Бабанияз Каюмов ГОД НА ВСЮ ЖИЗНЬ





Много это или мало — год жизни? Для человека, кончившего в родном ауле среднюю школу и после этого оказавшегося в большом городе…

И что он умел, этот человек?

А лучше сказать так: что я умел? Ведь это я о себе рассказываю. И сразу представлюсь: Солта́н меня звать. Родом из древнего аула Хала́ч, что стоит на большой, пролегшей через пески дороге Чарджо́у-Керки́. С крыши нашего дома видны зеленые берега и белые барашки волн стремительно несущей свои воды Амударьи.

А за ней, этой неширокой зеленой полосой, деревья и травы которой вспоены, обласканы рекой, — снова слепящее золото песков. Вблизи же воды — ровные квадраты колхозных полей, на которых выращивается хлопок.

Такие вот наши места…

Но вернемся ко мне — к тому вопросу: умел ли что я?

Кое-чем, конечно, приходилось дома заниматься. На огороде, еще овец пасти, глину месить, арыки чистить.

С одноклассниками на хлопковых плантациях по весне и осенью работал. Колхозу помогали.

И больше ничего.

Но даже все это — в ауле, дома… А что даже такое мое умение значило для города, где не цветущие поля, а серый асфальт, не абрикосовые сады, а скверы с аккуратно подстриженными газонами, где не пасут овец, а просто ходят за бараниной в магазин или на рынок? Где, наконец, всевозможные учреждения, предприятия, множество строительных площадок — и всюду нужны обученные определенной профессии работники.

Не знаю, у кого как бывало, но у меня год после школы, когда очутился я в городе, останется на всю жизнь…

И может, вместе разберемся: много это или мало — такой год?

С чего же начать рассказ?

Наверно, все же с того памятного дня…

СЛУЧАЙНОСТЬ?

— Смелее! — подталкивал меня Ыхла́с к двери со стеклянной табличкой «Отдел кадров». — Съедят, что ли, тебя? Зайди и прямо скажи: так-то и так-то… И про общежитие не забудь. Нуждаюсь, мол!

— Сказал бы, да знаешь же…

— Опять за свое?! Когда я сюда пришел, тоже не было у меня специальности. Как ты вот… Ну, иди!

Я продолжал топтаться возле двери.

Ыхлас посмотрел на меня в упор, — осуждающе и с презрением, решительно рукой махнул:

— Так и быть, пошли уж вместе!

Комната оказалась огромной, и множество шкафов, забитых папками и связками бумаг, придавали ей скучный вид. На нас никто не обратил внимания. Одни тут усердно писали, другие читали что-то, девушка с ярко накрашенными губами бойко стучала на, пишущей машинке…

Ыхлас подвел меня к самому большому столу, за которым сидел начальник отдела кадров. Он делал какие-то пометки на бланках и не поднимал головы. Потом, собрав все бумажки в кипу, положил их в полированный ящичек, стоявший за его спиной, и, по-прежнему не глядя на нас, спросил:

— По какому делу?

Поскольку я молчал, заговорил Ыхлас:

— Мой товарищ хочет к нам в трест…

Начальник посмотрел на меня поверх очков:

— Что́ — немой?

— Нет, что вы!

Начальник хмыкнул и после некоторой паузы кивком головы показал — садитесь. Был он худой, с желтым нездоровым лицом, тщательно зачесанные, но редкие волосы не могли скрыть лысины.

Ыхлас устроился на краешке одного из стульев, а я продолжал стоять.

— Слушаю.

— Что? — растерялся я, не зная, с чего начать.

— По какой специальности хочешь работать?

— Разницы нет…

— Молодец, — то ли одобрительно, то ли насмешливо (я не понял) заметил начальник. — Но чему-то тебя учили?

— Если одобрите, я разнорабочим готов…

— Вот как? — Он снял очки, его бесцветные губы тронула усмешка. — Разнорабочим, говоришь…

— Да.

— Значит, провалился на экзаменах в вуз, домой ехать стыдно и пришел на стройку… Правильно, да?

— Так.

— И надолго?

— Год-то уж точно, а там видно будет…

— По-онятно, — протянул начальник. — Не ты первый, не ты последний… Но предупреждаю: не вздумай через месяц-другой, увольняясь, требовать трудовую книжку.

Лучше скажи сразу — не станем заполнять ее, не будем портить важный государственный документ. Нет у меня лишних книжек!

— Не сомневайтесь, я обещаю…

— Поверю на слово. Но смотри!.. И вот что еще… Общежитие сможем предоставить лишь через два-три месяца, пока свободных мест нет. А направлю я тебя в бригаду каменщиков. Начнешь там, обвыкнешь, после видно будет… Приступить к работе должен с завтрашнего дня, сейчас тебе выпишут направление. Запомни: третий участок, третья бригада. Мастер-бригадир Суханбаба́ев.

* * *

Когда мы подошли к автобусной остановке, Ыхлас ободряюще потрепал меня по плечу:

— Не дрейфь, Солтан, дело сделано! Теперь ступай к своим родственникам, расскажи им все как есть. Иль не разрешат временно пожить у них? А нет — так приходи к нам в общежитие. Хоть нас пятеро в комнате, но в тесноте, да не в обиде… Приткнешься как-нибудь! Ребята у нас с понятием, не выгонят. Ну, пока! Вечером жду в парке…

Ыхлас вскочил в подошедший автобус, а я остался на остановке. Длинные скамьи павильона были пустыми. Чтобы собраться с мыслями, присел на одну из них. Вчера еще я, забрав документы в приемной комиссии института, как не набравший нужного количества «баллов», не знал, куда себя деть, что же делать теперь… А сегодня вот — я рабочий! Так сразу…

Сердце мое радостно колотилось.

Мне действительно совестно было возвращаться в аул. Лучший ученик школы, никто даже не сомневался, что я поступлю в вуз («Уж кто-кто, а Солтан непременно станет студентом!..»), и на́ тебе: тройка по сочинению, потом еще одна тройка — на экзамене по истории… Не собрался как следует, или все-таки впрямь мои знания ниже институтских требований?

И твердо сказал себе: пока не стану студентом — в аул не приеду. Но куда было идти, в какую дверь стучаться?

Бесцельно шатаясь по городу, случайно повстречал земляка… Вот его, Ыхласа.

И случайная встреча обернулась счастьем.

Ыхлас — он на два года старше и третий год уже живет здесь, в Ашхабаде, — успокоил меня, а потом повел в отдел кадров…

И теперь я — рабочий! На одной из строек нашей прекрасной столицы республики… Самостоятельный, можно считать, человек.

Я вынимал, разглядывая, то снова бережно прятал в карман листок-направление в бригаду Суханбабаева. И этот шершавый, чуть ли не из оберточной бумаги листочек казался мне удивительно красивым и не сравнимым с любыми другими бумажками: ведь на нем, украшенном жирной фиолетовой печатью, стояла моя фамилия! Не на работу направление — в новую и неведомую жизнь! И так круто повернулось все… Вчера даже не знал о том, что есть на свете мастер Суханбабаев, который готов принять меня, аульного паренька, в свою бригаду. Что это за человек, интересно?

Бежали мои мысли, путались, и к радости, что обрел твердое жизненное место, примешивалась все-таки грусть. При воспоминании об ауле, о всем привычном, что оставалось там и навсегда, как казалось, становилось отрезанным… Было — не будет больше!

Не будет тех беззаботных дней, и мама уже не поднимет утром из постели нежным прикосновением руки: «Сынок, чай остынет…» Старший брат, шофер, не позовет с собой в рейс: «А ну-ка поедем за стройматериалами для новой фермы!..» А как приятно было поиграть с Аза́дом, маленьким сыном брата, моим племянником, держа его за теплые ручонки и помогая сделать ему первые самостоятельные шаги! И мой велосипед теперь сиротливо будет стоять в сарайчике, обрастая пылью и паутиной…

Бывало, поутру или перед закатом примчусь на нем к любимому месту на реке, не сразу бросаюсь в воду купаться, а стою и любуюсь игрой волн, слушаю их загадочный шум… Откуда они бегут, что видели на своем долгом пути, о чем шепчутся меж собой? Потом, поплавав, набив мешок сочной травой (для овец), возвращаюсь домой, и чем ближе подъезжаю к аулу, тем громче, отчетливее гомон детских голосов, перекличка петухов, а пыль, которая стелется за велосипедными колесами, смешивается с сизым дымом тандыров и летних уличных очагов. Какие запахи вокруг! Хозяйки пекут лепешки, варят супы, жарят мясо… Невольно в этот момент чувствуешь, как голоден ты, и знаешь, что заботливо и досыта будешь накормлен мамой. А кто тут, в городе, так ласково позовет к столу?

И далеко друзья… Найду ли себе здесь, в Ашхабаде, новых?

А Ягшылы́к?! Чем занята она сейчас там, в ауле, кто смотрит вслед ей, когда бежит она в магазин или с тяпкой на плече идет пропалывать сорняки на огороде? Я всегда украдкой смотрел ей вслед… А в школе она из своего восьмого класса заглядывала в наш десятый — и, не обращая внимания на насмешливые взгляды девчонок, просила: «Солтан, быстренько реши, пожалуйста, эту задачу, у меня никак ответ не сходится!..» Увидев же меня среди ребят, тайком куривших сигареты за школьным забором, отзывала в сторонку и строго говорила: «Если еще раз попадешься, обязательно скажу директору!» Но конечно же, никому ничего не говорила…

Когда теперь суждено нам будет свидеться?

Те дни ушли навсегда!

Я в городе, я — строитель.

И хорошо ведь это звучит: строитель… Человек, который строит такие вот дома, что тут, напротив автобусной остановки, красиво взметнулись этажами ввысь; который возводит дворцы культуры, кинотеатры, детские сады, кафе; руки которого оставили свое живое тепло на стенах той самой привлекательной чайханы, что зазывно сияет широкими окнами на противоположной стороне улицы. И когда-нибудь я смогу с гордостью показать на здание — например, той же Ягшылык показать, если она приедет в Ашхабад: «Смотри, этот дом я строил своими руками, наша бригада строила…»

Мои думы оборвал старичок с аккуратно подстриженной белой бородкой, присевший на скамью рядом. Он тронул меня за локоть:

— Эй, молодой человек, не задремал ли? Автобус подкатил!

Занятый своими мыслями, я даже не заметил, что на остановке собралось много народу… Как назвал меня почтенный аксакал? «Молодой человек», — обратился он ко мне. А что — мальчишка разве я? Да, молодой человек, рабочий человек!

Поднявшись со скамьи, твердой походкой пошел я по тротуару — как бы навстречу городу, гостеприимно, широко распахнувшему передо мной свои шумные улицы.

РАЗГОВОР В ПАРКЕ

В назначенный час я приехал в городской парк.

Он сиял электрическими огнями, у ажурных металлических ворот звучали усиленные динамиками веселые танцевальные мелодии.

Оживленными, нарядными стайками входили сюда парни и девушки. Я немножко завидовал им: дружные, вместе они, уверенные, знают свой город, знают, как вести себя… А мне нужно приглядываться, освобождаться от робости, застенчивости. Как-никак, я еще чужой в этом сложном городском мире. Приехавший из дальнего аула, я подобен ростку хлопчатника, который неожиданно с мягкого поля был перенесен на жесткий асфальт.

На большой открытой эстраде — в глубине парка — выступал с концертом какой-то коллектив художественной самодеятельности. Маленького роста девушка пела печальную азербайджанскую песню. У нее был не сильный, но очень приятный голос — и слушателям она нравилась. Они горячо аплодировали, и девушка снова подходила к микрофону — петь «на бис»… Тут среди зрителей и увидел я Ыхласа. Он стоял, заложив руки за спину, модно одетый — в приталенной красной сорочке, джинсах, в туфлях на высоких каблуках. «Уж на него-то, — подумал я, — никто не скажет: деревенский!»

— Неплохо было бы перекусить, — проговорил Ыхлас. — Пойдем на ресторанную веранду…

— В ресторан? — У меня ноги сделались ватными. Никогда в жизни не бывал в ресторане…

Но Ыхлас так обыденно, спокойно сказал про это, что я поверил ему: ничего необычного нет, и если стану отнекиваться, то как раз буду выглядеть «деревней».

Ресторан оказался не таким уж особенным, диковинным местом, которое должно было поразить мое воображение. Столики под белыми скатертями, сверкающая посуда на них, официантки в одинаковых кружевных передниках… Что-то похожее не раз в кинофильмах видел.

— Пиво будешь? — спросил Ыхлас.

— Нет, лимонад.

— Привыкай, — снисходительно посоветовал Ыхлас. — Пиво — это вещь…

— Нет-нет, не люблю его, часто пробовал, — соврал я. — Лимонад буду.

— Со временем привыкнешь, полюбишь, — пообещал Ыхлас.

А я подумал: «Или ничего другого хорошего в городе нет, чтоб сразу на пиво бросаться!»

Нам принесли по салату и бьющие в нос уксусом горячие шашлыки.

Потягивая холодное пиво, Ыхлас говорил мне:

— Вот за что люблю я городскую жизнь: поработал — культурно отдыхай! А в ауле куда вечером пойдешь? Только что в кино…

— Там тоже неплохо, — возразил я. — По-своему там…

— А-а!.. — Ыхлас рукой махнул. — Я считаю, чем больше городов будет — тем жизнь лучше станет. Вот бы берег Амударьи на всем его протяжении превратить в сплошной город!

— Зачем? — удивился я. — Представить даже трудно.

— В городе не бывает таких пережитков, как в селе, — развивал свою мысль Ыхлас. — В городе театры, цирк, рестораны, парки отдыха, музеи, разные аттракционы для детей… Разве они не способствуют развитию человека? Еще как! Тут человек сам творец своей судьбы, а в селе он зависит от разных обстоятельств…

— Ты не прав, — не соглашался я, но Ыхлас вроде бы даже не хотел слушать меня. А когда я все же стал горячо доказывать, что в ауле живут трудолюбивые люди, нигде не встретишь такой красоты, как на зеленых, с вольной природой берегах Амударьи, он хмуро спросил:

— А мою историю знаешь? Ну эту… с Селбиния́з? Разумеется, я знал про это, как и все другие в Хала́че. Год назад Ыхлас приехал в аул как отпускник на целый месяц, и старенькая мать сказала: «Так просто назад в город не отпущу тебя. Привяжем здесь твои ноги (то есть поженим) — уезжай потом куда хочешь. Иначе там вдалеке превратишься ты в чужого человека, ничего тебя в ауле не держит, а я совсем слабая…» Ыхлас подумал-подумал — и согласился. «Ладно, — сказал он, — посылай, как аульный обычай требует, сватов: я готов взять в жены Селбинияз…» Он назвал имя дочки колхозного кладовщика, красивой и очень гордой девушки, которая — Ыхлас знал это — была неравнодушна к нему. Да и сам он заглядывался на нее…

Отец Селбинияз, выстроивший самый высокий, огромный дом в ауле, человек хвастливый и чванливый, с усмешкой заявил: «Что ж, я не против, коли любимая дочка согласна… Но она лучше всех остальных девушек, не с кем даже сравнить ее, и без большого калыма[1] я ее не отдам. Есть ли у того, кто хочет стать моим зятем, лишние тысячи в кармане, или он кое-как на одну зарплату живет?»

Ыхлас нашел способ тайно повидаться с Селбинияз, и девушка — хотя слезы блестели у нее на глазах — сказала: «Да, ты должен, как требует отец, заплатить за меня назначенный им калым…» — «Опомнись, — вскричал Ыхлас, — где я достану столько денег? И разве деньги оценивают наши чувства?» — «Все равно, — ответила Селбинияз, — ты должен! Когда выдавали замуж Огульте́ч, мою двоюродную сестру, за нее потребовали столько же… А я разве хуже ее?»

Неплохо, как видно, усвоила Селбинияз уроки своего отца, уроки такого вот домашнего воспитания.

И вскоре Селбинияз выдали замуж за сына продавца промтоварного магазина в соседнем районе…

Униженный, оскорбленный, осыпанный насмешками невежд, Ыхлас надолго забыл дорогу в родной аул.

И сердце его теперь страдало от этого. Почему и спросил он меня: «А мою историю знаешь?..»

— Забыть можно, — нагнув голову, словно пряча от меня глаза, с грустью проговорил Ыхлас. — Но если подумать… Такое — и в наш космический век?! Слов не подыскать! И разве это в городе? Нет, в ауле! Понимаешь, Солтан, в ауле! Теперь ясно тебе, почему я хочу, чтобы было как можно больше городов?

И грусть в его голосе сменялась прежним возбуждением.

— Ты столкнулся с диким человеческим невежеством, — ответил я, — и в горечи своей по одному факту делаешь широкие обобщения. Это неверно!

— Пускай! Но я за город…

— Город не может без аула. Хлопок, мясо, хлеб — онн что, в этом парке растут?

— Что же ты сам зацепился за город?

— Запрещенный прием. — И я почувствовал, что сказал это с явной обидой. — Тебе известно, почему… Но от своего аула ни за что я не откажусь. Даже когда выучусь, на ноги встану…

— Прости, Солтан, — примирительно пробормотал Ыхлас. — Это я так, в горячке спора…

В этот момент подошел к нам плечистый парень с открытым лицом, приветливой улыбкой на губах, представился:

— Меня Арсла́н зовут.

И после паузы продолжил:

— Я за соседним столиком сидел и, хочешь не хочешь, что-то из вашего разговора слышал. Извините меня, но позиция вот этого товарища, — он кивнул на меня, — представляется более убедительной. Деревня опирается на город, как на индустриальную и культурную силу, а город, в свою очередь, живет в расчете на постоянную поддержку деревни… Они неразлучны, как брат и сестра. Извините еще раз, однако! — Он опять кивнул — на прощанье, и ушел.

И мы тоже вскоре, расплатившись за ужин, покинули ресторан. Я оглянулся на его ярко освещенную веранду и подумал: «Видела бы мама, как я сидел здесь… Сильно расстроилась бы она! Вот, мол, до чего сынок докатился, где время проводит, когда мы его с нетерпением ждем!»

И снова теплая волна при воспоминании о маме, доме, нашем Халаче мягко прошлась по сердцу…

В этот вечер мы долго бродили с Ыхласом по парковым дорожкам, о чем только ни говорили с ним, но удивило меня, что ни разу не спросил он меня про аульные новости, про близких ему людей. Иногда с ним, Ыхласом, здоровались встречавшиеся нам парни, перебрасывались фразой-другой. И это тоже удивляло: такой огромный город, десятки тысяч людей в нем, можно легко затеряться среди них, остаться незамеченным, а моего земляка, оказывается, многие знают, есть у него тут свои знакомые.

Так ли будет и у меня?

НАЧАЛО

На следующее утро я поехал по указанному адресу и, поплутав меж вбитых в землю свай, сплетений арматуры и сваленных в беспорядке бетонных плит, отыскал третий строительный участок. Шофер тяжелого грузовика, привезший оконные рамы, показал на высокого, худощавого человека лет сорока пяти, лицо которого украшали густые бакенбарды, и пояснил:

— Это и есть бригадир по фамилии Суханбабаев. Догоняй, а то упустишь!

Я подумал, что уже где-то видел этого человека… Но где? В кино?! Точно, на киноэкране! Длинные бакенбарды придавали бригадиру сходство, причем очень большое, с французским киноактером Марселем Марсо.

Это почему-то развеселило меня, я почувствовал себя смелее и ринулся догонять Суханбабаева, уже чуть было не скрывшегося за углом здания…

— Новичок?.. — Он с интересом посмотрел на меня и протянул руку. — С прибытием в бригаду, парень. Пошли!

Строительство велось на обширной территории: на былом пустыре вырастал новый жилой массив города. На поднимающихся стенах будущих многоэтажных домов сновали каменщики, отсюда снизу казавшиеся маленькими, как дети. Оранжевыми пятнышками светились на солнце их защитные каски. Подкатывающие с раствором и кирпичом самосвалы поднимали тучи бурой пыли, которая рассеивалась медленно, будто нехотя. Стройка гремела, сияла слепящими глаза огнями электросварки, была наполнена сотнями всевозможных звуков, среди которых мой слух не сразу мог выделить, различить отдельные человеческие голоса: «Майна!.. Вира!.. Начали подъем!.. Береги-ись!..»

Суханбабаев был тут будто рыба в воде — шел быстро, не сбиваясь с шага, не озираясь, как я, не боясь, что заденет его проносящаяся мимо машина, раздавит устрашающе катившийся по рельсам многотонный башенный кран. Этому тоже, понял я, предстоит учиться — смело и одновременно безопасно ходить по стройке… И чему только не придется учиться!

Когда остановились у стен одного из будущих жилых зданий — кирпичной «коробки» с зияющими пустотой оконными и дверными проемами, со «скелетами» не оборудованных еще перилами лестничных переходов, — Суханбабаев сказал:

— Поднимайся, Солтан, на четвертый этаж. Там увидишь наших ребят-каменщиков. А я догоню…

— И можно будет приступить к работе?

— Какой прыткий! — добродушно засмеялся бригадир. — Еще минимум по технике безопасности ты должен пройти. А для работы ведь навыки нужны. Наставника назначу тебе. А пока осторожно поднимись — это для первого знакомства…

Перепрыгивая через кучи строительного мусора, я взбирался по лестнице с одного этажа на другой — и вдруг услышал чей-то насмешливый окрик:

— Эй, салажонок! Зелененький, ау!

На ко́злах, поставленных в углу одной из комнат, сидели девушки в заляпанных раствором комбинезонах, ярких косынках, и одна из них (та, которая, видимо, и окликнула меня), рыженькая, вся в веснушках, что-то шепнула своим подружкам, и все они громко засмеялись.

Да, тут уже свою растерянность показывать было нельзя!

— Почему не работаете? — придав лицу самое строгое выражение, поинтересовался я. — Отчего простаиваете?

— А ты что за допросчик такой? — тряхнула своими огненными косичками рыженькая. — Не из старшего пионерского отряда, мальчик?

И они все вразнобой снова расхохотались.

— Я? Надо знать, девочки, свое начальство. Я новый помощник бригадира. А ну, живо за работу!

Девчата теперь не просто смеялись — смех сотрясал их, словно попали они под электроток. Но был этот смех веселым, без издевки, хороший, в общем, смех, — и мои губы тоже растянула улыбка…

— Если ты помощник, — наконец заговорила другая девушка — с короткой, под мальчика прической, сероглазая, с ямочкой на подбородке, — так помогай! Притащи-ка нам раствора. Хотя бы в этих ведрах вот… — И прыснула, не удержавшись: — Помощник!

Схватив по пустому ведру в каждую руку, я помчался выше — на последний, четвертый этаж.

Тут солнце, ударившее в глаза, заставило зажмуриться.

Отсюда с высоты ближняя часть города была как на ладони. Убегали вдаль, суживаясь, ровные улицы, обсаженные по краям тротуаров деревьями. Сверкали магазинные витрины и красочные вывески. Зеленым островом выделялся среди громады бетонных и кирпичных зданий городской парк, в котором вчера мы с Ыхласом провели вечер… Завораживающая картина!

Хотелось громко-громко крикнуть: «Здравствуй, город, здравствуй, дорогой Ашхабад! Теперь я твой строитель! С сегодняшнего дня!»

Не уловил я шагов бригадира за своей спиной — он тронул меня за плечо, сказал:

— Здесь на высоте, Солтан, нельзя так глубоко задумываться. Надо ежеминутно помнить: высоко — значит опасно! — Суханбабаев протянул мне брезентовые рукавицы: — Держи!

— Я за раствором…

— Ну отнеси — и сюда!

— Есть! — по-армейски, как учил нас в школе военрук, ответил я и, зачерпнув из железного чана жидкий цементный раствор, побежал с ведрами вниз — к девушкам. Ведра были тяжелые-тяжелые, но мне хоть бы что! Душа пела: как хорошо, удачно все началось…

Девчата встретили шутками, радостными возгласами, и я-, подмигнув им, поставил ведра и помчался назад к бригадиру.

Суханбабаев повел меня по прогибавшимся мосткам к дальней стене здания, возле которой копошились люди; то были каменщики, они-то и вели кладку…

Он подвел меня к одному из них — светловолосому крепышу, у которого из-под ворота рубахи синели полоски матросской тельняшки, — познакомил нас:

— Вот Солтан, а это Сергей! — Обернулся ко мне: — Это, Солтан, твой старшой… Будешь выполнять то, что он укажет. А Сергей раскроет тебе все секреты кирпичной кладки. Вопросов нет?

— Имя у тебя хорошее, глаза тоже хорошие, — потрепал меня по плечу Сергей. — Уверен — сработаемся! Ты, наверно, никого из наших ребят не знаешь? Во-он тот, что в черных очках. Исла́м… Пойдем покажу тебя всем, и ты на всех посмотришь. У нас бригада дружная… Быстро специальность освоишь, рабочий разряд получишь. Если, само собой, сачковать не станешь.

— Нет, что вы!..

— Давай сразу на «ты». По-рабочему. Мы все так в бригаде…

Как мне это понравилось: «по-рабочему»!

Если вдуматься, большой смысл с этом выражении… Правда?

Сергей представил меня всем другим, и среди них я вдруг увидел Арслана — того самого парня, что вчера подходил к нашему с Ыхласом столику в ресторане. Он тоже поразился встрече и, пожимая мою руку крепкими, сильными пальцами, весело сказал:

— Молодец, что к нам! Этажи поднимем — с высоты птичьего полета на жизнь будешь смотреть!

— Нет, так не годится, — тоже веселым голосом возразил Сергей. — От земли отрываться человеку нельзя. Высота — для восторгов, а трезво обо всем судишь только там, внизу, когда в своей привычной стихии…

— У этого парнишки, не бойся, голова не закружится. Взгляды у него твердые, комсомольские. — Глаза у Арслана смеялись. — Вчера слышал я, как он на одном собрании выступал… В защиту сельского хозяйства… Готовый политинформатор!

— На каком собрании? — Сергей с любопытством посмотрел на меня.

— Было такое, — заговорщически подмигнул мне Арслан.

— А раз так, — сказал Сергей, — и в нашей комсомольской организации ему тоже дело найдется. — Спросил меня: — На комсомольский учет встал? Не затягивай, увидишь, какие боевые хлопцы в нашем комитете…

И это тоже мне нравилось, по душе было: как просто, легко и вместе с тем по-деловому ведут себя меж собой парни из бригады, как уважительно настроены они друг к другу, и никто из них ни пренебрежительным словцом, ни косым взглядом не подчеркнул своего превосходства надо мной — новичком среди них, ничего еще не умеющим к тому же…

Мое появление явилось для бригады как бы незапланированным «перекуром», но тут же, минут через десять, все быстро, без напоминания со стороны разошлись по своим местам, и споро возобновилась работа. Здесь, понял я, знают цену времени!

На мое счастье, Сергей оказался человеком словоохотливым и добрым. Объяснив, что моя обязанность — это обеспечивать ему фронт работ, а проще сказать — своевременно, без малых даже задержек подносить раствор и кирпичи, он, ловко орудуя мастерком, рассказывал мне про бригаду, про то, из чего складываются заработки, какие бывают премиальные, кто чем из ребят увлекается. Он сам, например, ходит в мотоклуб, не раз участвовал в мотокроссах, перворазрядник по этому виду спорта и, если, дескать, я захочу, покажет меня своему тренеру: может, подойду, я ему.

Настроение у меня было праздничным, усталости я не ощущал, лишь смахивал со лба обильно выступавший пот… А Сергей работал артистически, в заданном себе темпе, без сбоев гнал и гнал ряд за рядом, и кирпичи ложились на раствор так точно, ладно, стремительно, что, казалось, каменщик все делает без каких-либо усилий. Но это было, конечно, не так: я видел, что у Сергея рубаха постепенно пошла мокрыми пятнами — на спине, под мышками, затем и на груди. И разговаривать он стал меньше, сдержаннее, как бы экономя силы.

Я подметил, что Сергей не делает никаких лишних движений, лишь самые необходимые они у него, строго выверены: кирпич — в руку, мастерком — раствор, кирпич на раствор — и готово! Сказал ему об этом: вот, мол, один «секрет» уж разгадал, — и Сергей засмеялся:

— Получится из тебя толк, верно! У нас плановая норма нелегко дается, а я за смену — не менее полтораста процентов… Обязательно отлаженный ритм должен быть. Да, чуешь, при отличном качестве! И от помощника, понятно, многое зависит. Доволен тобой я: ноздря в ноздрю, как говорится, идем… Только излишне суетишься. Будь сдержаннее, а то дыхание собьешь.

— Ты, Сергей, моряком был? — полюбопытствовал я, показав глазами на его матросскую тельняшку, выглядывавшую из-под рубахи.

— Хотел им быть, да не вышло. Призвали в армию — в строительную часть попал. Вот там-то и освоил профессию каменщика. Но строили мы разные здания и специальные объекты для флота, приданы были, так сказать, Военно-Морскому Флоту. И поэтому считали себя вправе носить под робой полосатые тельняшки…

— И мне через год в армию, — сказал я.

— Служба только закаляет, — приободрил Сергей. — Там бывают такие ситуации, что не раз спросишь себя: мужчина я или нет? А коли мужчина — будь им!

«И здесь, на растущих этажах, под облаками, — подумалось мне, — тоже надо быть мужчиной…»

КАК ЛЮДИ ЖИВУТ?

После первой своей рабочей смены я не просто спешил — летел как на крыльях в дом родственников, у которых остановился.

Я рабочий, помощник каменщика, меня приняла в свой коллектив бригада, моя фамилия внесена в бригадный табель, уже сегодня я зарабатывал деньги своими руками — вот этими, со вздувшимися мозолями на ладонях! И какие парни в бригаде, а?!

Есть о чем рассказать!..

Но только очутился я на пороге квартиры, как радость свою пришлось припрятать. Не до нее и не до меня было в доме. Жена Нурмаме́да-ага́, Гунча́, вовсю пилила мужа:

— Кончилось мясо, нет масла в холодильнике, и за всем этим должна бегать я сама, да? А тут еще грязного белья целые ворохи… Обстирывай, обштопывай — захлестнуться можно! Что я, лошадь? И за детьми в садик — опять же я… Это жизнь?

Голос Гунчи был монотонно-скрипучим, но, кажется, не очень-то он трогал Нурмамеда-ага: тот спокойно полулежал на диване с газетой в руках.

Потоптавшись в дверях, я сказал:

— Нурмамед-ага, можно мне сбегать за ребятишками в детсад?

— Сбегай, — оживился тот. — Прогуляешься заодно.

Полезно ж свежим воздухом дышать. Детский сад, знаешь, на углу поликлиники…

— Да-да!

Я с облегчением выскочил на улицу.

Жена Нурмамеда-ага, Гунча, была родной сестрой жены моего старшего брата. Следовательно, мой брат и Нурмамед-ага свояки. И когда я уезжал в Ашхабад сдавать вступительные экзамены в институт, домашние дали мне их адрес и строго-настрого наказали ночевать лишь здесь… И, надо сказать, родственники встретили меня гостеприимно. Особенно Нурмамед-ага был радушен — дотошно расспрашивал обо всем, шутил, усаживал играть с собою в шахматы, и его приветливость сглаживала мою неловкость, тем более в первые дни, когда только присматривались друг к другу.

Но вскоре я заметил, что муж и жена в этом доме словно бы не могут обойтись без того, чтобы не поругаться, подчас по самому мелкому, ничтожному поводу: почему на кухне второй день стоит ведро с картофельными очистками и кому его выносить, кто должен привязать вместо оборванных новые веревки для сушки белья на террасе, и тому подобное… Когда начиналась их словесная перепалка, я не знал, куда от стыда деться. Не мог представить себе, что в какой-либо семье в нашем ауле могло бы происходить подобное. И переживал вдвойне, боясь, что причина таких семейных стычек мое присутствие в доме. Может, мешаю я им, раздражаю своим видом?

Но дело было, конечно, не во мне…

И чаще всего, как вот сегодня, Нурмамед-ага не обращал внимания на ворчание жены. Но иногда не выдерживал, говорил с досадой: «Опять за свое? Если не управляешься по дому — оставь работу на базе. У меня пока есть силы прокормить и тебя и детей…» От подобных слов Гунча возгоралась еще сильнее: «Ах, посмотрите на него! Он прокормит! И без того не знаем, куда каждую копейку ткнуть — везде дыры! То нужно, другое требуется… Или на свои деньги ты последний наш ковер купил? А мебель? А цветной телевизор?.. Молчал бы уж!»

В такие минуты Нурмамед-ага обращался ко мне: «Солтан, не слушай ее. Теперь надолго завелась. Тащи-ка шахматы — сыграем!» И спрашивал: «Или ты тоже считаешь, что в этом доме чего-то не хватает?»

Не хватало здесь, горько думал я, только мира и согласия.

Ковры на стенах и на полу, полированная импортная мебель, хрусталь и дорогая посуда в серванте, длинные ряды застекленных полок, тесно уставленных книгами… Как же так, продолжал я размышлять, в доме столько книг, такое великолепное собрание печатной мудрости, а семейная жизнь у этих людей серая, унылая, в непрекращающихся дрязгах? Какие же интересы владеют ими? Не лучше ли поговорить о прочитанном или хотя бы о телевизионной передаче, чем спорить о помойном ведре?!

Книги, молчаливо стоявшие за стеклами, тревожили меня. «Нужны ли вы в этом доме?» — мысленно спрашивал я их.

Поинтересовался у Нурмамеда-ага, трудно ли было собрать такую библиотеку, и он со вздохом ответил: «И не спрашивай! Догадаться не сможешь, через каких людей и каким образом доставал я эти книги… Как пчелка мед, так и я носил их сюда, в этот улей!»

Но не видел я, чтобы хоть раз кто-то из супругов потянулся за каким-нибудь томиком, вчитался бы в книжные страницы…



Или эти люди не знали, не видели высокой цели в жизни, и оттого-то тетя Гунча вечно ворчала — ведь квартира заполнена всем необходимым, а что дальше? Нет, не с моим скудным житейским опытом можно было разобраться в этом, дать на все тут исчерпывающий ответ! Припомнилось мне вдруг, как мы с Сергеем ряд за рядом поднимали стену очередного, пятого этажа и тугой ветер высоты бил нам в лица. Может, он, вот такой свежий, бодрящий ветер, и окрыляет человеческое сердце! А как почувствовать его в доме среди пыльных ковров, тускло поблескивающего хрусталя и обреченных на холодное заточение книг?! Здесь не его стихия!

НЕОБХОДИМОСТЬ ВЫБОРА

Утром, когда я, наспех позавтракав, собирался на работу, тетя Гунча уже в дверях протянула мне большую хозяйственную сумку.

— Я, Солтан, сделала тебе бутерброд с сыром, положила в сумку его. Пожуешь там, когда проголодаешься…

— Спасибо. — Я смутился: — Там рабочая столовая, в нее все обедать ходят.

И не мог понять: для маленького бутерброда такая большая сумка — зачем? Я и в карман его суну…

Так и сказал об этом тете Гунче.

— Ох, Солтанчик. — Она улыбалась. — Сумка для другого… Просто так она, можно сказать. У нас в подвале одна стена ненадежная, понимаешь, может упасть она. Укрепить надо ее. Кирпичами обделать. Ничего же не стоит тебе там на своей стройке прихватить в эту сумку шесть-семь кирпичиков. Не на себе ж тащить — автобус везет! Да, Солтанчик?

Жаркий румянец прилил к моим щекам. Я представил, как, воровато озираясь, буду засовывать в эту дурацкую сумку кирпичи, буду бояться, что кто-то в этот момент увидит меня за таким постыдным занятием… Молодой, дескать, а проворный: хоть что-то, да хочет унести со стройплощадки — лишь бы не с пустыми руками уйти отсюда после смены! Сегодня кирпичи, завтра цемент или доску… «Несун»!

А тетя Гунча меж тем с прежней улыбкой продолжала:

— Там, чтоб стену укрепить, штук сто кирпичей нужно, ну, может, чуть больше. Уж постарайся, Солтанчик. За неделю принесешь. На стройке кирпич хороший… Где купишь такой?

«Неделю — с этой сумкой?!» — ужаснулся я.

А что Сергей скажет? Вся бригада?

И когда тетя Гунча закрыла за мной дверь, я минуту-другую нерешительно топтался в коридоре, не зная, что же делать-то… Жесткие дерматиновые ручки сумки жгли, казалось, ладони.

Надо было отказаться? Но вот не смог же! Кормили, мол, тебя, поили, на нашей мягкой постели спишь, а обратились к тебе с пустяковой просьбой — ты в кусты… Неблагодарный!

Нужно было, наверно, вот что сказать: воровать даже так, по мелочи, — не смогу, но как получу первую зарплату — отдам ее в ваши руки на ремонт подвальной стенки…

Да нет, так тоже не годится… Это тетя Гунча как оскорбление воспримет. Нашелся, мол, благодетель, денежный туз, без тебя мы не проживем!

А вот с сумочкой… сумой… этой сумищей… за кирпичиками иди! Старайся! Уважь! Мы тебя — ты нас!

Так?

Едва не заплакал я от непонятной, что словами высказать не смог бы, обиды…

И, прислонив сумку с лежавшим в ее необъятной глубине бутербродом к двери, я торопливо пошел прочь. Зная, что больше в этом доме появиться не смогу…

* * *

День проходил в прежней, как и вчера, работе, но мое настроение было совсем другим, и Сергей заметил перемену во мне.

— С непривычки тяжеловато? — спросил он.

— Да нет, нормально…

Сергей испытующе посмотрел — и больше ничего спрашивать не стал.

Ловко управляясь с кладкой — мастерок птицей летал в его руках, — он опять рассказывал мне про бригаду: что в городе построено ею, почему по общему согласию перешли на метод коллективного подряда, то есть стали хозрасчетным коллективом, у кого из парней какие жизненные планы… И с восхищением отзывался о Суханбабаеве: это, говорил он, редкой души человек и мастер первоклассный. Беспокойная судьба строителя бросала его в разные концы страны. Был он с ударным отрядом в Ташкенте, помогал отстраивать столицу Узбекистана после землетрясения; его дома стоят на одной из станций знаменитой Байкало-Амурской магистрали; приглашался он на возведение спортивных сооружений в Москву к Олимпиаде-80, и на груди у него (в праздничный день это можно увидеть!) уже два ордена.

— Есть чему позавидовать? По-хорошему! А? — В словах Сергея звучала приподнятость, и я понимал: этим своим рассказом про биографию нашего бригадира он тоже старается развеять мою хандру. Наверно, как я ни старался казаться веселым, лицо выдавало…

И с этой тревожной мыслью: «Куда же теперь податься, где ночевать?» — в конце смены расстался я с ребятами из бригады. Сергей звал пойти с ним в мотоклуб, но я, сославшись на срочное дело, отказался. Мотоцикл, по правде сказать, не очень-то привлекал меня. Бешеная скорость, надрывный рев двигателя, сизый шлейф дыма за спиной… Нет-нет, это не по мне! Не знаю почему, но влечения к гонкам не чувствовал. Может, — да не покажется это смешным — из-за склонности к размышлениям… Из-за некоторой врожденной медлительности…

Проводив взглядом автобус, на котором уехали парни, я не спеша побрел по улице. Да и куда мне было спешить?!

Шли навстречу прохожие, и я с любопытством всматривался в их лица — молодые, совсем юные и, наоборот, изборожденные сетью морщин, свидетельствующих о долгих прожитых годах… На пиджаках многих из пожилых посверкивал знакомый мне значок участника Великой Отечественной войны. Каждый из них, думал я, встречался и бился с фашистами, ощущал близкое дыхание смерти, верил в победу над врагом и стал победителем. Чего только ни повидали эти люди, какие только тяжелые испытания ни выпадали на их долю, и сейчас несут они на своих плечах груз жизненных забот, но (вглядитесь-ка повнимательнее!) — свет жизни в их глазах. Тебе же только семнадцать с небольшим — и кислая физиономия! Маленькое жизненное испытание — и ты уже сник, расстроился… Не совестно?

Так говорил я себе — и, наверно, не без пользы… Расправил плечи, поднял выше голову, и вроде бы даже дышать стало легче. Сердце, видимо, сильно сжимается, когда долго давят на него мрачные мысли. А разве они помощники любому делу? Лишь угнетают волю!

Есть у меня работа, есть у меня бригада, доброжелательно принявшая в свой коллектив… А чего нет? Ночлега нет, и денег в обрез. Всего-то? Деньги мне Арслан предлагал: возьми, дескать, до зарплаты четвертной. Я постеснялся, но ведь могу взять, правда? Это же товарищеская взаимовыручка. Получу — тут же верну и уже дальше буду строго жить на свой заработок, рассчитаю, чтоб хватало… А ночевать, помнится, Ыхлас к себе в общежитие звал. Ночь-другую пробуду у него и что-нибудь, возможно, подыщу себе, сниму угол у какой-нибудь старушки.

Рассуждая таким образом сам с собой, я, скорее всего, стал размахивать руками, потому что шедшие по противоположному тротуару девушки, обернувшись на меня, громко, весело рассмеялись — моя рука действительно была в воздухе на уровне плеча… Размахался! Со мной, признаться, такое бывает. И хотя смутился я, но звонкий смех девушек был приятен, показалось даже, что на окнах домов еще ярче заиграли солнечные блики.

Вспомнил я про Ягшылык, мгновенно представив ее вот на такой шумной ашхабадской улице… Ты идешь с работы, а из-за угла, вон от того гастронома, она!..

И все тогда будут смотреть: что за парень, что за красивая девушка?.. Почему они остановились посреди улицы и не спускают глаз друг с друга?..

Что-что, а воображение у меня хоть куда!

Однако снова поймал я чей-то недоуменно-насмешливый взгляд и понял: то ли в своих мечтах расплылся в улыбке, такой, что во все лицо шире щек она, то ли опять жестикулирую… Ну ничего — увидели чудака и забыли!

От Ягшылык же мысли побежали к друзьям: что у них, где они, к какой пристани прибились? В школе нас было трое закадычных — Акмухамме́д, Ора́з и я. Все из Халача подались в институты. В разные. Акмухаммед уехал в Ташкентский институт физкультуры. Его коронный номер — брать планку на высоте метр восемьдесят пять. И не раз, мы сами видели, чисто брал ее. Из аула возили его даже на всесоюзные юношеские соревнования, но там у него что-то не получилось. Объяснял потом нам, что разволновался, незнакомая обстановка, дескать, угнетала. И вот укатил в Ташкент, там должен себя показать… А Ораз, в отличие от нас обоих, был помешан на физике и особенно математике. Хлебом его не корми — дай позамысловатее задачку! Будет грызть ее, пока не разгрызет. Ходит, а глаза устремлены внутрь себя; это значит, что предельно сосредоточен и прикидывает всевозможные варианты решения… Отправился он далеко — в город Рязань, в тамошний Радиотехнический институт.

Что-то у них сейчас? Поступили, нет ли?

Захваченный своими думами, я поначалу прошел было мимо этой вывески, но чем-то все же она царапнула мое сознание — тут же вернулся, подошел к дверям большого здания. А на вывеске значилось: «Спортивное общество „Динамо“.

— Ты у нас тренируешься? — спросила меня в вестибюле женщина-вахтер в строгом черном халате.

— Да нет, это, по-моему, новенький, — сказал стоявший тут же русоволосый парень в красном спортивном костюме. — Угадал?

Я кивнул.

— К нам в „Динамо“ хочешь? Чем заниматься?

— Я… я на стройке работаю.

— А спортом? — не отставал парень.

— В школе занимался.

— Каким видом?

— Понемногу всем…

— Понятно. — И парень обратился к вахтерше: — Пусть он зайдет, посмотрит. Со мной.

„Везет же мне!“ — благодарно взглянул я на парня.

Мы прошли в спортивный зал.

Он был такой большой, что в одной половине его юноши играли в волейбол, в другой — девушки в баскетбол, а посредине на гимнастических снарядах занимались дети — одиннадцати-двенадцатилетнего возраста. В маленьком зале справа проходила тренировка штангистов: глухо ударялись о помост, тяжело ухали их штанги. В другом таком же зале, слева, ловкие, мускулистые ребята бросали друг друга на мягкие маты. Это были борцы, одетые в просторные, перехваченные поясами белые куртки и такие же белые, как у аульных стариков, коротковатые шаровары.

— Самбисты, — пояснил парень.

— Вот борьба… это как раз… — Я с завистью глядел на борцов.

— Записывайся в секцию самбо тогда.

— А можно?

— Пока набор продолжается…

— А что нужно для этого?

— Справка от врача. Это после, а сегодня запишись. И будешь ходить сюда каждый вторник, четверг и по субботам.

Я не верил такому счастью.

Выбираю самбо!

— У меня товарищ есть, Ыхлас звать. Его можно записать?

— Попробуй. Иди в ту дверь, скажешь — Самохин направил…

Как было не вспомнить тут мамины слова: „Мир не без добрых людей, сынок!“

* * *

И в этом лишний раз я смог убедиться на следующий день. (Не считайте, конечно, что только сплошное везение сопутствовало мне в ту неделю, но… что было, то, как говорится, было!)

У Ыхласа в общежитии я появился в восьмом часу вечера, и оказалось, что мой товарищ собирается на вечеринку. И не один — всей комнатой, впятером. Я попросил разрешения остаться у них — поваляюсь, думал, на кровати с книжкой в руках, — но Ыхлас и остальные стали горячо настаивать: „Поедем, поедем, там мировая компания, ждут нас, лишним не будешь!..“ И я не то чтобы не устоял перед таким напором — просто показалось, что обижу, если не соглашусь. Они же со всей душой ко мне!..

Ехать пришлось далеко, на городскую окраину, застроенную одноэтажными частными домиками. В одном из них, дверь и окна которого, казалось, должны были вылететь от сотрясавшей стены, запущенной на полную мощность джазовой музыки, нас встретили ликующими голосами: „Ур-ра, пришли!..“ В комнате, где не танцевали, а тряслись в каких-то конвульсивных, неистовых движениях потные, со слипшимися волосами пареньки и девчонки, не продыхнуть было от сигаретного дыма — хоть топор вешай! Курили все, и я, признаться, впервые видел не только вот такие, поразившие меня танцы, но и курящих, с сигаретами в пальцах и во рту девушек. Наверно, вид у меня был настолько ошарашенный, что одна из девиц, поцеловавшая на моих глазах Ыхласа и потянувшая его в круг танцоров, заметила со смехом: „Этот мальчик из какого колхоза?“ На что Ыхлас ответил: „Он мой друг и, между прочим, мастер спорта, самбист…“

Стоило мне перед этим похвалиться Ыхласу, что себя и его записал в секцию, надо в субботу явиться на первое отборочное занятие, как уже, нате вам, возведен в ранг мастера спорта! Хорошо, что в этом дыму никто не мог увидеть, как я густо покраснел.

Был я тут, понятно, белой вороной, и, возможно, бессовестное вранье Ыхласа, что я самбист, первоклассный спортсмен, спасло меня от насмешек: все пили — я отказался. „Держит форму“, — услышал за своей спиной. И поскольку не танцевал — то и девчата потеряли ко мне всякий интерес. Я то выходил на улицу, сидел перед домом на лавочке, скучая, томясь, то снова возвращался… Но где-то глубокой ночью, в третьем часу, постучали в дверь две женщины, из живущих по соседству, и сердито сказали: „Не прекратите шуметь — вызовем милицию!“

Ночевали тут же — кто где… Я пристроился в коридоре на полу, подтянув под себя какую-то дерюгу; мимо меня то и дело ходили, наступали на ноги; откуда-то сильно дуло. Вроде только глаза смежил — и уже вставать надо, на часах почти семь, а к восьми на работу. У Ыхласа, разбудившего меня, было помятое, с отеками под глазами лицо, он, зевая, с виноватой улыбкой проговорил: „Во́ гульнули… на всю катушку!“ Дерюжка, которую я в темноте нашарил и подоткнул под себя, оказалась в угольной пыли, и вся одежда на мне, мало что жеваная, была теперь в жирных черных пятнах… Гульнули!

Девиц видно не было, и почти все другие к этому времени уже куда-то исчезли… Наскоро умывшись у водоразборной колонки, мы поспешили к автобусу. Ыхлас отворачивался, избегал смотреть мне в глаза. Когда расставались, он буркнул: „Не переживай, отчистишь…“ Будто главное было в том, смогу ли я отчистить брюки и куртку!

А появился на стройплощадке — навстречу мне на лестничном марше третьего этажа бригадир Суханбабаев.

— Как дела, Солтан?

— Спасибо…

— Э-э, — сказал он, — ты что, по ночам уголь грузишь? В котельную нанялся?

— Да нет. — Я замялся: — Помогал, просили…

— А-а, помогал… — Глаза бригадира были внимательны и строги. — Помогал — это хорошо… Но послушай, Солтан, мой совет. Ты же не какой-нибудь босяк, опустившийся тип, чтоб через весь город ехать среди людей в таком вот неприглядном виде. Будто верблюд тебя пожевал и выплюнул! А ты рабочий, член бригады коммунистического труда, нашей бригады… Разве тот, кто видел тебя сегодня в автобусе, мог подумать: „Этот парень гордится своей работой, своим делом, знает себе цену?“

Не дождавшись, что отвечу, бригадир пошел вниз к выходу, а лестница подо мной, я думал, провалиться должна была. Горела под ногами. И я страстно хотел этого — провалиться!

Мелькнула мысль: „Уйти — и не возвращаться?!“

Но сверху заметил меня Сергей, поторопил окриком:

— Не спи, Солтан, время!

Какой из меня в этот день был работник — говорить не приходится… Даже не то, что вчера.

Сергей, надвинув козырек кепки на лоб, озадаченно, с плохо скрываемым недовольством сказал:

— Да, брат, перехвалил я тебя, кажется. Принял за орла, а что имеем в наличии? Сонную муху!

А после обеда, отведя меня в сторонку, усадив рядом с собой на перевернутое железное корыто для раствора, он потребовал:

— Выкладывай начистоту!

— Больше такого, Сергей, не будет. — Я смотрел себе под ноги. — Обещаю.

— Это само собой. Но что у тебя? Где ночуешь?

— Пока нигде, — еще ниже нагнув голову, признался я. — Сегодня пойду искать…

— Тогда так… Слушай приказ! — Сергей пристукнул кулаком по колену. — После работы поедем в хозмаг покупать раскладушку. Эту раскладушку будешь ставить на ночь в нашей общежитейской комнате рядом с моей кроватью. Временно. До окончательного решения вопроса!

В конце смены, убирая мусор, я, не желая того, нечаянно услышал разговор Сергея с бригадиром Суханбабаевым. Они стояли на лесах на пролет выше меня, их слова отчетливо долетали вниз. Сергей говорил:

— Упустим — засосет улица мальчишку. Шататься — не работать! А он по натуре открытый, весь нараспашку…

— Славный, вижу, паренек, — согласился бригадир. — Пусть поживет, правильно ты решил, у вас, а я похлопочу, чтоб нашли ему в общежитии законное место…

Чтобы для самого себя заглушить их слова, не слышать, о чем там они еще, я стал яростно соскребать и сбивать лопатой с досок остатки засохшего раствора.

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО ДЛЯ ЯГШЫЛЫК

Бежали дни, шли недели…

Я втянулся не только в работу — в новую для меня жизнь — и каждое утро встречал с нетерпеливым ожиданием: что сегодня-то у меня будет?

Сергей был доволен мною: по выработке мы шли с ним впереди других каменщиков. И все чаще он доверял мне мастерок — учись, осваивай!

А вскоре мы проводили его в Алма-Ату: он уезжал на всесоюзные соревнования мотогонщиков.

В день его отъезда примчался в общежитие корреспондент республиканской молодежной газеты, чтоб взять у Сергея интервью и сфотографировать его. Спросил:

— О чем вы думаете сейчас? О победе?

— Нет, — ответил Сергей, — я думаю о том, какая у нас страна… Воронежский парень, получивший жизненную выучку и профессию в Мурманской области, сейчас я уезжаю в Казахстан защищать спортивную честь Туркмении. Есть, по-вашему, что-то в этом?

Репортер, кивая головой, шевеля толстыми губами, торопливо записал слова Сергея в блокнот, и, когда ушел он, я сказал:

— Ты, Сережа, так умеешь говорить — самому бы тебе в газету писать!

Он засмеялся:

— У нас с тобой свои строчки — из кирпича! Иль они менее прочные?

Сергей уехал; часть нашей бригады перебросили на другой строящийся объект — надо было спешить с вводом в строй котельной; несколько человек, в том числе и я, остались на прежнем месте. Теперь я помогал Исламу и Арслану.

Мы с Арсланом встали на подачу, а Ислам вел кладку; иногда, правда, когда кирпича и раствора было в достатке, Арслан тоже брал в руки мастерок…

У Арслана мускулы, как шары, перекатывались не только на руках, но и на спине. С тяжелыми носилками он не шел — бегал, и я, естественно, должен был успевать за ним. „Скоро и ты будешь такой же, как мы, — успокаивал он меня. — Тут своя закалка. И сними рубашку — пусть тело загорает!..“

Ислам тоже работал сноровисто. Не хуже, пожалуй, чем Сергей, ревниво понаблюдав, должен был признать я. Те же точные, расчетливые движения, ни одного лишнего среди них! Куча кирпичей на глазах уменьшалась, и на глазах же в считанные минуты росла часть стены…

— Помнишь, Солтан, ты спорил со своим приятелем, где лучше — в городе или деревне? — обратился ко мне Арслан. — Ну, когда я впервые тебя увидел — там, в парке…

— Помню.

— А я, знаешь, со временем — через год-другой — в свой аул вернусь.

— Почему так? А учиться дальше не хочешь? Ты же кончил десятилетку…

Арслан усмехнулся:

— Учатся по-разному.

— Не понял.

— Ну как тебе объяснить? Часами над книгами я сидеть не могу, не умею просто. — Он засмеялся. — Ко сну тянет… А значит — не мое это!

— И всю жизнь учебы бояться, что ли? — с недоумением спросил я.

— Да не спеши ты. — Арслан недовольно свел брови. — Говорю же, по-разному люди учатся. Вот ты в эти самые часы учишься профессии каменщика?

— Ясное дело!

— И я продолжаю ей учиться. Чтоб по самому высшему разряду работать. А до этого закончил курсы экскаваторщиков. А потом (это я уже запланировал для себя) свою специальность маляра-штукатура.

— Зачем столько много?

— В том-то и соль, что как раз надо много… Должен я знать, уметь многое! Наш аул в песках, вдали от больших дорог, пески на десятки километров вокруг… Мой прадед был чабаном, дед тоже, и отец чабан, братья чабаны. А я приеду — обученный в городе строитель! Других сам обучать смогу — таких вот, как ты…

Здесь на высоте в порывах тугого ветра голос Арслана как бы звенел, подобно натянутой струне, и не оттого ли ощущал я в нем особую приподнятость, даже торжественность?

Продолжал Арслан:

— Представляешь, какие мы там, у нас в ауле, дома поставим, какие фермы, какой клуб построим! Никому не снилось даже, что такое будет в нашем ауле… — А закончил он почти буднично: — У тебя, понимаю, свое. Но я поражаюсь тем людям, которые с девяти утра до шести вечера в конторе сидят, уткнувшись в бумаги… Пусть они так, сами по себе, а я — как я хочу. Ну-ка давай еще пять-шесть ведер раствора поднимем сюда!..

Что ж, в самом деле так, думал я, наполняя ведра цементным раствором, — у каждого в жизни своя жизненная дорога. И оттого, что их, этих дорог, много, множество, люди, как и их деятельность, интересны своей непохожестью. И сама жизнь ведь, как огромный неповторимый ковер, бывает соткана из тысяч, миллионов характеров, из миллионов разнообразных полезных человеческих деяний!

Качались, плыли над нами, задевая, казалось, облака, могучие стрелы башенных кранов. Ими управляли девушки. Мне было удивительно, как они не боятся на такой вот высоте в качающихся, будто корабли на волнах, кабинах? Никак не мог представить на их месте кого-либо из девушек нашего аула… А если бы Ягшылык, в длинном национальном платье (у нас его называют „кетени“), кричала оттуда, сверху, из кабины: „Эй, Солтан, прими кирпич!“?

Очень часто вспоминаю я ее…

И сейчас вообразил я работающей под синим куполом неба… Но к действительности вернули меня слова Ислама:

— Солтан, ты слушаешь?

— Да-да!

— Кирпичи, говорю, стали поступать не лучшего качества. Иные крошатся в пальцах. А чуть ударишь — напополам!.. Или плохо массу перемешивают, или обжиг идет с нарушениями режима. Перекаливают в печи, то ли, наоборот, недодерживают…

— Вижу, — согласился я. — Те, что посветлее, крепче, а совсем красные кирпичи — слабые.

— Мало видеть! Тебя ж в „Комсомольский прожектор“ участка ввели?

— Так…

— Чего ж вы, прожектористы, ушами хлопаете, глазами моргаете?

Я не совсем еще понимал, куда клонит Ислам…

— У вас когда заседание?

— Как раз сегодня после работы собираемся…

— Вот и договоритесь: вы, наши прожектористы, поедете на кирпичный завод и ихним прожектористам…

— Правильно! — вскричал я. — Молодец, Ислам! И там, на заводе…

— Там разберетесь, почему на стройплощадку поступает от них брак!

Такие у нас парни: и сами трудятся как надо и от других того же требуют… Пример всем — бригадир Суханбабаев. Недавно он как депутат выступил на сессии горисполкома, и потом в тресте такой тарарам поднялся — до сих пор шум идет!

А сказал Суханбабаев о тех непорядках, что мешают ритмичной работе бригад: про то, что каменщиков и отделочников необоснованно перебрасывают с объекта на объект, не считаясь с тем, завершили они плановые задания на своем основном месте или нет; про то, что машины не всегда вовремя подвозят стройматериалы, а, как выяснили комсомольские „прожектористы“, многие водители делают „левые“ рейсы, выполняют заказы частников, общественный транспорт, короче, используют в личных корыстных целях; и про то еще, что заместитель управляющего трестом потребовал послать несколько каменщиков и штукатуров на свой собственный дачный участок, чтоб поставили они ему кирпичную ограду и сделали погреб-ледник, и, поскольку он, Суханбабаев, отказал в этом, не позволил снять людей с их рабочих мест, заместитель сделал все, чтобы бригада осталась без квартальной премии, хотя план ею был перевыполнен при отличной оценке за качество… „При таких безобразиях, которые мало волнуют руководителей треста (а иные из руководителей, как видим, сами потворствуют беспорядкам), — заявил наш бригадир, — дискредитируется прогрессивный метод коллективного подряда, получивший широкое признание на стройках страны и, увы, по-сиротски, без нужной отеческой заботы, с трудом приживающийся у нас!“

Эти слова Суханбабаева появились в газете — вернее, не только эти, а целиком весь текст его принципиального выступления. Уже на следующий день приехал на участок тот самый заместитель управляющего… Мы были возле прорабского вагончика; тут проходила „пятиминутка“ — оперативный инструктаж, и невольно все стали свидетелями этой сцены…

Подкатила, значит, белая „Волга“, из нее выбрался заместитель — полноватый человек в модном костюме, с тяжелыми, нависающими на глаза бровями — и, выжидая, застыл у дверцы машины. Но навстречу к нему никто не бросился; тогда он, поколебавшись (это было заметно), двинулся к вагончику. Не доходя шагов пяти — семи до нас, окликнул: „Товарищ Суханбабаев!“ Бригадир поднялся с табуретки, сказал: „Милости просим, товарищ Берды́ев“. Заместитель потребовал: „Подойдите ко мне, товарищ Суханбабаев…“ И через короткую паузу добавил: „Пожалуйста…“ Наш бригадир подошел. О чем они говорили — всего мы не слышали, но кое-что доносилось… Заместитель управляющего стал упрекать бригадира: вы, мол, передовик производства, авторитетный человек, а поступили непродуманно — своим выступлением опозорили трест, вынесли сор из избы, и теперь вот нагрянут комиссии; вам, дескать, следует кое от чего отказаться — например, от упреков в мой адрес. На что Суханбабаев ответил: „Вы, я сейчас убедился, ничего не поняли, и я оставляю за собой право продолжить начатый разговор на первом же партийном собрании…“ Заместитель стал хватать бригадира за рукав спецовки, бил себя в грудь кулаком, вел себя, в общем, как определил Арслан, по-базарному (куда только былая его спесь делась!), а бригадир повернулся к нему спиной, медленно пошел к вагончику, и показалось мне, что на лице его была брезгливость… Нет, не показалось, так и было!

— Солтан, опять замечтался? — крикнул Ислам. — Раствор кончается! И какая девушка, интересно, завладела твоей душой?!

Несясь с ведрами наверх по шатким мосткам, я был готов заорать во весь голос:

— Пусть знает весь мир: это Ягшылык!

Но сдержался, само собой.

Не тот характер у меня!

И пока продолжался рабочий день — в голове складывалось письмо — туда, в аул, для нее, Ягшылык. Письмо, которому не суждено было быть написанным и отправленным в почтовом конверте…

* * *

„Не удивляйся, Ягшылык, не спрашивай саму себя: что это Солтан пишет мне? Если бы от тебя пришло письмо — во всей республике не было бы человека счастливее меня. Я знал бы и верил: ты не забыла меня, хоть иногда вспоминаешь, что где-то далеко, в большом городе, живет и работает знакомый тебе Солтан… Тот самый, которому ты говорила: „Не кури за школой, стыдно!“

Я и тогда не курил, не люблю запаха табака — просто иногда стоял с ребятами, и мне потом было приятно слышать от тебя: „Не кури!..“ Может, только из-за этого, чтобы ты сделала мне выговор, я и ходил с курильщиками туда, за школьную ограду… Но как тогда, так и сейчас, обхожусь я без сигарет. Теперь вовсе не положено: занимаюсь в секции самбо. Наш тренер Константин Еремин (мы его зовем просто Костей) говорит, что у меня неплохо получается… Не посчитай, конечно, что хвалюсь! Но упорства мне хватает.

Поначалу ходил со мной на занятия Ыхлас. Но появился однажды на тренировке, а от него вином пахнет. Костя сказал ему: „В первый и последний раз…“ И в этот день отправил Ыхласа домой. А тот после заявил мне: „Не хочу, чтоб мне указывали: это можно, это нельзя… На каждом шагу кто-нибудь указывает!“ И перестал посещать секцию. Жалко, само собой. Парень он неглупый, добрый, но его беда, по-моему, в слабоволии.

Разболтался я! Не получилось ли так, что, ссылаясь на Ыхласа, я себя возвысил? Вот, дескать, какой целеустремленный! Не то, что другие… Но все проще, поверь. Переживаю за Ыхласа, вот и рассказываю про него…

Живу же по-прежнему в общежитии, давно уже „на законнных основаниях“, в комнате с Сергеем, Исламом и Арсланом. Как провожу время, свободное от работы? Кроме спорта — городская библиотека. Прихожу в читальный зал, обложусь книгами — теми, которые давно хотел прочитать, но не было их у нас в Халаче, — и на весь вечер праздник для меня. Ребята подсмеиваются: так, мол, и поверим тебе, что целый вечер в библиотеке просидел, — видимо, присушила тебя какая-нибудь девушка, под ее окнами стоял!

Постоял бы, прячась от чужих глаз, но не здесь — в своем ауле… Под чьими окнами? Не скажу!

Я не спутаю эти окна ни с какими другими. Перед ними шумят листвой два тополя, старый и молодой, и на стволе старого глупый мальчишка-десятиклассник когда-то тайком глубоко вырезал две буквы „Я“ и „С“. Не замечала их?..“

Я собрался на очередную тренировку, и Арслан с Исламом сказали, что тоже пойдут со мной, посмотрят, как проходят наши занятия…

Через считанные дни должны были состояться соревнования по самбо на первенство между спортивными обществами города. И Костя Еремин усиленно занимался со мной, хотя ни словом не обмолвился, допустит ли меня к соревнованиям или нет. Только как бы между прочим заметил: „Полгода — не такой уж большой срок, но ты, Солтан, проявил настойчивость — кое-чему научился…“ В устах нашего тренера, скупого на похвалу, то была, понял я, очень высокая оценка.

В этот субботний день, как всегда, мы начали с разминки — провели ряд беговых упражнений, а потом позанимались штангой. Затем попарно — один против другого — повторили основные в самбо приемы.

Костя Еремин приказал всем сесть и отдохнуть.

— Вот что, ребята, — обратился он к нам, — приступаем к отбору кандидатов для участия в предстоящем первенстве. Поэтому сегодняшние схватки на ковре должны носить не тренировочный, а соревновательный характер… Начнут Эсге́р и Има́м.

Кроме зевак, среди которых находились Арслан с Исламом, за поединком Эсгера и Имама внимательно наблюдали еще двое незнакомых нам мужчин, оказавшихся представителями спорткомитета. Наш тренер все время перекидывался с ними короткими фразами… После первой пары на ковер выходили другие, и когда таким образом мы все провели схватки, Костя Еремин долго вполголоса совещался с теми, из спорткомитета. После чего сказал:

— Кого назову — останетесь. Все другие на сегодня свободны, можете одеваться.

Среди названных прозвучала и моя фамилия.

Арслан и Ислам показали мне знаками: держись!

У ковра нас осталось восемь человек. Мой вес — шестьдесят восемь килограммов. „Середнячок“! У остальных или больше, или меньше.

На ковер в подобающем спортивном облачении, подпоясанный черным поясом (а мы все были в белых, пока не имеющие права на пояса других цветов), вышел мастер спорта Илларионов, до этого изредка помогавший Косте тренировать нас. Его весовая категория — более восьмидесяти килограммов. Против него Костя поставил Ама́на, вес которого держался на цифре пятьдесят семь… Почему тренер принял такое решение? Мы не знали. Я только заметил, что Еремин шепнул что-то Илларионову, как бы наставление дал.

Борьба Илларионова и Амана напоминала игру кошки с мышкой. „Кошка“ гоняла „мышку“, и как бы ни была та упорна и бесстрашна — ничего у нее не получалось…

После Илларионов боролся еще с двумя нашими товарищами и изрядно потрепал их. Ни разу мастер спорта не позволил сделать захвата, чисто и угрожающе провести какой-либо прием.

Я почувствовал, как, напрягаясь, дрожит мое тело… Сумею ли я, по сути малоопытный новичок, как-то проявить себя в единоборстве с бывалым борцом?

Словно почувствовав мое состояние, подошел тренер, наклонился к уху:

— Борись осторожно, однако используй все свои приемы. Надеюсь на тебя.

И вот мой черед…

Илларионов слегка устал, но огромный запас его энергии был только почат, а не растрачен. Не те противники выпали закаленному бойцу! И я сам — разве тот?!

Легкая добродушная улыбка не сходила с губ мастера спорта… Есть же борцы одной с ним весовой категории, но почему тренер пускает против него нас? Как бы там ни было, нужно выкладываться полностью. И не зря Костя Еремин сказал, что надеется на меня. Значит, впрямь делает серьезную ставку на мое участие в предстоящем первенстве. И про мои приемы напомнил…

Это, скорее, не какие-то особые приемы, а сноровка, находчивость.

Там в ауле вечерами, поджидая у околицы стадо, возвращавшееся из Каракумов, чтобы отогнать свою корову домой, мы, мальчишки, чуть ли не каждый день боролись на песке. Да как еще боролись — чтоб не уступить, не осрамиться!.. И у каждого были свои излюбленные способы — неожиданных подсечек, захватов, обманных приемов… Вот та деревенская „школа“ мальчишеской борьбы дала мне, как оказалось, многое. С самых первых дней занятий в секции я чувствовал себя раскованно, не раз в схватках выручали меня аульные навыки. И Костя Еремин оценил это: „Используй все свои приемы…“

И вот я на ковре. Против Илларионова.

Когда заходил в круг, кто-то громко сказал: „Держись, дружище!“ Краем глаза заметил: это тот самый парень, что впервые привел когда-то меня в спортзал, по фамилии Самохин… И он, следовательно, среди болельщиков. И Арслан с Исламом. И сам Костя Еремин, я был уверен, желает мне успеха. Надо выстоять, постараться выстоять!

Илларионов, кажется, и в новой для него схватке с очередным кандидатом, рассчитывал на быструю и легкую победу. Он с ходу попытался провести эффектную подсечку, но я ловким движением применил контрприем, причем Илларионов, оступившись, еле удержался в стойке. Приняв это, вероятно, за случайность, он снова повторил подсечку, и опять я ответил тем же… В зале зашелестели оживленные голоса. До меня донеслись отдельные ободряющие фразы:

— Так его, Солтан!

— Действуй, наступай!..

Легко сказать — наступай!.. Он же передо мной — танк!

Илларионов старался ухватить меня за ворот куртки, но я не давался и довольно умело уходил от многих его атак. Тактику я выбрал правильную: не подпускать, по возможности, противника близко, а то обхватит и при своем весе подомнет… Самому держаться и его держать на допустимом расстоянии!

Борьба, по сравнению с предыдущими схватками, затягивалась…

Но в какой-то момент Илларионову все же удалось схватить меня за левый край ворота куртки, и он стал тянуть меня к себе. Я же стремился отцепиться. Какое-то время мы кружились, как заводные волчки. Вдруг, остановившись внезапно, Илларионов сильно ухватил меня за пояс, и я сообразил: сейчас попытается бросить через себя! Успел левой ногой ударить по лодыжке — под самый сгиб — его правой ноги… Илларионов, к восторгу зрителей, не удержавшись, грохнулся на спину, но меня не выпустил, прижал к себе.

— Ур-ра! — громче всех вопил, по-моему, Ислам.

— Знай наших! — кричал еще кто-то, из членов секции наверно.

— Молодчага, Солтан!..

Подошел тренер, коснулся ладонью моего плеча, шепнул:

— Береги силы. Работай на контрприемах. Они у тебя лучше…

Схватка возобновилась.

Симпатии всех — я спиной, что называется, это ощущал — были на моей стороне. Малейший мой удачный шаг вызывал аплодисменты. Такое внимание, разумеется, подогревало и обязывало…

Я дивился себе: не имеющий пока даже третьего спортивного разряда, так долго не уступаю мастеру спорта! И кое-что удачно получается не только в обороне — при нападении… Провел бросок через бедро, применил заднюю подножку. Оба раза после падения Илларионов вставал не спеша, неторопливо поправлял куртку. И неизменная улыбка играла на его губах.

Сердце подсказывало: не увлекайся, ты в упоении азарта, мастер все-таки дает тебе поблажку, не раз ведь мог он перевести борьбу в партер, „дожал“ бы… Но — щадит!

Однако что́ сердце?! Зрители — пусть их было мало, но они были — желали мне победы. И я, перестав осторожничать, боролся с Илларионовым уже в прямой ближней стойке, раз-другой применил жесткие приемы. Это-то, видимо, и раздосадовало опытного борца: щенок не просто зубы показывает — клыками рвать стал! И он в ответ на мои силовые наскоки использовал какой-то свой коронный прием, вроде бы не сильный, но эффектный и сверхстремительный; не успев опомниться, после трех- или четырехразового кувырка в воздухе я плашмя растянулся на ковре. В колено левой ноги будто кто-то со стороны ткнул острой иглой… Тем не менее я вскочил и возобновил схватку. Однако боль в ноге не уходила, становилась сильнее. И, осознавая всю бессмысленность дальнейшей борьбы (долго не выстою!), я сошел с ковра.

Что-то с ногой у меня…

Подбежали ребята, стали массировать мою ногу. Костя Еремин сказал:

— Легкий вывих, наверно. Сейчас подправим.

Дергали меня за ногу — раз, другой, третий, — но боль оставалась.

— Отдохни, Солтан. — Тренер потрепал меня по волосам. — Ты оправдал мои надежды.

Илларионов подошел, пожал руку:

— Из тебя выйдет самбист, сынок.

Так и назвал меня — „сынок“, хотя сам, скорее всего, был старше меня на каких-нибудь пять-шесть лет.

Самохин — а он, как я после выяснил, был гимнастом, кандидатом в мастера — тоже подошел, одобрительно заметил:

— И я, выходит, не ошибся в тебе!

Понаблюдав за борьбой товарищей, я направился в душевую. Левая нога при ходьбе сгибалась с трудом, под коленной чашечкой словно бы засел отломившийся кончик иглы: резкое движение, и тонкая, пронзающая боль ударяла в голову, по глазам… Кое-как, сильно хромая, возвратился я в зал. Поспешил ко мне Костя Еремин, потрогал колено, спросил:

— Здесь?

— Угу…

— М-да… растяжение, что ли? — Он, я заметил, был огорчен и встревожен. — Зря выпустил тебя против Илларионова…

— Он же отлично боролся! — воскликнул кто-то из ребят.

— Если до завтра боль не утихнет, появишься тут, доктору тебя покажем, он снимок сделает. Договорились? — Костя опять потрепал меня по волосам и ушел к ковру, на котором боролись двое наших, без Илларионова уже, пареньков.

Опираясь на плечи Ислама и Арслана, я встал со скамьи.

— Потопали, друзья, отборолся я, видать…

— Брось, — возразил Арслан. — Борьба серьезная была. Был бы он полегче весом — ты явно взял бы его. А то ведь — бегемот! Но ты еще покажешь себя на ковре. Теперь-то верим…

— Покажешь, — поддержал друга Ислам. — А ногу попарим — и завтра на танцы вместе пойдем… Ничего!

Однако все оказалось намного сложнее, чем предполагали я и мои друзья: на следующий день наш спортивный доктор, осмотрев распухшую ногу, отправил меня в больницу. Да еще выругал, что обратился к нему не сразу же, не вчера…

Едва я расположился в палате, туда примчался Костя Еремин. В это время с рентгеновским снимком в руках на моей койке сидел лечащий врач, расспрашивал меня…

— Что у него, товарищ доктор? — спросил тренер. — Растяжение сухожилий?

Врач кивнул.

— Кость не повреждена?

— Есть повреждение, ню не опасное. До свадьбы заживет!

— До свадьбы — ладно… А сможет он через неделю участвовать в соревнованиях? Мы надеемся…

— Вы что?! — У врача в голосе изумление было. — Полгода, как минимум, никаких больших спортивных перегрузок, кроме физзарядки да специальных упражнений… Через неделю только из больницы отпустим, а после на режиме!

— Ну-у, — разочарованно протянул Костя, — опечалили вы, товарищ доктор, всю спортивную общественность!

— Так уж?

— Да-да! — Костя подмигнул мне, а лицо у него оставалось удрученным. — Вы, товарищ доктор, уменьшили количество наших чемпионов на одну активную единицу…

— Идите, идите! — махнул рукой врач. — Да сами сюда не попадайте. Не спортсмены — костоломы!

— Держись, Солтан…

Костя ушел, вскоре следом — врач, и почти тут же в белых халатах, наброшенных на плечи, появились Арслан и Ыхлас — со свертками в руках.

— Вы что — знакомы? — удивился я.

— Пока по лестнице сюда на второй этаж поднимались — успели познакомиться, — ответил Арслан. — Мы строим дома из кирпича, а он собирает их из панелей… Вот принесли тебе кое-что, подкрепись!

К вечеру навестили товарищи по секции. Аман, студент педагогического института, с которым мы чаще всего боролись в паре, сказал, что у тренера были особые виды на меня и он, дескать, сейчас горюет: накануне первенства получил травму потенциальный чемпион! Костя Еремин, по словам Амана, специально выпускал нас против тяжеловеса, да к тому же имеющего звание мастера спорта: чтоб там, на соревнованиях, мы не терялись перед любым противником… Идея-то, может, и хорошая — вот так натаскивать неопытных пока борцов, — но я, к сожалению, очутился на больничной койке. А если и впрямь стал бы чемпионом города?

* * *

За окном зимний ветер раскачивал тонкие ветви голых, потерявших листву деревьев. Небо было тусклым, серым.

В палате лежали еще трое мужчин, и, наверно, они завидовали мне: во-первых, я попал сюда всего на несколько дней, скоро выпишут; во-вторых, меня каждый день кто-нибудь обязательно навещал… А то и по два-три раза на дню.

Уж кого я никак не ожидал увидеть здесь в палате, так это Люсю — ту самую рыжую девушку-штукатура, которая задиристыми шутками встретила мое появление на стройплощадке в самый первый, а потому памятный день… Она впорхнула в палату, и та словно бы засияла золотыми лучиками — от рыжей копны Люсиных волос, от ее веснушек, которые почему-то держались на девичьих щеках и в феврале, от ее звонкого смеха, наконец. Она, не смущаясь сама и смутив меня, низко наклонилась, поцеловала с веселыми словами: „Это по поручению нашего бригадира Суханбабаева…“ И еще раз чмокнула: „А это от имени всех девушек малярно-штукатурного звена!..“

Уходила — я в окно смотрел.

Она оглянулась, помахала рукой.

Я тоже помахал…

Милая девушка!

„Как нога у тебя заживет — пригласишь меня в гор-парк на танцы?“ — сказала на прощанье. А в карих глазах те же золотые лучики…

Но самую большую радость доставил мне своим появлением Ислам. И почему ведь? Письма принес он мне! Долгожданные…

— Эх, Солтан, некстати охромел ты, — растянув в широкой улыбке рот, сказал он. — А то заставил бы тебя плясать!

И бросил поверх моего одеяла конверты с почтовыми штемпелями…

Как только я остался один, жадно принялся читать… Начал с письма старшего брата, который вместе со своим вложил в конверт письма Акмухаммеда и Ораза, посланные на мое имя в аул.

Брат сообщал, что дома все здоровы, жизнь течет обычным порядком, справлялся о моем здоровье и о моей работе. Подробно излагал он наказы матери: не водиться с непутевыми людьми, которых, дескать, много в городе; плотно завтракать перед началом работы; если заболит желудок — лечить его настоем из гранатовых корок; не привыкать к курению и выпивке; быть осмотрительнее с городскими девушками и так далее и тому подобное! Я читал это и, будто омываемый изнутри теплой волной, улыбался, видя в этот момент, как наяву, озабоченное, в сеточке морщин лицо матери… Как ты печешься, родная, о своем отбившемся от отчего гнезда сыне, как тревожится твое бедное сердце! И хорошо еще, что не знаешь про больницу, а то вообразила бы бог весть что, заставила бы старшего сына поехать сюда, в Ашхабад, навестить, проверить, убедиться…

Брат спрашивал о моих дальнейших намерениях: буду ли снова поступать в институт, до какой поры останусь в бригаде?

„Останусь, останусь!..“

Еще были — в самом конце — заключавшие недоумение строки: „Почему ты ушел из дома дяди Нурмамеда? Жить у своих родных лучше, чем с теми, кого не знаешь. Вероятно, плохо продумал…“

Брат призывал к осмотрительности.

„Нет-нет, дорогой брат, я́ хорошо продумал… И хорошо знаю тех, с кем живу в общежитии. Знаю их, верю им. Как они мне. Не волнуйся, пожалуйста…“

Чтение братниного письма напомнило мне наши — там, дома, — вечерние семейные беседы. Собирались все за ужином и неторопливо обсуждали: что сегодня произошло, что завтра предстоит сделать… Еще вчера, казалось, было такое — и как уже далеко от меня!

Но что у друзей?

Им повезло больше, чем мне! Своего добились. Оба студенты.

Но ни зависти, ни сожаления (по отношению к себе) я не испытал… Жизнь — в продолжении, многое можно успеть в ней; а то, как все ныне сложилось у меня (бригада, работа, общежитие, товарищи, спорт…), — это ли не основательные ступени жизненного университета? Ступени, ведущие вверх, — к познанию себя, своих возможностей, к познанию самой жизни. Или не так?

Письмо Акмухаммеда было коротеньким. Не письмо — торопливая записочка. Поступил в физкультурный институт, с утра и до вечера, кроме занятий в аудиториях, — в спортзале и на стадионе… И что, мол, может быть лучше этого? А в заключение вопрос: как ты?

Ораз написал побольше. О том, что Рязань, где он теперь учится в Радиотехническом институте, старинный русский город, здесь на фоне древнего кремля стоят красивые современные здания и очень много девушек на улицах: ведь в городе еще педагогический, сельскохозяйственный, медицинский институты, другие учебные заведения… „Такие девушки — разбегаются глаза! — восклицал он в письме и, словно спохватившись, тут же переключался на наставления: — Плотно возьмись, Солтан, за изучение русского языка. Мне слабые знания в нем крепко мешают. Если бы не отзывчивость преподавателей, не помощь товарищей сокурсников — не знал бы, что и делать, хоть уходи из института! Никого же не интересует, из деревни ты или из города, судят только о твоих знаниях, о том, что ты умеешь, на что способен. А когда разеваешь рот, не понимая смысла слова, как оно пишется, стыдно бывает. Так что, Солтан, старайся, познавай…“ И еще, чуть не на страницу, в таком же духе! Оразу позволь лишь нравоучительно порассуждать!.. Страсть к математическим головоломкам и ко всевозможным наставительным рассуждениям — это его натура. И тут, в письме, он остался верен себе.

Но вот еще одно, последнее… Без обратного адреса на конверте. Однако я знаю этот почерк: аккуратные, тесно подогнанные друг к дружке буковки слегка валятся налево… Ни с каким другим почерком н’е спутаю этот!

Надорвал конверт, волнуясь до дрожи в пальцах.

Да, это было письмо от Ягшылык.

Никогда раньше писем от нее я не получал. Ни писем, ни записок. А почерк помню, потому что не раз держал в руках тетради Ягшылык. „Солтан, — подбегала она на перемене, — а ну-ка взгляни: правильно ли просклоняла я слова по падежам?..“

Ничего особенного на первый взгляд в письме Ягшылык не было. Однако в каждой строке, в каждом слове слышался мне ее голос — и ласковый, и насмешливый, и неизъяснимо милый моему слуху!

„Солтан, — писала она, — разве я не просила тебя: поменьше кури, а побольше читай! Не послушался, потому не поступил в институт. Слышала, что придумал ты себе за это наказание: бегаешь с этажа на этаж под непосильным грузом кирпичей. Как мне тебя, бедненького, жалко! Зачахнешь, превратишься в серую тень, и, когда приедешь в аул, даже наши собаки не узнают тебя. И мимо меня пройдешь, как мираж…“

Вот язычок, вот насмешница!

„Солтан, еще я слышала, что в городе парни с девушками ходят в кино, взявшись за руки, никого не стесняясь, не боясь. И ты так делаешь? Наверно, да. Ты же теперь городской, про аул наш совсем не вспоминаешь…“

Еще как вспоминаю, и если про аул, то и про тебя, Ягшылык! Ни с кем я тут не хожу, взявшись за руки…

Не хожу и ни к одной из девушек близко не подойду, только пиши мне вот такие письма!

„Смотри, Солтан, увлекшись ашхабадскими девушками, опять провалишься на вступительных экзаменах, никогда не станешь студентом. Приеду сама поступать и за твое легкомыслие уши тебе пообрываю…“

Приезжай, а уши — вот они, пожалуйста!..

Но концовка письма была несколько иной по интонации, и я почувствовал в ней встревоженность Ягшылык.

„О том, что хочу поехать учиться в Ашхабад, родителям еще не говорила. Как-то раз намекнула об этом — отец нахмурился, промолчал. Не уверена, что согласятся они. Но время есть. Может, удастся убедить… Будешь мне писать — посылай письмо на имя Шеке́р, дочери Джумамура́да-милиционера. Поступающие к ней письма дома не вскрывают. И твое она передаст мне. Пиши, Солтан!“

Я напишу, Ягшылык! Напишу тотчас и завтра еще напишу…

Ты только отвечай!

НОЧНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Вышел я из больницы — день был в разгаре.

Куда — в общежитие, на стройучасток?

И поехал я на строительство…

Появился — ребята обступили, девчата сбежались, а у меня при виде их ком в горле.



— Выпустили нашего самбиста?

— Вот я, други…

У Суханбабаева глаза лучатся, но спросил строго:

— К работе разрешили приступить?

У меня на руках больничный, строго предписано воздержаться от тяжелых физических усилий, рекомендовано неделю постельный режим соблюдать, но я говорю бригадиру:

— Советовали не перетруждать ногу, однако что полегче — можно!

— Ладно, иди в прорабскую, — разрешил он. — Кое-что там по письменной части нужно довести, еще рапортички оформить… Я объясню. Выдача инструмента, спецодежды тоже на тебе будет.

— Есть, бригадир! — радуюсь я.

С парнями — Сергей. Первый день после сборов и мотогонок в Казахстане на работу вышел.

— Ну, Солтан, и тебе, и мне на этот раз не повезло!

— А ты, Сережа, что?

— На втором заезде рама у мотоцикла полетела, через голову я кувыркался, но вот, видишь, ничего… Два синяка и царапины. Всего-то! Могло быть хуже.

— Еще бы! А это — плюнуть… А вот не показал себя — жаль.

— Какие наши годы, Солтан! Покажем еще… И ты не переживай.

— Врач сказал, что заниматься самбо — лишь через полгода…

— Большой срок, конечно.

— Потерплю…

Неунывающий Сергей, и меня он подбадривает… Но все мы в бригаде знаем, как надеялся он на успех, на победу. Надеялся вернуться со званием мастера спорта.

И еще Сергей говорит:

— В спорте, Солтан, как в жизни. Вышибло неожиданно из седла — вдвойне трудись. Тогда и упущенное нагонишь, и к намеченной отметке подойдешь. А раскис, расслабился — значит, под гору пошел, вниз!

— Моралист ты, Серега, — смеется Арслан.

— Нет, — Сергей качает головой, — Ведь спорт что? Это модель жизни в ее сконцентрированном виде. Путь к победе — наперекор поражениям, через соленый пот, через черную, выматывающую работу!

— Но наша работа светлая, — тоже смеется и вступает в разговор Суханбабаев. — Мы дома строим, а это для людей счастье, радость… Так что по местам, работнички!

* * *

Бригада завершала строительство дома.

Боли в ноге у меня еще не унялись, и к носилкам пока встать я не мог.

Бригадир Суханбабаев, когда я, как обычно, пришел утром на стройку, сказал мне:

— Не подменишь ли нашего ночного сторожа, Солтан? Ему в Мары́ нужно поехать, на свадьбу племянника… А ты все равно, вижу, без дела не можешь, ищешь его для себя. Но, как сторож, поглядывай! И бригадное имущество, и стройматериалы — всё под твою ответственность. Согласен?

— Надо — я готов!

— Тогда возвращайся в общежитие, отдыхай. А к концу смены приедешь, примешь дежурство…

Я надеялся выспаться, чтобы ночью бодрствовать; долго лежал под одеялом, натягивал его на голову даже, но сон не шел ко мне. А потом кто-то постучал в дверь. Пришлось встать…

На пороге нз коридорного сумрака возник Ыхлас.

— Заходи, — обрадовался я его появлению. — Пропал куда-то, носа не кажешь… Уже хотел сам к тебе наведаться!

— Подшефному колхозу ездили помогать.

Ыхлас — обратил я внимание — был весь какой-то помятый, что одеждой, что лицом… Под запавшими глазами отечные мешки.

— Не захворал ли?

— Надо завязывать, — со вздохом проговорил он. — Переборы пошли…

— Во-он что!.. — возмутился я. — Что же ты так пьешь-то?!

— Не в ту струю попал, — усмехнулся он. — Ничего… Выберусь на сухое место! Выговор, правда, получил. За прогулы.

— Докатился! Да ты что, Ыхлас?!

Битый час толковал я с ним — и ругал, и убеждал… Он покорно слушал, опустив голову.

— Хватит, — сказал потом, — я сам, Солтан, все понимаю… Если есть, дай мне двадцать рублей. Подзадолжал, расплатиться надо.

Уходя, предложил:

— Прошвырнемся вечером в горпарк? Вдвоем.

— С удовольствием бы, — ответил я. — Но у меня работа…

— В ночь?

— Да. — И я рассказал о поручении бригадира.

— Не везет!

И по интонации голоса, и по глазам Ыхласа я понял, что он звал меня с собой в горпарк, то ли боясь своего одиночества, то ли надеясь, что со мной у него совсем по-другому, чем с кем-либо еще, пройдет вечер… И в душе я тоже пожалел, что не смогу пойти с ним.

А ушел Ыхлас — все думал я о нем… Что же это он так сломался? Наверное, совсем другие ребята возле него в общежитии, не такая, как у нас, бригада… А что, если поговорить с Суханбабаевым и с нашими парнями — чтобы перевести его, Ыхласа, к нам в бригаду? Стройучастки разные, но трест-то один!

С этой мыслью и отправился я на ночное дежурство…

Был вечер, и я неторопливо ходил по стройплощадке, поеживаясь от сырой прохлады. Раскачивались на ветру электрические лампочки на столбах, освещая штабели кирпича, груды досок, мешки с цементом, которые лежали отдельно под дощатым навесом.

Зияли черными пустыми глазницами еще не застекленных окон коробки строящихся домов, иные из которых стояли пока без крыш, да и стены не всюду были подняты до необходимого этажного уровня. От этих темных и холодных зданий веяло стылостью, даже тревогой какой-то. И ведь по-другому выглядят они днем при свете, под солнцем! И конечно, совсем по-другому дома станут смотреться в ночи, когда их окна засияют огнями, эти огни отразят уют и тепло обжитого человеческого жилья…

Сумерки сгущались, шум большого города постепенно делался тише.

Я пошел в прорабский вагончик, посидел там, согреваясь, и потом снова долго ходил по площадке. А вернулся в вагончик, поставил на электроплитку чайник. Пора было перекусить.

Уже дымился чай на столике, я резал хлеб, когда за тонкой стеной послышались чьи-то шаги…

Выглянул — человек шел к двери. Ко мне.

— Ыхлас?!

— Я это…

— Ты чего?

— Некуда податься, дай, думаю, загляну…

— И молодец! Тут, видишь, даже топчан с подушкой есть. Мне спать не положено, а ты — пожалуйста! Прикорни, если захочешь…

— Я, может, уйду еще…

— Садись, садись! Ужинать будем.

Я обрадовался: вдвоем на посту — не одному! И чего ему уходить? Пусть тут дрыхнет…

Говорили о том о сем… И опять подмечал я в облике Ыхласа какую-то взъерошенность, даже глаза, казалось мне, были у него другие: тревожный блеск не уходил из них. Отвечал он порой невпопад, словно бы погруженный в свои тяжкие, угнетавшие его думы.

— В армию бы уйти, — вздохнул он, — да вот снова комиссию не прошел, не взяли. Плоскостопие нашли.

— Да ничего ж не заметно по тебе!

— А они заметили…

— В Халач не ездил? — спросил я.

— Надо бы, а то мать обижается… Соберусь как-нибудь.

— Когда у меня отпуск будет — давай вместе махнем?

— Угу… Хорошо бы. Да ведь нескоро…

— Лучше нескоро, чем никогда! Что ты все прислушиваешься?

— С чего ты взял… Ветер. Бр-р!..

— Проводами звенит… Ешь!

— Да не хочу я…

Может, час прошел или больше даже.

Вдруг я услышал неподалеку — как мне почудилось, в границах строительной площадки — приглушенный шум автомобильного мотора.

— Никак машина? — взглянул я на Ыхласа.

— И что? На дороге где-то…

— Да нет, здесь! Пойду я.

Ыхлас метнулся к двери, загородил выход:

— Не ходи, Солтан!

— Ты что?! А вдруг воры?

— Не ходи!

— Сдурел?

Ыхлас стоял, преграждая мне путь, и лицо его дергалось, как больное, в судорогах.

Мотор машины звучал все отчетливее…

Я резко оттолкнул Ыхласа и рванулся из вагончика. Так и есть!

В слабом, мутноватом свете я увидел, как двое незнакомцев, взяв из-под навеса по мешку цемента, качаясь под ними, тащили их к пролому в ограде. Там, конечно, и стояла машина…

Может, уже сколько-то мешков вынесли?!

— Стой! — закричал я. — Бросай мешки!

Но воры, как я предполагал, моего окрика не испугались и не побежали. Опустив тяжелые мешки на землю, они выжидательно смотрели на меня.

Оба были рослые, крепкие…

Их двое, я один.

Ыхлас?

Струсил он или с ними заодно? Закрадывалось сомнение…

— Ну-ну, иди, иди поближе, — угрожающе проговорил один из этих ночных гостей. — А лучше сматывайся в свой вагончик, запрись и сиди там тихо. Ничего не видел, ничего не слышал!

Мы стояли на расстоянии десяти — пятнадцати метров друг от друга. Я с тоской подумал: „Ни палки под рукой, ничего такого, чем бы можно было обороняться… Кирпичи, доски — за спиной, в стороне. А у этих, у каждого — по руке в кармане. Жест куда как многозначительный! Не за ножи ли держатся?“

— Ничего не выйдет у вас, мужики, — сказал я как можно громче и сам не узнал своего голоса. — Ничего не выйдет!

— Ты вот что, сопля, исчезни! — прошипел второй, будто безнадежно простуженный он был, с осипшим голосом. — Возьмем — и шито-крыто… А будешь шебурхать-ся — кишки вокруг шеи намотаем!

И прав я был: с ножами они! Блеснуло лезвие…

И тут, скосив глаза, увидел я в шаге-другом валявшийся на земле витой железный прут — кусок от арматуры… Метнулся к нему, схватил. Ну — это уже что-то! Не с голыми руками…

— Ах, падла такая, — закричал первый, тот, что грузнее был, с усами подковой. — Возникаешь? Попишем тебя, падлу такую…

— Не трогайте его! — услышал я за спиной страдальческий, почти плачущий голос Ыхласа. — Не трогайте!

Ыхлас подбежал и встал рядом со мной.

— Ты что, козел? — просипел „простуженный“. — Ты куда нас привел? Забыл, что делать должен?

— Не трогайте! — И голос у Ыхласа стал тверже, непримиримее. — Я привел — я и не дам!

Незнакомцы переглянулись, и первый — усатый, сплюнув, жестко и так, что мы услышали, сказал напарнику:

— Он же опосля этого заложит нас… Кончать надо. Пошли!

И они бросились на нас.

— Держись! — крикнул мне Ыхлас. — Я с тобой! — И сам тут же рванулся навстречу грабителям…

Я — за ним, сжимая прут — оружие свое.

Ыхлас — успел я заметить — отбил занесенную для удара руку „простуженного“, сам успел ударить его, но тут же, коротко вскрикнув, покатился по земле… Железным прутом с размаху полоснул я по ногам набегавшего бандита, и этот же прут спас мне жизнь: отмахнулся им от ножа, с которым налетел на меня уже „простуженный“…

И в эти секунды вдруг раздалось:

— Солтан, мы здесь!

— Осторожней, Солтан!..

Мчались к месту побоища наши ребята — Сергей, Ислам, Арслан…

* * *

Бандюг мы скрутили. Третий — водитель машины — уехал было „с места происшествия“, но на другой день милиция разыскала его.

Ыхлас получил глубокое ножевое ранение — в подреберье. Но по счастью, жизненно важные органы оказались не задетыми (это узнал я, разумеется, после). Он тут же на „скорой помощи“ был отправлен в больницу.

Началось следствие…

И это чудо, диковинное везение, что ребята из бригады подоспели в самый-самый момент… Они были в кино, после заглянули в городской парк, а возвращаясь в общежитие, решили забежать ко мне, на стройплощадку. Скучает, мол, там наш Солтанчик! Ислам даже предложил: „Тихонечко проберемся на территорию и напугаем!..“

Но без них нашлись пугать-то! Да как еще…

ИЗ ОТПРАВЛЕННОГО В АУЛ — ДЛЯ ЯГШЫЛЫК — ПИСЬМА

…Пишу под стук поездных колес и снова хочу вернуться к тому дню, когда наша бригада сдавала новый дом. Это второй уже с тех пор, как я каменщик. Первый был завершен нами в канун Нового года, а второй сейчас — к празднику Великого Октября.

И не оговорился я, назвав себя каменщиком. Пройдя выучку у Сергея (а по существу — у всей бригады), работал я уже самостоятельно.

Комиссия приняла наш дом с хорошей оценкой, а за досрочную сдачу его, да при отличном качестве, начислили нам премиальные. Вечером бригадир Суханбабаев пригласил всех нас к себе домой на праздничный плов. Ведь сдача бригадой нового дома — это праздник. Наверно, не нужно объяснять почему…

Так вот, Ягшылык, во второй половине дня — до того как пойти к бригадиру — с премиальными в кармане отправился я по магазинам. Купил себе шерстяной свитер, купил японскую шаль для мамы, и привлекла мое внимание красивая гуляка[2] — с необыкновенно тонкими, выразительными узорами. Прелестная вещица! Наверно, изготовил ее очень опытный, искусный мастер. Не мог я глаз оторвать… И знаешь, купил я эту гуляку! Для кого? А ты не догадываешься разве? Думал, что приеду в аул, увидимся мы с тобой… Надеялся, Ягшылык.

Ну, ладно… Гуляка лежит на дне моего чемодана, а поезд мчит в неведомую даль, куда-то на север, и я постараюсь рассказывать по порядку. Только не обращай внимания на плохой, неровный почерк: вагон потряхивает, и буквы получаются кривыми.

Вечером, в назначенный час, я появился в доме у нашего бригадира, и там была уже почти вся бригада. У Суханбабаева восемь детей, старший сын учится в университете, а младшенькая ходит в первый класс, и, бывая в этой дружной семье, отдыхаешь душой. Тут царят мир, лад, любовь, взаимное уважение. Я хотел бы, чтобы когда-нибудь у меня была бы такая же семья… Не смейся, пожалуйста (да-да, догадываюсь, что, прочитав это, ты рассмеялась!). А если серьезно: разве нельзя помечтать о хорошем?

Ну вот… Позже всех прибежал запыхавшийся Арслан и сказал во всеуслышанье: „Друзья, я только что из общежития. Туда принесли повестку из военкомата на имя Сол-тана. Его призывают в армию. Видите? Это она, повестка!..“

В общем, Ягшылык, этот бригадный вечер превратился в проводы: меня провожали на военную службу. Сколько сердечных слов было сказано, сколько песен спето… И бригадир Суханбабаев сказал: „К нам в коллектив год назад пришел мальчик, а на защиту Родины мы посылаем закаленного и умелого в труде юношу, молодого человека, который будет надежно держать боевое оружие в сильных рабочих руках!“ Я запомнил эти слова — и не потому только, что торжественно они прозвучали, а потому еще, что в них правда. За год я вырос, Ягшылык, я стал совсем другим, будто поднялся на высокую гору, откуда виден мне теперь весь мир.

Ыхлас горевал: „Уезжаешь, а меня не взяли…“ Он ведь теперь живет в нашем общежитии, в той же комнате, где жил я: с Сергеем, Исламом, Арсланом. Суд, который сурово воздал тем самым бандитам, в отношении Ыхласа ограничился условным наказанием, и когда он, подлечившись от ранения, вышел из больницы, Суханбабаев добился, чтобы его зачислили к нам в бригаду. С нашими парнями не пропадет!

Где буду служить — пока не знаю. Сразу же напишу тебе… А поскольку нет у меня твоей фотографии — буду доставать из чемодана гуляку и на ее сверкающей поверхности стану ловить твое отражение. Как это у меня получится? Выйдет, не сомневайся! А встретимся когда, она, эта гуляка, прошедшая со мной много дорог, вернется к тебе. Почему „вернется“? Она же твоя, а пока это мой талисман. На счастье!

Приедешь учиться в Ашхабад — обязательно посмотри жилые дома, которые я строил своими руками. В их солнечных окнах поймаешь мою улыбку! Смеешься? А вот как разыщешь эти дома — сама убедишься, что так. Называю тебе их адреса…

* * *

Стучат, стучат поездные колеса…

В вагоне, в котором мы, новобранцы, едем к месту своей будущей службы, — хохот, веселые голоса. Это утверждает себя в коллективе наш вагонный Василий Теркин — острослов, шутник, выдумщик с задорными глазами, в замшевой кепочке, которую он завтра сменит на пилотку. Как и мы все…

Строго хмурит брови сопровождающий нас сержант с эмблемами артиллериста на петлицах, но и он, прислушиваясь к очередной забавной истории Теркина, улыбается.

Я смотрю в окно.

Белые украинские хаты, белые березы…

Совсем другая, чем наша туркменская земля, но тоже своя, родная.

Что ждет впереди, что будет у меня там, „за далью горизонта“, — не знаю.

Но что не раз оглянусь я на минувший год и что он на всю жизнь, — это уж точно…



ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги