне равнодушно, словно раз и навсегда смирились с ее существованием. О сокрушительной мощи глобалийцев знали все, однако никто себе точно не представлял, как выгладит их страна. Точнее говоря, Глобалия была миром совершенно другого порядка, каким может считаться царство растений по отношению к царству животных. Фрезер никогда не сопоставлял свою повседневную жизнь и вопиющую бедность, царившую в антизонах, с глобалийским богатством. Мысль о том, чтобы самому в один прекрасный день перебраться по ту сторону границы и жить среди тамошнего изобилия, даже не приходила ему в голову. Очевидно, подобный переход уже давно стал невозможен.

Все изменилось с тех пор, как глобалийцы начали охотиться за Байкалом. На этот раз они нападали уже не на чужаков из антизон, а обратили оружие против своего же соплеменника, тем самым нарушив священный в понимании Фрезера закон: племя всегда должно защищать своих. Глобалия была сильнее, многочисленнее, сложнее организована, но от этого не переставала быть племенем, и Байкал был его членом. Особенно возмущало Фрезера явное несоответствие между возможностями жертвы и грозным оружием, которым располагали преследователи. Его благородное сердце кипело от негодования.

Но чем дольше он обо всем этом думал, тем больше замечал странностей и несоответствий. Вечером, у костра, Фрезер поведал Байкалу о своих сомнениях.

— Что-то у меня в голове не укладывается, — пробурчал он.

Сплюнув через плечо горький табачный сок, он продолжил, попыхивая трубкой:

— За тобой гоняются вертолеты, хотят снести тебе башку. Тогда почему ты сам так рвешься связаться с Глобалией? Так они тебя скорее найдут.

— Во-первых, я не уверен, что они гоняются за мной, — сказал Байкал.

На этот счет у него действительно были сомнения. В конце концов, речь шла всего о двух налетах, причем первый произошел задолго до того, как они с Фрезером приблизились к деревне. Однако, вспомнив таинственные слова Рона Альтмана, Байкал задумался, нет ли в этих событиях намека на разгадку.

— Но главное, — добавил он, — я обещал одному человеку, которого люблю.

Глаза у Фрезера заблестели каким-то необычным блеском.

— А как зовут этого человека?

Остатки глобалийской стыдливости удерживали Байкала от разговоров о любви. Но он не смог отказать себе в удовольствии произнести вслух имя той, о ком не переставал думать день и ночь.

— Кейт.

Фрезер взмахнул рукой, соединив большой палец с указательным, как будто сорвал цветок.

— Кейт! — произнес он с какой-то удивительной нежностью.

Байкал тревожно покосился на него, но не заметил и тени насмешки. Наоборот, лицо Фрезера посветлело, дикая щетина на подбородке уже не торчала дыбом, морщины раздвинулись, будто театральный занавес, уступив место улыбке, а глаза смотрели ласково и растроганно.

— Кейт, — повторил он, растягивая гласный звук.

Потом он повернулся, схватил свою суму, припрятанную в тени, порылся в ней и извлек деревянный куб, к которому был приделан гриф с тремя струнами. Фрезер настроил их, подкрутив крошечные колки, и заиграл. Инструмент издавал хриплые звуки, ноты смешивались, мелодия звучала резко, пронзительно, шероховато, хотя играл он вполне бегло. После этой увертюры Фрезер запел, пальцами отстукивая ритм по деке. Пел он более высоким голосом, чем тогда, когда горланил походные песни. Его щербатый рот свистел, в голосе слышалась хрипотца, но все это только добавляло прелести речитативу, усиливая богатство звучания.

Байкал не понимал ни слова. Это был какой-то неизвестный язык, не имевший ничего общего с англобальным. Но по мелодии и по лицу Фрезера, которое одновременно выражало страдание и наслаждение, Байкал догадался, что песня была о любви. Припев, трогательный, мелодичный, немного хриплый в конце, не оставлял никаких сомнений. В нем было всего одно слово: Кейт, Кейт, Кейт.

Стараясь не выдавать своих чувств, Байкал вытащил подаренную другом кукурузную трубку и разжег ее. По крайней мере, теперь можно было сделать вид, что глаза у него слезятся от едкого дыма. Когда Фрезер смолк, Байкал не решился попросить его спеть еще, отчасти потому, что постеснялся, а отчасти потому, что не хотел, чтобы повтор ослабил неожиданно яркое впечатление от этой краткой серенады.

— Где ты научился так играть? — спросил он.

— У себя в племени, где же еще? Мы музыкальное племя, так повелось еще со времен первого Фрезера. Мы до сих пор храним кларнет, который он привез с собой из Детройта.

До сих пор Байкал искренне считал, что не любит музыку. В Глобалии она звучала повсюду: на улицах, в офисах, на всех экранах. Но эти нескончаемые потоки звуков, казалось, порождали сами себя. Они ни от кого не зависели, никому не принадлежали. В нескольких клубах до сих пор обучали игре на музыкальных инструментах, но глобалийцы не обладали ни особенными склонностями, ни тем более способностями к подобным занятиям. В глобалийской музыке уже не осталось ничего человеческого. Возможно, именно это и отталкивало Байкала.

А музыка Фрезера, как бы чудовищно он ни фальшивил, напоминала юноше степи его детства, о которых таи часто рассказывала ему мать. Эта мелодия, которую он никогда раньше не слышал, показалась ему такой родной и знакомой, как будто сопровождала его всю жизнь.

На следующее утро оба путника, как следует выспавшись прямо под звездным небом, проснулись умиротворенные, с ясной головой.

— Короче говоря, — подытожил Фрезер, сладко потягиваясь, — ты хочешь снова увидеть Кейт.

Байкал варил настоящий кофе на своей химической горелке. Вечерний костер, конечно, выглядел намного романтичнее, но по утрам они обходились горелкой, торопясь поскорее пуститься в путь.

— Да, — мечтательно сказал юноша, помешивая ложечкой на дне котелка, — я хочу ее увидеть. Я хочу, чтобы мы были вместе. Но для начала мне надо как-то с ней связаться.

— Это может устроить только Тертуллиан, — торжественно объявил Фрезер.

— Тертуллиан?

— А кофе готов?

Фрезер взял чашку из рук Байкала и стал дуть, чтобы немного остудить кофе. Когда Байкал задавал ему вопросы, он обожал тянуть время, заставляя себя упрашивать.

— Прямо кипяток!

— Да кто такой этот Тертуллиан? — не отставал Байкал.

Фрезер выбрал себе местечко на земле, ногой утрамбовал песок, удобно уселся по-турецки, пригубил кофе, смакуя его не меньше, чем нетерпение Байкала. А потом добавил как бы про себя:

— Я ведь тоже к нему иду.

— Кто такой Тертуллиан? — повторил Байкал, повышая голос.

— Мафиози.

За этим заявлением последовало громкое бульканье: Фрезер большими глотками пил кофе.

Байкалу очень хотелось спросить, кто такой мафиози, но, глядя на Фрезера, он опасался, что тот еще долго будет развлекаться, объясняя одни загадки другими. Так что лучше всего было дождаться, когда представится случай посмотреть на настоящего мафиози, и тогда уже понять, кто это такой.

— А зачем тебе понадобился этот Тертуллиан?

— Знаешь, малыш, мы с тобой давно уже топаем бок о бок, и я тебе доверяю. Поэтому я тебе скажу, зачем он мне понадобился. Только сначала поклянись держать язык за зубами.

— Само собой.

— Нет, ты поклянись.

— Клянусь, — раздраженно сказал Байкал, которому надоело это ребячество.

— Я тебе сказал, что иду в город за табаком. Конечно, если Тертуллиан продаст мне свой табак, я его куплю. Но стал бы я тащиться в такую даль ради такой ерунды! На самом деле я иду туда, потому что Тертуллиан должен мне заплатить.

— Тоже мне секрет! — съехидничал Байкал, чтобы отыграться.

— Черт побери! Конечно секрет, и еще какой!

Байкал пожал плечами.

— Он должен мне очень много денег, — обиженно уточнил Фрезер.

Удивительнее всего было то, что Байкал, с тех самых пор, как оказался в антизонах, еще ни разу не слышал разговоров о деньгах. Он даже не знал, существует ли здесь нечто подобное.

— А как выглядят здешние деньги?

— Что значит «как выглядят»? Ну ты и спросил! Монеты как монеты.

В Глобалии эти платежные средства давно вышли из обращения. Их сменили виртуальные трансакции и кредитные карты.

— Монеты? Металлические?

Фрезер осуждающе взглянул на Байкала. В конце концов, сколько же можно придуряться!

— А у тебя есть с собой монеты? Дай взглянуть! — настаивал Байкал.

Фрезер передразнил Байкала, покачивая головой и выпятив грудь на манер павлина:

— «Дай взглянуть на твои монеты!» Ты что себе вообразил? Здесь у нас таких вопросов не задают. Монетки-то у меня есть. Я и про это зря рассказал, а тебе все мало! Хочешь знать, где я их прячу?

— Да прячь свои деньги где хочешь, — парировал Байкал с обиженной миной.

Он поднялся, затянул рюкзак и закамуфлировал его лохмотьями.

— Тертуллиан не одному мне должен заплатить, — не унимался Фрезер, которому вовсе не хотелось прерывать беседу, где он чувствовал себя на высоте. — Он должен всему нашему племени. Я вернусь домой с денежками для всех моих соплеменников. Вот почему никто не должен знать, понимаешь?

— Ага, — пробормотал Байкал, делая вид, что ему совсем не интересно.

Фрезер снова принялся за свой кофе. Теперь оставалось ждать, кто из них не вытерпит первым: рассказчик или слушатель.

— А что вы ему продаете, раз он вам должен столько денег? — сдался наконец Байкал.

Фрезер только и ждал этого вопроса. Он прикрыл глаза от удовольствия, медленно отпил еще глоток, а потом торжественно произнес, растягивая гласные:

— Обзон.

— А что это такое? Какое-то животное?

— Сам ты животное, дурья твоя башка! Об-зон!

Он так кипятился, потому что ему предстояло объяснить какое-то очень простое понятие, вроде земли или воды, а такие вещи всегда очень трудно растолковать тому, кто ничего о них не знает.

— И где он хранится, твой обзон?

— Обзон? Да везде! — горячился Фрезер, изо всех сил размахивая руками. — Мы с тобой и сейчас его вдыхаем.

— Ты хочешь сказать, это такой газ, растворенный в воздухе? Озон?

Фрезер в изнеможении закатил глаза.

— Обзон, озон! Господи Боже, ну какая разница! Лишь бы придраться к словам...

— А как вы умудряетесь торговать озоном?

— У нас есть источник.

— Источник?!

— Это вроде так называется. Ты должен лучше меня разбираться в таких вещах, это же глобалийцы придумали.

— А как выглядит источник озона?

— Ну, как тебе сказать... В общем, это... лес. Там растут такие высокие деревья, а внизу еще деревья, поменьше. Когда днем идешь по такому лесу, света все равно почти не видно, такая там густая листва.

— А давно он появился, этот источник озона?

— Черт, да он всегда там был. Только раньше это называлось «Амазония», и никому от этого не было никакого прока. Весь бизнес начался с первого Фрезера. Когда мой предок решил уйти из Детройта со всеми своими богатствами, с кларнетом и разными другими вещами, ему предложили вернуться домой. В то время люди в Глобалии ужасно боялись остаться без обзона, в смысле без озона. Они говорили, что где-то в небе есть дырка и солнце жжет прямо через нее.

Экология была в Глобалии одним из главных предметов и лежала в основе любого образования. Байкал вспомнил, что ему не раз приходилось выслушивать лекции о химическом составе биосферы, о солнечном излучении, о парниковом эффекте... Действительно, он слышал и об источниках озона. Это были участки тропических лесов, которые строго охранялись, потому что в них вырабатывалось самое большое количество этого газа.

— Глобалийцы предложили ему контракт, чтобы он следил за источником обзона. Конечно, он сразу согласился. У нас до сих пор есть все бумаги. Мы их храним в специальном ковчеге, который открываем раз в год, в день рождения первого Фрезера, и молимся.

— А что вы должны делать с этими источниками?

— Ничего. Мы просто никому не даем там рубить деревья.

— И за это вам платят?

— Конечно! — возмутился Фрезер, — Это же такая работа!

— Контракт все еще действует?

— Да, он подписан на девятьсот девяносто девять лет, если я ничего не путаю.

В этой цифре не было ничего удивительного. Все программы могущественного Министерства природного равновесия были рассчитаны на долгий срок, ориентируясь на явления природы, а не на краткие человеческие жизни.

— И это как раз те деньги, за которыми ты идешь?

— Ну вот, наконец-то ты понял. Раз в год нам платят зарплату за наши источники.

— Значит, в городе есть глобалийское представительство! — воскликнул обнадеженный Байкал.

— Нет, мне заплатит Тертуллиан.

— А какое отношение имеет мафия к озону?

— Глобалия сообщается с антизонами только через мафию. Вот почему тебе тоже надо будет поговорить с Тертуллианом.

Пока они разговаривали, солнце взошло уже очень высоко. Утро было прохладное, с северо-востока дул свежий ветерок, пахнувший морем. В высоте с писком проносились стайки ласточек, чертя в небе огромные восьмерки.

— Знаешь, если вертолеты все-таки охотятся за тобой, — заговорил Фрезер, помрачнев при одной мысли об этом, — надо будет тебя получше замаскировать. Нельзя, чтобы тебя узнали какие-нибудь шпионы. Для начала подстригу-ка я тебе волосы.

Он вытащил из своей сумы старые ножницы, и за двадцать минут от жесткой шевелюры Байкала почти ничего не осталось. Юноша рассматривал себя в карманное зеркальце, и тут его окликнул Фрезер. Не успел он обернуться, как получил кулаком в висок.

— Ты что, с ума сошел? — завопил Байкал, обеими руками ухватившись за больное место.

— Прости, — сказал Фрезер, помогая ему подняться. — У меня не так-то много возможностей для маскировки. Можешь мне поверить, лучше немножко потерпеть, чем рисковать своей шкурой из-за того, что тебя могут узнать.

Байкал был еще не в том состоянии, чтобы всерьез разделить подобное мнение. Но одного он не мог не признать: Фрезер хорошо рассчитал удар. Огромный синяк изуродовал Байкалу пол-лица, один глаз заплыл, скула раздулась.

— А еще надень вот эту штуку.

Это оказалась старая строительная маска. Вид у нее был довольно неприятный, потому что ею много пользовались и она вся почернела от несвежего дыхания многочисленных владельцев. Держалась маска на резинках, порванных и зашитых во многих местах.

— Тут много народу такие носит, особенно во время эпидемий. Никого это не удивит.

Довершила дело голубая вязаная шапка, неимоверно потрепанная и дырявая. Теперь Байкала действительно нельзя было узнать.

— Если поторопимся, — весело объявил Фрезер, — доберемся до города еще засветло.

Он срезал две толстые ветви и обтесал их, смастерив два посоха. Фрезер был явно доволен тем, что отныне они с Байкалом выглядели как самые жалкие оборванцы, в которых никто не заподозрил бы зажиточных владельцев озона, при всей относительности их богатства.

Глава 2

НАКАНУНЕ БЫЛ ПРАЗДНИК СЛАБОСЛЫШАЩИХ, самый тихий в году, так что Кейт и Анрику никак не удалось бы повидаться, не привлекая к себе внимания.

К счастью, на следующий день начинался Праздник дождя, которого все в Глобалии очень ждали. По всей стране должны были пройти бесчисленные праздничные шествия и рекламно-развлекательные представления, и затеряться в этой суматохе не представляло особого труда.

Весь церемониал Праздника дождя был строго расписан и из года в год оставался неизменным. Сначала по всем каналам передавали торжественную речь короля и королевы праздника, избранных из числа звезд спорта и шоу-бизнеса. В соответствии со своим имиджем они изъяснялись с большей или меньшей изысканностью. Но финал речи всегда звучал одинаково. В нем подчеркивалось, какое это великое счастье — жить в Глобалии, где круглый год над всеми сияет безоблачное небо. Затем по единому сигналу выключались одновременно все пушки для разгона облаков. Небо над стеклянными куполами темнело, свет внутри гас. Толпа визжала и стонала от восторга. В грозовом полумраке виднелись только мерцающие табло с рекламой спонсоров. Самые популярные марки геля для душа, одежды, салфеток, напитков присоединялись ко всеобщему бурному веселью. Когда снаружи по стеклу начинал барабанить настоящий дождь, внутри муниципальные службы включали разбрызгивающие противопожарные установки. Тысячи тонких струек орошали площади, улицы и переулки. Начинались праздничные шествия, веселая толкотня. Мужчины и женщины с обнаженным торсом и мокрыми волосами пели и пританцовывали на ходу.

Пробираясь к месту встречи, Кейт поравнялась с процессией таких весельчаков. Она шла опустив глаза, чтобы не видеть обращенных на нее злобных взглядов. Девушка прекрасно знала, что в толпе ненависть к молодежи растет и может легко выплеснуться наружу. Участники шествия в большинстве своем принадлежали к поколениям с большим будущим. Они обожали кричать, как дети, и всячески демонстрировали юношескую жизнерадостность. Но стоило им повстречать настоящих юношу или девушку, как они приходили в такое злобное неистовство, что в любую минуту могли потерять контроль над собой. Участившиеся в последнее время случаи нападения на молодежь почти всегда происходили как раз в таких обстоятельствах. А потому, как только на город обрушились струи воды, Кейт накинула на голову шаль. Она надеялась, что это убережет ее от воды и поможет скрыть лицо.

Та же мысль пришла в голову и Анрику. На лицо он надвинул широкополую шляпу, украшенную лентой и пером, а сам задрапировался в черный фетровый плащ.

— Где это ты раздобыл такой наряд? — со смехом спросила Кейт.

— Привез из Каркассона, — ответил Анрик таким тоном, что сразу стало понятно, что шутить на эту тему он не намерен.

В любое другое время эта немыслимая шляпа и старая накидка выглядели бы вызывающе и не только не помогли бы ему остаться незамеченным, но и привлекли бы к себе всеобщее внимание. Но на Праздник дождя многие наряжались в костюмы, вообще говоря предназначенные для двух других праздников: для Дня масок, который некоторые все еще упорно называли карнавалом, и для Праздника привидений, иногда по привычке именовавшегося хеллоуином. Так что в тот день никто бы особенно не удивился, увидев монашку и кавалера со шпагой, облокотившихся о перила огромной террасы с видом на промокшие от искусственного дождя сады.

Анрик слегка раздвинул свой плащ, и Кейт увидела у него в руках маленький блокнот и обкусанную со всех сторон ручку в виде ракеты.

— Не будем терять времени. Расскажи мне все, что тебе известно.

Кейт стало не по себе. Толпа внизу танцевала под дождем, испуская все более пронзительные крики. Было довольно темно, и от необычной влажности кондиционированный воздух сделался неприятно прохладным. В подобной обстановке девушке меньше всего хотелось откровенничать с кем бы то ни было, рассказывая о любви, которая переполняла ее сердце. Но Байкалу нужна была помощь, а благодаря Анрику у девушки появилась хоть какая-то, пусть и ничтожная, возможность действовать. Во всяком случае, так было лучше, чем в одиночку.

Сначала Кейт поведала об их неудавшейся вылазке в антизону. Анрик быстро водил своей ручкой по бумажным листкам. Собственно, девушка мало что могла рассказать. С тех самых пор она так больше и не видела Байкала. Ее саму допросили офицеры Социальной безопасности, не назвавшие своих фамилий. С ней обошлись вполне вежливо и отвезли домой к матери, настойчиво посоветовав впредь держаться от всего этого подальше.

— Как давно ты знаешь Байкала?

— Восемь месяцев и шесть дней.

— Это совсем немного.

Ей хотелось возразить, что если каждый день шаг за шагом повторять в памяти пройденный путь, лелея каждое мгновение, проведенное вместе, каждое произнесенное слово, каждое прикосновение, то срок этот покажется огромным. Но она решила, что уместнее будет придерживаться внешней канвы событий.

— Мы познакомились в день славы моей подруги из Анкориджа.

С тех пор как была запущена в действие «Программа по искоренению безвестности», каждый гражданин по результатам общенационального розыгрыша мог стать главным героем специальной часовой программы на одном из нескольких сотен глобалийских каналов. В этой передаче его всячески чествовали, а он высказывал свое мнение обо всем на свете. Зрители смеялись и аплодировали. Первое время эти программы вызвали всплеск энтузиазма. Но очень скоро их перестали смотреть даже родственники главных героев. Счастливые избранники являлись в студию в сопровождении нескольких близких друзей, которые приходили не столько поздравить их, сколько поддержать в трудную минуту. А поскольку многим так и не удавалось найти добровольцев на роль зрителей, приглашения теперь тоже распределялись по жребию и носили обязательный характер. Именно так Байкал оказался среди невольных участников программы, посвященной подруге Кейт, с которой он даже не был знаком.

— Он был в ужасном настроении, — с улыбкой сказала Кейт. — Когда он вошел, я увидела его и страшно разозлилась. Я подумала, неужели нельзя чуть-чуть постараться и улыбнуться хотя бы разок-другой?

В течение всей передачи Байкал с мрачным видом бил в ладоши всякий раз, когда в студии загоралась красная лампочка, по сигналу которой зрителям полагалось аплодировать.

— Он меня раздражал, но к концу программы я поняла, что он был единственным, на кого мне все это время хотелось смотреть. Это было глупо, — продолжала Кейт, — мы даже не были знакомы, а его мнение почему-то уже очень много значило для меня. У меня появилось странное чувство, будто я смотрю на мир его глазами. Я согласилась пойти со своей подругой, чтобы сделать ей приятное, но особенно не задумывалась о том, что это за программа. Но благодаря Байкалу я вдруг поняла, какое это глупое, бессмысленное кривлянье, и мне стало противно. Моя подруга это заметила и убежала в слезах, как только все закончилось.

Внизу полуобнаженная толпа продолжала отплясывать под струями воды, которые все текли и текли со стеклянных сводов. Из громкоговорителей уже который раз доносилась дошедшая из глубины веков песня «Singing in the Rain» на древнем англобальном языке.

— Могу предположить, что вы ушли оттуда вместе и он поцеловал тебя по дороге? — спросил Анрик бесстрастным официальным тоном.

— Мало ли что ты предполагаешь, — обиделась Кейт, — в любом случае, то, что было дальше, тебя не касается.

Анрик немного смутился, поправил плащ и решил не настаивать.

— Где он тогда жил?

— В студенческой квартире. Ужасное место. Они жили вчетвером, и у каждого была своя плита и свой набор кастрюль. Все это запиралось на висячий замок, чтобы не трогали остальные жильцы.

— Прости за вопрос, но это там вы с ним...?

Кейт, как и все жители Глобалии, разве что за исключением этого странного Анрика, говорила о сексе без всякого смущения, а вот упоминать о любви смущалась или даже стыдилась.

— Нет, мы ходили в мотель.

Из-за сложностей с жильем в безопасных зонах многим приходилось делить квартиру с другими людьми, и далеко не у каждого была своя комната. На выручку приходили мотели, где всегда можно было снять номер на час-другой. Благодаря щедрой поддержке спонсоров цены в этих заведениях были вполне приемлемые. Что же касается рекламных роликов, без остановки мелькавших на огромных экранах в каждой комнате, то постояльцам довольно быстро удавалось от них абстрагироваться.

— Кстати, ты наконец посмотрела репортажи про него? — спросил Анрик, чтобы сменить тему.

— А ты как думаешь? Я всю ночь только и делала, что переключала каналы. Ты себе не представляешь, каково это — слушать, как его все время обзывают преступником, видеть его лицо — такое далекое, такое отсутствующее... Представляешь, это же фотография из моего мобильного!

— А как насчет того, что говорится о его происхождении, о его прошлом?

— Ложь от первого до последнего слова. Я прекрасно знаю, как все было на самом деле. Он мне рассказал в первый же вечер.

— Можешь сформулировать вкратце? — прервал Анрик, которому не хотелось выслушивать долгие излияния.

— Это довольно грустная история. Его мама получила стипендию и приехала в Милуоки учиться на медсестру. Она была бурятка. Знаешь, кто это?

— Нет.

— Это такой народ в Сибири. Там огромные степи без всяких защитных сооружений. Люди там живут практически под открытым небом. Это, можно сказать, самая отдаленная окраина Глобалии. Когда мама Байкала приехала в Милуоки, где никого не знала, то поселилась в маленькой комнате с видом на озеро. Вечно хорошая погода, кондиционированный воздух и стеклянный купол наводили на нее тоску.

— Можешь покороче? — поторопил ее Анрик.

— Ладно, в двух словах, — согласилась Кейт. — Ей было скучно. Она познакомилась с мужчиной, с негром, забеременела Байкалом и решила сохранить ребенка.

— Его не забрали в интернат сразу после рождения?

— Нет, потому что ей удалось скрыть беременность. Она родила у себя дома, одна, и стала растить ребенка там же, в своей комнате.

— И при этом училась?

— Кажется, у нее была сообщница, соседка, вдвоем они как-то справлялись. Мальчика обнаружили, когда ему было шесть лет.

— В каком он был состоянии?

— В прекрасном. Во всяком случае, он сам так говорит. Конечно, у него было довольно странное детство, он в течение шести лет ни разу не выходил из крошечной каморки. Мать научила его не кричать, никогда не повышать голоса, не разрешала ему бегать. Но при этом она все время рассказывала о бескрайних лугах, о езде верхом, о небе, затянутом тучами, о снежных бурях. Когда Байкала обнаружили, об этом случае писали в газетах, начался громкий судебный процесс. Его мать приговорили к двенадцати годам заключения под надзором психологов.

— Она вышла на свободу?

— Нет, она покончила с собой через год.

Анрик слегка отогнул поля шляпы.

— Печальная история, — сказал он, покачав головой, — А что с ним стало потом?

— Все как обычно: интернат, скаутские лагеря, стажировки во время каникул. Он хорошо учился, но его не приняли на исторический факультет из-за плохого досье безопасности. Тогда-то он и начал вести себя немного странно.

— Пора нам отсюда двигаться, — сказал Анрик.

К ним на террасу поднималась подвыпившая компания, посмеиваясь над нарядом Анрика. Тот весело помахал им и скрылся, увлекая за собой Кейт.

— Еще один вопрос. Как ты думаешь, могла быть у Байкала какая-то другая, тайная жизнь?

— Хочешь сказать, другая девушка?

Анрик закатил глаза, проклиная про себя наивный эгоизм влюбленных.

— Да нет же! Я хочу сказать, не мог ли он, пусть даже случайно, связаться с опасными людьми, с террористами?

— Конечно нет! — воскликнула Кейт. — Его это всегда так возмущало! Каждый раз, когда об этом заходил разговор, Байкал говорил, что теракты — самая гнусная вещь на свете. Например, когда накануне нашего ареста взорвалась машина...

Они постепенно замедляли шаг и в конце концов остановились в тихом переулке напротив магазина женского белья. Кейт повернулась к Анрику и заметила, что с тех пор, как речь зашла о заминированной машине, он смотрел на нее как-то странно.

— Да, — подтвердила она, — накануне. Тебя что-то в этом смущает?

— Накануне... — повторил Анрик, но под взглядом ее черных глаз осекся и опустил голову.

— На что ты намекаешь? Что Байкал подложил бомбу, а потом попытался сбежать из зала для трекинга? Это не так.

Она почти кричала, и Анрик огляделся по сторонам, чтобы увериться, что в переулке по-прежнему безлюдно.

— Это неправда, слышишь?

Кейт с такой силой вцепилась в плащ Анрика, что фетр затрещал у нее в руках.

— Осторожно, — вскричал он, — Это старинная вещь! Ты его порвешь.

— Плевать мне на твой плащ! Посмотри на меня. Ты меня слышишь? Это все неправда! Байкал хотел сбежать вовсе не поэтому. Теракт тут ни при чем. Он хотел свободы! Хотел увидеть бескрайние луга, грозовые небеса, все, о чем мать ему рассказывала в детстве! Байкал — поэт, а не террорист!

Все эти дни, когда она мучилась от неизвестности и одиночества, ждала, терпела унижения, в один миг всплыли в памяти Кейт. Внезапно она разрыдалась, уткнувшись Анрику в плечо. Несмотря на охватившее его смущение, он нежно погладил ее по волосам, судорожно оглядываясь по сторонам. Кейт успокоилась.

— Прости, — сказала она.

А потом по-дружески взяла его за руку, и так они пустились в обратный путь: легкая, теплая рука девушки в ледяной, дрожащей руке Анрика.

Улицы являли собой удручающее зрелище. Потоки воды несли отбросы и нечистоты. Мимо, фальшиво горланя какие-то песни, проходили компании гуляк. Лица с растекшимся макияжем напоминали уродливые маски. Праздник был еще в разгаре, но ко всеобщему веселью уже примешивалось уныние, ведь все знали, что дождь будет беспрерывно лить всю следующую неделю и придется безвылазно сидеть дома и скучать. Это было слишком дорогостоящее мероприятие, чтобы проводить его несколько раз в год, а потому всем осадкам давали выпасть за один раз, в течение восьмидесяти дней, пока не восстановится равновесие в экосистеме.

Дойдя до квартала, где жила Кейт, они попрощались. По дороге домой Анрик успел во всех подробностях обдумать план предстоящей битвы. Чтобы отыскать Байкала и восстановить справедливость, нужно было сначала найти ответ на множество вопросов. Кто принял решение о высылке? С какой целью? Что представляют собой антизоны, в которых он якобы скрывается?

Эта история, вкупе с его собственным несправедливым увольнением из «Геральда», заставила Анрика по-новому взглянуть на мир вокруг него. По сути, если не считать некоторых старомодных воззрений, унаследованных от бабушки, Анрик всегда был лояльным глобалийцем. Он был искренне убежден в том, что ему выпало великое счастье жить в совершенном демократическом обществе. А теперь его терзали смутные сомнения, и от этого Анрику делалось не по себе.

В толпе ему виделись одни только тупые, обрюзгшие лица. Как обычно, несмотря на праздник, из торговых центров выходили десятки покупателей, толкая перед собой тележки, доверху нагруженные разными сладостями и другими ненужными вещами. Их искусственно созданные желания, едва исполнившись, сразу же оборачивались разочарованием: яркие наряды выцветали, заводные игрушки ломались, у моющих средств заканчивался срок годности. Запрограммированное устаревание вещей давно стало частью привычного жизненного уклада. Каждому было известно, что это необходимое условие успешного функционирования экономики. Приобретать новые товары считалось неотъемлемым правом каждого гражданина, но долгое обладание угрожало бы постоянному обновлению производства. Вот почему гибель вещей была изначально заложена в них самих, и механизм ее проектировался не менее тщательно, чем сами товары.

Анрик чувствовал, как им овладевает самое черное уныние.

Между тем он вышел на площадь, которая была залита водой настолько, что напоминала неглубокий бассейн. Прохожие пересекали ее, закатав брюки и умиляясь при виде чего-то, что плавало у них под ногами. Когда Анрик тоже отправился вброд, его больно цапнула за щиколотку чья-то красная клешня. Он вскрикнул, вызвав приступ всеобщего веселья. Оказалось, он совершенно забыл, что в этот день, помимо Праздника дождя, отмечался еще и День краба. По площади ползали сотни черных, серых, красных, больших и маленьких существ с клешнями. Вокруг импровизированного бассейна разместились палатки, торговавшие безделушками в форме краба, лакомствами со вкусом краба (конечно же, искусственного происхождения) и разными другими вещами с изображением вышеозначенного животного. Вне себя от злости, Анрик едва не раздавил одну из этих отвратительных тварей. Сотрудники Зоозащиты стояли неподалеку, скрестив руки на груди, и бдительно следили за происходящим. Сделай он нечто подобное, они не преминули бы составить протокол.

Анрик поднялся к себе по пожарной лестнице, перескакивая через ступеньки и чертыхаясь. Его каморка выглядела еще более запущенной, чем раньше. Но теперь впечатление беспорядка создавали разбросанные повсюду бумажные листы, а с точки зрения Анрика, бумага не имела ничего общего с грязью. Едва успев войти, он бросился на постель и включил экран, чтобы узнать последние известия.

Спорт снова занял в новостях главное место. Анрику пришлось добрых четверть часа выслушивать результаты всевозможных соревнований, смотреть интервью с болельщиками и фрагменты матчей. Затем последовала нескончаемая череда катастроф, а за ней — репортаж о гигантской стройке, которая должна была соединить в единый комплекс три безопасные зоны, расположенные на Урале.

Анрик уже принялся было позевывать, когда на экране возникло лицо Байкала. Дикторский голос за кадром объявил, что сейчас начнется специальный репортаж о борьбе с терроризмом. Репортаж предваряли титры, в которых вкратце излагались предыдущие события, так что создавалось впечатление, будто это какой-то нескончаемый телесериал. В тот вечер зрителю предлагалось перенестись в Малайзию. Живописная панорама побережья и островов, снятая с самолета, служила фоном для тревожных сообщений о том, что были обнаружены новые ответвления «Сети». Десять мужчин в набедренных повязках злобно смотрели в камеру. У этих людей было изъято большое количество взрывчатых веществ, и они сознались в своей принадлежности к террористической организации. Затем последовало интервью какого-то политолога. Примостившись на краю фонтана во дворе своего исследовательского центра, он глубокомысленно вещал, осторожно подбирая слова, но в результате не сказал ничего, кроме обычных банальностей. Политолог разъяснял зрителям, почему все эти события, с одной стороны, были вполне закономерны, а с другой — совершенно непредсказуемы. В конце передачи была представлена подробная схема преступной организации. Вокруг Байкала располагались разнообразные пособники, посредники, сообщники, составлявшие центральное звено. Ниже шли боевики второго эшелона, а на следующем уровне — четырнадцать террористических ячеек, на данный момент выявленных в мире. Многие ответвления были помечены вопросительными знаками.

Затем начался прогноз погоды, как всегда чрезвычайно лаконичный, поскольку он сводился к перечислению населенных пунктов, где были неисправны пушки для разгона облаков.

Анрик раздраженным жестом выключил экран и во весь рост вытянулся на кровати. Вся эта история казалась все более невероятной. Если бы даже он не проникся таким доверием к Кейт, то все равно никогда в жизни не поверил бы, что между исчезнувшим студентом и огромной террористической организацией, которой он якобы руководил, может быть нечто общее.

Но повторяющиеся один за другим репортажи, изобилие и точность сведений, которые в них сообщались, могли убедить кого угодно. Было почти невозможно представить себе, что одновременно столько людей ошибается или тем более лжет. Анрик почувствовал, что его убежденность поколеблена. Мысль о том, что Байкал все-таки может быть виновен, постепенно овладевала его умом. Меланхолия, усталость и треволнения последних дней — все располагало к пессимизму и сомнениям. Но Анрик изо всех сил старался не поддаваться этому искушению.

Он чувствовал себя страшно одиноким и не знал, как справиться со всеми навалившимися проблемами.

В конце концов он уснул, одолеваемый мрачными мыслями. И только глубокой ночью, проснувшись, чтобы глотнуть воды, заметил бумажку, которую кто-то подсунул под дверь.

Записка была упакована в умело сложенный и склеенный листок бумаги, который когда-то именовался конвертом. Такие вещицы давно стали редкостью. На конверте каллиграфическим почерком черными чернилами было написано имя Анрика. Сперва он подумал, что это от Кейт, и удивился, как здорово она владеет пером.

Но, едва вскрыв конверт, сразу понял, что письмо вовсе не от нее. Текст был короткий, написанный менее изящным, более угловатым почерком. Анрику показалось, что это писал мужчина.

Господин Пужолс,

Посылаем вам новый членский билет ассоциации «Уолден». Пожалуйста, обратите внимание, что отныне вы состоите в другом отделении ассоциации.

С уважением.

К записке прилагалась карточка, похожая на ту, которую у него недавно так грубо отобрали. Только под заголовком «Уолден» значилось «центр № 8» и был указан другой адрес.

Анрик пребывал в таком смятении, что любой мелочи было достаточно, чтобы вселить в него надежду. Несмотря на то что все это выглядело довольно странно, он вполне утешился и уснул со счастливой улыбкой.

Глава 3

ПО МЕРЕ ПРИБЛИЖЕНИЯ К ГОРОДУ пейзаж самым удивительным образом изменился: еще нигде раньше — ни в засушливых районах, ни в лесных краях, где обитали разные племена, — Байкал с Фрезером не видели столько возделанных земель. Чем ближе становился город, тем более сельской выглядела местность. Вместо уже привычных песчаных равнин, лесов, зарослей кустарника путников окружали вспаханные и засеянные поля, на которых созревал тощий урожай.

При этом на окраинах города громоздилось невероятное множество руин, развалин, полуразрушенных бетонных или железных сооружений. Время пощадило эти постройки, но до неузнаваемости изменило их облик.

Поля здесь возделывали с помощью примитивного плуга. Люди и волы трудились бок о бок, по-братски делили все тяготы, вместе обливаясь потом и утопая в одной и той же грязи.

Что до техники, то все, что от нее осталось, застыло в вечной неподвижности. Посреди полей и вдоль дорог покоились обломки механического мира, который в былые времена отделял человека от остальных земных тварей. Чаще всего на глаза попадались ржавые кузова, нигде до этого не встречавшиеся в таком количестве: легковые автомобили, грузовики, трактора, прицепы, краны. Иные из этих древних созданий, порожденных промышленностью, больше уже ни на что не годились. Изъеденные ржавчиной металлические опоры, с которых кое-где еще свисали провода, служили пристанищем одним лишь воронам. Порой на этих фок-мачтах развевались подхваченные ветром лохмотья. Издалека они напоминали благородные боевые знамена, брошенные побежденным войском на поле битвы. К счастью, многим из этих развалин применение все-таки нашлось. Пусть они использовались не по прямому назначению, зато продолжали исправно служить людям. Кузова машин приспосабливались под жилье или курятники, возвышавшиеся над полями кабины грузовиков — под сторожевые башни. Железнодорожные вагоны без тележек непонятно каким чудом были рассеяны по высоким холмам и вдоль ручьев. Их разгородили, обустроили, заткнули дыры ветками и листвой, и внутри теперь обитало множество разного народа.

Все это выглядело бы вполне сносно и даже живописно, если бы не отравленный воздух и не загрязненная почва. На дорогах, которые вились среди полей, то и дело попадались какие-то мерзкие, вонючие лужи. Неподалеку от заводских развалин по обочинам текла ручьями темная и липкая жижа, порой затоплявшая и всю дорогу.

Трудно было удержаться, чтобы не сойти с дороги и не двинуться напрямик через ухоженные поля, где над вспаханной землей поднимались нежные зеленые всходы. Но Фрезер решительно отговорил Байкала от этой затеи. Все работавшие на поле крестьяне были вооружены. У каждого висела на плече винтовка, и он без колебаний пустил бы ее в ход, посмей кто-нибудь бесцеремонно топтать плоды его трудов.

Вскоре за полями показались и первые городские кварталы. Из этого Байкал заключил, что сельское хозяйство считалось в антизонах городским занятием. Город сам обеспечивал себя провизией, а крестьяне на самом деле оказались горожанами.

— Так проще обороняться от мародеров, — пояснил Фрезер. — В деревнях слишком опасно. А здесь у людей есть хоть какая-то защита.

— И кто же их защищает?

— Как кто? Мафия.

Чем дальше они шли, тем явственнее ощущалась близость большого города. Все окрестные холмы были облеплены лачугами и оттого напоминали гигантские ульи. Между тем вокруг все так же тянулись поля, только теперь они лавировали между островками человеческого жилья.

Больше всего Байкала поразило то, что город лежал прямо под открытым небом. Всю жизнь прожив в глобалийских безопасных зонах, он привык к тому, что над головой всегда простирается огромный защитный купол. И пусть все уже давно перестали обращать внимание на этот стеклянный потолок, его отсутствие производило странное, тревожное впечатление. К тому же здесь не было никакого климатического контроля, и город зависел от прихотей природы, беззащитный перед ливнями и открытый всем ветрам.

С тех пор как путники вошли в город, дорога уже не вилась среди полей, как раньше, а тянулась вдоль границы, отделявшей возделываемые земли от построек. Граница эта была вполне материальной: каждый квартал окружала внушительная ограда, наполовину каменная, наполовину деревянная, причем строители не побрезговали никаким подручным материалом: ни ветками, ни старыми ящиками. А вокруг того места, где жил Тертуллиан, высилась настоящая крепостная стена.

Таким образом на месте городских кварталов теперь стояли отдельные хорошо укрепленные деревни, а разделявшие их автомагистрали превратились в пашни и пастбища.

Например, оттуда, где стояли путники, было видно длинную полосу земли, засеянную ячменем. По ее очертаниям можно было предположить, что когда-то это был бульвар. Жилыми остались только те кварталы, которые располагались на возвышении. Вершину каждого такого обитаемого холма венчало высокое здание с большим балконом, служившее сторожевой башней.

Неожиданно Фрезер сделал Байкалу знак повернуть налево. Через отверстие в стене путники проникли внутрь укрепленного квартала.

У входа стояла целая толпа, и двоим вновь прибывшим ничего не оставалось, как присоединиться к ней. Оказалось, дорогу перегородили стражники, которые обыскивали всех желающих войти. Когда дошла очередь до Фрезера, он знаком показал, что они с Байкалом вместе.

— Мы два фрезера, — шепнул он на ухо стражнику, — хотим встретиться с Тертуллианом.

Волшебное имя возымело действие. Их не только сразу же пропустили, но даже не стали обыскивать.

И вот они нырнули в лабиринт улочек, поднимавшихся вверх по пологим склонам. Дома жались невероятно близко друг к другу, так что путникам порой приходилось идти гуськом, с трудом протискиваясь между двумя стенами. Иногда это были совсем тонкие перегородки, наспех сварганенные из хлипких картонок, а то и вовсе из пожелтевших газет, натянутых на каркас. Но нередко встречались и настоящие стены, каменные или кирпичные. Байкал не сразу понял, откуда взялась эта странная смесь. На холме, по которому они поднимались, в былые времена стояли роскошные виллы, окруженные садами. Эти владения давно были покинуты и разграблены. Все, что можно было отломать и унести, уже отломали. Новые жители перегородили опустошенные поместья кусками черепицы, балками, оторванными дверями и решетками. Вокруг сохранившихся стен вырос целый лес лачуг. Сады были изрыты траншеями, а земля из них, перемешанная с соломой, служила строительным материалом для стен и перекрытий. Из зияющих отверстий, которые вели в темные норы, доносились голоса многочисленных обитателей. Повсюду бегали полуголые ребятишки. Байкал никогда раньше не видел столько детей, младенцев, молодежи. Воспитанный в обществе, где дети были редкостью, он привык к постоянным одергиваниям и не мог прийти в себя от удивления, что малышам позволяют кричать, шлепать по грязным канавкам, играть где попало и громко хохотать. Ему казалось, что люди с большим будущим вот-вот зашикают на них и призовут к порядку. Конечно, если это не какой-то особенный квартал, предназначенный для молодежи.

Очень скоро Байкал понял, что ошибается. Кругом было полно взрослых, но вся эта чехарда, похоже, им нисколько не мешала.

Фрезер пробирался среди этих невообразимых лачуг и петлял по улочкам, следуя какому-то сложному маршруту. Вокруг кипела удивительная жизнь, одновременно неподвижная и бурная, переполняя воздух множеством не менее удивительных звуков: прачки мешали палками белье в огромных чанах, жарились в темном шипящем масле оладьи, где-то кололи дрова, и оттуда доносился глухой треск сухого дерева, который ни с чем невозможно спутать.

Путники прошли под аркой, которая в былые времена служила входом в богатое поместье. На бывшей главной аллее выстроились в два ряда открытые прилавки, где было разложено множество разных предметов. Байкал содрогнулся от отвращения при мысли, что эти люди не выбрасывают мусор, а выставляют его на всеобщее обозрение. Но потом он понял, что все эти старые, ржавые, мятые, сломанные вещи на самом деле вовсе не мусор, а товар, предназначенный для продажи.

Посреди всего этого убожества лишь одна лавка выглядела более или менее нарядно. В ней были выставлены длинные ящики, выкрашенные в яркие цвета. Только спустя какое-то время Байкал догадался, чем в ней торгуют. Пока Фрезер пробирался сквозь толпу, юноша успел оглянуться и с содроганием взглянуть на пустые гробы, которые, казалось, ждут не дождутся покупателя, зазывая его своими кричащими цветами. Ужаснее всего было то, что среди этих покойницких ящиков оказалось множество моделей маленького размера, предназначенных для детей и даже для младенцев.

Впрочем, у Байкала не было времени на то, чтобы вдаваться в мрачные размышления, навеянные этой картиной. Протискиваясь по невообразимо тесным улочкам, прохожие то и дело задевали друг друга. Байкал все время чувствовал прикосновения чьих-то одежд, волос, влажной кожи. У юноши голова шла кругом от смеси разных запахов. Лейтмотивом во всей этой какофонии был едкий запах пота, к которому примешивались яркие, диковатые ноты аромата, исходившего от женских причесок.

Толчея эта поражала не только своей многолюдностью: в ней часто попадались удивительные, на взгляд глобалийца, существа. Беременные женщины прогуливались в толпе как ни в чем не бывало, тогда как в Глобалии над ними был установлен строжайший контроль, предполагавший полную изоляцию и минимум физической активности. Ковыляли на костылях калеки, которых за их уродство прохожие то и дело награждали пинками и проклятиями. Да и старость представала здесь без всяких прикрас. Те, кто, несмотря ни на что, сумел-таки достичь преклонного возраста, в награду за свое упорство получали гнилые зубы, глаза с бельмами да морщинистую кожу. Но вместо того чтобы попытаться скрыть подобные напасти, эти люди, напротив, бесстыдно выставляли их на всеобщее обозрение. Мерзкие старухи кричали во всю глотку, широко раскрывая беззубые рты, а разбитые параличом древние старики восседали на плетеных стульях, держа на руках детишек и рассказывая им сказки.

— Мы уже почти пришли, не хватало еще, чтобы ты потерялся по дороге, — прокричал Фрезер, вынужденный вернуться за Байкалом, который все время отставал, удивленно озираясь по сторонам.

Они прошли через бывший бальный зал, внутри которого теперь теснились лачуги, но на полотке еще можно было различить остатки лепнины. Потом путники повернули направо и стали взбираться по крутой дощатой лестнице. На самом верху стоял вооруженный юноша, охранявший тяжелую дверь.

Фрезер что-то шепнул ему на ухо, и он пропустил их обоих.

Верхняя площадка лестницы оказалась самой высокой точкой квартала. Внизу простирался каскад залатанных крыш, виднелось беспорядочное скопление разномастных лачуг и бараков.

Но там, куда стражник пропустил Байкала с Фрезером, было на удивление пусто и чисто. По сравнению с бестолковой толчеей внизу, здесь легче дышалось и было намного спокойнее. Обширная терраса, хотя и находилась на самой вершине холма, больше всего напоминала жилой двор. По ее краям стояли одноэтажные домики. Стены их были отделаны довольно скромно, но штукатурка нигде не облупилась и белая краска не пожелтела. Такое в антизонах встречалось нечасто, а потому при взгляде на эти здания создавалось впечатление чистоты и порядка. На крышах несла дозор вооруженная стража.

Вновь прибывших встретил прислужник, видимо выполнявший обязанности дворецкого, и препроводил в залу с низким потолком. Вдоль стен были расставлены удобные стулья, но решетки на окнах и выкрашенные известью стены придавали этой приемной сходство с тюремной камерой.

Байкал заметил, что с тех пор, как они очутились в крепости на вершине холма, Фрезер слегка дрожал. Он угодливо улыбался всем встречным стражникам и незамедлительно выполнял их распоряжения. Что-то давящее, тяжелое чувствовалось в здешней атмосфере. Гомон, едва доносившийся из шумного квартала, лишь подчеркивал царившую вокруг тишину. Глядя на двор в узкое окошко, Байкал отметил про себя, что стражники казались намного сильнее и здоровее остальных местных жителей. Облачены они были в терморегулируемые костюмы, конечно давно вышедшие из моды и далеко не самые удобные. Но, глядя на то, как высокомерно держались часовые, с какой гордостью носили свои необычные одежды, становилось ясно, что глобалийская мода их нисколько не интересует. Им было вполне достаточно и того, что никто другой в этих краях не мог похвастаться подобным одеянием.

Пока Байкал вот так размышлял обо всем увиденном, дверь вдруг распахнулась и вошел высокий, худощавый чернокожий стражник. На нем был фиолетовый комбинезон в мелкий цветочек.

— Так это вы, — спросил он утробным голосом, — хотели видеть Тертуллиана?

Глава 4

МАФИОЗИ, ПОЯСНИЛ ФРЕЗЕР, составляли особую касту, которая повсюду вербовала новых членов, руководствуясь никому не известными принципами. Но Байкалу с самого начала казалось, что между этими людьми было какое-то трудноуловимое сходство. Раз уж дело оказалось не в родстве, оставалось предположить, что они нарочно подстраиваются друг под друга. Загадка разъяснилась, как только Байкал увидел Тертуллиана. Стало очевидно, что мафиози безуспешно стремились походить на своего главаря, но эти тщетные усилия лишь сделали их похожими между собой.

Главарь мафии принял посетителей в зале с высоким потолком, на самом верху небольшой башни, которая возвышалась в центре двора на манер донжона. На первый взгляд это было величественное здание. Однако стоило присмотреться повнимательнее, и становилось ясно, что оно построено не намного лучше, чем разбросанные внизу лачуги. Стены были сложены из плохо подогнанных гипсовых глыб, а кровлей служили листы железа, кое-как закрепленные на стропилах и дрожавшие при малейшем дуновении ветра. Ковры, которые издалека могли показаться едва ли не роскошными, на самом деле представляли собой кое-как отрезанные ножом куски дешевого паласа с имитацией восточного орнамента, потертые и в грязных пятнах.

Тертуллиан восседал в кожаном кресле. Вид у него был удрученный, что вполне можно было понять, глядя на окружавшие его убогие сокровища, тем более что сам он являл собой полную противоположность этой фальшивой роскоши. Неброские цвета и строгий покрой костюма только подчеркивали его изысканную элегантность. Одет Тертуллиан был так, как и не снилось самым утонченным глобалийским модникам. Его терморегулируемый костюм включал в себя все новейшие усовершенствования, которые позволяли постоянно измерять температуру и влажность воздуха и каждую секунду адаптировали ткань к малейшим изменениям погоды. На поясе у мафиози висел бирюзовый мобильный телефон самой последней модели, поступивший в продажу только в начале года. Его рекламу можно было увидеть на всех экранах Глобалии. На ногах у Тертуллиана были туфли марки «Беффруа», самой модной в этом сезоне, и речь явно шла об эксклюзивной паре.

Судя по этой внешней оболочке, Байкал мог бы вообразить, что перед ним рафинированный глобалиец. Но едва переступив порог кабинета, юноша не засомневался ни на секунду: человек, который сидел перед ним на возвышении, застеленном уродливым ковром, был выходцем из совсем другого мира. Еще никогда раньше Байкал не встречал столь алчного взгляда. Конечно, многим глобалийцам зачастую не хватало денег, они могли тщетно мечтать о множестве разных вещей, которые навязывала им реклама, воображать себе другую, более роскошную жизнь, прекрасно сознавая, что она им недоступна. Но все они обитали в мире, где уже не осталось места для слишком сильных потрясений, а желания худо-бедно удовлетворялись за счет тысячи разных суррогатов, предназначенных для массового потребления. Оттого и глаза у глобалийцев были мутноватые, невыразительные, подернутые пеленой. Это придавало глобалийским толпам такой вид, словно они находятся под воздействием коллективного гипноза.

А у Тертуллиана глаза блестели. Впрочем, одного этого слова явно недостаточно, чтобы описать его взгляд, ведь можно было бы вообразить, что речь идет о спокойном, естественном, человечном блеске. Но это была бы ошибка. Глаза Тертуллиана блестели так, что никто не мог выдержать их взгляд. Они сверкали алчностью, в них читалась нечеловеческая гордыня и звериная свирепость. Удивительнее всего было то, что, хотя глаза его пылали, лицо мафиози сохраняло неподвижное, ледяное выражение. Смуглая кожа напоминала холодную медь. Поджатые губы, впалые щеки и темные, коротко подстриженные волосы служили обрамлением горящему взгляду, создавая тревожное впечатление пустоты вокруг него. Было ясно, что ни одна черточка на этом лиц^ не воспротивится приказам безжалостных черных глаз. Когда Байкал пришел в себя от первого потрясения при виде этого человека, он обратил внимание еще на одну вещь, которая встревожила его еще сильнее. Тертуллиан был молод. В Глобалии никогда бы не допустили к власти человека, который еще не достиг преклонного возраста и не созрел для «большого будущего». Уже одно это подтверждало, что здешний мир живет по совсем другим законам. Власть в антизонах могла доставаться рано, но была удручающе не-долговечной. Она принимала самые крайние, неограниченные, жестокие формы, о которых в демократическом обществе давно забыли.

Посетители остановились в нескольких шагах от Тертуллиана, засуетились и наконец застыли в нелепой коленопреклоненной позе. Мафиози смерил двоих бродяг и их одежонку тем же презрительным, брезгливым взглядом, каким окидывал пол и стены своего примитивного дворца.

— Вставайте, вы, недоумки! — процедил он.

К удивлению Байкала, Тертуллиан говорил с сильным акцентом непонятного происхождения.

— Значит, — продолжил мафиози, когда они встали и поправили свои лохмотья, — вы из племени фрезеров, так?

— Да, Тертуллиан, — пробормотал Фрезер.

Фамильярное обращение по имени, без слова «господин» или даже «властитель», совсем не вязалось с покорностью и страхом, которые, казалось бы, следовало выражать при виде этого человека.

— Если мне не изменяет память, это насчет источника озона?

— У вас прекрасная память, — подтвердил Фрезер, нерешительно улыбнувшись.

— Название источника?

— BQW 77, — торжественно провозгласил Фрезер.

Тертуллиан едва заметно кивнул, включил свой мобильный и набрал какой-то код. Байкал увидел, как на экране появилась карта. Когда были выставлены параметры, изображение задвигалось, и зона, обозначенная шифром BQW 77, предстала в увеличенном масштабе. В углу экрана раскрылось дополнительное окно. Тертуллиан поднял голову.

— Если верить показаниям спутника, все в порядке. Ни вырубок, ни поджогов.

— Пару месяцев назад мы прогнали целое племя мародеров, которые хотели там обосноваться.

Весть об этом подвиге, которым Фрезер явно очень гордился, Тертуллиан встретил все с тем же презрительным равнодушием.

— Двое наших погибло, троих ранили. Но мы победили.

— Довольно! — прервал его Тертуллиан. — Вы прекрасно знаете, что за это вам и платят.

Он сделал знак стоявшему у дверей стражнику. При этом рукав у него немного задрался, обнажив золотые часы, инкрустированные блестящими драгоценными камнями. «Пожалуй, единственный признак дурного вкуса во всем костюме», — подумал про себя Байкал.

Стражник приблизился, держа в руках железный сейф. Вместо обычного защитного механизма с генетическим кодом он был снабжен старинным замком. Тертуллиан достал ключ, который висел у него на шее на кожаном шнурке, открыл сейф и вытащил столбик монет. Разорвав обертку, он отсчитал десять штук и добавил к ним еще две большие монеты из более темного металла, а потом объявил:

— Десять экю два таланта.

Фрезер метнулся к возвышению и застыл у его подножия с протянутыми руками. Получив свое сокровище, он отступил на прежнее место. Однако весь этот церемониал не помешал ему тут же с недоверчивым видом пересчитать все двенадцать монет и придирчиво рассмотреть каждую со всех сторон, счищая остатки бумаги, в которую они были завернуты.

— Все точно, — подтвердил он наконец.

Пока Фрезер пересчитывал деньги, Тертуллиан вытащил из красной пачки длинную сигарету, зажег ее золотой зажигалкой и закурил, пуская дым через нос.

— Проводите их к выходу, — бросил он стражнику.

Высоченный негр схватил Фрезера за рукав, но тот, не глядя, вырвал руку и с умоляющим видом обратился к Тертуллиану:

— Уделите нам еще всего одну минуту! Прошу вас! Мне надо поговорить об одном важном деле.

Мафиози едва заметным жестом остановил стражника.

— Даю тебе две минуты, не больше.

— Понимаете, — заторопился Фрезер, — речь идет о моем товарище.

Байкал почувствовал на себе тяжелый взгляд Тертуллиана, и ему стало не по себе.

— Это довольно запутанная история, — начал Фрезер, откашлявшись.

— Две минуты, — отрезал Тертуллиан, демонстративно глядя на часы.

— Я очень коротко. Мать этого парня происходила из далекого края под названием «Сибирь».

Байкал несказанно удивился, что Фрезер запомнил эту подробность из его рассказов, и немного встревожился, не зная, к чему клонит его друг.

— Похоже, там дела обстоят не совсем так, как тут у нас, — продолжал Фрезер, — бывает, глобалийцы заезжают в деревни, знакомятся с женщинами из разных племен и живут с ними.

Тертуллиан нахмурился.

— Короче говоря, — подытожил Фрезер, стараясь не особенно распространяться на эту скользкую тему, — не знаю, как там оно бывает, но дело вот в чем. У этого парня есть в Глобалии сводная сестра, и он хотел бы передать ей сообщение.

Последовало молчание, в котором каждый уловил легкую тревогу. Фрезер был уверен, что ляпнул что-то лишнее, и теперь проклинал себя за то, что приплел сюда всю эту историю про сводную сестру. Байкал же заметил, как напрягся Тертуллиан, хотя тот и старался не подавать виду. Сердце юноши сильно забилось, а у стоявшего рядом Фрезера слегка дрожали ноги.

— Вы хотите переслать сообщение в Глобалию, так я понимаю? — каким-то странным голосом переспросил Тертуллиан.

Он встал, поправил рукава своего костюма и подошел к крошечному окошку. Наверняка его новые «Беффруа» все еще немного жали, потому что Тертуллиан слегка морщился при каждом шаге.

— А он может заплатить? — спросил мафиози, с деланым равнодушием глядя в окно.

— Ну... Смотря сколько... — пробормотал Фрезер.

Он перебирал лежавшие на дне кармана деньги, которые только что получил от Тертуллиана, думая про себя, что готов, если понадобится, пожертвовать несколькими монетами ради счастья друга и вызвать на себя гнев других фрезеров.

— Да, — вмешался Байкал, — я могу заплатить.

Тертуллиан резко обернулся, сделал глубокую затяжку и швырнул окурок в окно.

— И много?

— Много.

Фрезер почувствовал, что оказался вне игры. Он растерянно следил за странным противостоянием двух молодых мужчин, не зная, что сказать. Тертуллиан, почти забыв о своих неудобных туфлях, мелкими шажками приблизился к гостям и встал напротив Байкала. Они оказались примерно одного роста.

— Я не расслышал, — сказал мафиози.

— Я могу заплатить очень много, — подтвердил Байкал.

Тертуллиан подошел еще ближе. Какое-то время он стоял молча, а потом со словами: «Так мне будет лучше слышно» — резким жестом сорвал с Байкала строительную маску. Тертуллиан пристально вгляделся в обнажившееся лицо своего собеседника. Глаз у мафиози был наметанный, и он в совершенстве владел наукой, которая, хоть не описана ни в одном трактате, не уступает по точности самой строгой математической дисциплине: наукой за одно мгновение проникать в сущность других людей. Те, кто по-настоящему владеет этим искусством, способны заставить совершенно незнакомого человека опустить нацеленный на них револьвер. И вообще, им всегда удается вырвать свою жизнь из рук тех, от кого она по воле случая может зависеть.

Но сейчас Тертуллиан вовсе не старался подобрать к Байкалу ключ такого рода. Он просто хотел понять, почему это лицо показалось ему смутно знакомым, словно он уже где-то видел его раньше. Вдруг мафиози все понял и отпрянул.

Фрезер и Байкал быстро переглянулись. В конце концов, о чем таком мог догадаться Тертуллиан? Разве что о том, что Байкал — глобалиец? Но и здесь риск был невелик: в крайнем случае мафиози мог воспользоваться этим, чтобы взвинтить цену. Однако, судя по всему, Тертуллиан вовсе не собирался ограничиваться этим открытием. Он схватил свой мобильный и принялся пролистывать на экране страницу за страницей. Внезапно он замер, пристально всматриваясь в выбранное им изображение, и несколько раз подряд перевел взгляд с Байкала на экран и обратно. Прищурившись, Тертуллиан старательно сравнивал увиденное. Потом он немного подумал и внезапно выбросил вперед руку с мобильным телефоном, демонстрируя гостям фотографию, которую давно уже показывали по всем каналам.

— То же лицо, только вид более потрепанный, — насмешливо провозгласил мафиози.

Под снимком не было никакой подписи, которая объясняла бы, как он оказался в средствах массовой информации. Байкал смутно припоминал, что эту фотографию когда-то сделала Кейт. Он никак не мог понять, каким образом она могла оказаться в мобильном телефоне у мафиози из антизоны. Но сейчас не время было задавать подобные вопросы. Тертуллиан стоял напротив него, лицом к лицу, и сверлил своими безжалостными глазами. Байкал напрягся, как струна, и выдержал этот взгляд.

Пусть один из них был облачен в элегантный костюм, а другой — в лохмотья, отныне эти двое являли собой лишь две противоборствующие силы, и все остальное было уже не в счет. Байкал подумал, что у него есть только одна возможность с честью выйти из этого поединка: ни на секунду не уронить себя в глазах противника.

Тертуллиан сдался первым. Он повернулся на каблуках, поднялся к себе на возвышение и уселся в кресло. Как обычно при появлении опасности, ум его работал с невероятной быстротой. В сознании мафиози боролись два противоположных желания. С одной стороны, напрашивалась мысль сразу же выдать глобалийцам этого опасного террориста, которого разыскивали все силы Социальной безопасности. За такую услугу можно было заломить хорошую цену. С другой стороны, здесь нельзя было действовать сгоряча. Этот человек не явился бы к нему, не предусмотрев такой возможности. Все, что Тертуллиану было известно о нем из сообщений, которые каждый день появлялись на экранах, говорило о том, что Байкал обладает гораздо большей властью, чем можно было предположить, глядя на его шутовской наряд. Наверняка у него было полно сообщников, и они сразу догадались бы, что именно Тертуллиан выдал их главаря. А среди них, конечно же, найдутся люди, готовые отомстить, и они отыщут Тертуллиана, где бы тот ни скрылся.

Может быть, куда лучше будет выдать не самого террориста, а лишь кое-какие сведения о его местонахождении, и пусть уж дальше глобалийцы сами с ним разбираются? Заодно не грех попытаться сыграть и на противоположной стороне, заимев могущественного должника.

— Меня удивляет, — начал Тертуллиан, — что такой человек, как вы, нуждается в моих услугах, чтобы переслать сообщение в Глобалию. Полагаю, у вас на то должны быть свои причины. Не стану спрашивать какие. Скажу просто: я согласен.

Фрезер, у которого сердце только что ушло в пятки от страха, чуть не подскочил до потолка от неожиданности. От всех этих потрясений у него захватывало дух, как на американских горках.

— Я попрошу вас лишь оплатить мои расходы: четыреста тысяч глобаров.

При упоминании о подобной сумме у Фрезера снова упало сердце, он не смог сдержаться и громко охнул.

— Вы подключены к «Глоб-пэй»? — с невозмутимым видом спросил Байкал.

Фрезер бросил на него растерянный, испуганный взгляд. Он бы сейчас дорого дал за возможность опрокинуть пару хороших рюмок коньяку.

— Разумеется, — с достоинством проронил Тертуллиан, — за кого вы меня принимаете?

— В таком случае не могли бы вы попросить, чтобы мне вернули мой рюкзак?

При входе им сказали оставить свою поклажу в приемной. Стражник, повинуясь приказу Тертуллиана, отправился за ней и вернулся, с брезгливым выражением неся два потрепанных заплечных мешка. Байкал взял свой и запустил в него руку. На самом дне в потайном кармане была зашита кредитная карта. Юноша резким движением оторвал клапан, извлек кредитку и, зажав ее между двумя пальцами, протянул Тертуллиану.

Тот вставил карту свой мобильный и выбрал опцию «Глоб-пэй».

— Теперь войдите в режим «двойного ключа», — сказал Байкал, — и наберите: «Произвести оплату после подтверждения прочтения».

— Разумеется, — кивнул Тертуллиан.

Байкал подумал про себя, что Рон Альтман на удивление хорошо продумал его экипировку. Сам он никогда бы не предположил, что в антизонах может пригодиться кредитная карта. То, что ему удалось ее использовать, пусть и при посредничестве мафиози, открывало перед Байкалом новые возможности. А вот намерения людей, выславших его из Глобалии, казались ему теперь еще более таинственными.

— Генетический код или отпечатки пальцев? — вежливо осведомился Тертуллиан.

— Отпечатки, — отозвался Байкал. — Так будет проще.

Он положил подушечку указательного пальца на экран мобильного. Высветилась серия знаков, подтверждающих, что операция была произведена успешно. Фрезер наблюдал за всем этим затаив дыхание.

— Где сообщение, которое я должен отправить? — спросил Тертуллиан.

— Передайте мне мобильный. Я сам наберу.

Мафиози вдруг недоверчиво покосился на Байкала:

— Если вы не против, я дам вам другой аппарат, а потом перешлю сообщение на свой.

Пока Байкал печатал сообщение, Фрезер, Тертуллиан и стражник не сводили с него глаз, что вовсе не располагало к романтическим излияниям. Но в конце все-таки он написал: «Я люблю тебя, Кейт». Эту фразу мафиози бестактно прочел вслух вместе с остальным сообщением.

— Прекрасно. Я все отправлю прямо у вас на глазах. Но только при одном условии: сразу же после этого вы отсюда исчезнете. Мои люди препроводят вас к выходу из города. А потом идите куда хотите, только быстро, как можно дальше и не задерживаясь.

Он нажал на нужную клавишу и повернул мобильный экраном к Байкалу. Там значились всего три слова: «Сообщение отправлено успешно».

Стражник пинком распахнул перед ними дверь, и они вышли наружу. Дворик был пуст, часовой, стоявший у входа, тоже куда-то исчез. Друзья спустились по лестнице и отправились в обратный путь по узким улочкам. Время было обеденное, и кругом уже не было такой толчеи, как утром. Идя все время вниз по склону, путники без труда выбрались к главному входу в город и легко проложили себе дорогу к воротам.

В толпе, теснившейся у городских стен, Байкал заметил знакомое лицо. Казалось, этот человек дожидается именно их. Но путники так старались поскорее отойти подальше от города, что юноша не успел вспомнить, где уже видел его раньше. И лишь позже, прошагав добрый километр по обратной дороге, Байкал понял: это был тот самый мужчина, который так странно смотрел на него во время распределения гуманитарной помощи. Тот же самый, кого они потом еще раз встретили в пути. А теперь этот человек, не скрываясь, в одиночку шел за ними следом по безлюдным дорогам антизон.

Глава 5

ФИЛИАЛ АССОЦИАЦИИ «УОЛДЕН», к которому был теперь приписан Анрик, находился на окраине Сиэтла. Добираться туда пришлось на подземном поезде. Это оказался промышленный пригород, застроенный ангарами и складскими зданиями. Защитные купола там были куда более примитивной конструкции, чем в центре: металлический каркас не был закамуфлирован, стеклянные пластины давнс>никто не мыл. Поэтому, несмотря на всегдашнюю хорошую погоду снаружи, внутри царил полумрак и оранжевые фонари горели весь день напролет.

Местное отделение ассоциации «Уолден» располагалось в старом заводском ангаре. Над входом до сих пор можно было различить следы гигантских букв: «Сборочный цех». Наверняка эта надпись относилась к той славной, но давно прошедшей эпохе, когда в здешних краях безраздельно царила фирма «Боинг».

Анрик был не в особом восторге от такой обстановки. Он скучал по старому дому, к которому привык, по лифту, по запаху капусты в коридорах. Но выбирать ему явно не приходилось, ведь он и так был отрезан от всего мира.

Оказавшись перед дверью и позвонив, Анрик заметил, что от звонка автоматически включилась камера внешнего наблюдения. Его попросили представиться, и он сказал свое имя. Прошло какое-то время, затем послышался электрический щелчок, и Анрик смог наконец протиснуться внутрь.

Удивительнее всего было то, что, несмотря на внушительные размеры ангара, он оказался забит ничуть не меньше, чем крошечная квартирка в центре города. Уже у входа громоздились высоченные стопки книг и брошюр, образуя целые стены, между которыми было оставлено лишь два узких прохода. Анрик ощутил привычный запах старой бумаги и тонкой пыли, который так ему нравился. Табличка, висевшая в тесной прихожей, призывала идти по стрелкам. Первая стрелка указывала на проем, открывавшийся справа между двумя стопками журналов по искусству.

Этот лабиринт книжных переплетов поразил бы кого угодно, но Анрик чувствовал себя в нем как рыба в воде. Правда, он никак не ожидал, что новая библиотека окажется таких размеров. Первый коридор был длиной метров пятьдесят. Свет шел от ламп, висевших высоко под потолком ангара, так что конец этого длинного туннеля Анрик различал уже с трудом. На расстоянии примерно трех метров друг от друга вправо и влево расходились новые коридоры книжных полок. Но стрелки все время показывали, что надо идти вперед. Когда Анрик добрался до конца коридора, его ожидало еще три поворота. У него было такое чувство, будто он продвигается к центру огромной таинственной пирамиды. Он засомневался, сумеет ли найти дорогу назад. И вот наконец повернув в последний раз, Анрик очутился в квадратном помещении, где под красными абажурами горели три торшера. В центре стояли друг против друга два в меру потертых кожаных кресла. В одном из них сидел незнакомец, который вежливо попросил Анрика присесть. Тот повиновался, и некоторое время они сидели молча, разглядывая друг друга.

Анрику сразу же бросилось в глаза, что на ногах у незнакомца были черные кожаные туфли без задников. Это оказалась единственная уступка роскоши во всем его наряде. В остальном его облик отличался подчеркнутой простотой или даже небрежностью: серое одеяние с оторванным терморегулятором (об этом говорили свисавшие обрывки проводов), всклокоченные седые волосы. Он был скорее полноват, его бледная кожа была вся в морщинах и складках, но в молодости он наверняка был красив. Преодолевая охватившую его неловкость, Анрик решился первым нарушить молчание.

— Я пришел, — начал он, — потому что получил вот это.

И он протянул незнакомцу письмо и читательский билет, безуспешно стараясь сдержать дрожь.

Старик небрежно махнул рукой, словно прогоняя назойливую муху.

— Оставим это, — сказал он.

У него были черные миндалевидные глаза, удивительно яркие и живые. Старик не сводил их с Анрика, словно что-то сверяя в уме. Казалось, он не столько рассматривал нового знакомого, сколько искал подтверждения тому, что уже знал о нем заранее.

— Я очень рад вас видеть, — снова заговорил старик, — мне очень много о вас рассказывали.

Не переставая смотреть на Анрика, он свесил руки по обеим сторонам кресла и нащупал одну из многочисленных пар очков, разбросанных по полу. Надев очки, он, все так же не вставая с места, порылся в вещах, наваленных на стоявшем рядом маленьком столике, и нашел там карточку.

— Этот давно исчезнувший обычай. Теперь многофункциональные телефоны автоматически определяют личность собеседника, и в этих вещицах уже нет необходимости. В былые времена их называли «визитными карточками». Вот, возьмите мою.

Эта мелочь явно забавляла незнакомца. На его лице заиграла широкая улыбка. Несмотря на небрежность одеяния и вызывающе старческий облик, в этом человеке было что-то удивительно красивое, светлое.

— Вы — читатель с большой буквы, господин Пужолс, — продолжил он. — Мы сочли, что наш филиал в центре города слишком мал для вас. Конечно, сюда далеко добираться, но здешние фонды не идут ни в какое сравнение с предыдущей библиотекой, вы сами скоро в этом убедитесь.

Что-то в этом объяснении явно было не так. Прозвучи оно в тот момент, когда у Анрика отобрали читательский билет, все выглядело бы куда правдоподобнее. Складывалось такое впечатление, что кто-то в ассоциации дважды изменил свое мнение об Анрике. Сначала его по какой-то непонятной причине решили выгнать, а теперь позвали снова. На визитной карточке с эмблемой «Уолдена» значилось: Пол Г. Уайз, президент и основатель.

Анрик до сих пор ни разу не слышал о том, что в ассоциации вообще существует такая должность. Означало ли это, что Уайз обладал верховной властью в этом маленьком государстве?

— Так, значит, — отважился спросить Анрик, — это вы собрали все эти книги?

— Конечно нет! Но основатель «Уолдена» действительно я.

— Как вам пришла в голову такая мысль?

Похоже, вопрос пришелся Уайзу как нельзя более по вкусу. Он рассказал Анрику, что начал собирать свою коллекцию в десять лет, без чьей-либо подсказки. После смерти родителей, которые дожили до глубокой старости и оставили ему большое наследство, он пустил все свои деньги на расширение коллекции. Сначала «Уолден» размещался в крошечной квартирке, потом занял этот ангар, а теперь у ассоциации было множество филиалов по всей Глобалии.

— Откуда же взялись все эти книги? — спросил Анрик, едва не окунув бородку в чашку чая, которую Уайз налил ему, не прерывая разговора.

— Большую часть я купил у антикваров, но кое-что находил и на муниципальных свалках, и в подвалах разрушенных зданий, и в старых монастырях.

— Получается, когда-то они были повсюду... Как лошади. Сейчас трудно поверить, что было время, когда люди передвигались верхом на этих животных...

— Это совсем не одно и то же, — возразил Уайз, покачав головой. — Лошадей заменили моторы.

— А вместо книг появились экраны.

— Нет. Книги ничем нельзя заменить.

Когда Анрик спросил, как же получилось, что они исчезли, Уайз ответил:

— Их погубило изобилие.

А когда Анрик спросил, что это значит, Уайз не торопясь объяснил:

— Всякий раз, когда книги становились редкостью, они все равно выживали. В крайнем варианте это выглядит так: стоит запретить книги, и они приобретают огромную ценность. Запретить книги — значит сделать их желанными. С этим сталкивались все диктатуры. В Глобалии поступили наоборот: книг стали выпускать бесчисленное множество. Ими заполонили все, пока они не утратили всякую ценность, всякое значение.

А потом, вздохнув, добавил:

— Вы и представить себе не можете, какую только чушь тогда ни публиковали, особенно в последние годы.

При мысли об этом Уайз смолк и впал в задумчивость. Он скрестил руки на животе, устремив взгляд в пространство. Анрик не решился прервать его размышления.

— Мне кажется, — произнес наконец Уайз, снова обращаясь к своему собеседнику, — что мы пока не смогли дать вам то, что вы искали, господин Пужолс...

— Что вы... Наоборот! Я столько всего узнал благодаря «Уолдену»...

— Не сомневаюсь, не сомневаюсь. Но после того, что с вами случилось, было бы вполне естественно, если бы вы захотели найти ответы на более конкретные и более деликатные вопросы.

Услышав фразу «после того, что с вами случилось», Анрик вздрогнул. Было ясно, что Уайз все о нем знал.

— Какие именно? — осторожно спросил Анрик.

Старик не сводил с него своих больших черных глаз, которые, казалось, едва заметно улыбались.

— Ну... Вопросы о мире, который нас окружает. Вокруг творится много всего непонятного, вы не находите? Мы привыкли видеть вещи в одном свете, а они в один прекрасный день предстают в совершенно другом.

Анрик насторожился. Он с тревогой ждал продолжения, стараясь придумать, как бы выкрутиться, чтобы не скомпрометировать себя ни единым словом.

— Например, как пресса создает истину? Почему Социальная безопасность может быть причастна к терактам? Каким чудом ни в чем не повинный человек может вдруг оказаться в антизонах?

Уайз вытащил из кармана крохотные перламутровые четки, с которых свисал растрепанный помпон, и стал перебирать их.

— Возникает еще много вопросов, — продолжил он, — я привел вам первое, что пришло мне на ум. А если раздумывать над ними в одиночку, голова начинает идти кругом, не так ли?

«Главное — не поддаваться на провокацию», — думал Анрик.

— Да, — осторожно проронил он.

— Можно было бы задуматься, не сводятся ли все эти вопросы к одному-единственному. К вопросу, который можно было бы сформулировать так...

Большим пальцем руки Уайз подбросил вверх разлохмаченный помпон. Тот подскочил, словно крошечный бравый наездник.

— Что такое Глобалия?

Все тот же ироничный взгляд, все то же молчание между фразами. Паузы в разговоре заполняло гудение вентилятора, висевшего высоко под стальными потолочными перекрытиями. Все может быть. Кто поручится, что за этими горами бумаги не прячется целая толпа агентов Социальной безопасности, подслушивая каждое слово? Или разговор просто записывают на магнитофон? Или они на самом деле здесь одни?

— С тех пор как вы пришли к нам, вы ведь особенно интересовались историей?

— Да, это так.

— Вам не кажется, что это позволяет по-новому взглянуть на вещи?

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

— Но это же очевидно. В Глобалии все как будто движется без остановки и одновременно остается неподвижным. Есть только два измерения: настоящее, то есть реальная действительность, и виртуальный мир, где перемешались в одну кучу разные виды вымысла, будущее и то немногое, что еще осталось от прошлого.

— Да, можно сказать и так.

Анрик не знал, что ему делать. Он все больше и больше опасался, что его заманили в ловушку. Однако глаза Уайза излучали кротость и умиротворение, несмотря ни на что вселяя доверие.

— Изучая историю, — продолжал старик, — выясняешь одну очень простую истину: мир не всегда был таким, каким мы видим его сейчас.

Он надел очки в полукруглой оправе, и за толстыми стеклами глаза его сделались огромными. Казалось, они проникали прямо в душу к собеседнику, который тревожно вглядывался в них.

— А это значит, что мир еще может измениться до неузнаваемости.

Выдержав многозначительную паузу, Уайз поднялся, причем гораздо живее, чем можно было предположить по его старческой внешности.

— Пойдемте. Если вы не против, я покажу вам, как ориентироваться в библиотеке.

Они прошли по тому же коридору, который привел Анрика в кабинет Уайза, а потом повернули направо.

— Здесь начинается раздел «История». Только он один в три раза больше, чем вся библиотека в центре города, куда вы ходили раньше.

Уайз подробно объяснил, как устроен каталог и как искать книги по шифру.

— Не знаю, обратили ли вы внимание на одну странную вещь: в историческом разделе очень много информации о далеком прошлом. Но чем ближе к Глобалии, тем меньше становится письменных свидетельств.

Они подошли к отсеку с почти пустыми полками.

— Сегодня история Глобалии, можно сказать, каждый день пишется на экранах с помощью всевозможных репортажей, художественных и документальных фильмов. Одно изображение вытесняет другое, и никому больше не приходит в голову проанализировать их последовательность как единое целое. И уж тем более изложить свои наблюдения на бумаге.

Они вернулись к рядам, где теснились книги о Войне за независимость Соединенных Штатов и о Флоренции времен Медичи, радуя душу своим изобилием.

Глядя на все это, на титанический труд, который был нужен, чтобы собрать такую библиотеку, на искреннюю любовь Уайза к книгам, Анрик невольно проникался к нему доверием. Невозможно было представить себе, чтобы весь этот труд сбыл проделан лишь ради провокации. Провожая глазами сгорбленную фигуру Уайза, ковыляющую по туннелям этого гигантского книжного муравейника, Анрик вдруг подумал, что все его подозрения мелочны и ничтожны, а этот человек заслуживает всяческого доверия. И, подобно ныряльщику, который преодолевает страх, воображая, что расстояние до воды совсем не так велико, Анрик сказал себе, что ему все равно уже нечего терять.

— А есть у вас что-нибудь про антизоны? — спросил он, когда они ненадолго остановились между двух темных шкафов, заставленных томами ин-октаво в рыжеватых кожаных переплетах.

Уайз обернулся и сунул свои игрушечные четки в карман, как будто время для забав прошло. Он слегка улыбнулся, но потом сразу же нахмурился.

— Антизоны, друг мой, — вопрос очень непростой.

И сразу же быстрым шагом направился в сторону кабинета, где только что беседовал с Анриком. Когда они оказались на месте, Уайз тяжело опустился в свое кресло и предложил гостю последовать его примеру.

— Как вам известно, по официальной версии, у антизон нет истории, поскольку считается, что они необитаемы или почти необитаемы. Допускается лишь, что там могут существовать какие-то примитивные поселения или же скрываются террористические формирования.

Всякий, кто отказывался признавать, что антизоны представляют собой пустынную, дикую местность, мог быть обвинен в двух преступных ошибках. С одной стороны, подобное мнение противоречило общепринятой истине, согласно которой глобалийская демократия распространялась на весь мир. С другой стороны, с точки зрения экологии, утверждать, что антизоны населены людьми, означало сомневаться в заповедном статусе этих территорий. А ведь об антизонах всегда говорилось как о землях, на которых Глобалия гарантировала дикой природе полную защиту от любых посягательств со стороны человека.

— А нет ли какой-нибудь книги, где рассказывалось бы о том, как они были созданы? — спросил Анрик.

Уайз покачал головой:

— Антизоны возникли одновременно с Глобалией. В те времена книги уже больше вообще ни о чем не рассказывали.

Однако по тону старика Анрик смутно догадался, что не все еще потеряно. И действительно, после довольно долгого молчания, Уайз тряхнул головой и сказал, словно обращаясь к себе самому:

— Надо будет собрать документы... Большая часть была уничтожена. Но все-таки остались кое-какие фрагменты переписки, отчеты, карты. Если вы дадите мне немного времени, я посмотрю, что тут можно сделать...

Он поднялся и лихорадочно огляделся, как будто ему не терпелось поскорее взяться за эту работу.

— Дайте мне два дня, — произнес старик, протягивая Анрику руку.

Уайз проводил своего гостя до самых дверей. Уже стоя в конце главного коридора, прежде чем открыть дверь на улицу, он произнес как бы между прочим:

— В следующий раз приводите с собой свою подругу.

Не успев опомниться от удивления, Анрик оказался на улице, и дверь за ним захлопнулась.

Глава 6

В ЭТОМ РОСКОШНОМ КВАРТАЛЕ мало кто передвигался пешком. Машины, которые медленно проезжали мимо, выглядели не менее шикарно, чем стоявшие вокруг дома. Кейт чувствовала, что люди за затемненными стеклами оборачиваются и рассматривают ее. Вдалеке от проезжей части за безукоризненно подстриженными газонами виднелись фасады роскошных вилл. Огромные окна и бетонные сваи придавали этим домам особый шарм «шестидесятых годов», как антиквары именовали одну из самых блестящих эпох XX века. Большинство подобных зданий было разрушено, им на смену пришли гигантские комплексы безопасных зон. Таким образом, этот квартал представлял собой что-то вроде музея, но только обитаемого. Во всех виллах жили люди: то были служебные квартиры высокопоставленных чиновников.

Прийти сюда Кейт решила сама, ни с кем не советуясь. Она попросила устроить ей эту встречу еще до того, как познакомилась с Анриком, и не была уверена, что он бы ее поддержал. Так что теперь она чувствовала себя едва ли не заговорщицей и поэтому, сама того не желая, то и дело ускоряла шаг.

На домах не было ни номеров, ни каких-либо других опознавательных знаков. К счастью, при входе в квартал девушке вручили карточку, которая автоматически указывала дорогу. В зависимости от того, куда надо было повернуть, в правом или левом углу начинала мигать электронная стрелка. Когда Кейт подошла к дому, который искала, карточка сама активировала звонок. Дверь распахнулась, и девушка вошла в просторный холл, выложенный черно-белой плиткой. У окон, словно часовые, выстроились лимонные деревья в кадках. Навстречу, протягивая гостье руки, вышла элегантная женщина, облаченная в легкие голубые брюки, зауженные книзу, и очень дорогую белую блузку из какой-то натуральной ткани.

— Входите! — воскликнула она. — Я так рада вас видеть!

Кейт, не задумываясь, протянула руки навстречу женщине и ответила на рукопожатие. Руки у хозяйки оказались шершавыми и узловатыми. Хотя ее пальцы были унизаны тяжелыми кольцами, это не помогало скрыть легкую деформацию суставов. Руки выдавали возраст дамы, резко контрастируя с ее молодым, почти детским лицом. Она стояла против света, а потому следы множества пластических операций, благодаря которым ей удавалось выглядеть такой юной и свежей в столь почтенном возрасте, сделались почти неразличимыми. Едва коснувшись тонких, легких пальцев Кейт, женщина скривилась и отдернула руки, словно от ядовитой жабы.

Но голос ее в ту же секунду зазвучал вдвое приветливее, чем раньше:

— Присаживайтесь! — вскричала она. — Грег не заставит себя ждать. Он сейчас проводит важное совещание, но очень скоро присоединится к нам.

Кейт окинула взглядом шикарную гостиную. Секрет этой роскоши был прост и сводился к двум словам: пустота и простор. Свободное пространство, которого здесь было так много, отныне считалось редкостным сокровищем. Подавляющее большинство глобалийцев ютилось в крохотных, непомерно дорогих квартирках. Все больше людей, особенно из необеспеченных слоев общества, а значит, прежде всего, из молодежной среды, были вынуждены селиться в коммунальных квартирах. Кейт посчитала про себя, сколько человек могло бы одновременно жить в этой гостиной, и решила, что как минимум двадцать пять.

— Брат мужа много о вас рассказывал, — усаживаясь, сказала хозяйка.

— Мне очень приятно об этом слышать, мадам.

— Что вы! Называйте меня просто Мод.

И Мод улыбнулась, очаровательно наморщив носик, так что стали особенно заметны крохотные рыжеватые веснушки у нее на скулах. Эти искусственные украшения были расположены с большим вкусом. Глядя на них, Кейт со своими черными родинками, разбросанными без всякого порядка, чувствовала себя сорняком на фоне садовой розы.

— Значит, — снова заговорила Мод, всем своим видом выражая живейшую заинтересованность, — вы воспитывались в Анкоридже?

— Да, ма... Да, Мод.

— Грег как-то раз ездил туда, навещал брата. Я сама там никогда не была. Кажется, там очень суровый климат. Наверное, когда ломаются кондиционеры, это не жизнь, а сущий ад.

— На моей памяти такое случилось всего один раз.

— Что ж! Тем лучше, милочка. Тем лучше.

Мод встала, чтобы разлить напитки, и изящным жестом протянула Кейт бокал апельсинового сока.

— Знаете, когда брат моего мужа решил туда уехать, мы все были в ужасе. Такой живой, умный мальчик, с таким блестящим будущим. Вот так все бросить... И ради чего? Чтобы возиться с молодежью...

Сколько бы Мод ни улыбалась и как бы ни следила за выражением своего лица, на нем явственно читалось отвращение, которое вызывало у нее это слово.

— К счастью, он наконец вернулся и живет теперь нормальной жизнью. Вы виделись с ним с тех пор?

— Нет. Я позвонила ему только для того, чтобы попросить устроить мне встречу с вашим мужем.

— Он в тот же день перезвонил нам. Видите, какой он внимательный... Грег всегда прислушивается к брату, несмотря на всю свою занятость. Он не смог сразу вас принять, потому что, как вы наверняка знаете, в это время как раз шли выборы.

— Нет, я не знала. Они так часто проводятся...

Возмущение, отразившееся было на лице Мод, в одно мгновение скрыла изящная гримаска, виртуозно разученная как раз для таких случаев. Мод захлопала красивыми ресницами.

— Как бы часто ни проводились выборы, от этого они не становятся менее важными, — назидательно проговорила она, давая понять, что только по своей доброте снисходит до подобных объяснений. — Те 98% избирателей, которые обычно воздерживаются от голосования, забывают об этом, но они допускают большую ошибку.

Кейт не знала, что ответить. На ее счастье как раз в это время в дверях появился Грег. Лицо Мод совершенно преобразилось. Придав своему взгляду приличествующую случаю нежность, она впилась глазами в мужа. Тот, не замечая больше ничего вокруг, потянулся к ней, как утка, услышавшая манок, подошел и поцеловал жену. Мод, крепко вцепившись в него, повернулась к Кейт, чтобы представить гостью.

— Это юная ученица твоего брата Тима. Помнишь, он звонил насчет нее?

Грег посмотрел на Кейт отсутствующим взглядом. Девушка готова была побиться об заклад, что депутат явился не с совещания, а просто несколько часов кряду просидел перед экраном, не отрываясь от чемпионата по крикету.

— Ах да! — воскликнул он с некоторым опозданием. — Вы хотели срочно поговорить со мной...

Кейт почувствовала, что Грег не так предубежден против молодежи, как его жена. Но не скрылась от нее и причина такого расположения: теперь ей казалось, что депутат слишком уж сверлит ее глазами.

— Давайте присядем, — предложила Мод и уселась первой, ожидая, что все последуют ее примеру.

Но Кейт осталась стоять.

— Да,— выпалила она. — Мне очень срочно надо с вами поговорить. Это дело политической важности.

— Политической важности? — переспросил депутат, не скрывая, как сильно его это забавляет.

Она ответила, стараясь говорить как можно более серьезным и холодным тоном:

— Да, политической. Точнее говоря, речь идет о борьбе с терроризмом.

Грег быстро переглянулся с женой. Казалось, Мод безмолвно спрашивала, не лучше ли будет поскорее выгнать непрошеную гостью. Но не прочла во взгляде мужа ничего, кроме страха, а потому не сдвинулась с места. Это все было вполне в духе Тима, вечно он подсылал к ним каких-то подозрительных личностей, которые могли навлечь на них серьезные неприятности.

Воспользовавшись замешательством хозяев, Кейт рискнула пойти ва-банк.

— Могу я поговорить с вами с глазу на глаз?

— Что ж... — промямлил Грег, — тогда пройдемте... в мой кабинет...

Мод никогда не позволяла мужу секретничать у нее за спиной, а потому попыталась возразить. Но Грег с выражением, которое означало, что здесь бояться нечего и все равно уже ничего не поделаешь, простонал, обращаясь к жене:

— Ну, раз это дело политической важности...

Депутат пропустил Кейт вперед и провел ее на второй этаж. Большой экран, висевший в кабинете, действительно оказался настроен на спортивный канал. Хотя это было и глупо, Кейт все равно порадовалась про себя, что не ошиблась насчет совещания. Грег выключил телевизор и уселся за свой рабочий стол. Депутат, высокий и грузный мужчина, выглядел представительно, только когда стоял, выпрямившись во весь рост. Но стоило ему сесть, как из него словно выпускали воздух. Его шея расплывалась и покрывалась складками, а сам он больше всего напоминал кучу белья, которое только что сняли с веревки и в беспорядке вывалили на стол.

— Я вас слушаю, — сказал Грег, скрестив пальцы.

— Дело в том, что один мой приятель... — начала Кейт и откашлялась. — Вернее, это мой друг...

Пора было решаться.

— Он пропал без вести, — продолжала девушка, — а теперь его повсюду выставляют главным террористом.

— Как? Тот самый... Байкал?

— Да.

Грег позеленел и выкатил глаза от ужаса. Ни дать ни взять олень, услышавший ружейный выстрел.

— Почему вы пришли именно ко мне? — произнес он дрожащим голосом.

— Потому что я хочу, чтобы вы мне помогли.

— Но почему именно я?

Она могла бы сказать: «Потому что я знаю вашего брата». Но это было бы не совсем верно.

— Потому что я слышала ваши выступления по телевизору, и мне показалось, что вы искренний, честный человек.

В ее словах не было никакого расчета. Но они оказались самыми действенными. Дай она любое другое объяснение, депутат вышвырнул бы ее за дверь. Но упоминание о его политическом имидже, о его публичных высказываниях не позволило ему поддаться первому порыву. Он обратился к своей гостье с тем доброжелательно-заинтересованным выражением, благодаря которому когда-то сумел стать знаменитым Грегом Ла Роша, любимцем прессы и телевидения.

— Раз вы немного интересовались моей политической карьерой, — сказал он, — вам известно, что я совершенно не разбираюсь в вопросах безопасности. Я занимаюсь преимущественно правами человека и гражданскими свободами.

— Вот именно.

Грег чуть не подскочил на месте.

— Я уверена, что Байкала похитили люди из Социальной безопасности, а потом выслали в антизоны.

— Это очень серьезные обвинения.

— У меня есть на то серьезные основания.

— Сообщите об этом в прессу.

С тех пор как Кейт познакомилась с Анриком, они много говорили о прессе, и у девушки уже сложилось собственное мнение.

— Наша пресса не свободна.

— Что вы такое говорите! — возмутился Грег. — Вы понимаете, как серьезно вы можете ошибаться? Мы живем в демократическом обществе, здесь можно высказывать любые мнения...

— Даже о терроризме?

— Ну, если кто-то хочет усомниться в существовании опасности, тогда, конечно...

Кейт пожала плечами.

— Вы могли бы подать в суд, — предложил депутат, который изо всех сил пытался придумать, как бы поскорее сбыть девушку с рук.

— На Социальную безопасность? На сотни так называемых свидетелей? На кампанию, которую развернули на всех экранах? Вы прекрасно знаете, что в законе всегда найдутся лазейки, чтобы оправдать борьбу с терроризмом.

Она почти кричала. Дело принимало опасный оборот, и это нравилось Грегу все меньше и меньше.

— Кто-нибудь еще, кроме Тима, знает, что вы пришли сюда?

— Нет.

Но Грегу от этого явно не стало легче. Он был уверен, что за девушкой следят. Люди из Социальной безопасности наверняка потребуют от него объяснений по поводу этой встречи. И ему, как видному политику, лучше было знать обо всем этом как можно меньше. Пора было заканчивать разговор.

— Короче говоря, — провозгласил он, тряхнув дряблыми телесами, — чего вы хотите от меня?

— Только политику под силу защитить оклеветанного человека, который стал жертвой политических махинаций. Вы ведь всегда выступали за права человека...

— Безусловно, — подтвердил депутат, радуясь возможности ступить на более знакомую и куда менее скользкую почву, — я решительно выступаю за расширение прав человека. На прошлой неделе я внес поправку к закону о «Праве на физические отличия». Этот документ дает право желающим пересаживать себе дополнительные органы. Например, лишние пальцы пианистам, вспомогательные легкие для велосипедистов. И если результаты подтвердят наши ожидания...

— Я говорю не о новых правах, — прервала его Кейт, — речь идет о соблюдении самых элементарных прав: о том, чтобы человек мог предстать перед беспристрастным судом, не подвергался беспричинному аресту или ссылке. Короче говоря, о праве на свободу.

— Это право гарантировано демократией. Это же общеизвестный факт!

— А что, если найдутся исключения?

— Насколько мне известно, их нет.

— А вам что, сразу сообщают, когда такие вещи происходят?

Депутат заерзал на стуле. Обычно ему не стоило труда найти какую-нибудь дежурную фразочку, чтобы закончить беседу на оптимистической ноте. А эта чертова девчонка в черных родинках никак не давала ему выкрутиться.

— Мне кажется, дорогая Кейт, — провозгласил он таким тоном, чтобы было понятно, что встреча окончена, — что вы сильно преувеличиваете возможности политиков.

В конце этого пассажа депутат допустил ошибку, положив локти на стол и наклонившись вперед. Кейт вскочила и как кошка бросилась на него. Она схватила Грега за запястья, вытянула шею и, глядя ему прямо в глаза, сказала глухим, умоляющим голосом:

— Помогите мне! Вы же можете! Я знаю, вы можете... Вмешайтесь... Поговорите с президентом...

Может быть, все дело было в прикосновении этих тонких ледяных рук, а может быть, на депутата произвели впечатление искренность и непосредственность, к которым он не привык? Как бы то ни было, Грега сначала охватил страх, потом раздражение, потом нетерпение, а под конец он вдруг понял, что больше не в силах сопротивляться: ему больше всего на свете захотелось позволить себе хоть немного побыть искренним. В одно мгновение он почувствовал себя старым, жалким, грязным, беспомощным... Прежде всего беспомощным.

— Президент, — вздохнул он. — Вы думаете, он хоть что-то решает в подобных делах?

Грег встал, открыл стеклянную дверь на террасу, с которой открывался вид на подстриженный газон, и жестом предложил Кейт следовать за ним. Депутат облокотился о металлические перила и заговорил, глядя куда-то вдаль.

— Знаете, в чем заключается наша профессия? Мы разыгрываем представление, вот и все. Мы представительствуем. Одно слово чего стоит!

Напротив них няня краем глаза следила за двумя маленькими детьми, игравшими на газоне.

— Мой брат Тим первым пошел в политику. Не знаю, в курсе ли вы. А через два года я последовал его примеру. Только сам он к тому времени уже передумал. Все бросил и уехал в Анкоридж. Он вам не рассказывал?

— Нет.

— Но именно так все и было. Он сразу понял, что такое политика. Впрочем, и я тоже.

Один из детей упал навзничь, и няня со всех ног бросилась к нему. Кейт показалось, что Грег, привлеченный колыханием тяжелых грудей, не сводил глаз с женщины, пока та поднимала упавшего ребенка.

— Но все-таки, — сказала Кейт, — вы же народный избранник. Вы выступаете в парламенте. Вас слушают. Вы принимаете законы.

Грег повел бровями с видом человека, который давно расстался с иллюзиями.

— Вы наверняка обратили внимание, что в Глобалии, что ни день, проходят какие-нибудь выборы. Повсюду, все время, по каждому поводу.

— Да.

— Но вы же прекрасно видите, что никому нет до этого никакого дела. Вы сами тоже не голосуете, так ведь?

Он не дал ей времени ответить.

— Понимаете, в этом проявляется великая мудрость народа. Люди не станут себя утруждать ради выборов, которые ничего не значат.

Няня наконец заметила, что за ней подсматривают, и смерила депутата негодующим взглядом. Грег выпрямился, повернулся к ней спиной и уселся на перила.

— Кого мы только не выбираем: у каждого сообщества есть свое представительство, свои президенты на все случаи жизни. У каждой безопасной зоны по десять представительных инстанций. Каждая ассоциация может высказываться по любому поводу, представители каждой профессии выдвигают своих делегатов. Красота, не правда ли? Мы только и делаем, что расширяем завоевания демократии.

Он иронически хмыкнул.

— Все эти выборные органы нагромождаются одни на другие, теснятся и в конце концов нейтрализуют друг друга. Глобалийская демократия охватывает всю плане-ту. Правительство работает через день то в Москве, то в Вашингтоне. Парламентские сессии проходят в Токио, Верховный суд заседает в Риме, Социально-экономический совет — в Ванкувере, Центральный банк располагается в Берлине... Когда приходит время назначить президента, нужно искать кандидата, который устроил бы всех. Он не должен вызывать возражений ни у тамилов, ни у жителей Луизианы, ни у галисийских рыбаков, ни у кочевников Сахары. Главное, чтобы у него не было ни программы, ни амбиций, ни каких-либо своих мыслей. И уж конечно, у него не должно быть никакой власти.

Тут депутат как будто вспомнил про Кейт.

— Неужели Тим никогда вам ни о чем таком не говорил?

— Никогда.

— А ведь он сумел сделать очень решительный шаг.

— Почему же вы не последуете его примеру? — воодушевилась Кейт. — Может быть, это ваш единственный шанс! Теперь или никогда! Вы могли бы пойти наперекор системе...

Грег долго смотрел на нее каким-то отсутствующим взглядом, а потом оглядел белый фасад своего дома и медленно развернулся лицом к саду. Детей с няней уже не было видно. Остался нежно-зеленый газон, кусты сиреневых рододендронов, аллея, посыпанная черным гравием. Грег открыл было рот, собираясь что-то сказать, но слова застряли у него в горле, и он только глотнул воздух, как большая рыба, выброшенная из воды. Депутат вытянул руки и обвел ими вокруг, словно призывая Кейт согласиться, как хорош этот роскошный, упорядоченный, дышащий покоем пейзаж.

— Знаете, здесь ведь нет ничего моего, — выдохнул он наконец.

И как будто это признание означало, что он опять готов смириться с собственной моральной нечистоплотностью, продолжил с недоброй усмешкой:

— Служебная квартира. Привилегии. Можете мне поверить, к этому быстро привыкаешь. А потом, Социальная безопасность не дремлет. Мы все время под защитой. Кажется, только на этой террасе они не установили микрофонов...

В окне появился силуэт его жены, которая вошла в кабинет. Мод приоткрыла стеклянную дверь.

— Простите, что прерываю вас, — проговорила она, бросив на Кейт убийственный взгляд, — но уже пришел твой следующий посетитель.

— Ах да! Тренер команды «Литтл-Рок Буллз»! Надеюсь, наша гостья меня простит.

Грег пожал Кейт руку, и девушка едва удержалась, чтобы с отвращением не вырвать ее.

— Думаю, я сумел развеять ваши сомнения.

Мод снова пристроилась рядом с мужем и повисла у него на руке. Они напоминали двух пассажиров, спокойно стоящих на носу корабля и наблюдающих, как у них на глазах тонет человек. В их зрачках играли отблески страха, но лица были безмятежны. Они равнодушно взирали как на свою счастливую судьбу, так и на чужую беду.

Кейт едва не бросилась бегом. До дома идти было далеко. Выместить охватившее ее возмущение было не на чем, и оно медленно, капля за каплей, просачивалось внутрь, разъедая ей душу, как кислота. Было уже темно, когда девушка наконец оказалась на площадке перед своим домом.

Она не то чтобы плакала, но глаза у нее щипало, так что Кейт открыла сумочку, которую взяла с собой для солидности, и стала искать платок. Тут она заметила, что диод ее мобильного мигает. Это означало, что пришло новое сообщение. Кейт вытащила телефон и включила экран. На самом деле, сообщений оказалось целых три. Одно было от бывшего работодателя, по поводу пары малозначительных административных вопросов. Другое — от Анрика, который только что вышел от Уайза и предлагал встретиться на следующий день в «Уолдене».

Когда она прочла последнее сообщение, пришедшее неизвестно откуда, у девушки чуть не подкосились ноги. Лишь перечитав его четыре раза подряд, Кейт по-настоящему осознала его смысл. В нем говорилось только: «Меня выслали в антизоны. Не забывай меня. Я люблю тебя, Кейт». И, вместо подписи, всего одна буква: Б.

Глава 7

ПАТРИК ВЕЧНО ОПАЗДЫВАЛ на еженедельные совещания высших чинов Социальной безопасности в Вашингтоне, пользуясь тем, что живет в Лос-Анджелесе. Однако калифорнийская эксцентричность была тому далеко не единственным оправданием. На самом деле Патрику все сходило с рук, потому что он был племянником Рона Альтмана.

И все-таки на лице генерала Сизоэса читалось явное неодобрение, когда начальник исторического департамента ввалился к нему в кабинет с получасовым опозданием.

— Доброе утро, Патрик, — проворчал Сизоэс. — Теперь, когда мы все наконец в сборе, воспользуюсь случаем еще раз повторить все сказанное.

— Доброе утро, господин генерал.

Ни для кого не было секретом, что загорелый калифорнийский плейбой и старый солдафон настолько презирали друг друга, что старались даже не встречаться глазами. Неприязнь эту несколько смягчала только значительная разница в возрасте: Патрик был лет на шестьдесят моложе Сизоэса.

Шеф Бюро идентификации угрозы Гленн Авраншес чувствовал себя не в своей тарелке, оттого что ему в который раз предстояло незаметно примирять враждующие стороны.

— Итак, я как раз говорил, — продолжил Сизоэс, — что на севере острова, который называется Шри-Ланка... Когда-то он даже был отдельным государством...

И генерал язвительно усмехнулся, удивляясь чудовищным нелепостям, которые творились в прошлом.

— Множество островов были когда-то государствами, господин генерал. Возьмите хотя бы Великобританию.

Со стороны Патрика это была чистейшей воды провокация. Он явно хотел сбить Сизоэса с толку, и это ему вполне удалось.

— Короче говоря, у них там началась резня, — быстро и невнятно проговорил военный, сходу выложив все, к чему собирался подвести исподволь в хорошо продуманной речи. — Прямо в безопасных зонах. Гражданская война в Глобалии! Вы отдаете себе отчет, насколько это серьезно?

— А мы столько работали над созданием образа Внешнего Врага! — возмутился Гленн.

— Нам уже приходилось сталкиваться с подобными беспорядками, — прервал Сизоэс. — Двух мнений быть не может: это безобразие нужно немедленно прекратить. Что вы скажете, Патрик?

— Совершенно с вами согласен.

— Прекрасно, потому что здесь потребуется ваше участие. Судя по всему, горячие головы, которые мутят там воду, апеллируют к прошлому, к каким-то доисторическим конфликтам между сингальцами и... тамилами.

Он то и дело сверялся со своими записями и поднимал кустистые брови, выражая несказанное удивление.

— Сингальцы и тамилы... Вам это о чем-нибудь говорит?

— Разумеется, — отозвался Патрик.

Сизоэс воспринял этот самоуверенный тон как оскорбление. Он опустил голову и медленно выпустил воздух через нос. Этому способу релаксации генерала недавно научил его новый психолог.

— В самом деле, — продолжал Патрик, — этот конфликт между сингальцами, исповедующими буддизм, и тамилами-индуистами насчитывает много веков. Улаживать его — непростая задача для историка. В сознании жителей острова очень много патологических установок, связанных с прошлым. Чтобы уничтожить воспоминания, вызывающие ненависть, пришлось бы все там разрушить или все конфисковать.

Сизоэс нервно помахивал рукой, показывая, что ждет не дождется, когда же Патрик наконец перестанет умствовать. Исторический департамент не пользовался особым уважением в Министерстве социальной безопасности, его работников считали болтунами и лентяями. В то же время все прекрасно понимали, что без историков не обойтись, ведь прошлое представляло собой бездонное хранилище всяких вредоносных идей, связанных с тиранией, завоеваниями, колонизацией, рабством. Все преступления дремали в лоне истории, готовые в любую минуту снова вылезти оттуда на свет Божий. Таким образом, в совершенном демократическом обществе необходимо было держать историческую память под неусыпным надзором военных специалистов.

— Принимая во внимание напряженную обстановку в этом регионе, — продолжил Патрик, — мы с прошлого года ищем новые подходы к этой проблеме. Мы считаем, что пора в корне пересмотреть вопрос о стандартизированных культурных элементах на Шри-Ланке. Если хорошо поискать, можно подобрать довольно много исторических фактов, говорящих о мирном сосуществовании двух народов. Наша задача состоит в том, чтобы ввести их в обиход, включив во все образовательные программы, и тогда на острове воцарится спокойствие.

— Похоже, у вас еще много работы впереди, — съехидничал Сизоэс.

— Полгода назад, — продолжал Патрик как ни в чем не бывало, — по нашему заказу в Голливуде был снят фильм, который будет добавлен к стандартизированным культурным элементам обоих национальных сообществ. В нем показано их исконное родство, говорится о любви и счастье смешанной пары. Одним словом, это нечто вроде цейлонских «Ромео и Джульетты».

Патрик обожал подобные вещи. Пользуясь своими многочисленными связями в лос-анджелесских киношных кругах, он ввел в обращение прием, который сам именовал «нейтрализующей легендой». Речь шла о том, чтобы с помощью фильмов, слегка окрашенных в исторические тона, показать враждующим сторонам, что их многое объединяет и примиряет.

Сизоэс глубоко презирал подобные методы. Первый их недостаток состоял в том, что этот лодырь оправдывал ими свое нежелание переезжать из теплой Калифорнии в Вашингтон. Остальные недостатки были столь многочисленны, что их проще всего было изложить в одной фразе: его методы не работали. На этот раз генералу не пришлось произносить эту фразу вслух. Его опередил Гленн, который тоже не одобрял подобных приемов.

— Патрик, война уже началась, — вмешался он. — Они там убивают друг друга. Не время сейчас рассуждать о стандартизированных культурных элементах.

— Так что нам следует делать? — спросил Сизоэс, радуясь возможности стравить своих подчиненных.

— У нас уже есть давно отработанная схема, — сказал Гленн. — Забудем про историю. Прежде всего, надо выбрать, на кого свалить всю вину. У нашего Бюро идентификации угрозы накоплен большой опыт такой работы. Следует внимательно понаблюдать за враждующими лагерями и посмотреть, кто как себя проявляет. Всегда найдется кто-то, кто ведет себя более агрессивно, более вызывающе, менее умно. Эту сторону мы и объявим «плохими парнями». Не важно, правы они на самом деле или нет. А потом запустим машину, будем использовать все средства, чтобы очернить «плохих парней». На всех экранах их обвинят в грабежах, изнасилованиях, мародерстве... А другую сторону мы быстренько представим жертвой. Нет ничего проще, чем заказать несколько репортажей про несчастных женщин и детей. Спросите Виме, он в таких делах большой специалист.

Виме степенно кивнул.

— И дело сделано, — завершил Гленн свою речь. — В результате, господин генерал, вам останется только наказать «плохих парней» и направить гуманитарную помощь жертвам.

— Вот это другое дело: все четко и ясно, — воскликнул Сизоэс.

— По правде говоря, здесь нет ничего, что выходи-ло>бы за рамки нашей обычной работы.

Поладив между собой, три серых личности с жалостью поглядывали на Патрика. Легкий калифорнийский костюм, который придавал ему непринужденный вид блестящего плейбоя, теперь показался им жалким, словно это всего лишь признак патологического неумения адаптироваться к ситуации.

— Я совершенно согласен с Гленном, — кивнул Патрик, протирая свои солнечные очки. — Его метод поможет быстро справиться с кризисом. Но это не означает, что завтра или через год конфликт не вспыхнет с новой силой. История — на редкость живучее растение, если только не вырвать ее с корнем.

Сизоэс терпеть не мог интеллектуалов, тем более молодых. Вечно они придираются по мелочам, усложняют самые простые вещи. В такие минуты генерал радовался, что Патрик решил поселиться в Лос-Анджелесе. Этот тип был явно создан для темных делишек. Помимо работы в историческом департаменте, где он не особенно перетруждался, Патрик выполнял деликатную миссию, поддерживая от имени Социальной безопасности контакты с мафией из антизон. И тут уж, надо было признать, он вполне справлялся.

— Хорошо, — сказал Сизоэс, — мы примем к сведению ваше мнение. Гленн, с сегодняшнего дня займитесь этим чертовым островом... Шри-Ланка, если я не ошибаюсь.

— Непременно, господин генерал. Через две недели мы полностью подготовим почву для решительных действий. Ни у кого не возникнет сомнений, кто там плохой, а кто хороший.

У Патрика был свой безотказный способ абстрагироваться от нападок со стороны коллег-бюрократов: он представлял себе вид на Тихий океан, который открывался с террасы его особняка. Патрик любезно улыбнулся и снова надел свои темные очки. Он знал, что очень скоро ему представится возможность отыграться с лихвой.

— Обсуждение закончено, — объявил Сизоэс. — Перейдем к следующему пункту повестки дня. Речь идет о ходе операции «Новый Враг». Мне очень жаль, но это тема повышенной секретности, так что попрошу остаться только представителей задействованных в операции департаментов.

Все взгляды обратились к Патрику, но тот и не подумал двинуться с места.

— Всего доброго, Патрик, — пролаял Сизоэс. — Еще раз спасибо.

— Возможно, мой департамент и не задействован в операции, — мягко поправил его историк, — однако в ней задействован лично я... так сказать, в родственном плане.

За этим заявлением последовало гробовое молчание. Сизоэс подумал, что понял, на что намекает Патрик, и боялся, что сейчас подтвердятся его худшие опасения. До сих пор, хотя все так или иначе принимали во внимание это родство, никогда еще Рон Альтман и его племянник официально не упоминались вместе. Казалось, все соблюдали иерархию, так что генерал уже воображал себе или, по крайней мере, показывал другим, что может командовать Патриком как обычным подчиненным. И вот теперь прозвучали слова, которые все так боялись услышать:

— Мой дядя немного приболел. Поэтому он попросил меня проследить за ходом этой операции и передать вам его рекомендации.

Сизоэс слегка отшатнулся, словно получил пощечину. Но тут же выпрямился и поправил мундир, как будто желая показать, что военная дисциплина для него всегда останется превыше всего.

— Мы всегда в точности выполняли приказы Рона Альтмана, — сказал генерал. А потом, повернувшись к Гленну, добавил бесстрастным тоном: — Начните с изложения фактов.

— Итак, — начал Гленн, не зная, на кого ему смотреть: на Сизоэса или на Патрика. В конце концов он предпочел просто опустить глаза. — Вчера вечером она получила сообщение.

— «Она», — пояснил генерал Рону Альтману, представленному его глубокоуважаемым племянником, — это подружка того, кого мы называем «Новым Врагом».

Гленн подумал про себя, что надо будет по ходу дела получше разъяснять все термины. Он подробно рассказал о том, как выглядело сообщение и откуда оно поступило. При упоминании о Тертуллиане Патрик кивнул с понимающим видом. Гленн уточнил, что все каналы передачи информации в Глобалии находятся под контролем, а телефон Кейт прослушивается особенно тщательно. Не стоило удивляться, что сообщение не было зашифровано: службы Социальной безопасности располагали такими возможностями дешифровки, что было бы глупо пытаться их обмануть. Патрик прервал эти технические разъяснения, попросив поподробнее рассказать о Кейт. Как она живет? Водит ли с кем-ни-будь дружбу?

— Я как раз собирался к этому перейти, — живо отозвался Гленн. — О ее жизни дома мы знаем от ее матери, нашего агента. Там все вполне нормально. Работодатель тоже не сообщает ничего подозрительного.

— Прекрасно, — поддержал своего подчиненного Сизоэс, который прекрасно понимал, как тому сейчас непросто, и был готов разделить с ним груз ответственности.

— Однако есть и кое-какие тревожные известия.

— Какие именно?

— Она совершает необдуманные поступки. После того как исчез ее друг, она попыталась сообщить об этом в «Юниверсал Геральд».

— Ну, это старая история, — прервал его Сизоэс, которому не хотелось слишком углубляться в такие подробности.

— А недавно, точнее говоря вчера, она ходила на прием к Грегу Ла Роша.

Мод сразу же сообщила о визите Кейт куда следует. Своего мужа-депутата она выставила в наилучшем свете, заявив, что он выпроводил просительницу, не сказав ей ни слова.

— Насколько я знаю Грега Ла Роша, он должен был позеленеть от страха, — съехидничал Сизоэс. — Это все?

— Нет, — отозвался Гленн, покачав головой, — еще эта история, про которую я докладывал в прошлый раз.

Он колебался.

— Рассказывайте, — подбодрил его Сизоэс, — Не надо ничего скрывать.

— Она продолжает встречаться с этим своим другом...

— С каким еще другом?

— С бывшим журналистом. Довольно опасная личность. Он попытался обвинить нас в организации теракта в Сиэтле.

— Где он работает?

— К счастью, уже нигде. Его карьера была максимально ускорена. Сейчас он получает свой минимум, и все.

Каждый раз, когда Патрик задавал новый вопрос, Сизоэс с тревогой посматривал на Гленна.

— Значит, этот человек обречен сидеть дома и ничего уже не может предпринять. Они встречаются у него?

— Нет. Они видятся в городе и разговаривают на улице, сидя на скамейке... Вчера вечером она первый раз пришла к нему домой. Это было около полуночи.

— Как раз после того, как она получила сообщение?

— Ровно через час после прочтения.

Патрик задумчиво улыбнулся, окончательно сбив Гленна с толка.

— Хуже всего то, — добавил начальник БИУ с обиженным видом, как человек, который хочет, чтобы его воспринимали всерьез, — что этот тип с недавнего времени посещает некую ассоциацию под названием «Уолден». Эти люди собирают старую бумагу. Официально они зарегистрированы как профессиональные старьевщики, но на самом деле они читают книги, обсуждают разные темы...

— Будь на то моя воля, — вмешался Сизоэс, — я бы давно уже прикрыл это заведение. Но у них, похоже, влиятельные покровители...

— Мы полагаем, главная опасность состоит в том, что он может вовлечь девушку туда. А там полно подозрительных личностей, которые суют нос не в свои дела, вечно что-то вынюхивают. Им будет очень интересно послушать историю о похищении Байкала, почитать его сообщение...

Сизоэс повернулся к Патрику. Раз уж он так хотел поучаствовать в операции, пусть теперь берет на себя всю ответственность.

— Гленн прав: все это очень тревожно. Ваш дядя просил нас следить за девушкой, мы выполняем приказ, и, осмелюсь сказать, хорошо выполняем. Но теперь пора действовать.

Генерал специально оставил в конце длинную паузу, якобы чтобы перевести дух, но Патрик не смилостивился над ним и промолчал. Генералу ничего не оставалось, как начать формулировать конкретные вопросы.

— Можно ли и дальше позволять этому маргиналу крутиться вокруг девушки? Не лучше ли его поскорее арестовать? Не следует ли устроить проверку в ассоциации, чтобы отбить у них всякую охоту совать нос в это дело? Мне продолжать?

— Прошу вас.

— Не надо ли нам выйти из тени и раз и навсегда объяснить этой девице, что она должна сидеть тише воды, ниже травы? Не нужно ли ускорить и ее карьеру, чтобы она тоже пореже выходила из дома?

Патрик все так же молчал, и Сизоэс продолжал, постепенно обретая былую уверенность:

— Откровенно говоря, операция «Новый Враг» в целом вызывает у меня большую тревогу. Если мы не подкрепим нашу историю новыми фактами, публике все это скоро надоест. Ваш дядя обещал, что очень скоро враг предпримет какие-то впечатляющие действия, но пока ничего такого не происходит. Хорошо еще, что в последние дни было совершено два или три теракта. Возможно, этот бедняга Байкал не имеет к ним никакого отношения, но мы, конечно, вешаем всех собак на него. И все-таки ему давно уже пора как-то проявить себя.

Перед тем как ответить, Патрик позволил себе ненадолго отвернуться, чтобы посмотреть в окно.

— Сначала о девушке и о тех, кто ее окружает, — заговорил он наконец. — Чего мы можем здесь опасаться?

Как он ни старался держаться скромно, в его голосе зазвучали начальственные нотки, как у человека, от которого другие ждут какого-то решения. Сизоэс задохнулся от ярости при виде подобного нарушения субординации.

— Что касается бывшего журналиста, — продолжал Патрик, — то это всего лишь безработный бедолага, без связей, без средств. Пусть себе развлекает девушку. Так она наделает меньше глупостей, чем если останется совсем одна.

Гленн постукивал по клавишам своего мобильного, делая вид, что что-то записывает, но на самом деле украдкой поглядывал на Сизоэса, пытаясь угадать его реакцию.

— Насчет читательской ассоциации, — продолжил Патрик, — нам все давно известно. Два года назад я лично проводил проверку их исторического раздела. Там нарушаются все возможные правила. Но эти исследования касаются столь отдаленных эпох, что никакой практической угрозы не несут. В ассоциации прекрасно знают, что мы закрываем глаза на многие вещи, а потому стараются держаться в рамках. Так что их тоже оставьте в покое.

Это было невероятно. Патрик отдавал распоряжения, и Сизоэс, по-видимому, уже готов был с этим смириться.

— А что насчет девушки?

— Здесь у моего дяди нет никаких сомнений. Принципиально важно, чтобы ей была предоставлена полная свобода.

— Полная свобода?! — не выдержал Гленн, — и пусть себе поднимает на ноги политиков, пусть пишет воззвания? Может быть, чего доброго, еще и дадим ей присоединиться к Новому Врагу?

Сизоэс мысленно поблагодарил своего подчиненного за эту искреннюю вспышку возмущения.

— У политиков все равно нет никакой власти, — возразил Патрик. — А насчет воззваний, вы же блокируете все, что она пишет, не так ли?

При этих словах Гленн покраснел. Не было ли здесь намека на единственную серьезную промашку, допущенную в ходе операции? Ведь сообщение, которое написала Кейт, все-таки было передано и записалось на мобильный Анрика. Получалось, что девушка познакомилась с бывшим журналистом из-за этой необъяснимой технической ошибки.

К счастью, Патрик, судя по всему, ничего не знал об этом промахе и предпочел перейти к следующему вопросу.

— Что касается свежей информации о Новом Враге, — сказал он, — вы совершенно правы, господин генерал. Но здесь нужно найти какой-то оригинальный ход. Почему бы вам не провести серию громких арестов и не наметить новые цели для бомбардировок?

— Мы это уже сделали.

— К сожалению, мой дядя считает, что вы были недостаточно последовательны. Почему бы не поведать общественности о каком-нибудь заговоре внутри заговора?

— Не понимаю.

— Например, этот мафиози, который переслал сообщение. Его можно было бы обвинить в пособничестве Новому Врагу, представить как его агента. Дальше вы найдете ему сообщников и нанесете несколько точечных ударов.

— Но ведь этот тип работает на нас! Вам это известно лучше, чем кому-либо еще.

— Я и не предлагаю вам его уничтожить. Мы только сделаем ему предупреждение.

Сизоэс окончательно запутался.

— Я не понимаю, к чему вы клоните.

— Господин генерал, вы прекрасно знаете, что мой дядя никогда до конца не разъясняет своих намерений. Мне самому известно далеко не все. Но насколько я понимаю, он хочет в том числе поставить этого Байкала в более трудное положение. Если его начнет преследовать мафия, ему придется начать действовать.

— Как скажете, — проворчал Сизоэс, с сомнением качая головой. — Гленн, вы все записали?

Шеф БИУ молча показал на свой мобильный.

— Так что все-таки насчет девушки?

— Господин генерал, — воскликнул Патрик с широкой улыбкой, — придется мне подарить вам «Ромео и Джульетту», чтобы вы еще разок перечитали эту трагедию!

«Еще разок перечитали»! Это было уже слишком. Мучаясь от собственного бессилия, Сизоэс медленно выпускал воздух через ноздри. А Патрик продолжал как ни в чем не бывало:

— Вы недооцениваете любовь и ту силу, которую придает влюбленным разлука. Лучше не дразнить их понапрасну.

— Скажите яснее, что мы должны делать? — не вытерпел Сизоэс.

— Пусть себе ищет своего друга.

— А если она его найдет?

— Тогда и будет видно.

Сизоэс и Гленн переглянулись. За все совещание это был первый взгляд, в котором читалось что-то, кроме страха. Справедливости ради следует сказать, что для двух высоких чинов Министерства социальной безопасности это был совершенно обычный взгляд: подозрительный, хитрый, двусмысленный. Где-то в недоверчивом уме Сизоэса зажглась красная лампочка, и Гленн, который еще не сознавал, о чем говорит этот сигнал тревоги, уже почувствовал, что дело нечисто...

— Ну, если так хочет Рон Альтман... — вздохнул он.

Глава 8

ФРЕЗЕР БЕРЕЖНО ПРИСТРОИЛ над костром окорок косули. Он смастерил два колышка, на которых мясо теперь висело в нескольких сантиметрах от огня. Капли жира уже стекали вниз.

— Доставай-ка свое бордо, — сказал Фрезер Байкалу.

— Оно кончилось.

— Что?! Ни кубика не осталось?

— Ни одного.

Надежда устроить роскошный пир не оправдалась. Фрезер недовольно поморщился.

— Пора нам что-то решать, — сказал он, выпрямляясь. Окорок уже был надежно закреплен над огнем и потихоньку поджаривался без участия повара.

— И не только из-за бордо, — добавил Байкал.

Они так долго бежали, а потом шли, что город Тертуллиана со всеми пригородами остался далеко позади. Кругом снова простирались невозделанные земли, почва выглядела уже не такой загрязненной. На поляне, где путники расположились на ночлег, пахло вереском и хвоей. По краям росли ажурные кустики дрока, защищая друзей от колючих лесных кустарников.

— Понятия не имею, что они там про меня наплели, — сказал Байкал, — но, как бы то ни было, теперь все знают, что я здесь в ссылке. Похоже, моя фотография гуляет по всем каналам. Насколько я понимаю, на меня свалили ответственность за теракт.

Ему вспомнились слова Рона Альтмана: «Нам нужен хороший враг».

— И что из этого следует? — неторопливо спросил Фрезер, снова склонившись над жарящимся окороком.

— Из этого следует, что я, скорее всего, уже никогда не смогу вернуться в Глобалию, не рискуя головой.

— Я тебе это с самого начала говорил.

— Да, но здесь я тоже рискую. Ты же сам подозревал, что бомбардировщики охотятся за мной.

— Просто надо тебе быть поосторожнее, вот и все. Главное, чтобы тебя никто не узнал.

Байкал покачал головой.

— Не думаю, что кто-то мог меня узнать перед теми авианалетами.

Он машинально крутил в руке мини-огнемет, висевший у него на запястье. И тут его осенило.

— Хотя...

— Что «хотя»?

— Они могли встроить какой-нибудь прибор для слежения сюда или сюда, — сказал он, указывая на оружие и свой рюкзак.

— Тогда от тебя бы давно одно мокрое место осталось...

— Кто его знает. В этой истории столько всего непонятного... Может, они хотят только припугнуть меня или настраивают вас против меня.

Байкал чувствовал, что все сильнее запутывается в хитроумных сетях Рона Альтмана, и в душе у него закипала ненависть к старому макиавеллисту.

— Ладно тебе, все гораздо проще, — прервал его Фрезер, переворачивая сочный окорок, — чего тут мудрить? Кто-то знает, что ты здесь, вот и все дела. У тебя один выход — пойти со мной. Только бы добраться до места, а у нас в племени с тобой точно ничего плохого не случится.

— И что я там буду делать? Тоже стану фрезером?

— А что такого? Ничего обидного в этом нет. Не ты первый уходишь в леса из большого северного города. Мой предок так поступил еще задолго до тебя.

Но у Байкала подобная перспектива явно не вызывала особого энтузиазма, и Фрезер обиделся.

— И девушек красивых у нас полным-полно, — не унимался он, — правда, неизвестно еще, понравишься ли ты им.

Байкал пожал плечами, думая о чем-то своем.

— Куда бы я ни пошел, пусть даже и к тебе, они все равно узнают. Конечно, я могу избавиться от следящих устройств, но теперь слишком много народу знает меня в лицо. Помнишь того типа, который следил за нами у выхода из города?

— Он уже давно за нами ходит.

— Хотелось бы знать, что ему нужно.

— Положись на меня. Мы в два счета от него оторвемся.

Этим успокоительным заявлением Фрезер положил конец пустой болтовне. Пора было заняться серьезным делом: окорок уже успел приготовиться. Друзья долго пережевывали волокнистое мясо. А тем временем на лес опустилась ночь, прохладная и тихая. Было слышно только, как ритмично шумят верхушки сосен, раскачиваемые ветром. Фрезер с Байкалом договорились дежурить по очереди, сменяя друг друга каждые два часа. Но они так утомились от быстрой ходьбы, а лес вокруг казался таким гостеприимным, что в конце концов друзья позабыли об осторожности. На рассвете уже оба они глубоко спали. Байкал проснулся первым, разбуженный солнечным лучом, и увидел преследовавшего их незнакомца. Тот сидел напротив, держа на коленях ружье.

— Чего вы хотите? — крикнул Байкал.

— Кофе, — ответил мужчина без тени улыбки на лице.

Это был тот самый человек, который шел за ними накануне. Тот самый, которого они заметили в день распределения гуманитарной помощи.

Фрезер, едва проснувшись, в ту же секунду потянулся за своим старым ружьишком, но незнакомец жестом показал, что это бессмысленно: ружье исчезло.

— Среди нас это ни к чему, — сказал он.

И в подтверждение своих слов отшвырнул подальше собственное ружье.

Глаза его блестели так же ярко, как в тот день, когда он сидел напротив них в кругу возле костра, где жарилась огромная баранья туша. Только на этот раз, оказавшись с ним лицом к лицу при свете дня, друзья смогли рассмотреть его гораздо подробнее.

Самое примечательное в этом человеке было то, что его нельзя было отнести ни к одной из каст, населявших антизоны. При этом в его облике угадывалось что-то от каждой из них. С мафиози его роднил пристальный, цепкий взгляд, благодаря которому Байкал с Фрезером всякий раз узнавали его при встрече. Однако незнакомец не отличался ни претензиями на элегантность, ни подчеркнутой суровостью, свойственной мафии. Глаза и губы его улыбались, он казался словоохотливым, хотя до сих пор ему не представлялось особой возможности разговориться. Одет он был в лохмотья, как все вилланы, но в его манере держаться не было ни обычного для простых бедолаг смирения, ни покорности.

— Я давно уже иду за вами следом, — сказал он низким гортанным голосом.

— А мы давно уже тебя заметили и пытаемся отвязаться, — парировал Фрезер.

Подчеркивая, что разговор на этом окончен, Фрезер взял свою трубку, которая лежала возле костра, и засунул ее в рот. Но незнакомец, казалось, даже его не слышал. Он смотрел только на Байкала.

— Я испугался за вас, когда вы отправились к Тертуллиану. Это все равно что самому заявиться в волчье логово.

— Кто вы? — спросил Байкал. При всей настороженности, которую вызывал у него этот человек, юноша испытывал к нему какое-то безотчетное расположение.

— Моя имя — Говард. Сомневаюсь, что вам это о чем-нибудь говорит.

Фрезер сплюнул в костер и презрительно процедил сквозь зубы:

— Больше всего ты смахиваешь на мафиози-неудачника.

Но Говард все так же любезно улыбался, не обращая на слова Фрезера ни малейшего внимания.

— Я вас сразу узнал, — признался он чуть ли не шепотом. — Еще тогда, в день распределения гуманитарной помощи.

— Узнали? Кого?

— Вас!

— Вы что, где-то видели меня раньше?

— Когда-нибудь вы непременно побываете у нас в деревне, — сказал мужчина, наклонившись вперед, словно собирался открыть какую-то тайну. — Многие из нас неплохо разбираются в электронике, так что мы смастерили себе экран... Конечно, он не идет ни в какое сравнение с тем, что есть у вас в Глобалии. Наша антенна принимает всего один канал. По вечерам все, включая детишек, собираются у экрана и смотрят новости.

Говарда было приятно слушать: говорил он непринужденно, легко, на свободном, богатом англобальном языке. Уже давно Байкал нигде не встречал подобного красноречия. Даже в самой Глобалии язык заметно обеднел. А в антизонах говорили на архаичном диалекте с примесью множества других языков.

— Там мы вас и увидели однажды вечером. Ваше лицо во весь экран! Да, конечно, это были именно вы. Как только я вас увидел тогда у костра, у меня не осталось ни малейшего сомнения. С тех пор я стараюсь не выпускать вас из виду.

И он рассмеялся. Если бы Байкал не почувствовал на себе осуждающий взгляд Фрезера, то наверняка улыбнулся бы в ответ. И все-таки, при нем уже во второй раз упоминали о какой-то кампании, развернутой на экранах, где ему отводилась главная роль. На этот раз Байкал не удержался, чтобы не порасспросить обо всем поподробнее.

— Я слышал, что обо мне много говорят в последнее время, — сказал он, стараясь держаться как можно увереннее, — но не знаю точно, в связи с чем.

— Великолепно! — воскликнул Говард, хлопнув себя по бедрам. — Вот это настоящий политик...

И он взглянул на Фрезера, как бы призывая его в свидетели, но тот лишь с презрительным видом выпустил облачко дыма.

— Конечно, вы ничего не слышали ни о заминированной машине... — продолжал Говард с заговорщицким видом, — ни о террористической сети, ни о новых бомбардировках... Не беспокойтесь, я тоже ничего об этом не знаю. Все останется между нами!

И он снова рассмеялся, да так заразительно, что, казалось, даже Фрезер вот-вот готов был последовать его примеру. Сопротивляясь этому искушению, он с такой силой закусил свою трубку, что у него от напряжения раздулись виски.

Байкал подумал, что так ничего и не узнает, если сам хоть немного не подыграет своему собеседнику.

— Само собой, — кивнул он, — конечно, я знаю, о чем идет речь. Но я уже так давно нахожусь за пределами Глобалии, что хотел бы знать, что они там обо мне говорят.

Говард, казалось, только этого и ждал. Он подробно пересказал все, что видел и слышал о террористической сети, созданной Байкалом.

А тот, поняв, в какую чудовищную игру оказался втянут, уже больше не смеялся. Лицо его посерело, черты исказились. Заметив это, Говард остановился.

— Я понимаю, вы не ожидали, что здесь о вас столько всего известно. В любом случае, это была прекрасная мысль — бежать, переодевшись жалким вилланом.

— Сам ты жалкий виллан! — заорал Фрезер, который только и ждал удобного случая, чтобы вмешаться. — Ты сам-то из какого племени, что кривляешься, как обезьяна?

Эти последние слова Фрезер пропищал, в подражание Говарду втянув щеки и вытянув губы дудочкой.

Тот был явно озадачен. Поднявшись во весь рост, он проговорил еще более низким голосом, чем обычно:

— Как, вы до сих пор не догадались, кто я такой?

Сперва он взглянул на Байкала.

— Понимаю, — произнес Говард уважительно, — вы еще не до конца освоились в наших местах.

А потом повернулся к Фрезеру, испепеляя его взглядом.

— Но ты-то! Ни за что не поверю, что ты не в состоянии распознать бунтаря.

Фрезер едва не выронил трубку от удивления.

— Бунтарь! — повторил он. — Ты что, из бунтарей?

— Из самых настоящих, — отозвался Говард, ударив себя кулаком в грудь. Раздался глухой утробный звук. — А теперь, когда ты наконец понял, может, попытаешься объяснить ему, кто мы такие?

— Ну, короче, — начал было Фрезер, — бунтари... Как бы тебе сказать... Это такое племя...

— Подозреваю, — прервал его Говард, — что ты никогда еще не встречал никого из наших.

— Что правда, то правда, — удрученно признался Фрезер.

— Это твое единственное оправдание. Все дело в том, что бунтари — это вовсе не племя. Мы отказываемся считать себя племенем. Понимаете?

Теперь он обращался к одному лишь Байкалу, которого упорно продолжал называть на «вы».

— Бунтари появились в те давние времена, когда между Глобалией и антизонами еще не было границы. Разразилась кровопролитная война, а потом два мира окончательно разделились. Бунтари — это те, кто отказался признавать это разделение, решил покинуть Глобалию и уйти сюда.

Байкал вдруг увидел в этом человеке нечто такое, чего не замечал раньше. В нем действительно было что-то от обоих миров, и в этом смешении заключалась какая-то непонятная сила, будоражащая воображение.

— А почему вы не признаете себя племенем?

— Племенем? Никогда! — громогласно сказал Говард, воздев вверх указательный палец. — Бунтаря родители с детства готовят к тому, что он должен будет покинуть их, не останется жить с себе подобными, а станет в одиночку распространять по миру то, что для нас важнее всего.

— И что же это такое? — с долей насмешки поинтересовался Фрезер.

— Протест, — прорычал бунтарь, — непокорство, революция, гнев, возмущение.

Слова его грохотали, словно бочки, катящиеся по погрузочной платформе.

— Протест против чего? — спросил Байкал.

— Против порядка вещей, против несправедливости, против того, что умирают дети.

Он вопросительно посмотрел на Фрезера и спросил, указывая на Байкала:

— С тех пор как он оказался здесь, видел он уже эпидемии, голод?

— Да нет пока что, — ответил Фрезер и приуныл.

— Значит, мало вы еще ходили по нашим дорогам! Вы не видели дохлых рыб в реках, поля, залитые мазутом, тощий урожай, волов, которые тащат плуг, детские гробы?

— Да! Гробы я видел, — неожиданно вмешался Байкал, которого это воспоминание вывело из оцепенения.

— Что ж, тем лучше! Вот откуда берется гнев. Все просто. Кто-то готов смириться с такими вещами, а кто-то нет. Бунтари мириться не хотят.

Вслед за этими словами на поляне воцарилось долгое молчание, которое постепенно наполнилось звуками и разноцветными бликами. Вокруг плясали лучи утреннего солнца, ветер шумел в верхушках деревьев. Осмелев в этой более привычной обстановке, Фрезер решил перевести разговор в практическое русло.

— Ну и как же вы боретесь против таких вещей? Что вы делаете?

Говард вырвал травинку и засунул в рот кончик длинного стебля.

— Мы свидетельствуем, и все. Мы открыто говорим обо всем этом.

— Ну, это мы уже видели, — съехидничал Фрезер.

Бунтарь бросил на него испепеляющий взгляд, а потом решил не обращать внимания и заговорил, глядя на одного Байкала.

— Каждый из нас, достигнув двадцатилетнего возраста, уходит из родного дома, перебирается в другое место, женится, заводит детей и передает им свой бунтарский дух. Он собирает вокруг себя тех, кто готов разделить с ним его идеалы. Мы тоже, как и вы, создали огромную сеть. Но наши возможности ограничены.

Он вытащил травинку изо рта, и торжественно провозгласил:

— Вот почему, как только я узнал вас, я сказал себе, что это и есть последняя дверь, которая может открыться в большом коридоре.

— В каком коридоре?

— Так говорится в пророчестве, которое мы передаем из поколения в поколение. С тех пор как бунтари покинули Глобалию, они оказались заперты в большом коридоре. Каждый человек, которому они передают свои убеждения, — это новая дверь, открывающаяся в коридоре. За этими дверями открываются новые двери, и так до последней, ради которой все и делается. Вы — тот, кого мы ждем. Бунтари дадут вам то, что вы ищете. Вы и есть наша последняя дверь.

Последовало долгое молчание, а потом Фрезер вскочил как ужаленный:

— Тьфу на тебя! Чертов проповедник! Я раньше никого из ваших видать не видал, только сразу видно, что ты одной породы со всякими там психованными монахами, имамами, Ринпоче и прочими трепачами. Вы готовы сулить райские кущи, только бы завладеть чужими денежками.

При этих словах он вдруг вспомнил о деньгах, которые дал ему Тертуллиан, и принялся с тревогой ощупывать подкладку своих карманов, пока не услышал звон припрятанных монет.

— Никогда я не зарился ни на чьи деньги, — с достоинством возразил Говард, — и твои двенадцать монет меня не интересуют.

— Откуда он знает, что их двенадцать? — возопил Фрезер, призывая Байкала в свидетели.

— Всем известно, сколько приносит в год один источник озона.

Пока Фрезер что-то бурчал себе под нос, пытаясь через ткань пересчитать монеты, Говард снова обратился к Байкалу.

— Я никому не сулю райские кущи, — добавил он, — я сражаюсь за справедливость, а справедливость может быть восстановлена только в жестоком бою. Вот видишь, виллан, я обещаю скорее ад, чем рай.

— Остер ты на язык, как я посмотрю, — пробормотал сбитый с толку Фрезер, —болтать ты мастак, только есть у меня подозрение, что больше ты ни на что и не годишься... В общем, Байкал, хочешь идти с ним — валяй, только это уж без меня.

— Ладно тебе, Фрезер, не кипятись. Пока еще и речи не было о том, чтобы куда-то идти. Давай сначала послушаем, что нам предложит Говард.

Чтобы показать, что его все это нисколько не интересует, Фрезер, ворча, отправился собирать сухой хворост. Потом он разжег огонь и принялся варить кофе.

— Лучше всего будет, — начал Говард, — если вы отправитесь со мной в ближайшую бунтарскую деревню.

— Здесь что, есть поблизости такая деревня?

— Мы туда доберемся меньше чем за три дня пути.

Фрезер сосредоточенно помешивал свое варево, делая вид, будто ничего не слышит. Байкал и Говард молча наблюдали за ним, и под мерное постукивание ложечки мысли их устремились вдаль. Байкал, сам толком не понимая почему, проникся к Говарду доверием. В последнее время в нем подспудно зрели возмущение и ненависть, и бунтарь помог придать им достойную форму, которую Байкал и сам безотчетно пытался найти. Юноша подумал о деньгах, которыми снабдил его Рон Альтман, о продуманном до мелочей содержимом рюкзака и решил, что будет вполне справедливо обратить эти средства против Глобалии, не только для того, чтобы отправить безобидное сообщение, но и для того, чтобы объявить настоящую войну. Однако, поступив так, он исполнил бы как раз то, к чему его вынуждал Альтман. Все это казалось пугающе странным, почти непостижимым. Прежде чем что-либо предпринять, надо было как следует обо всем поразмыслить.

Байкал немного успокаивался только тогда, когда думал о Кейт. Все последние дни он, хотя до конца не признался в этом даже самому себе, постепенно начал проникаться мыслью, что никогда больше ее не увидит. А благодаря Говарду у него снова появилась надежда. Совсем крошечная, ничтожная, она сводилась к безумному предположению, что он выйдет победителем из неравной битвы, в которую его пытался вовлечь бунтарь.

И все-таки Кейт уже не казалась ему утраченной навсегда, а только очень далекой, далекой, как сама Глобалия.

— Сколько времени потребуется, — спросил Байкал, продолжив эту мысль вслух, — чтобы добраться до границ Глобалии?

— Пешком, отсюда? — отозвался Говард, — день, не больше.

Байкал дважды заставил его повторить эти слова.

— Всего-навсего! — воскликнул потрясенный юноша, — Я думал, до нее несколько тысяч километров.

— Может быть, до вашего дома и несколько тысяч, ведь вы из Сиэтла, если верить тому, что о вас говорят по телевизору. Но недалеко отсюда тоже есть глобалийские безопасные зоны. Вы были в двух шагах от них, когда ходили к Тертуллиану. Он живет на месте одного из кварталов города, который раньше назывался Парамарибо. В наши дни большая часть его отошла к антизонам, но Глобалия сохранила за собой центр города и порт. Над ними возвели стеклянный купол.

— А можно туда подойти и посмотреть хотя бы издалека?

Фрезер охнул и, вне себя возмущения, уронил кофеварку в костер.

— Нет ничего проще, — ответил Говард, — я вас отведу.

Глава 9

ПРЕЖДЕ ВСЕГО в глаза бросалась гигантская граница, протянувшаяся через полнеба. Круглые, напоминавшие бизонов облака, которые плыли над пыльной равниной, натыкались на незримое препятствие и, покачиваясь, сворачивали в сторону. А дальше сиял огромный голубой диск с четкими очертаниями, чистый и ровный, словно фарфоровое блюдце.

Всю дорогу путники не сводили глаз с этой границы в небе. Когда они оказались уже совсем близко от цели, Говард свернул на восток и повел Байкала с Фрезером вверх по холму, поросшему хвойными деревьями. Повсюду громоздились уродливые валуны, похожие на гигантские грибы-дождевики. Добравшись до вершины, Говард знаком попросил не шуметь, а потом взобрался на один из этих камней. Сверху валун был совершенно плоский, как столешница. Фрезер и Байкал пристроились рядом со своим провожатым. Теперь все трое лежали на животе почти под самой пограничной линией в небе. Далеко внизу весь горизонт закрывала гигантская стеклянная капсула. Чуть ближе виднелись темные силуэты, напоминавшие кающихся грешников в черных одеяниях. Расположены они были в нескольких сотнях метров друг от друга.

— У меня есть бинокль, — гордо заявил Говард.

И вытащил из кармана допотопный оптический инструмент из меди и стекла, какие теперь в Глобалии можно было увидеть разве что в музее. Фрезер не упустил случая посмеяться над бунтарем, и попросил Байкала достать спутниковые очки. Тот включил их в режиме «увеличение» и снисходительно протянул Говарду.

— Невероятно! — воскликнул бунтарь, настраивая изображение, — видно каждую мелочь!

Он снял очки и протянул их Байкалу.

— Сфокусируйте их на одном из черных силуэтов вон там, на переднем плане. Готово?

— Да. Вижу какие-то трубы, нечто вроде наклонной платформы и много проводов.

— Кажется, у вас эти сооружения называют пушками для разгона облаков.

— А, так это и есть пушка для разгона облаков, — воскликнул Байкал. — Никогда раньше не видел.

— И неудивительно. Их всегда устанавливают таким образом, чтобы изнутри ничего нельзя было заметить.

Действительно, за устройством высилась насыпь, скрывавшая его от жителей города. Из-за заграждения высовывался только конец самой длинной трубы, но его легко можно было принять за обычный столб.

— Когда одна из них ломается, можно увидеть, как в образовавшуюся брешь просачиваются облака.

Прислушавшись, можно было различить доносящееся издалека гудение. Наверняка это работали механизмы пушки.

— А теперь посмотрите на капсулу. Там, вдалеке.

Байкал настроил очки и буквально онемел от удивления. С холма открывался вид на огромный стеклянный купол над Парамарибо. Купол этот держался на внешнем металлическом каркасе, который был прекрасно различим издалека, со всеми своими перекрытиями, балками и опорами. Стеклянный свод между этими гигантскими мачтами напоминал надувшийся от ветра тент огромной палатки. Состоял он из отдельных пластин, соединенных между собой целой сетью тонких переплетающихся труб. Если изнутри эта стеклянная преграда казалась совершенно прозрачной, то извне разглядеть под ней что-то было непросто из-за внешнего каркаса и солнечных бликов на пластинах. Однако благодаря спутниковым очкам Байкал все-таки сумел различить выстроившиеся рядами здания: многоэтажные башни и куда более низкие старые дома. Над ними виднелись сложные переплетения скоростных авиалиний. Это значило, что город был построен относительно давно: в современных мегаполисах все транспортные сети были убраны под землю, а потому невидимы.

— Если я не ошибаюсь, именно это у вас принято называть безопасной зоной, — сказал Говард.

Байкал никогда не бывал в Парамарибо. Но, судя по всему, этот город ничем не отличался от остальных глобалийских безопасных зон. Юноша постарался припомнить, что он чувствовал, когда жил там, вдыхая неподвижный искусственно подогретый воздух и глядя на небо, которое через стекло казалось таким бледным. Байкалу уже с трудом верилось, что он столько лет мог провести под таким вот стеклянным колпаком.

— Вот те на! — воскликнул Фрезер в свою очередь надев очки, — они живут под этой штукой, как муравьи в муравейнике!

Тем временем откуда-то сзади донесся далекий гул вертолетов, и Говард заметно встревожился.

— Пошли отсюда, — сказал он, тряхнув головой, — лучше нам здесь не задерживаться.

Они гуськом незаметно спустились с холма и поспешили укрыться в лесу. Когда же путники вернулись к тому месту, где оставили свою поклажу, их глазам предстала страшная картина.

Обратная дорога заняла около четырех часов. Свои заплечные мешки Байкал и его спутники припрятали у полуразрушенного элеватора, где все заросло колючим кустарником. Рядом протекала грязная речка, на берегу которой сидело несколько ребятишек с удочками. По возвращении друзья с ужасом увидели, что это место только что подверглось бомбардировке. Пострадали две рыбацкие семьи. Женщины рыдали над погибшими, среди которых был один ребенок. Огонь, потрескивая, пожирал сухие кусты, и мужчины бегали туда-сюда с ведрами песка и воды, пытаясь затушить пожар раньше, чем он перекинется на ближайшие хижины.

Бомбили поселок те самые вертолеты, чей гул Байкал и его спутники слышали издалека. Из разговоров с местными жителями выяснилось, что с военной точки зрения эта операция не могла иметь никакого смысла. Говард придавал таким вещам огромное значение.

Мысль где-то оставить всю поклажу перед тем, как приблизиться к безопасной зоне, принадлежала бунтарю. Своим спутникам он сказал только, что так будет удобнее. По его словам, лучше было отправиться в путь налегке, чтобы двигаться быстрее и при необходимости успеть вовремя скрыться. Но настоящая причина крылась в другом. Понаблюдав за Байкалом со стороны, Говард очень скоро понял, что все последние бомбовые удары были направлены против него. Как и двое друзей, бунтарь задумался, каким образом глобалийцы узнают, где скрывается Байкал. Конечно, нельзя было исключать возможность обычного доноса, но Говард все же подозревал, что роль шпиона выполняет какой-то предмет. Байкалу в рюкзак могли незаметно подложить маленький датчик, капсулу или любое другое устройство для слежения. Желая проверить это свое предположение, Говард и предложил оставить поклажу в другом месте. То, что случилось потом, полностью подтвердило его подозрения.

Они едва спаслись. Окажись они с рюкзаками в том строго охраняемом районе неподалеку от пушек для разгона облаков, дело могло закончиться не бомбардировкой, а появлением наземного патруля, который вполне мог захватить в плен всех троих.

Когда Говард изложил друзьям свои соображения, Байкал пообещал, что перетряхнет весь рюкзак, оставит себе только то, что вызовет меньше всего подозрений, а остальное выбросит. Вечером, на привале, сидя у костра, он выложил все вещи, в которые мог быть вделан датчик или прибор для скрытого наблюдения.

Согласившись разыгрывать перед Говардом главаря террористов, Байкал должен был теперь неукоснительно придерживаться своей роли. Поэтому ему пришлось поскорее стряхнуть с себя грусть, навеянную близостью Глобалии. Он попросил Говарда отвести их с Фрезером в какое-нибудь безопасное место, где можно было бы продумать план действий на ближайшее будущее.

Фрезер разжег огонь и принялся готовить сухой суп из тех, что еще оставались в запасе Байкала. Обычно он без всякого энтузиазма высыпал в котелок эти искусственные порошки, но на сей раз его забавляла перспектива накормить ими Говарда. Фрезер заранее хитро улыбался в бороду. Но каково же было его разочарование, когда бунтарь с явным удовольствием отведал это блюдо и даже опустился до того, чтобы попросить добавки. С досады сам Фрезер даже не прикоснулся к ужину, предпочтя еде хорошенько набитую трубку.

На рассвете следующего дня их разбудил ледяной ветер. За ночь погода совершенно изменилась. Не было ни вчерашней душной жары, ни тяжелых туч в небе. Все сделалось каким-то серым, лица обжигал холодный воздух. Говард повел Байкала с Фрезером на запад. Они шли по узким тропам, едва заметным на высохшей, покрытой щебнем земле. Судя но многочисленным пням, когда-то в этих местах рос густой лес. Но теперь кругом не видно было ни одного растеньица. Даже самые живучие кусты, стоило им немного подрасти, жители ближайших деревень сразу пускали на дрова.

Как бы уныло ни выглядела эта местность, заселена она была на удивление густо. Поскольку трудно было найти естественное укрытие, где жилье было бы незаметно постороннему глазу, люди селились на вершинах холмов. На каждом возвышении виднелись ровные изгороди, стены, дозорные башенки. Из невидимых очагов шел дым, вертикальными струйками поднимавшийся в неподвижном воздухе. Несмотря на присутствие человеческого жилья, пейзаж этот не выглядел ни гостеприимным, ни мирным. Повсюду царила атмосфера вражды и насилия. Глядя на недоверчивых местных жителей, вечно шпионящих друг за другом и всегда готовых обороняться, становилось ясно, что они терпят рядом себе подобных только для того, чтобы вместе противостоять более грозной опасности. Эти люди отличались скорее воинственностью, чем миролюбием, в глазах их читалась тревога, а не радушие, и вооружены они были явно лучше, чем накормлены. Чем дальше шли путники, тем опасливее становились попадавшиеся навстречу прохожие, так что ни с кем из них нельзя было перекинуться ни единым словом.

Как ни странно, в этих неприютных, засушливых краях встречалось довольно много крупного скота. Как-то раз за поворотом дороги Байкал и его спутники увидели небольшое стадо тощих коров. Нервно озираясь по сторонам, их охраняли двое мужчин, вооруженных автоматами с деревянным прикладом. Чуть дальше путники разглядели вдалеке осла, привязанного к колышку, и трех-четырех коз, что-то выедавших из земли. А однажды, к своему несказанному удивлению, они даже приметили вдали всадников на небольших, довольно нескладных лошадках.

Однажды, когда послеполуденное солнце жарило вовсю, а на небе не было ни единого облачка, Говард указал на холм, внешне ничем не отличавшийся от других, и объявил с широкой улыбкой:

— Вот мы и пришли.

Они осторожно приблизились к деревне бунтарей. Стоя на почтительном расстоянии, Говард долго отвечал на какие-то вопросы, которые кричал ему дозорный на неизвестном Байкалу языке. Потом путникам наконец разрешили войти внутрь. Деревню окружало некое подобие крепостной стены, гораздо более высокой, чем казалось издалека. Сооружение это выглядело вполне основательно, камни, хоть и необтесанные, были плотно подогнаны друг к другу. Наряду с глыбами песчаника, собранными на соседней пустоши, на постройку стены пошло множество самых разнообразных предметов, когда-то созданных человеком: старые обода от колес, обломки каких-то механизмов, с которых еще свисали провода, рваные покрышки, доски от ящиков, сломанные цементные столбы, ржавые сельскохозяйственные орудия, мотки колючей проволоки. Все эти вещи, наверняка добытые где-то далеко отсюда, давно уже утратили всякое воспоминание о своем первоначальном назначении. Теперь был важен только их вес и объем, они стали просто камнями среди других камней.

Говард провел своих спутников вдоль стены, осторожно выбирая дорогу, поскольку в округе было полным-полно мин. Наконец они подошли к широким воротам с подвесной металлической дверью. Вращаясь на болтах, дверь поднялась вверх и застыла в горизонтальном положении. В Глобалии подобные механизмы до сих пор еще можно было увидеть в некоторых старых гаражах. У ворот стояло около сотни вооруженных вилланов. От них отделилась женщина и, широко улыбаясь, бросилась навстречу Говарду. Они обнялись и заплакали от радости.

— Елена, моя сестра, — произнес Говард, повернувшись к Байкалу. — А потом, обращаясь к женщине, добавил дрогнувшим от волнения голосом: — Байкал. Тот, которого мы ждали.

— Ах! — воскликнула Елена, — я вас сразу узнала. Знаете, у нас ведь есть экран. Я вся трепещу...

Она говорила на таком же свободном, изысканном англобальном языке, что и Говард, но, пожалуй, еще более выспренно. В Глобалии ее жеманное произношение звучало бы на редкость старомодно. Впрочем, такая манера говорить не особенно вязалась и с обликом Елены.

Это была высокая, величавая женщина с широкими, округлыми плечами. Одета она была в серое самотканое платье, похожее на мешок. Широченный ремень, доходивший ей чуть ли не до груди, застегивался на медную пряжку. Пряжка эта явно была сварганена из куска старого мотора, по которому пару раз ударили молотком, чтобы придать нужную форму. Большие голубые глаза и длинные русые косы, висевшие по бокам, словно два каната, придавали широкому лицу Елены что-то детское. Эту впечатляющую картину дополняли лишь два украшения: между пышных грудей болталась золотая цепочка с крошечной круглой коробочкой, а за пояс был не без изящества заткнут пистолет девятимиллимет-рового калибра.

Байкал, который не знал толком, как себя вести с такой необыкновенной женщиной, просто протянул ей руку. В ту же секунду, к его несказанному удивлению, Елена склонила голову и опустилась на колени. Выстроившиеся за ней вилланы последовали ее примеру, и все население деревни пало ниц перед Байкалом, который теперь мог хорошо рассмотреть даже далеко стоящие строения.

— Сегодня великий день! — громовым голосом провозгласила Елена, и толпа затрепетала. — Благодарим вас за то, что пожаловали к нам. Вы принесли нам надежду.

Байкал не знал, куда ему деться от смущения. К счастью, тут он услышал Фрезера, который стоял рядом и чертыхался.

— Ну вот, еще один чертов проповедник, да к тому же баба, — сказал тот и сплюнул.

Байкал бросился поднимать женщину с земли. Та вскочила с завидной ловкостью, которой трудно было ожидать при столь грузном телосложении. Вслед за Еленой выпрямились и вилланы.

— Прошу вас, — сказала женщина, указывая на образовавшийся в толпе коридор, — добро пожаловать. Здесь вы у себя дома.

Загрузка...