Годы возмужания

Глава восемнадцатая

Свинцово-серые лохматые тучи, поднявшись над горизонтом, тяжело плыли по небу. Вот они повисли над Агиделью. Резкий ветер пробежал по вершинам деревьев. Зеленоватые волны, летевшие друг за другом, ударялись о берег. Где-то в зарослях кудрявого тальника замер девичий смех.

Сарьян, шагая по тропе, вьющейся в кустарнике на левом берегу, невольно насторожился. Снова послышался взрыв девичьего смеха. Сарьян, улыбнувшись, прислушался к нему и зашагал дальше широко, быстро размахивая руками. Его почему-то потянуло именно туда, где звенел девичий смех.

Только теперь он почувствовал, как стосковался по этим дорогим сердцу местам. Столько времени прошло с тех пор, как в последний раз бродил по зеленым берегам Агидели. Тяжелая военная страда, ранение, а затем прерванная войной учеба в политехническом институте. Разительно изменились берега реки. Они словно бы помолодели. Робкие гибкие саженцы, которые высаживали на комсомольских субботниках, превратились в стройные раскидистые деревца. Обрывистый берег, поросший кустарником, прорезали линии электропередач.

Еще недавно вот здесь, на пустыре, у подножия скалистой горы паслись коровы, резвились козлята. Сейчас громоздятся новые корпуса паровозного депо. Поблескивающие смазкой черные локомотивы, победно дымя, выходят в далекий путь. Шло лето сорок восьмого…

Ощутимо изменились и люди. Что-то новое виделось ему в приветливых улыбках девчат, в уверенных взглядах парней. Ему стало немного грустно. Он вздохнул и ускорил шаги. Ветер стал еще более приглушенным, оживленнее зашептались кроны деревьев. Опять вспыхнул и стих короткий, манящий девичий смех.

Хорошо было побродить здесь! Прошлое вспомнилось в сладкой успокаивающей грустной дымке, будущее представлялось если не радужным, то во всяком случае уверенным, надежным. Он выбрался на небольшую поляну и, привлеченный каким-то новым звуком, остановился. Что это? В монотонном шуме деревьев, в свисте ветра ему почудился женский плач. Или это только ему показалось?

Между тем погода заметно портилась. Лохматые тучи, бесформенно нагромождаясь друг на друга, тяжело перевалив гору, уже толпились над рекой, над городом. Блеснула молния, заполнив пространство между небом и настороженной землей, победно раскатился гром.

Но тот плач слышался и в промежутках между ударами грома. Нет, явно что-то случилось.

И, уже не размышляя ни минуты, он решительно направился в ту сторону.

Ветер метался на берегу, он то ласково гладил щеки, то налетал порывами, бросал Сарьяну в лицо горсти пыли. Вздымая серые пыльные фонтанчики, упали первые крупные капли дождя. Из густой травы у подножья могучего осокоря выпорхнул кулик, испуганно крича:

— Кыг-гыйп! Кыйг-гыйп!

Сарьян, уже почти убежденный, что неподалеку случилось какое-то несчастье, торопливо шагал по узкой тропинке. И на одном из поворотов навстречу ему неожиданно выбежала девушка. Он узнал ее и остановился.

— Дания!..

— Господи! — И девушка, несколько мгновений посмотрев на него, вдруг закрыла лицо руками. Больше слов не находилось.

День был воскресным. Дания, радуясь теплой и ясной погоде, решила побродить по берегу реки. Случайно встретился Хасанша. Она обрадовалась попутчику, и они некоторое время, болтая, бродили по зеленым зарослям. И вдруг Хасанша, охрипшим голосом бормоча: «Я люблю тебя, слышишь?» — обнял ее. Опешив от неожиданности, она начала вырываться. Но тот не отпускал ее, держал цепко, тянулся губами к лицу. В отчаянии она закричала: «Уберите руки, ну!» — и вырвалась. И вдруг неожиданная встреча с Сарьяном… Грудь ее высоко вздымалась под оранжевой кофточкой, на лице выступили красные пятна.

— Что с вами?! — спросил участливо Сарьян. — Может, чем помочь?

Черные глаза девушки — в них было все еще испуганное выражение, — казалось, с неприязнью смотрели на него. Она дернула плечом и раздраженно сказала:

— Никакой помощи мне не нужно!..

«Да что она, не узнала меня, что ли?..» — недоуменно подумал Сарьян.

А девушка осторожно обошла его и побежала. Белая ленточка, выскользнув из волос, зацепилась за ветку и повисла на ней, развеваясь на ветру.

Сарьян, осторожно сняв шелковую ленту, зашагал в ту сторону, куда убежала девушка. Но вдруг почувствовал, что на него кто-то пристально смотрит… То был Хасанша. Сарьян остановился. И только теперь до него стал доходить смысл происшедшего здесь. Сарьян нахмурился, сжал кулаки.

Хасанша, такой же высокий, как и Сарьян, был сухощавее, жилистее. На нем модный серый костюм, белая сорочка. Смуглые щеки горели от возбуждения. Губы вздрагивали. Вот он облизнул их, и во рту блеснул золотой зуб. Прищуренные глаза смотрели настороженно, с явной враждебностью.

Они несколько секунд молча пристально смотрели друг на друга. Сарьян непроизвольно шагнул вперед. Он привык идти навстречу опасности.

— Это еще что за шуточки?!

— А твое какое дело? Ты что, прокурор? — огрызнулся Хасанша и смачно выругался.

Сарьян не выдержал и двинулся к кусту, за которым стоял Хасанша. Но тот испуганно отпрянул, повернулся и зашагал прочь, то и дело оборачиваясь и бормоча ругательства. Сарьян не стал догонять его.

Он долго стоял, провожая взглядом удалявшегося Хасаншу. И мрачно подумал: «Гм… еще раз перешел ему дорогу. Ну, да ладно…»

Однако хорошего настроения как не бывало.

Отвратительно было на душе и у Хасанши, заместителя начальника цеха. Еще в то время, когда студент политехнического института Сарьян дни и ночи занимался дипломным проектом, Хасанша не на шутку задумался о своей дальнейшей судьбе. Все складывалось не в его пользу. Начальник цеха уже давно косится на него. Ясно, как день, что именно Сарьяна после защиты диплома поставят на его место, а его, Хасаншу, пинком под… В лучшем случае, оставят сменным мастером. Нет, срочно надо поговорить с главным инженером. Сарьян в свое время много крови ему попортил. Кто знает, может отправит «по старой памяти» в более безопасное место ретивого молодого инженера. Надо потолковать и с Афлетун-агаем.

Он заметно приободрился, жизнь начала казаться ему не столь уж неудавшейся. «Не балуй, Сарьян, не все на свете так бывает, как тебе хочется…»

Пока Хасанша, рассуждая таким образом и успокаивая себя, шел домой быстрым шагом, Сарьян все еще стоял на берегу, вслушиваясь в мерный шум речных волн и думая о своем… Лента выскользнула из разжавшихся пальцев и упала на траву…

Между тем ветер стих. Кажется, и в самом деле приближалась гроза. Дальний поворот Агидели окутался в сизую мутную хмарь. Где-то над рекой ярко засверкал ломаный росчерк молнии, и тяжелый, раздирающий уши грохот обрушился на реку. И тотчас же хлынул дождь. Река, вспенившись, стала хмурой и неприветливой.

На следующий день рано утром Сарьян был в заводоуправлении. Когда он, сдав документы в отделе кадров, вышел из кабинета, полутемный коридор был полон народа.

Сарьян опытным глазом отметил, что обстановка на предприятии далеко не из легких. Завод бился над выполнением повышенного плана. Эта слегка нервозная, сугубо деловая обстановка подействовала и на Сарьяна. Он торопливо зашагал к кабинету главного инженера и неожиданно в дверях столкнулся с выходящим оттуда длинноусым пожилым человеком.

— Извините, Хафиз Ибатуллич…

— А-а, Мирхалитов! — начальник механического цеха дружески протянул ему руку. — Как дела? Защитился? Ну и отлично. А мы все тут ругаемся с литейщиками, как и раньше. Режут нас под корень — и все. В самый напряженный момент — хоп! Опять нет отливок. Но, как говорится, спуску не даем. О призыве ленинградцев пятилетку за четыре года — слышал? Да? Так вот, это нас, брат, в первую очередь касается…

Начальник цеха говорил оживленно, глаза блестели от удовольствия. Дела в цеху, видимо, шли неплохо.

— Ты куда бежишь? К Шакирычу?

— Ну да…

— Так я и знал. И чего футболят человека, никак не пойму. Твое место ведь давно известно. Так нет, обязательно через главного инженера решать надо… Ну, ладно, беги, у меня тоже дел по горло! — И с неожиданным для своих немолодых лет проворством помчался дальше, бросив напоследок: — Я еще зайду к нему…

Сарьян, заметно повеселевший, направился в дальний конец коридора. Справа и слева мелькали таблички на дверях: «Партком», «Главный конструктор», «Планово-производственный отдел», «Главный механик», «Бухгалтерия» и большое окно кассы в конце коридора. Сарьян вдруг увидел отчаянно сражавшихся на подоконнике двух воробьев. Оба встопорщенные, чирикают на весь коридор. Один — покрупнее, видать, опытный забияка. Но младший драчун не собирался сдаваться. Он так неистово налетал на крупного соперника, что то и дело опрокидывал его.

А вскоре началась всеобщая свалка. Откуда-то прилетело несколько десятков серых драчунов, они разбились на отдельные группки, и вскоре на крыльях, перилах, ближних деревьях с новой силой разразился птичий переполох.

Наконец маленькому злому воробью удалось загнать своего крупного соперника в кусты, и он, усевшись на подоконник, победно зачирикал. Быстро привел себя в порядок, повертел головой, словно вызывая на бой еще кого-нибудь, и в сопровождении восторженно галдящих друзей умчался куда-то по своим срочным делам.

— Молодец! — усмехнулся Сарьян.

А через минуту он уже стоял в приемной.

Сарьян знал прежнюю секретарь-машинистку. И на этот раз он ожидал встретить за письменным столом пожилую женщину с привычно уложенным узлом на затылке, седыми волосами. Еще стоя перед дверью, он отчетливо представил себе этот маленький ритуал. Она скажет: «Слушаю вас», улыбнется приветливой улыбкой, и он, повинуясь ее жесту, в зависимости от того, куда нужно — к директору или главному инженеру, войдет в одну из широких дверей начальства. Но на этот раз…

Он открыл дверь. До мелочей знакомая приемная. Высокие массивные двери, обитые дерматином, бархатные шторы на окнах, обтертый по краям кожаный диван. Тот же длинный дубовый письменный стол, пишущая машинка. Но… за столом сидела Дания. Она, увидев Сарьяна, встала с места. Шевельнулись губы, будто хотела что-то сказать. Из рук выпал карандаш и покатился по полу.

Сарьян, тоже растерявшись, смотрел на нее и чувствовал, как предательская краска заливает лицо.

Дания… Пышные черные волосы. Глаза — какие они у нее все-таки красивые — смотрят чуть испуганно. Снежно-белая кофточка, черная юбка. Что-то слишком строгое в ее облике — в тонкой напряженной фигуре, в откинутой голове.

Сарьян шагнул вперед, нагнулся, поднял карандаш и протянул девушке.

— Спасибо…

Щеки ее порозовели. И удивительно похорошела она в это мгновение. Дания хотела еще что-то сказать, но ее прервали посетители, пришедшие к главному инженеру. Низкорослый рабочий в брезентовой куртке, держа в руках большой гаечный ключ, сразу набросился на девушку:

— Если и сейчас не примет, возьму да заколочу намертво двери!

У Дании взлетели брови, она даже чуть приоткрыла рот от неожиданности. Приветливость в ее глазах сменилась деловым и строгим выражением.

— Вы опять по поводу подачи пара в общежитие?

— Ну конечно!

— Обратитесь к своему начальнику цеха. Этот вопрос уже решили.

— Да ну? — рабочий встрепенулся. — Ну, деваха, поставь тебя заглавным инженером, знала бы, как дела вести.

Дания улыбнулась краем губ.

— Ладно, ладно, язык еще пригодится. Бегите, дело не ждет! — сказала она и перевела взгляд на Сарьяна.

Он во время этого короткого разговора невольно любовался девушкой, ее деловой строгостью и непринужденностью. «Таким и должен быть секретарь, — подумал он. — Другая на ее месте так напустилась бы…»

— Вы, значит, теперь здесь работаете?

— Да, временно… — Дания, опустив длинные ресницы, чуть склонила голову, на лоб упали крупные кольца вьющихся волос.

— К Идельбаю Шакирычу м-можно? — спросил Сарьян.

Девушка внимательно взглянула на него.

— А… по какому делу?

В голосе ее прозвучала настороженность.

«Да что она, боится, что ли, чего-то? Вот чудачка! Неужели огласки вчерашней истории? За болтуна меня приняла!..» Ему стало весело. Он подошел к столу и объяснил ей цель своего прихода.

— Подождите немного, скоро он начнет прием. — Она показала рукой на диван, пододвинула ему пачку старых журналов.

Сарьян сел на диван. Висевшие на стене часы гулко пробили десять раз. Сарьян посмотрел на них. Тяжелый маятник равнодушно раскачивался за стеклянной дверцей.

Вспомнились ему почему-то старые часы, висевшие у них в доме, в деревне. Они были с кукушкой. В далеком детстве — он хорошо помнил — внезапное появление в окошечке деревянной птицы и ее хрипловатый звук заставляли вздрагивать соседскую девчонку Минсылу. И этот звон часов в приемной на короткое время вернул его в прошлое, накрепко связанное с первой незабываемой любовью. Он прикрыл ладонью глаза. «Вот, черт возьми, — подумал он. — Совсем сентиментальным стал ты, парень…» Приемная с немногочисленными посетителями расплывалась в зыбком тумане. И в нем все маячило лицо Минсылу. Ему явственно почудился ее ровный грудной голос… Что это? Что за треск раздался неподалеку?..

Ах, да, это же Дания печатает на машинке. Он провел тыльной стороной ладони по глазам, как бы отмахиваясь от наваждения, и окружающие предметы вновь обрели четкие очертания. Да, Минсылу, непреходящая, загнанная в глубь сердца боль… Дания, чуткая и внимательная, слушала кого-то. Вот она взяла трубку и, смеясь, говорит с кем-то. Сарьяну неожиданно вспомнилась вчерашняя встреча… Она и Хасанша… «Нет, не умеешь ты, девчонка, разбираться еще в людях. Нашла себе пару… А твое-то какое дело?» — с внезапной злостью оборвал он себя.

В дверях показалось несколько рабочих. Спросив: «Принимает?» — заняли очередь. На вопросы нетерпеливых посетителей Дания суховато и твердо отвечала:

— Главный инженер еще занят…

А время все шло. Сарьян обратился к Дании:

— Может быть, напомните? Люди ведь ждут…

Дания не ответила. И тут же дверь кабинета распахнулась, и послышался хрипловатый голос главного инженера:

— Что за шум, товарищи?

— Да мы не шумим, Идельбай Шакирыч. Т-только, видно, не удастся сегодня попасть к вам, — подал голос Сарьян.

Главный инженер повернулся в его сторону.

Да, за последнее время сдал главный. Побелели густые волосы, обострились, как бы высохли черты сухощавого продолговатого лица, некогда красивого, запавшие глаза смотрят раздраженно и хмуро. Когда он увидел Сарьяна, глаза его потеплели.

— Я-то думаю, кто ж это? Мирхалитов, оказывается. Каким ветром тебя занесло? Впрочем, уже успел закончить институт, конечно. Входи, входи!

Сарьян вошел в просторный кабинет. Главный инженер кивнул, садись, мол.

— Ну-ка, товарищ инженер, похвастайся своими документами.

Сарьян не отрывал глаз от лица Идельбая Шакировича. Нет, здорово все-таки сдал он в последнее время. Нервы, видать, ни к черту. Вон как дрожит бумага в руках да уголки губ подергиваются. И горбится, будто тяжелый груз на плечах давит его.

Он с жалостью продолжал рассматривать грозу заводчан — главного инженера. Тот, собираясь что-то сказать, внезапно поднял голову и наткнулся на сочувствующий, изучающий взгляд Сарьяна. И запнулся.

— А ты не задумывался над такой вещью: если б я не захотел, то тебя не отпустил бы на очное отделение. И я был бы прав: начал заочно и кончай так же. — Шакиров, сев на место, откинулся и в упор, прищурившись, посмотрел на него. — Но, видишь ли, я тогда учел, что у тебя слабое здоровье, не окреп после ранения…

— У вас есть хорошие, добрые черты, Ид-дельбай Шакирыч. Помните, перед моим отъездом на фронт мы сидели как раз перед этим столом… Я еще в те дни так горячо доказывал вам необходимость коренного изменения технологического процесса.

— Как же, как же, отлично помню!..

— Вы тогда сказали: «Дело очень важное и нужное, но оно потребует много времени, материальных затрат». Посоветовали мне взять это в качестве темы для диплома, намекнули на возможность осуществления таких планов после войны. Да и с дипломной работой очень помогли, спасибо вам, такое не забывается.

— Спасибо, спасибо… Это обязанность каждого руководителя.

— Словом, вы, Идельбай Шакирыч, цените заводские кадры, умеете направлять их, нацеливать на самое важное, проблемное. Только…

Сарьян встал, подошел к столу.

Шакиров нетерпеливо качнул головой, не сводя с него напряженного взгляда, как бы спрашивая, мол, что ж ты запнулся, заканчивай свою мысль, бей до конца, раз замахнулся. И Сарьян выпалил:

— Только вот часто у вас задуманное не выполняется, хорошие планы не реализуются.

Лицо главного инженера сразу посуровело. Губы приобрели жесткие очертания. Он набычился, втянул голову в плечи, как бы готовясь к отпору… Эти слова точь-в-точь перекликались с фразой секретаря парткома Вишнякова, высказанной в тактичной, но достаточно прозрачной форме: «С вашим опытом, Идельбай Шакирыч, можно делать более масштабные дела…» Шакиров потянулся к стоявшему на тумбочке графину с водой, залпом выпил два стакана и нажал на кнопку, вызывая секретаршу. Быстро вошла Дания и мгновенно успела заметить перемену в настроении отца. Она быстро взглянула на Сарьяна. В ее стремительном взгляде он успел почувствовать упрек.

— Сейчас, сейчас, всех приму, пусть успокоятся, — сказал он и сам вслед за ней закрыл дверь и нажал еще раз, словно проверяя, достаточно ли плотно захлопнута она. И, не в силах совладеть с раздражением, вновь начал ходить возле стола.

В кабинете повисло тягостное молчание. Лишь тихо потрескивал под ногами Шакирова паркет, словно сочувствуя хозяину этой большой светлой комнаты, не находившему себе места. Сарьян терпеливо ждал. И наконец главный заговорил:

— Я бывал на многих заводах. Да, в основном производство у них идет по отлаженному технологическому циклу. Ты прав. А наш завод — старик. Для нас территориальное расширение проблема из проблем. С одной стороны — река мешает, с другой — гора. Цех на цехе сидит. — Он перевел дыхание, достал папиросу, закурил. — Ты извини, я говорю, может быть, общеизвестные истины. У некоторых старых цехов надстроены вторые этажи, к некоторым корпусам сделали пристройки. Да, согласен, длившаяся десятками лет эта кустарщина, латанье дыр стали тормозом улучшения технологического процесса. А это в свою очередь сдерживает, и здорово сдерживает производительность, здесь нет никакого секрета. Но мы, несмотря на это, все же неплохо работаем. Придет время, — а оно, думаю, не за горами, — начнем и на нашем заводе реконструкцию. Может быть, на какое-то время, конечно, придется остановить завод.

— Нет, Идельбай Шакирыч, — осторожно возразил Сарьян. — Вы же прекрасно знаете суть моего дипломного проекта. Реконструкцию можно производить и без остановки производства…

— Сейчас для нас самое главное, Сарьян, выполнить первую послевоенную пятилетку. А самое злободневное — механизировать трудоемкие процессы. Нужно резко увеличить производство движков для села, тракторных запчастей. Начнем, вернее, уже начали освоение зернопультов и зернопогрузчиков. Это все то, что мы должны делать в первую очередь. И думаю, что хуже других выглядеть не будем, пятилетку в четыре года выполним. А ты говоришь, что в хвосте плетемся…

— Но я же не хотел сказать, что на заводе вообще ничего не делается…

В это время у мраморной совы на столе вспыхнули глаза. Шакиров, досадливо поморщившись, потянулся к телефону. Взял трубку.

— Слушаю. Кто, говоришь? А-а… Здесь он. Что за вопрос? Ладно, заходи.

Главный инженер заметно остыл. Но как-то странно — мысли его витали далеко — взглянул на стоявшего перед ним Сарьяна и примирительно сказал:

— Да ты садись, садись… — Выпустив изо рта дым, снова начал просматривать его документы. «Учился парень неплохо, — размышлял он. — Надо, однако, сделать так, чтобы этот занозистый товарищ находился под моим влиянием, под контролем. Не под моим, так под чьим-нибудь, кто пожестче характером. Если посадить его в производственный отдел? Нет, все будет пытаться перевернуть вверх дном. Назначить в технологический? И там покою не даст, обязательно вцепится во что-нибудь, тем более что это его конек. — Он потер висок. — Или засунуть к снабженцам? Решено!» И вслух произнес:

— Вот так. Пойдешь в отдел снабжения. Ты человек молодой, энергичный. Это сейчас очень трудный участок. Предупреждаю сразу, покоя не жди. — Шакиров испытующе глядел на Сарьяна. — Или боишься желчью изойти на такой работе?

А у Сарьяна внутри все закипело. Да что он, смеется, что ли? Но возразить не смел. Он чувствовал себя как бы пойманным в силки, поставленные опытным охотником. Нет, разве к этому он стремился столько лет? Сарьян с трудом сдержался.

— Вот вы все время говорите: т-трудный да т-трудный участок. А в цеху к-как, полегче?

— Вся загвоздка в том, что цеха вечно страдают из-за нехватки материалов…

— Причина не только в этом.

— Вижу, никак тебе не хочется быть снабженцем. В таком случае…

В эту минуту вошел начальник цеха Рахмаев. Главный покосился на него и заключил:

— В таком случае могу предложить БРИЗ. Надо укрепить заводоуправление, воспитать молодых специалистов.

— На мой взгляд, место молодых специалистов в цеху. Иначе их практическое освоение производства теряет всякое значение…

Рахмаев, подойдя к ним, вмешался в разговор:

— Верно говоришь, Мирхалитов. На кой черт их мариновать в управлении, когда в цехах знающих людей не хватает? — Он просительно взглянул на главного инженера. — Отдайте мне Мирхалитова! Он у меня работал, знает, что к чему. Прямая выгода же!

Главный раздраженно швырнул карандаш на стол.

— «Отдайте мне Мирхалитова!..» А Яныбаева куда я дену? Перебрасывать человека каждый раз с места на место тоже не дело. В последнее время у меня к нему претензий нет, работает нормально. Да и институт заочно кончает… — Главному явно не понравился новый поворот в таком сложном разговоре. Он закурил. В открытую форточку влетела пчела и закружилась возле него, будто примериваясь, как ужалить. Сарьян, чувствуя поддержку со стороны Рахмаева, выпалил:

— Да я лучше токарем пойду, чем здесь штаны протирать!

Главный взбил волосы и с удивлением уставился на него:

— По-твоему, здесь одни бездельники сидят?

Сарьян смутился. Он не хотел оскорблять Шакирова.

— Да нет… Просто я хочу досконально знать производство. Неужели вам это трудно понять?

Шакиров усмехнулся. Потом разжал узловатые пальцы и показал Сарьяну ладони.

— Возьми меня. Мне никогда не доводилось работать на станке. Однако на заводе никто не сможет упрекнуть в том, что я не знаю производства.

— Совершенно верно, производство вы знаете досконально. — Сарьян даже улыбнулся. Весьма неубедительный довод! И продолжил: — Но скажите, достаточно ли одной речки для того, чтобы мельница молола? Для этого нужно еще и рабочее колесо…

— Гм… мельница… — Шакиров усмехнулся, но усмешка получилась вымученной. Раздражение его росло с каждой минутой. — Мельница…

Начальник цеха широко улыбнулся. «Палка о двух концах, — подумал он. — Нужно еще знать, как лить воду в колесо…» И настойчиво-вежливо снова обратился к Шакирову:

— Да отпустите вы его ко мне, Шакирыч, пусть поучится, как воду лить…

Главный задумался.

— Да… А куда денем Яныбаева? Если только в БРИЗ… — Ожесточенно потерев подбородок, он повернулся к Сарьяну. — Ладно, будь по-твоему. Еще раз иду тебе на уступки. Но обязательно нужно еще и согласие директора. А там посмотрим, как ты себя покажешь. Ну, двигай, изучай на практике заводскую жизнь…

Сарьян поблагодарил Шакирова. Он был готов хоть сейчас отправиться вместе с Рахмаевым в цех. Но тут в кабинет вошла Дания и сказала, что главного вызывает сам директор.

— Вас тоже он просил подождать, — сказала она Сарьяну и Рахмаеву.

Они задержались в приемной. Вскоре секретарша жестом указала на дверь директора:

— Входите…

Что за объяснение произошло между Мостовым и Шакировым, Сарьян, конечно, мог только догадываться. Но было ясно, что стычка произошла основательная. Об этом говорили их возбужденные лица.

Директор, как всегда, был предупредителен и вежлив. Он крепко пожал руку Сарьяну.

— Произошли маленькие изменения, товарищи. Мы тут посоветовались и решили назначить тебя, товарищ Мирхалитов, главным механиком завода. Словом, отныне ты будешь правой рукой Идельбая Шакирыча.

Онемевший от неожиданности Сарьян не мог вымолвить и слова. Не знал, что ему делать, радоваться или огорчаться такому назначению. Только и сумел вымолвить:

— За доверие спасибо…

Простившись, они вместе с Рахмаевым и Шакировым вышли из кабинета. Когда проходили мимо стола секретарши, главный тяжело, всем телом, повернулся к Сарьяну:

— Ладно, правой рукой так правой… Сегодня заканчивай дела с оформлением и завтра же принимайся за работу. В самое горячее время угодил…

Глава девятнадцатая

Когда Сарьян вернулся на завод после окончания института, жизнь Хасанши пошла, как говорится, кувырком. Неприятности посыпались одна за другой… Еще не так давно он невозмутимо восседал в кабинете. Никто не нарушал его покоя. Хасанша поморщился. В селекторе прозвучал требовательный голос начальника планово-производственного отдела:

— Механический!

Хасанша вздрогнул. Машинально ответил:

— Слушаю.

— Узлы в сборочный цех отправлены?

— Должны были отправить. Схожу узнаю… — торопливо ответил Хасанша, как вновь раздался властный голос:

— Послушайте, Яныбаев, вы же заместитель начальника цеха по производству. И вы даже не в курсе дела!

Вот и вправду, на бедного Макара все шишки валятся. Эти злые упреки — прямое обвинение в беспечности! — прозвучали и на планерке производственного отдела. Когда его попытки оправдаться ни к чему не привели, показная невозмутимость сразу же слетела с лица. Хасаншу охватило странное оцепенение. Во всем, что он видел в последнее время, — в том, как возмущалась бригадир Сэскэбикэ Аралбаева из-за пролитого на пол масла, как возбужденно-приподнятым было настроение начальника цеха Рахмаева и мастера Петра Иванченко, — во всем он видел радость по поводу возвращения Сарьяна на завод. И все это звучало как бы обещание скорых и ощутимых перемен. И сердце невольно охватывала тревога, словно оно предчувствовало что-то.

Нет, он не думал сдаваться. Хасанша отгонял от себя мрачные мысли, был деятелен и внешне весел. Но стоило остаться наедине со своими думами, как горькие мысли снова одолевали его. В довершение ко всему, как-то сходя с трамвая, случайно подвернул ногу. Вообще в последнее время у него все стало валиться из рук. Дошло до того, что утром, когда торопливо брился, нечаянно порезал подбородок. «Осторожнее надо, сынок, осторожнее!» — услышал он голос отца, и в его словах ему вдруг почудилось более серьезное предостережение. Хасанша, который раньше брился через день, теперь каждое утро проводил у зеркала с лезвием в руках. «И чего он так прихорашивается? — думал, поглядывая на него, отец. — К добру ли? И руки вон как трясутся…»

«Не к добру…» — думал сам Хасанша, вспомнив нежданную встречу с Сарьяном на берегу, и окончательно уверился в собственном невезении. Сегодня, например, имя Сарьяна не сходило с языка Хафиза Ибатулловича. Его позвали к директору, видать, решалась судьба Мирхалитова.

Хасанша, растерянный, чувствуя неприятную дрожь в ногах, — будто подхватил малярию, — пошел к себе в кабинет. «Как оно все будет? — мучительно размышлял он. — Все ли я сделал? Может, действительно выйдет по-нашему? Вроде бы везде, где нужно, побывал, поговорил. Даже Афлетун-агай похвалил: мол, правильно, стучи в семь дверей, чтобы открыть одну. Но узнав, что он, Хасанша, по-доброму не поговорил с Сарьяном, с видимым сожалением сказал: «Э-эх, Хасанша, Хасанша… Надо считаться с тем, что у Мирхалитова солидный авторитет. С этим выскочкой в открытую не схлестывайся, зубы обломаешь, еще раз тебе говорю. А теперь пора ошибку исправлять, сходи и извинись перед ним, потолкуй по-дружески…»

Но не все получилось так, как ему хотелось. Сарьян держался подчеркнуто строго и на просьбу Хасанши извинить за тогдашний случай не ответил. Только Яныбаев перевел разговор на другое. Они некоторое время постояли в проходной, говоря о том, о сем.

— Ты что, и мать привез сюда? — спросил Хасанша.

— П-подумал, подумал и п-привез. Вместе веселее. Да новая моя квартира хоть куда. Так и живем вдвоем.

— А дом в деревне? Продали?

— Нет, не продали, Сайде оставили. Ну, если он ей будет не нужен, так, в крайнем случае, хоть на дрова.

Услышав имя бывшей жены, Хасанша помрачнел. Глухо спросил:

— А жениться не собираешься?

— На ком прикажешь? — Сарьян, сверкнув глазами, отвернулся.

Хасанша же в свою очередь сразу почувствовал в том внешне безразличном вопросе такую жестокую тоску, что на миг жалостливо взглянул на него. Потом, равнодушно пожав плечами, закурил. Разговор сам собой потух. Они распрощались.

А между тем Хасанша отлично знал, где сейчас Минсылу. Лишь неделю назад он неожиданно встретил ее на крыльце универмага. Но ничего не сказал о ней Сарьяну.

Минсылу, похоронив Максима Ковалева, той же осенью уехала к родителям. И лишь недавно они все вместе вернулись в Башкирию. Неудержимо потянуло в родные края. Поселились в Уфе.

— Что ж ты и носу не кажешь? Могла бы зайти, наверно, — упрекнул ее Хасанша при встрече.

— Да пока с жильем устраивались… — уклончиво ответила она.

— Ты не забывай все-таки. Как-никак, вместе росли…

— Но что еще у нас общего? Извини меня…

Хасанша, обычно никогда не лезший за словом в карман, на сей раз растерялся. И никак не мог найти быстрого и не менее колючего ответа.

Нет, это была уже не прежняя Минсылу. Твердый взгляд много повидавших глаз, решительный к ровный голос. Хасанша почувствовал себя неуютно под ее взглядом.

— Наломал я в свое время дров, Минсылу, что было — то было… — пробормотал он с видимым смущением.

То ли всерьез приняла она его покаянные слова, поверив в его искренность, то ли заговорили в ней воспоминания, но она заметно смягчилась, начала расспрашивать о деревенских новостях, вспомнила Сарьяна, поинтересовалась здоровьем Сайды и маленького Анвара.

После этого Хасанша сам решил заглянуть к ним домой.

У него мелькнула рискованная мысль «прибрать к рукам» Минсылу, хотя в глубине души он не очень-то верил в это и сам. Во всяком случае, делал вид, что он ничего не знает о ее судьбе. Сейчас, после разговора с Сарьяном, он злорадно вспоминал свой вопрос, касавшийся его женитьбы… Оказывается, тот и не знает, что Минсылу переехала в Уфу. Или между ними черная кошка пробежала? Хасанша, в общем, был доволен.

«Кажется, все сделано как надо. Да и взаимоотношения с Мирхалитовым вроде наладились». Он был почти уверен в том, что тот не согласится выживать его, Хасаншу, с теплого места заместителя начальника цеха.

Хасанша, наморщив лоб, смотрел в окно. В дальнем конце цеха он увидел разговаривавшего с начальником Афлетуна-агай. «Э-э, значит, Хафиз Ибатуллич уже пришел, — чуть не вслух сказал он. — Чего ж я здесь торчу?»

Он поспешно вышел из кабинета, стараясь унять в себе тревогу и одновременно надеясь на что-то. Но худшие предчувствия его не обманули.

— Взгляни-ка, Хасанша, что тут происходит! — Лицо начальника цеха было хмурым. — Что за напасть такая? Впереди третья декада, напряжение растет, а здесь черт знает что происходит! — Он обернулся и рывком открыл дверь инструментального склада. — Взгляни, ни одного молотка нет. На полках хоть шаром покати. Брать берут, а чтобы возвратить, об этом не думают. Учет запущен. В тумбочках токарей десятками валяются резцы, поржавели, не заточены… Разве это дело, товарищ Яныбаев?

«Плохи мои дела, — мелькнуло в голове у Хасанши. — Таким злым давненько я его не видел, однако. Нет, сейчас нельзя оправдываться и сваливать вину на кого-то. Изберем другую тактику, пожалуй…»

— Меры будут приняты, — поспешил сказать он. — Строгальный станок уже отладили и пустили. Детали контролируют сами мастера. Вчера и сегодня ни один шуруп отдел технического контроля не вернул.

— А почему с резцами такое положение?

— Мы с Афлетуном-агай уже начали мероприятия по регулярному сбору-заточке резцов. В начале того месяца все должно наладиться.

Хафиз Ибатуллович цепким всевидящим взглядом обвел до мелочей знакомый ему цех.

— Наладится, наладится… А конец месяца на носу.

Он выколотил догоревший табак из трубки, тронулся с места.

Через минуту он уже был на станочном участке и там распекал кого-то.

— И все из-за него… — начал было Хасанша, имея в виду Сарьяна, но стоявший рядом Афлетун-агай дернул его за рукав:

— Давай не шуми. Обмозговать надо. — И, почесав лысину, добавил: — Сегодня же сходи к Хафизу Ибатулличу, прямо домой…

— Домой?!

— Ну да, домой. Посидите, потолкуйте, человек же он, в конце концов. Не выгонит, авось. Что-нибудь да выйдет из разговора… И потом… позавчера Ибатуллич искал мясо на базаре… Да баранины хорошей не было, одна тощая говядина.

— Понятно… — протянул Хасанша, лицо его посветлело.

— Вот-вот. Скоро смена кончается, не задерживайся на заводе…

Рахмаев жил недалеко от дома Хасанши. Но, как ни странно, Хасанше у него бывать редко приходилось. А как ему хотелось запросто появляться в его доме, быть близко знакомым с семьей. В этом был прямой смысл. Оказаться другом, своим человеком в семье Рахмаева, которого уважали за справедливость и честность, и таким образом в какой-то мере поддержать свой престиж, повысить свой авторитет. Но намерения оставались намерениями. Хасанша побаивался резкого, независимого характера своего прямого начальника. И предпочитал держаться на дистанции. Но сегодняшний визит дальше никак нельзя было откладывать. «Какую же подходящую причину придумать? Как угодить своенравному старику? Или в самом деле последовать совету прожженного пройдохи Афлетуна-агай? Сейчас и в самом деле мясо — ходовой товар, да и по цене ой как кусается. Попробую!» — решил он. Завернул в клеенку половину молодой жирной бараньей туши и вышел на улицу.

У Хасанши почему-то крепла уверенность в благополучном исходе дела. Приятно холодила бок туша барана. Предстоящая встреча предстала перед ним в радужных красках… Но вдруг рядом с ним послышалось тарахтенье мотоцикла. На нем восседал возбужденный Иванченко. Он резко затормозил рядом с Хасаншой.

— Не слышал? Литейщики-то нас обогнали!

У Хасанши упало сердце. «Начальник три шкуры спустит!» — ахнул он про себя.

— Откуда знаешь?

— Только сейчас у проходной «Молнию» повесили. Литейщики опережают план на двадцать процентов. А мы все у сотни еще топчемся!

Петро, вздымая пыль, помчался по улице. Хасанша, неприятно встревоженный, приблизился к знакомому трехэтажному каменному дому.

Номер квартиры Хафиза Ибатулловича он знал, искать не пришлось. Рахмаев, увидев его в окно — растерянного и встревоженного, — сам вышел ему навстречу.

— Э-э, Хасанша! Нежданный гость, входи! — И тут же озабоченно посмотрел ему в глаза: — Случилось что-нибудь на заводе?

— Нет, нет, Хафиз Ибатуллич, — встрепенулся Хасанша и через силу улыбнулся. — Прихожу сейчас домой, вижу, мясо привезли. По пути в цех решил к вам завернуть… Сами знаете, летнее время, с мясом туго. Вот, принес немного… Только не обижайтесь, подарочек маленький…

— Подарок?! Гм… — Хафиз Ибатуллович, явно смутившись, повернулся к двери. — Заходи, посмотришь, как мы живем…

«Вот человек, скажи пожалуйста! — ворчал про себя Хасанша, идя за ним. — Отвернулся и — привет. Хоть бы спасибо сказал».

А странного ничего в поведении Рахмаева не было. Хасанша просто не понимал того, что выросший в Катав-Ивановске в семье горнорабочего — семье суровой и честной, — Рахмаев не привык к разного рода подношениям и благодарностям. И все потому, наверно, не очень-то податлив и сговорчив он был по своему прямому характеру.

К революционному движению Хафиз примкнул еще совсем молодым. И в 1918 году, летом, когда Советская страна оказалась в огненном кольце, он вместе с рабочими поднял восстание и ушел в горы. Вместе с катавивановскими партизанами взрывал мосты, пускал под откос поезда, громил тылы белых, наводя панику. Часть южноуральских партизан, весной девятнадцатого, перевалив через скалистый хребет, прорвала вражеский фронт и соединилась с регулярными частями Красной Армии. Среди них был и он, командир кавалерийского отряда.

А вскоре горячий аргамак понес своего седока — двадцатилетнего командира эскадрона — в сражения, которые разворачивались на Восточном фронте. Девять раз был ранен Хафиз и каждый раз возвращался в строй. За исключительную храбрость Советская республика рукой командующего пятой армией Тухачевского прикрепила к груди Хафиза орден Красного Знамени.

Освободили Златоуст, вышвырнули колчаковцев за Урал. Хафиз был горд от сознания того, что завет заводчан: «Возвращайтесь с победой!» был выполнен и что на алом стяге революции есть и его капля крови. И события тех далеких огненных лет были для него теми безошибочными ориентирами в жизни, по которым он шел долгие будущие годы. Жизнь шла нормально, вырастил двух сыновей.

Беда Хасанши заключалась в том, что он, в сущности, не знал Рахмаева. Не знал главного, что составляло все содержание его жизни, хотя долгое время работал с ним бок о бок. Нет, он, конечно, слышал о его заслугах, но все это проходило мимо его сознания. Таких людей было много вокруг… И вот теперь, переступив порог, он деловито спросил его, опустив ношу на пол:

— Хафиз Ибатуллич, а куда мясо положить?

Тот не ответил. Чувствуя себя крайне сконфуженным, хозяин с облегчением увидел в проеме двери свою высокую худощавую подругу, ласково осведомился:

— Готов ли чай, женушка? Гость у нас…

— Готов, готов. Как раз ко времени гость. — И пожилая женщина, еще не утратившая остатков былой красоты, вошла в комнату. — Проходите.

Хасанша, делая вид, что не замечает помрачневшего лица начальника, потихоньку отодвинул в угол сверток с мясом и, торопливо сняв ботинки, прошел в комнату.

Возле широкого окна, выходящего на улицу, свободно раскинув глянцевитые густо-зеленые крылья, стояла пальма в деревянной кадке. А так в комнате, в ее обстановке не было ничего привлекательного. Обычный добротный круглый стол, диван с высокой спинкой, массивный расписной посудный шкаф, несколько стульев, этажерка, набитая книгами, газетами и журналами. Вот и все. «Не густо», — оценил Хасанша.

Напившись чаю, Хафиз Ибатуллович как бы немного оттаял и подобрел лицом.

— Вот ты говоришь, подарок… — издалека начал он. — Хочешь, расскажу тебе про один подарок?

— С удовольствием послушаю.

— Ты видел когда-нибудь шпаги, изготовленные из стали, которую отлили по рецептам знаменитого российского металлурга Аносова?

— Слышал вообще-то.

— Слышал, говоришь… Мать, принеси-ка тот подарок! — Хафиз Ибатуллович встал, подошел к двери, взял из рук жены великолепно сделанную шпагу и легко вынул ее из ножен. Хасанша не удержал восхищения, когда на голубоватой, подернутой прозрачной дымкой зеркальной поверхности клинка вспыхнули солнечные лучи. — Вот она! Ее даже в дугу можно согнуть так, что острием коснешься эфеса. Перерубает легко стальную проволоку, а на ней не остается ни одной зазубринки.

— Можно я посмотрю? — Хасанша протянул руки. — Какая тончайшая работа, какое исполнение! Вот это, я понимаю, мастерство! Смотрите, написано-то что: «Из искры возгорится пламя!»

— Из ответа декабристов Пушкину.

— Иногда ума не приложу, не верится, что могут быть такие руки у человека. А чей это подарок?

— Эта история интересная, Яныбаев… — Хафиз Ибатуллович снова сел на стул. — Ты видишь творчество одного из прославленных златоустовских граверов. Он в свое время подарил шпагу своему учителю, старому мастеру-умельцу. Понимаешь? Не что-нибудь подарил он любимому учителю, а свою настоящую работу, понимай — свое сердце, душу, любовь…

До Хасанши дошел глубоко спрятанный смысл, заключенный в этих словах. Он заерзал на стуле.

— А как она к вам попала?

— Да как тебе сказать… Когда город захватили колчаковцы, один старый, очень известный мастер наотрез отказался гравировать оружие офицерам-белякам. Те сразу же обвинили его в измене и расстреляли. Вернее, смертельно ранили. Перед смертью старик сказал дочери: мол, завещаю эту шпагу вручить герою, который освободит Златоуст. Взял с нее слово, что та сдержит обещание. В июле девятнадцатого, когда наши части ворвались в город, дочь его так и поступила…

— Вот оно что!.. А потом вы встречали эту девушку?

— Еще бы! — улыбнулся Рахмаев. — Вот она перед тобой сидит, Умугульсум.

— Вы… дочь того гравера?! — пораженный Хасанша вскочил с места.

— Вместе с ней мы Колчака доколачивали. Умугульсум ушла с нами на фронт сестрой милосердия…

Пока начальник цеха неторопливо рассказывал об истории необычного подарка, Хасанша чувствовал себя так, словно он сидит на иголках. Наконец, сославшись на занятость — ведь он сказал, что спешит на завод! — стал торопливо прощаться и благодарить за гостеприимство. Хозяин не стал задерживать. И уже в коридоре посоветовал:

— А на завод тебе нечего ходить. Чего нам там все время вдвоем болтаться? Я как раз хотел наведаться туда.

Постояли на площадке, покурили. Хасанша осторожно сказал:

— Правду говоря, настроение у меня паршивое, Хафиз Ибатуллич.

Хафиз Ибатуллович, вытянув губы, невозмутимо пускал колечки дыма. И молчал.

— А может, я неправильно выразился? — продолжал Хасанша. — Волнуюсь все… Стараюсь. Не хуже других работаю…

— Но и не лучше — вот в чем дело, — Рахмаев приоткрыл дверь, потом взял сверток с мясом и протянул Хасанше. — А это забери. И больше ко мне с такими… подарками-гостинцами лучше не приходи, на порог не пущу. Покажи себя на работе, в отношениях с людьми, и лучшего подарка мне не надо…

Как оплеванный, вышел Хасанша на улицу. И, пожалуй, больше всего потрясла его деликатность, с которой вправил ему мозги начальник цеха. Черт бы побрал Афлетуна с его советами!.. Влип как муха. Улучшил отношения, называется. И все на свою голову. А шел-то к нему с самыми добрыми намерениями. А может быть, он, Хасанша, действительно чего-то недопонимает! Это ж надо догадаться, додуматься — впереться к человеку в дом с половиной туши барана! Нет уж, если кто баран — так это он, Хасанша!..

Солнце клонилось к закату. В воздухе чувствовалась духота. Хасанша брел по улице с дурацкой бараниной в руках, чувствуя, как мясо размякает и начинает течь. Оно жгло ему руки.

«Что ж делать? Отнести назад домой, и соврать, что у Рахмаева мяса дома невпроворот, или…»

И тут ему в голову вдруг пришла совершенно иная мысль. Она ему самому показалась великолепной и логичной. Он торопливо направился к автобусной остановке.

«Решено! Отвезу Минсылу!»

Да, он хорошо знал, где живет Минсылу. Он уже был у нее однажды. По правде сказать, тот его приход без определенной причины и, кроме того, прозрачные скользкие намеки были явно не по душе девушке. Но она терпеливо слушала его болтовню, в которой апломб недалекого человека чередовался с показной интеллигентностью. Она внутренне посмеивалась и над его новым щегольским костюмом, пахнущим «Шипром», и чуть не расхохоталась, когда Хасанша полез за носовым платком в карман и вроде бы нечаянно выронил на пол сторублевку. Она понимала, что он неспроста заявился к ней. Ждать пришлось недолго. В тот же вечер он с восхищением признался ей: «У тебя есть все, чтобы быть шикарной женщиной, Минсылу…» Она грустно отмахнулась.

Что ей этот ничему не научившийся в жизни прощелыга! В ее сердце был лишь один Сарьян. Наученная за долгие годы прятать свое горе, она ни с кем не говорила о нем. И потому постаралась перевести разговор на другую тему, спросила Хасаншу:

— Как у вас с Сайдой? Сходиться не думаете?

— Не знаю, — неохотно ответил он. — Что разбито, того не склеишь.

И сейчас, направляясь к ней, Хасанша вспомнил ее вопрос. К чему бы это? А может… она ждет, что я отвечу ей, мол, все кончено с Сайдой и, мол, о ней не напоминай мне больше? Вполне может быть! Живой же человек. А война столько мужиков покосила, на улице не валяются. Да из оставшихся половина инвалиды да раненые.

Так подбадривая себя, он дошел до ее дома. Но на двери висел замок. Вот тебе на!..

Он, однако, направился к крыльцу, но в этот миг откуда-то выскочила белая собака и громко залаяла, оскаливая острые клыки. Он замер на месте.

— Омега, Омега!.. Фюить!..

Не узнала, что ли? Тогда эта собака крутилась возле него и виляла хвостом. А теперь — на тебе! Рычит, не сводит с него глаз. Он попятился.

— Может, мясо почуяла? Так я тебя сейчас угощу. Вот и поладим, — забормотал он. Вытащил перочинный нож, отрезал кусок и бросил собаке.

Но он не знал, что Омега не приучена есть из чужих рук, она только понюхала кусок, снова оскалилась. Лай ее стал еще более грозным. Хасанша, ругаясь, попятился назад и выскочил на улицу.

Все-таки он основательно перепугался. Черт знает, что на уме у этой лохматой твари? И вдруг его обожгла ясная в своей прямоте мысль: не то что Рахмаев, даже собака не приняла его подарок. Вот тебе на! Да что это он, совсем разучился соображать, что к чему?

Хасанша был готов провалиться сквозь землю. Не видя ничего перед собой от злости на самого себя, он наискось пересек улицу и побрел к центру города. «К кому податься, кто его ждет, в конце концов?» Ноги несли его куда-та, а куда, он сам толком не знал…

— Где ж ты так долго пропадал? — упрекнула Сарьяна мать, когда тот переступил порог. — Иди быстрей, а то гость уж уходить собирается!

— Какой гость?

— Сайда приехала!

— Да ну тебя! Не шутишь, часом?

— Не узнать девку! Смотрю на нее — и никак признать не могу. А, вот и она сама.

Сайда вышла в прихожую.

— Здравствуй, здравствуй, Сарьян. Привел аллах увидеться, как говорится! — приветливо улыбаясь, она крепко пожала ему руку. Он внимательно оглядел ее. Сайда еще больше похорошела. А как идет ей зеленое платье, желтые туфли на высоких каблуках.

— Я тоже рад встрече.

— Только я к вам завернула ненадолго. Приехала в министерство по делам. Решила и вас проведать. Как твои дела? Хотя, что спрашивать, ты ж теперь начальство, главный механик. Залифа-апай мне уже успела похвастаться.

— На работе все нормально, Сайда. Днюю и ночую на заводе, хлопот полон рот.

— Ну, любимая работа никогда не надоест, не мне тебе говорить. — Сайда рассказала, что их МТС получила новые тракторы, сеялки, комбайны, что Ульфат вернулся из армии, из Германии вернулся, вся грудь в медалях, и снова работает в кузнице. Заметила вскользь, что Хасанша, видимо, изменился, пишет, что скучает по сыну. Вспомнили и Минсылу.

Сарьян насторожился.

— И в деревне ничего о ней не слышно?

— Нет, — сочувственно вздохнула Сайда и посмотрела на часы, — скоро мой поезд.

Попили чаю и отправились на вокзал. По дороге Сарьян без конца расспрашивал о деревенских новостях.

— Не все гладко у нас, Сарьян. Продуктов все еще не хватает, с фуражом туго, постройки обветшали совсем… От городских шефов невелик прок: приедут, поставят концерт или спектакль, выпустят стенгазету, и все. Тоже мне, помощники… А нам запчасти нужны. Электропроводка за столько лет износились, движок — горе одно. Сарьян молча глядел себе под ноги.

— Ладно, постараемся придумать что-нибудь.

Сайда согласно кивнула.

— Ты приехал бы разок, сам посмотрел бы наши нужды… Ульмаскул-бабай тебя то и дело вспоминает. Помнишь, как он нас учил петь одну песню? — улыбнулась Сайда.

— А как же! — И Сарьян приглушенным голосом пропел:

Ему отчетливо представился белобородый, неунывающий, с хитринкой, старик… Бывало, соберет вокруг себя стайку ребятишек и начинает с ними разучивать какую-нибудь песню, кивая в такт ей головой. Воодушевляясь, он выкрикивал: «Эх, афарин! Мы моряки, вот так, бывало…»

— С делами управлюсь, обязательно приеду, — пообещал Сарьян.

Вспыхнул зеленый свет светофора. На перроне послышался переливчатый свисток отправления. Загудел паровоз. Поезд тяжело тронулся с места и, набирая скорость, двинулся мимо станции. Вот уже маячит на хвосте последнего вагона свет красного фонаря…

Задумчивым вернулся Сарьян с вокзала…

А вечер был удивительно тих и прозрачен. Над городом струилась теплая голубоватая дымка, еле заметно шевелились усталые листья на сонных деревьях. На сиреневом небе, высоко над горизонтом, висела луна. Уличный шум шел на спад, тишина властно завоевывала город. И лишь заводские гудки, вестники ночных смен, вели перекличку на окраине города.

Как сказала Сайда — «любимая работа»? Сарьян улыбнулся. Наверно, это естественно, что простой работящий человек по природе своей не может не любить свое ремесло. Он не привык к громким словам, за насмешливой грубоватостью прячет свою гордость. И работа — его достоинство. И это право на ничем не стесненную свободу творческого труда завоевано ценой миллионов жизней. Главное, думал Сарьян, понять это сердцем, на всю жизнь. Пожалуй, он только недавно начал понимать огромность того, что делается руками таких, как, скажем, Петро, Сэскэбикэ, Рахмаев… А сколько их по Союзу! Все зримее представал перед ним каждодневный подвиг тех, кто после разрушительнейшей из войн находит в себе силы, стремится завершить пятилетку на год раньше. «Что за люди!.. Ведь ноют и будут ныть еще старые раны, не одного еще и сведут в могилу раньше времени. А женщины? Святые их руки…»

Любимая работа… Мы настолько привыкаем к ней, забывая о себе, что не остается времени до конца вдуматься в смысл этих слов. Она просто в нас, а мы — в ней. Мы — неразрывное целое, иначе глупо было бы посвящать ей свою жизнь. А сколько еще тех, кто по ошибке выбирает не ту дорогу…

А время трудное. Такое невероятно трудное, что наверняка потом вспомним с удивлением — неужели это все было? Да, было, и мы это вынесли. Мы, наверно, тем и сильны, что умеем верить в завтра. Без этого человеческая жизнь потеряла бы всякий смысл.

Он долго еще философствовал, думая о себе, о людях, о Родине, о жизни вообще. И в постели, когда лег, потушил свет, мысли не покидали его, а едва уснул сладким сном, на рассвете разбудил звонок. Он схватил трубку телефона. Звонили с завода. Диспетчер встревоженным голосом сообщил, что в механическом и инструментальном один за другим вышли из строя два станка.

— Надо срочно пустить их, товарищ главный механик, иначе погорим с месячной программой.

— Меры приняли?

— Сначала решили позвонить вам.

— Значит, так… — Сарьян поднял подушку, удобнее уперся локтем. — Снимите от моего имени ремонтную бригаду. Да, да, которая сейчас в литейном, и перебросьте в механический.

— А электриков?

«Совсем ничего не соображает», — с досадой подумал Сарьян и тем не менее ровным голосом пояснил:

— Вы же знаете, что электрики подчиняются главному энергетику… Ну, в таком случае… Дежурные электрики есть же? Найдите их и подключайте к работе. Я скоро буду…

Мать всплеснула руками, когда Сарьян отказался от чашки чая и стал надевать пиджак.

— Ну, что за работа на тощий желудок?

— Ничего, мама, перекушу в столовой.

И лишь тогда, когда завертелись зажатые кулачками заготовки, Сарьян отошел от станка, вымыв руки содой, направился к себе в кабинет. Невеселое утро…

В его рабочем кабинете кроме двухтумбового стола, стульев и шкафа ничего не было. Самое необходимое. На подоконнике на круглом подносе — высокий графин и стакан. Сарьян с наслаждением выпил воды и задумался.

Вспомнился разговор с предшественником, бывшим до него главным механиком…

— Ну, с чего начнем, товарищ Мирхалитов? — задумчиво спросил он тогда сам себя.

Тот подумал, что вопрос, в сущности, обращен к нему.

— Известно, с чего. Где тонко, там и рвется. Вот туда и бежим. Дело ясное. Торчишь в цеху в зависимости от характера поломки. Вот и чеши затылок, кумекай, как выворачиваться. Только и слышишь: быстрей да быстрей. Словом, шлифуют тебя наждаком, четвертым номером.

— А можно ли ускорить ремонт? Без нервотрепки, авралов?

— Подумай сам, — пожал плечами бывший главмех, криво улыбнувшись. — У тебя же целый штат есть — инженер-механик, инженер-конструктор, другие специалисты. Думай, прикидывай…

Другого отношения со стороны бывшего главмеха было трудно ожидать. Разговор запал в душу. Тогда Сарьян не стал возражать. Надо доказывать делом, а не словами. А сейчас, когда прошли первые недели, изменения налицо. «Нет, ты, друг, ошибся, — мысленно возразил Сарьян ему. — Мы уже кое-что сделали. Предварительно прикинули и рассчитали возможности, связанные с ремонтом и максимальным использованием оборудования. Составили график планово-предупредительного ремонта. Главное сейчас для нас — качество и темпы. Для срочных вызовов загодя наготовили спецдетали и узлы. Некоторые работы, которые растягивались на несколько суток, теперь выполняем за два-три часа. Но это еще не все, а только начало».

Он улыбнулся. Самое любопытное в том, что работают те же самые люди, что были при нем. Великое это дело все-таки — поиск внутренних резервов…

В первый же день его работы в новой должности главный инженер предупреждал:

— Ты у нас не новичок, Мирхалитов, долго разворачиваться да затылок почесывать не дадим. Времени входить в курс дела практически нет. Проанализируй работу техники в комплексе… На раскачку времени нет, дорогой Сарьян. Рабочие взяли на себя повышенные обязательства. А для этого нужны соответствующие условия, надежная техника. Словом, думай о новой, гибкой организации труда, — заключил он.

Кажется, первые наметки выполнены. Наладили трехсменную работу бригад ремонтников и электриков. Они стали выходить на работу на полчаса раньше. Выходной, по общему решению, перенесли на понедельник. Было, конечно, много неувязок и споров, впереди неясно вырисовывались новые планы… «В чем беда бывшего главмеха? — размышлял Сарьян. — В неумении смотреть в будущее? Инертность? Отсутствие инициативы и напористости? Пожалуй, да…»

Раздался низкий протяжный гудок. Завод встречал утро. Сарьян распахнул окно, и свежий, бодрящий воздух ворвался в кабинет…

Глава двадцатая

Теплые дни прозрачного лета, подгоняя друг друга, потекли быстро. И в этой быстрине Сарьян чувствовал себя как в своей родной стихии. Вместе с другими горевал за погрешности в работе, вместе радовался, видя, как ходко, в гору идут дела с выпуском машин. Приятно было слышать, что и качество машин отличное! В этом большом, окрыляющем успехе есть и частица его труда. Выпуска добротной продукции можно добиться лишь на исправных, хорошо отлаженных станках…

Начали приводить в порядок и территорию завода. Комсомольцы предложили, и их поддержали, и в центре двора, неподалеку от проходной, стали сооружать фонтан.

Скоро по заводу пронеслась новость — по окончании первой смены будет пущен фонтан. Свободные от работы люди собирались на площадку.

Сарьян подошел к толпе, кольцом обступившей круглую чашу неглубокого цементного бассейна. Все ждали того момента, когда ударит ввысь мощная водяная струя. И вскоре, под рукоплескания, фонтан, обрызгав гранитное основание, торжественно метнулся вверх. Струя воды поднималась все выше, превращаясь в прихотливое развесистое, серебрящееся на солнце дерево.

— Красота!

— Здорово получается!

Сарьян с наслаждением вдыхал воздух, пропитанный мельчайшими радужными капельками. И в этот момент, услышав за спиной знакомый девичий голос, обернулся.

— Здравствуй, Дания!..

После той неожиданной встречи на берегу Агидели отношения их наладились, стали дружескими. Дания, хотя и была моложе его на несколько лет, однако в ее облике все сохранилось что-то детское, непосредственное. Сарьян шутя стал звать ее сестренкой. Она охотно согласилась. Вскоре Сарьян стал замечать, что Дания чем-то встревожена… В жизни ее наступал тот заветный час, когда неясные тревоги, внезапные приступы тоски сменялись безотчетной радостью. И эта радость — он, этот немногословный и приветливый, какой-то надежный Сарьян. Пусть пусть недолюбливает его отец!.. Ей приятно стоять рядом и ощущать легкое прикосновение его крепкого плеча, наблюдать за ним искоса и в то же время смотреть, как стекают по гранитным глыбам журчащие струи воды, как вспыхивает на солнце маленькая зыбкая радуга. Дания протянула упругую маленькую ладонь, ловя капли, и улыбнувшись, открыто, не таясь, взглянула еще раз на Сарьяна.

— Смотри, Сарьян, сколько капель! И в каждой — солнце…

Он тоже подставил руку к струе воды и шутя ответил:

— Сейчас я его тебе подарю…

Фонтан продолжал шуметь, словно приветствуя собравшихся. Бежали с гранитных глыб маленькие водопады. «Как, в сущности, мало надо людям для радости! — думал Сарьян. — Ну что фонтан? Обыкновенное дело. А глаза у всех как блестят…»

Главный инженер, стоя возле окна своего кабинета, с любопытством смотрел на толпу у фонтана. Он отчетливо видел стоявших рядом и оживленно говоривших Сарьяна и Данию. И почему-то недовольно морщился.

Вскоре Данию позвали — секретарша потребовалась начальству. А Сарьян, махнув ей рукой, побрел в столовую…

Дания все чаще стала задумываться над тем, что с ней происходит. Еще недавно в ее жизни все было ясно и определенно. А вот теперь…

Как-то недавно пришла она на железнодорожный вокзал. Провожала соседку. Вышла на перрон и глазам своим не поверила. Неподалеку стояла та самая девушка… нет, она не может ошибиться! — та самая, которая провожала Сарьяна на фронт! Минсылу… У Дании все похолодело. А та скользнула по ней безразличным взглядом. С кинельского поезда сошел какой-то пожилой мужчина, она встретила его, и они затерялись в толпе.

«Минсылу здесь!» И Дания тут же с непроизвольным эгоизмом, похожим на ревность, подумала: «Так вот почему ко мне он охладел! Для него я просто «сестренка». Или, может быть, она ошиблась? Может быть, обозналась? Встречаются ведь в жизни очень похожие люди. Да и как она видела Минсылу? Мельком. Сколько лет прошло… Но сердце упорно повторяло, что нет, она не ошиблась. То была действительно та самая, которая провожала Сарьяна на фронт… И опять новое мучение. Что бы там ни было, надо рассказать о встрече Сарьяну. Так она решила. Но в тот же день встретить Сарьяна не удалось.

Мирхалитов в кабинете почти не сидел. Каждое утро он вместе с главным инженером уходил надолго в цеха: где-то устанавливали механическую пилу для резки заготовок. В литейном заканчивался монтаж транспортера для подачи топлива к вагранкам. В механическом ремонтировали мостовой кран…

Дания встретила его, когда Мирхалитов возвращался из литейного, и попросила прийти после работы в парк погулять. И, кстати, ей нужно ему что-то сообщить.

— Ладно, — охотно согласился Сарьян, вид у него был усталый. — Я подожду тебя у эстрады. Ты пока иди потихоньку. А я еще сбегаю к Идельбаю Шакирычу. Он колдует что-то с термическими печами.

— Да? А я уже его домой отправила, — растерянно сказала Дания. — А то прямо с завода не выгонишь… Похудел даже.

— Вообще-то хорошо сделала. Тебя он вроде слушает. Не нам же ему приказывать…

Дании все еще не было. Сарьян невольно задумался над их отношениями. В них сквозила какая-то двусмысленность, неопределенность, и с каждым днем утончалась та необходимая грань, за которой может начаться что-то большее. Да и слишком уж часто начала Дания появляться у главного механика дома.

Однажды она ему встретилась в магазине. Он услышал от заводских женщин, что появились лимоны, и решил порадовать мать. И увидел возле кассы Данию. Она была с младшей сестренкой. Он кивнул ей и встал в очередь. Но на его долю лимонов не хватило.

Раздосадованный, Сарьян направился домой. Его догнала запыхавшаяся Дания. Она держала за руку младшую сестренку, которая еле поспевала за ней.

— Извини, Сарьян, к себе в очередь пригласить не могла, люди крик бы подняли, — сказала она виновато.

— Пустяки! — отмахнулся он. — Выбросят еще… И, нагнувшись, взял девочку на руки. Растерявшаяся Дания переводила взгляд с него на сестренку, судя по всему, великолепно чувствовавшую себя на руках дяди.

И вдруг им навстречу попалась Залифа-апай.

— А я-то думаю, кто это идет? Ты, оказывается, и не один. — Она внимательно, испытующе взглянула на девушку. — Здравствуй, дочка.

Она протянула Дание руки, та, смущаясь, осторожно пожала их. А девочка залепетала:

— А мы тебе, бабушка, лимоны купили…

— Да-да! — торопливо подтвердила покрасневшая Дания. — А то Сарьяну не досталось бы, далеко стоял…

Сарьян опустил девочку на землю.

— Вот спасибо! — Залифа-апай ласково похлопала по спине Данию, взяла девочку за руку и пошла в ближайший переулок. — Уважили старуху, не забыли. Пойдемте, мы здесь недалеко живем, угощу вас ягодной пастилой…

Помнится, за столом в тот вечер было очень весело. Пили чай с лимоном и ароматной ягодной пастилой. А затем вышли в садик, что под окном. Тут Дания, глядя на широкую гладь Агидели, тихо сказала:

— Красиво как…

В последующие дни Залифа-апай то и дело говорила сыну:

— А когда они еще придут? Позови-ка, а то скучно мне здесь одной. Очень уж милая девушка. Как цветок…

Не придав этим словам особенного значения, Сарьян при случае передал ей привет от матери. Девушка вспыхнула, поблагодарила. И все-таки любопытный у нее характер! — решила закрепить знакомство. После работы сама пошла снова к ним домой. Но Сарьян был на заводе. Они с Залифой-апай снова в охотку попили чай. А вечером мать без устали нахваливала ее сыну:

— Взялась я сегодня мыть полы. И половину не кончила, как поясницу схватило. И вздохнуть невмочь! Слышу — стучат. И кто бы, ты думал? Дания с сестренкой. А сама разогнуться не могу, чуть пошевелюсь — и колотье такое! Дышать нечем. Дания тут не растерялась — поддержала, довела до постели, уложила. Нагрела воды, налила в грелку, приложила. Вроде полегчало. Хотела было подняться — куда там! Говорит, лежите, пока боль не пройдет совсем. И тут же рукава засучила, юбку подоткнула и враз все полы выскребла. Легкая, быстрая, только волосы летают… Смотрю на нее, сынок, и Минсылу вижу… Хорошая девушка, всем взяла…

И все-таки… дернуло мать за язык. Взяла да выложила Дание: «Знала б ты, как он любит свою Минсылу…» Ну, как слышать это девушке, явно льнущей к нему?

Однажды, когда они возвращались из кино, она внезапно посмотрела ему в глаза:

— Сарьян, если б ты сейчас встретил Минсылу… узнал бы?

— Еще бы…

Он успел заметить, как чуть сжалась — словно от удара — Дания, как потух блеск в ее больших глазах.

Вот это сейчас вспомнилось Сарьяну, когда он стоял у старого тополя возле эстрады, ожидая Данию.

— Сарьян!..

Он живо обернулся к ней. Она в черном платье с металлическими украшениями. Волосы мягкими волнами падали на плечи, оттеняя белое взволнованное лицо.

— А ты что такой невеселый? Долго ждал меня?

— Нет, ничего, — отмахнулся Сарьян.

Порывистый ветерок вывернулся откуда-то из аллеи, шумно вздохнул тополь. Дания поежилась.

— Прохладно стало вдруг…

— Сейчас я тебя согрею. — И он пригласил ее к танцплощадке, где оркестр уже заиграл вальс «Дунайские волны». Они нырнули в круг танцующих.

Глаза девушки были совсем близко. В них было что-то похожее на боль, отчаяние. Дания неотрывно смотрела ему в глаза, и почему-то ей казалось, что это их прощальный вечер.

— Сарьян, послушай…

— Да, Дания.

— Ты по-прежнему ничего не знаешь о Минсылу?

Он отпустил ее плечи.

— С чего это тебе вдруг пришло в голову? — грустно спросил он и хотел добавить: «Как раз именно сейчас?»

— Я видела ее на вокзале.

— Что?! На вокзале? — Он остановился. «Проверяет меня или правда? — лихорадочно думал он. — Нет, она не из таких!» Мимо проплывали, вальсируя, пары. Многие удивленно посматривали в их сторону. Но Сарьян ничего не замечал. Он спросил побелевшими губами:

— Как?! Когда?!

«Вот и все, Дания… Вырвала счастье свое собственной рукой, с корнем. Вот и все…» И она, взяв его под руку, вывела из круга.

— Не думаю, что ошиблась. Нет, конечно… — Она, запинаясь, рассказала о той встрече.

Нет, нет, она вполне могла и ошибиться. Мало ли людей похожих на свете! Сколько раз и он вот так ошибался сам. Позавчера, едва не задев рулем, проехала мимо него на велосипеде женщина, кажется, развевавшиеся по ветру густые волосы коснулись его плеча. Не помня себя, он бросился вслед, крикнул: «Минсылу!» Велосипедистка обернулась. Недоуменное курносое лицо женщины средних лет…

— Я уж несколько раз ошибался, Дания… — еле слышно сказал он. — Судьба, наверно, ничего не поделаешь. Ведь она получила известие о моей смерти. А зачем тревожить память о мертвых? Вот и осталась там, в Средней Азии…

— А ты продолжаешь ее искать?

— Продолжаю. Только безрезультатно. — Сарьян снова кружился в водовороте танцующих, чувствуя рукой гибкую послушную талию девушки, ощущая ее горячее дыхание. Но того томительного, кружащего голову волнения у него не было. Будто выгорело все внутри. Просто — хорошо оттого, что сейчас рядом вот эта девушка, не требующая от него ни уверений, ни обещаний. Так, просто даже хорошо, что сейчас она здесь. Они танцуют. Вместе с ними медленно кружатся остро пахнущие наливным листом тополя…

Мысль о возвращении в Башкирию родилась у Минсылу после того, как отец погиб на финской войне. Много событий прошло с тех пор. И вот только теперь она с матерью перебралась в Уфу.

Купили дом в районе Глумилино. Аккуратный домик, небольшой уютный садик. Под кровлей крыши свили гнезда голуби. Каждое утро они с шумом вылетали из-под стрехи и радостно носились над крышей. Минсылу часто наблюдала за ними.

— К счастью, — подумала она про себя.

Но в один прекрасный день, выбрав себе подруг, голуби разлетелись в разные стороны… А вот позавчера на конек крыши уселась одинокая голубка. Вид у нее был измученный, она то и дело чистила перья. Часто она взлетала ввысь и подолгу кружила над домом. Так прошло несколько дней. Лишь сегодня послышалось ее призывное воркованье.

И вот уже вьются возле одинокой птицы, раздувая сизые зобы, несколько кавалеров. Но та так и не допустила ни одного из них в гнездо.

Минсылу отвернулась…

«Я чуть не стала женой Максима…» — вдруг с обнаженной ясностью поняла она, и чего в этой мысли было больше — радости или сожаления об умершем — она не знала.

Внешне Минсылу казалась ровной, сдержанной, но если бы кто знал, какой ценой давалась ей внешняя уравновешенность. Тоска сжигала ее, обессиливала вконец… В один из ясных дней она вдруг решила пойти к заводу, где работал Сарьян. Не выдержала — решила пройтись по тем дорогам, где ступали его ноги. Да и люди, которые его знали раньше, могут встретиться. Нет, надо освободиться от этой изматывающей боли, еще раз убедиться, поговорив с людьми, в страшной правде. И, может быть, удастся увидеть его портрет среди портретов других погибших на фронте.

Долго бродила она около завода. Многое напоминало ей любимого. И цепочка людей, выходивших из проходной, и видневшиеся через узорчатые решетки ограды машины, на которые грузили движки.

«Когда-то Сарьян делал эти моторы», — подумала Минсылу. Она прижала руки к груди. Да, жизнь идет, только нет Сарьяна.

Минсылу, решившись, спустилась вниз по бетонным ступеням ближе к проходной. «Вот по этой лестнице ходил он. Присаживался вот на эту широкую скамью, читал мои письма, хмурился, улыбался, по привычке морща нос…»

Она перевела взгляд на доску Почета. Ну, конечно же, откуда здесь быть его портрету. «Не сходи, пожалуйста, с ума…» А стенд с портретами погибших, наверное, внутри, на заводе.

Она почувствовала, как от усталости гудят ноги. Присела на нагретую солнцем скамью. Недалеко оживленно болтали о чем-то девушки. Минсылу поймала на себе взгляд одной из них, маленькой, со скуластым лицом.

— А вы на этом заводе работаете? — спросила Минсылу тихо.

— Да, на этом. А вы что, хотите к нам устроиться, да? А то отдел кадров во-он он! — она махнула рукой.

— Да нет. Я хотела спросить. Случайно не знаете такого — Сарьяна Мирхалитова?

— Я… — огорченно развела руками маленькая девушка. — Я недавно на завод поступила. Может, Замзамия-апай… Замзамия-апай!..

Пожилая женщина, проходившая мимо, остановилась. Подумала, пожала плечами.

— Э-э, дочка, разве упомнишь, кто работал, кто уехал, завод большой… В войну сколько погибло…

Минсылу тяжело опустилась на скамью. Да, права была Сайда, из могилы дороги нету. Хватит терзать себя, надо примириться с печальной мыслью…

Сколько прошло времени с тех пор, как она сидела, устремив глаза в одну точку, она не знала. И лишь когда мимо нее проскользнул человек, напоминавший чем-то Хасаншу, она торопливо вскочила с места. Не хватало еще в таком настроении и в самом деле встретиться с ним, слышать его разглагольствования. Но еще долго потом бродила она по улицам, пока не вышла на крутой берег Агидели. Бодрый ветерок погладил ее воспаленные щеки, высушил глаза…

Агидель…

Начинаясь в самом сердце седого Урала, у подножий Иремельтау, прорываясь через известняковые толщи, вбирая в себя веселую звонкую силу попутных горных речек, эта красавица река растет, наливаясь мощью, и вот уже вырвалась из гор и понеслась на безоглядный простор, к далекой своей сестре — Каме. Какие только события не гремели над ее серебряной гладью, чего ей только не пришлось повидать на своем длинном веку. И уставший путник, припав к ее прозрачной воде, надолго обретает силу…

Может быть, вот здесь, где сейчас стоит она, Минсылу, когда-то пел курай. И джигит, — может быть, потеряв любимую, — бродил в тоске по этим зарослям, облюбовывал себе тростник и вырезал из него острым охотничьим ножом дудку, осторожно прикладывал ее к губам…

Теперь другие отражения колышутся на зеркальном лице Агидели. Высокие заводские трубы, четкие очертания домов. А чуть дальше видна пристань с протянутыми к небу стрелами портальных кранов. Снуют быстроходные катера.

И не отзвуки ли пенья курая звучат сейчас в дальних заводских гудках?..

День выдался на редкость тихим, убаюкивающим и прозрачным. Над огромной россыпью домов, прилепившихся к крутому яру, пылало солнце, неторопко, словно переваливаясь с боку на бок, плыли пышные белые облака. Далеко был слышен каждый звук. Даже голос плачущего где-то неподалеку ребенка, казалось, долетает откуда-то издали, вон с той далекой лесной зубчатой гряды.

На обратном пути, чувствуя себя слегка утомленной, Минсылу медленно шагала вдоль домов. А навстречу шли люди. Громко перебрасывались словами, смеялись, ссорились. Все это проходило мимо ее сознания, переполненного собственными мыслями. Она пришла в себя на одном из перекрестков. Раздался противный скрежещущий звук тормозов, и чей-то испуганный голос:

— Ой, сбили!..

И только здесь она увидела прямо перед собой радиатор огромной грузовой машины. У выскочившего из кабины шофера было бледное, будто посыпанное известью лицо. Она даже зажмурилась, ожидая удара. Но удара не последовало. Пожилой водитель встревоженно смотрел на нее. Он все же не выдержал, ругнулся.

— Ослепла?!

— Извините…

Минсылу торопливо перебежала улицу. Она не успела даже испугаться, настолько все быстро произошло. Страх пришел минуту спустя. По телу пробежала странная, холодящая душу дрожь… Минсылу отдышалась лишь возле своего дома. Здесь она, задумчивая, долго стояла у калитки и как бы подводила итоги сегодняшнему дню. Да, одинокой осталась она, одинокой… Одинокой, как та голубка, которая уединенно и тоскливо воркует по утрам на крыше. А ведь рядом, совсем рядом, по тротуару, звеня-гремя, летит сама жизнь, неудержно болтая о чем-то веселом, идет молодежь.

Минсылу грустно вздохнула. Ей казалось, что это ее молодость бежит так ходко, бежит в бурливом потоке времени, бежит мимо…

Минсылу не колебалась насчет будущей работы. Конечно, пойдет медсестрой или в одну из республиканских больниц, или в поликлинику. И она направилась было в сторону крупной республиканской больницы. Проходя мимо многоэтажного серого здания, вдруг услышала такой знакомый и привычный звук… И остановилась.

— Батюшки, ткацкие станки!..

Ей ли не знать их! И вдруг в душе поднялось что-то властное, не терпящее возражения, вспыхнуло в памяти что-то дорогое, полузабытое.

Ну, конечно же, могучий шум весеннего горного водопада, который ей слышался в песне работающих станков там, в Ташкенте. Удивительно, но последовавшие потом события — потеря Сарьяна, смерть Максима, — все это как-то заслонило Ташкент. И Минсылу стояла, завороженная удивительной притягательной силой знакомых мелодий. Эти чарующие душу родные мелодии звали ее к ткацким станкам, туда, где, как широкий поток упругого горного водопада, беспрерывно льются, бегут полотна материи…

В это самое время из проходной Уфимского текстильного комбината с шумом-гамом вывалилась стайка молодых ткачих. Судя по всему, кончилась ночная смена. Посмеявшись-балагуря у проходной, девчата разошлись. И до того привычным и знакомым казалась каждая мелочь в их поведении, в усталых движениях рук, поправлявших платки, что Минсылу почувствовала приступ острой, непреоборимой зависти к ним.

Она задумалась. И, пожалуй, в первый раз пожалела о том, что слишком моталась с места на место в военные годы. Она не считала себя виноватой, нет, просто так все получилось. Но те, кто сейчас прошел мимо нее, они, наверно, счастливее. Почему? И она не находила ответа.

На следующий день она была в отделе кадров, и ее приняли на текстильный комбинат. Знакомые мелодии зазвучали в ушах. Минсылу с замиранием сердца подошла к станкам. Нет, шесть станков, как в Ташкенте, она сразу брать не решилась. Она опасалась, что за эти годы ее пальцы разучились быстро и ловко работать. Но прошел день, другой. Она незаметно входила в ритм. И вот Минсылу уже носилась между станками, словно опьяненная от счастья возможностью вновь коснуться нитей основы, которые напоминали натянутые струны какого-то огромного волшебного музыкального инструмента. Казалось, стоит лишь коснуться их, и они запоют-заиграют…

Знакомые мелодии…

Бывает и так, что, замотанный ежедневными хлопотами и делами, занятый привычными мыслями, не замечаешь ничего, кроме круга собственных забот. Но вдруг что-то кольнет возле сердца, поднимешь голову — где-то далеко, то ли наяву, то ли в воображении — звучит напетая кем-то когда-то мелодия. И прошлое встает перед тобой в грустной щемящей дымке…

Да, нелегко, видимо, найти свои неповторимо близкие, родные мелодии в жизни. Вот поэтому-то они зазвучали в душе Минсылу как мелодии Родины-Земли.

Глава двадцать первая

С республиканского совещания они вышли невеселыми. Лицо главного инженера Шакирова стало угрюмым. Обещание, данное директором с этой высокой трибуны, не давало покоя. Он никак не мог понять такого, как ему казалось, директорского легкомыслия, хотя работали с ним бок о бок много лет и великолепно знали друг друга.

А годы бегут неудержимой чередой. Сколько весен и зим миновало, сколько новых морщин появилось с того дня, как они с директором взвалили на себя тяжелый груз ответственности за судьбу завода. Конечно же, на работе случались и крупные разговоры, и стычки поменьше. Но все равно, в конце концов они приходили к пониманию друг друга. А сегодня…

Жизнь требовала резкого улучшения организации производства. Шакиров был как раз занят этими мыслями. И то, что произошло в следующую секунду, не укладывалось в голове. Работник Госплана прямо спросил директора:

— На второе полугодие план будет увеличен, вы знаете об этом. Готовы вы к этому?

— Готовы! — отрубил Мостовой. Секретарь горкома партии разъяснил директору:

— Речь идет об увеличении планового задания в полтора раза. Как, справитесь? Силенки хватит?

Судя по тону, каким был задан вопрос, его беспокоило, не закружилась ли голова от успехов у директора, подумал он, прежде чем так уверенно ответить? Но тот оставался спокоен. Вот это-то и погрузило главного инженера в невеселые раздумья.

Он-то великолепно понимал всю напряженность нового плана. Увеличение заданий было для него не в новинку, и почти всегда удавалось найти какое-то удачное решение. Но сейчас…

После совещания, когда они остались вдвоем, Шакиров не удержался, раздраженно произнес:

— Как же вы так необдуманно, второпях могли пообещать такое, Степан Федорыч? Получается, как в поговорке: не собрано, не спрядено — вот тебе, старик, штаны!

Мостовой пристально посмотрел на главного инженера. На миг шевельнулось сомнение: а вдруг прав Шакиров, ведь кому, как не ему, знать возможности завода? Но тут же покачал седой головой:

— Надо постараться, Идельбай Шакирыч. Не то выдерживали!

Шакиров кисло усмехнулся.

— Одним старанием сейчас ничего не добьешься. Понимаете?

— А вы что же, решили застрять на этом уровне на веки вечные? — не утерпел директор. — Причин, конечно, можно найти массу, не сомневаюсь. Но жизнь, жизнь требует. Она не прощает инертности…

«Жизнь требует…»

Как будто эти слова могут быть волшебной палочкой-выручалочкой. Шакиров посерьезнел. Веско сказал:

— Конечно, я сделаю все, что смогу. Но все равно — завод к этому еще не готов.

Попрощавшись, он тяжелой походкой направился к трамвайной остановке. Мостовой же, ничего не ответив, торопливо подошел к своей машине. Обычно с подобных совещаний они возвращались вдвоем. Но сегодня слишком тревожно было у обоих на душе, и каждый хотел остаться наедине со своими мыслями.

Услышав знакомые шаги на крыльце, Валентина Павловна, готовившая на кухне обед, вытирая спешно муку с раскрасневшегося лица, вышла в коридор.

— Ты, Степан?

— Я, Валечка. — В дверях показался оживленный Степан Федорович.

— Тебя не дождешься! — упрекнула она мужа. — Чуть ли не по часу у ворот торчат, дело разве это? Тоже мне друзья. Да, а кто это был?

— С Сарьяном толковали.

— С Мирхалитовым? А что ж не пригласил? И обед как раз готов.

— Звал, а он не идет, стесняется.

— Ну, что ж. Вольному воля. Давай-ка умывайся, садись за стол. Голодный, наверно, как волк, целый день на ногах.

Рабочий день директора не оканчивался в кабинете. Обычно послеобеденное время он проводил на различного рода совещаниях и заседаниях. А тревожили его по крупным и мелким поводам. Подготовка жилья к зиме, правильное размещение кадров, вопросы снабжения, помощь селу… Иногда Мостовой не выдерживал:

— Не цените вы рабочее время директора…

И все чаще начал посылать на заседания своих заместителей и начальников отделов. Кое-кому это не понравилось, и пошли неизбежные в таких случаях разговоры о том, что «Мостовой зазнался». Он же предпочитал в эти часы пройтись по цехам. И все равно времени не хватало, засиживался допоздна над бумагами и приходил домой разбитым. О настоящем отдыхе — ну там с удочкой или поездке на юг — он и думать позабыл. Валентина Павловна только вздыхала, глядя на его осунувшееся лицо. И несколько раз, имея в виду свою диспетчерскую работу в автотранспортной конторе, говорила с упреком:

— Не научился ты еще вовремя кончать работу. Скажем, как мы, диспетчеры.

Она не зря заговаривала об этом.

Когда они сели обедать, она вернулась к прерванному разговору:

— Ну, какое еще сегодня совещание провел?

— Пришлось. К вечеру прибыл целый табун. Выпускники ремесленного училища. Вот и мозговали, кого куда засунуть.

— С каких краев?

— Да в основном дети наших, заводских. Интересно, даже деда Крайнова потомство есть, два внука и внучка…

Услышав в голосе мужа неприкрытое удовлетворение, она быстро взглянула на него и тут же опустила глаза. Она хорошо понимала Степана: он без памяти любил детей, а своих они, к несчастью, не заимели.

На третий год совместной жизни Валентина схватила жестокую простуду. Лечили ее долго и тщательно. Потом — курорт, вернулась похорошевшей, с румянцем на всю щеку. Мать ее с тайной радостью увидела, как дочь украдкой рвет росшую у забора лебеду и отправляет ее в рот… Но счастье отвернулось от них — ребенок родился мертвеньким. Это была ее первая и последняя беременность…

А детей она любила с каким-то исступлением. Поэтому часто с горечью говорила про себя: «Нету ведь, нет. Без детей нет ни большой радости, ни тревог. Без них и нежные чувства огрубеют. — И тут же добавляла: — А все же радовалась бы, если бы народила их целый дом! Радовалась бы, как они вместе с нами веселой семейкой ходили бы на работу…»

Неутоленная жажда материнства… Днем, в суматохе, было легче, тоска приглушалась работой. Но стоило ей остаться одной в большой, пустынной, казавшейся особенно враждебной квартире, она тайком плакала, упав лицом на кровать, стараясь к вечеру, к приходу мужа, выглядеть приветливой и жизнерадостной.

Ей вспомнились чьи-то слова. Кажется, Горького: «Я люблю, когда в доме дети и когда они плачут…» Она никогда, даже в минуты легких размолвок, не срывала свою горечь на муже. А ведь, в сущности, старость не за горами.

— Степа-ан…

— Да, Валечка?

В голосе жены ему почудилось напряжение, словно она собиралась сообщить ему нечто важное… Но Валентина Павловна, увидев в проеме двери усталого, ссутулившегося мужа, заговорила о другом:

— Может, погуляем? Голова что-то разболелась.

Они вышли на улицу, и сразу же, за первым поворотом, им навстречу попалась молодая женщина. Девочка лет трех топала рядом, держась за руку матери, лепеча: «Я и тебя люблю, и папу люблю, и котенка люблю…» Валентина Павловна долго смотрела на нее. Степан Федорович ощутил знакомый укол в сердце… Словно по уговору, они почти никогда не заводили разговора о детях, загнав эту боль глубоко внутрь. Ему вспомнился странный тон, которым она окликнула его сегодня дома. Может быть, она хотела, чтобы он согласился взять сироту на воспитание? Сложно, ох как сложно все это! И в то же время им уже по сорок восемь лет. Смогут и успеют ли вырастить его? Не поздно ли? Пусть скажет сама, в таких делах первое слово женщине, не иначе.

Прогулка была длинная. И каждый думал об одном и том же, не сознаваясь друг другу.

Над крышами, над городом в синей высоте неба кружил коршун.

Шакиров стоял на обочине неподалеку от завода и, затаив дыхание, наблюдал за ним. Широко распластав упругие крылья, он купался в солнечных лучах, то взмывая ввысь на невидимых волнах, то камнем падая вниз, до какой-то черты… То снова начинал свои ленивые круги, ничем не выдавая своих намерений. Однако никто из людей не видел его круглых желтых глаз, вцепившихся в неприметную точку на земле. И вдруг, как внезапно пущенная стрела, он прянул к земле и тотчас же взлетел — в когтях, роняя перья, билась птица.

Несколько взмахов крыльев, и коршун, перевалив широкую реку, скрылся за горой. «Выбор момента и стремительность, — подумал Шакиров. — Очевидно, неплохо бы обладать такими качествами, главный инженер? — спросил он себя. — Ну, и дал же директор, вон куда прыгнул! Ну ладно, в прошлом году увеличили план по литью корпусов насосов. Одолели, вывернулись. Но когда и за счет чего в полтора раза увеличивать?..»

Он пошел в кабинет директора.

Мостовой был у себя.

— Я тут кое-что продумал, подсчитал, — начал было Шакиров и тут же понял, что предстоит сугубо официальный разговор.

— Вот и хорошо. Надо прямо с сегодняшнего дня браться за дело. Новый план не задержат, быстренько спустят.

— Это бесспорно. Они себя не заставят ждать. Я над другим голову ломаю, Степан Федорович, и никак не пойму, как вы решились все-таки вчера обещать такое? Какие возможности имели в виду?

— Поищем… Найдем…

— Найти. Вроде поздновато. А если не справимся?

Директор рано или поздно ждал такого разговора. Он был неизбежен. И все-таки вопрос, заданный в лоб, без всяких уверток, встретил настороженно.

— Вы не хуже меня знаете, что, выполняя повышенный план, люди буквально жилы из себя выматывают. Дни и ночи авралим, ни сна, ни отдыха. — Голос главного инженера крепчал. — Вы представляете, что нам предстоит сейчас делать при том объеме, который на нас взвалили, при старых мощностях? А сесть в калошу раз плюнуть. Наша ближайшая цель — реконструкция, нужно даже пойти на остановку ряда цехов. А потом нам и двойной план не будет страшен…

— Остановить?! Ну, милый мой, нас за это никто по головке не погладит. Это равносильно выводу целого завода из строя!

— Надо доказать, добиться своего. Вы же директор крупного государственного предприятия. Посудите сами, оборудование устарело, люди работают на износ. Технология — вчерашний день. Уж вам-то должно быть ясно, что усовершенствование производства — это не только новая техника, но и новая технология. Без этого и думать нечего об увеличении выпуска продукции! Вот так!

Доводы главного инженера нельзя было просто так отвести в сторону, их убедительность была налицо. Директор выпрямился в кресле.

— Ну, что еще?

— Еще? Сколько угодно! Пора менять часть станочного парка, другую надо отправить на капитальный ремонт. Настанет такой момент, что мы не сможем их останавливать даже на профилактику! Нагружаем их ой-ой!

— Подождите, Идельбай Шакирыч! Вы что же, думаете, я с потолка взял эту уверенность? Нет, я верю в вас как знающего специалиста, верю в коллектив, в конце концов! Не можем мы сейчас демонтировать старые станки, нет, не можем! И партия не разрешит, и совесть не позволит. Нужно искать другие пути. — Директор перевел дыхание. И когда вновь заговорил, голос его вздрагивал от волнения. — На заводе еще до конца не использованы все внутренние резервы. Мы все еще не научились работать в строгом, жестком ритме. Первую декаду все раскачиваемся, а последнюю авралим. А давно пора работать без штурмовщины. Для начала продумайте строгий график.

— Одними графиками тут не осилишь гору…

— Было бы желание!

— Вы считаете, что достаточно этих графиков для выполнения нереального плана?

— Опять вы о своем! Мы его выполним, будьте уверены! Вот и ищите средства для обеспечения всем нужным. Резервы у нас есть, покопайтесь-ка глубже.

Главный встал. Молчание затягивалось. На его усталом лице выступили красные пятна.

Директор не удивился этому. Все это было ему знакомо. В глубине души ему даже нравилась горячность Шакирова. После таких разговоров, как правило, он еще злее набрасывался на работу. Но сейчас тот был слишком уж взволнован.

— Что ж вы молчите?

Наконец Шакиров проговорил:

— Значит, ни одного станка нельзя двигать с места? Ладно. А все-таки надо было заполучить новое оборудование. Коль план увеличат, возражать не станут.

— Того, что есть, достаточно. Получше используйте его. А то привыкли к помощи чужого дяди. Иногда, извините, вы любите прокатиться на чужих санях. Сколько у вас без пользы, на складах, пылится разного оборудования? Почему не устанавливаете?

…Ругая себя за то, что с утра испортил настроение ни к чему не приведшим разговором, Шакиров вышел из кабинета. И вдруг почувствовал, как знакомо закололо в груди…

Глава двадцать вторая

— Слышал, обязанности главного Мирхалитов исполняет?

Взволнованный Афлетун Ширяев вытер плешину клетчатым платком. Хасанша не удивился. Эта новость ему уже известна. Но хотелось поговорить поподробнее. Они вышли из цеха. Закурили.

— А что с Идельбаем Шакирычем?

— Говорят, инфаркт.

— Переутомился. Нервная работка…

— Еще бы! Говорят, переходим на жесткий ритм. Это тебе не фунт изюма, попотеешь. Да еще сумасшедший план взвалили…

— Коренным теперь этого, ретивого Сарьяна поставили.

— Поставишь… Видал, как он за дочкой ухлестывает? Тебя-то по носу щелкнули.

Та памятная встреча всплыла перед глазами, и обида захлестнула его. Хасанша вздохнул. Такую девушку отбил. Увел на виду у всех.

— Он у меня как кость в горле, — проговорил Хасанша сквозь зубы и бросил взгляд на шедшего впереди человека, который, как ему показалось, прислушивался к ним. — Пойдем, свернем, а то поговорить не дадут.

Они свернули в переулок.

— Ты еще, как нарочно, нахваливал Сарьяна. Тоже мне, нашли кого посадить на место главного! — раздраженно произнес Хасанша.

— Да ты что!.. Он же, как клещ, вцепился в завод. И у директора в почете. И с Вишняковым они теперь не разлей вода. Надумали проводить общественный смотр! Будут проверять, как подготовлены рабочие места.

— Вот на такие опоры он и рассчитывает.

— Хм, опоры… А как же ты думал? Весь белый свет на что-то опирается… Видел бы ты сегодня, как этот ретивый вошел в кабинет Шакирова. Постоял я немного у двери. Эх, слышал бы ты, как Сарьян разносил инженеров из своего отдела! И пикнуть им не дал. Говорит, в механическом есть все возможности за счет повышения культуры труда увеличить производительность на шестнадцать-семнадцать процентов! Это, мол, разве не резервы?

— Любит он у нас погонять. И сегодня по телефону звонил.

— И что?

— Известно, что: упирает на директивы пятилетки, требует, чтобы было сделано все по организации производства. И приказал в течение пяти дней разработать конкретные предложения по механизации трудоемких процессов.

— Во заворачивает, а?

У Хасанши дернулись губы.

— Вымотался, как черт, пока бегал с выполнением его приказа. А тут еще повышенный план на подходе. Сам же видишь, из цеха не вылажу, а тут опять запарка с проклятым литьем.

— Не перестарайся, смотри, со своим подхалимажем, — хохотнул Афлетун.

— Дело не в подхалимаже, агай. У нас дела затормозятся, сразу сборный цех залихорадит. Такой шум поднимется!.. — Лицо Хасанши выразительно вытянулось, он присвистнул.

— И батыру отдых нужен. Может, в субботу махнем куда-нибудь?

— Это можно. Парней надо взять, чтоб бредень тянуть…

— Найдем. Позову Петрухина, электросварщика. А ты с Леней и Колей потолкуй.

— Это ты про токарей?

Афлетун кивнул. Хасанша, у которого поднялось настроение, потащил его к ближайшему киоску с надписью «Пиво-воды».

Афлетун вынул из кармана пол-литра. Выпили, запили пивом. Потом повторили.

Вскоре Хасанша, посапывая, размахивая непослушными руками, брел по улице. Прохожие в каком-то голубоватом тумане, приближаясь, отплывали в сторону. «Я же, кажется, пьян», — вяло думал он, неровно шагая по асфальту. «Наплевать… Главное — на что-нибудь опереться. А то упаду, а как встать, не знаю». Впереди маячил какой-от шар, уходивший от него. Теперь это было единственной целью — догнать и опереться на него. Но тот ускользал то вправо, то влево, не даваясь в руки. Несколько раз он оттолкнулся от надвинувшейся на него стены. «Дома падают… Ну, надо ж было так напороться!..»

Через некоторое время ему стало легче, а это наваждение вроде шара впереди оказалось всего-навсего лысой головой Афлетуна.

До дома Хасанша не дошел. Афлетун потащил его к себе. Хасанша упал, запнувшись о порог.

— Высоко сделал…

— Да, высоко. Мой порог, потому — высок… Но мы его сейчас перешагнем. Вот та-ак… — Он помог Хасанше подняться, довел его до комнаты. Тот уцепился за спинку стула и вскинул тяжелую голову.

— Высокий… порог… — пробормотал он.

В это время открылась дверь, и в ней появилась полнотелая молодая женщина в ярко-красном платье. Хасанша повернулся к ней:

— А-а… Люзя… здравствуй, Люзя…

Молодая женщина оказалась какой-то очень далекой родственницей Афлетуна, «моя погонялка», как он сам звал ее. Когда у Афлетуна умерла жена, он, лишившись страсти и охладев к слабому полу, так и не женился снова. С тех пор у него поселилась эта родственница, бойкая и цепкая, с решительным характером вдова. Она вела у Афлетуна все его хозяйство.

Представшая перед ее глазами картина не была для нее новостью. «Хороши, хороши, нечего сказать. Ну, прямо молодцы!» — насмешливо сказала она и, взяв под руку снова начавшего «плыть» Хасаншу, с шутками начала обливать ему голову холодной водой.

— Не шуметь! — весело пригрозила она. — А то обоих в ванну засуну!

Хасанша расхохотался.

— Слыхал, Афлетун-агай? В ванну нас с тобой. Это еще неизвестно — кто кого в ванну…

Сопротивлялся он вяло. Родственница уложила Хасаншу на диван, стянула туфли…

…Лучи утреннего солнца, пробившись через тюлевую занавеску, залили комнату ярким светом. Хасанша открыл глаза. Несколько мгновений размышлял, как он сюда попал. Отвел руку обнимавшей его «дальней родственницы» Афлетуна, встал и вышел в зал.

Вскоре они с Афлетуном шагали на завод. Хасанша то и дело потирал разламывающиеся от боли виски. «Перебрали…» — морщился он, с неприязнью вспоминая все то, что было потом. Голова гудела. В ушах попеременно звучали то слова Афлетуна в тесном переулке, то недвусмысленные распоряжения Сарьяна по телефону…

Рыбалка оказалась довольно удачной. В лесу, в стороне от шоссе, находилось небольшое озеро, богатое рыбой.

В воскресенье, ближе к ночи, они собрались домой. Но едва тронулись с места, как закапризничала машина. Мотор заглох — завести его никак не удавалось. Разбирали, собирали, опять крутили ручку… В город вернулись лишь к вечеру следующего дня.

У Хасанши, который и без того был как на иголках, упало сердце.

— Что делать? Ведь целый день прогула… — Он встревоженно посмотрел на Афлетуна. — И так Хафиз Ибатуллич волком на меня смотрит. И в парткоме, и в завкоме неприятные разговоры были. Теперь одного ждать осталось. На ковер вызовет директор или…

— Дела не из лучших, парень, — поморщился Афлетун. — Ума не приложу. Села лодка на мель…

— Я надеялся, что ты что-нибудь придумаешь, на худой конец.

Афлетун оживился.

— А ты думал как? Не зря же котелок на плечах! — Он провел ладонью по голове. — Да-а, подвели тебя прямо к обрыву. Стоит тебя ткнуть одним пальчиком, и — привет!..

— Понимаешь…

— Немедля надо дотолковаться с Мирхалитовым. На него вся надежда.

— А как?

— Как? — Афлетун прищурился. — Сегодня же приглашу в гости.

— Если пойдет…

— Он не из робких.

— А потом?

— Потом? Попьем в охотку, закусим. И начнем атаку с флангов, как военные говорят. Мол, без друзей — что без связи, что без мази: скрипит негладко, ехать гадко. То да се… И так, договоримся, авось, о твоем переводе на другое место.

— А что? Мысль…

— У меня их на все случаи жизни запасено. — Он нагнулся к уху Хасанши и зашептал что-то. — Что он, не мужик, что ли?.. Вот-вот! Было б желание, а Люзя, сам знаешь… — И, не обратив внимания на его хмурое лицо, добавил: — И таким вот манером благородная птичка — в наших руках! Не станет же он трепаться, что ночь у меня кое с кем провел.

— Да ведь…

— Другого выхода нет! — отрубил Афлетун.

Позднее они встретились в сборочном цехе. Хасанша, оглядевшись, сказал приглушенным голосом:

— Отпадает. Не до этого.

Афлетун изменился в лице.

— Ладно, подумаем… — сказал он. — Другой вариант придумать надо.

И случай подвернулся. Через пару дней Афлетун встретил выходящего с завода Сарьяна. К ним как будто ненароком присоединился Хасанша. Все трое, не торопясь, стали подниматься в город.

Афлетун, словно бы смущаясь, обратился к Сарьяну.

— Понимаешь, Хасанша влетел в неприятность…

— Знал бы где падать, соломку подстелил бы… — говоря недомолвками, Хасанша просительно смотрел на Сарьяна. — Только на тебя одна надежда…

— В чем же моя помощь заключается?

— Твоя-то? — Афлетун мгновенно оживился. — Слушай, переведи ты его в отдел главного диспетчера. Не по душе ему в механическом.

— Не могу. — Сарьян покачал головой.

Хасанша с тревожным недоумением смотрел на него.

— Или директор вообще на меня махнул рукой? И дела не хочет иметь?

— Трудно сказать. — Сарьян пожал плечами. — Он здорово на тебя обозлился. Говорит, надежд не оправдал. Так что, сам понимаешь…

Наступило тягостное молчание. Вскоре показался аккуратно срубленный просторный дом Афлетуна. Он его приобрел в годы войны. Денег у него тогда было много. С продовольственного склада вывозил мешками муку, крупу, ящиками консервы… Одним словом, служба была отменной. А когда его поймали за махинации и воровство, сумел-таки вывернуться. И на заводе он ухитряется, как он сам говорит, «комбинировать»…

Хасанша, машинально разглядывая дядин дом, повернулся к Сарьяну:

— Может, вначале ты зайдешь к директору?

Сарьян не спешил с ответом. С первых же дней работы на заводе он дал себе слово и до сих пор крепко держал его — никаких скидок по знакомству, никаких поблажек. Некоторые обижались, это естественно. А Хасанша… Слишком хорошо он его знал, слишком… Вот он, пыхая дорогой папиросой, шагает — нет, шествует — по деревенской улице… Измученное лицо Сайды… Унизительное «выбивание» брони… вырванная из горла рекомендация в институт… И совсем недавнее — берег Агидели, всхлипывающая Дания, перекошенное злобой лицо Хасанши… Нет, с него хватит!

— Нет, с этим разговором я к нему не пойду, — решительно сказал он. — У Степана Федоровича есть свои соображения. С ним согласны и секретарь парткома, и завком.

— Конечно, к ним присоединился и ты? — усмехнулся Хасанша. У него слегка дернулась верхняя губа. — Выходит, мне одно остается — уйти совсем.

— Куда?

— Это я сам знаю. — Хасанша отвернулся. И, видя, что эти двое вряд ли смогут договориться, Афлетун сказал примирительно:

— Да будет вам петушиться. Лучше зайдем куда-нибудь, посидим. Поговорим толком.

— А мы уже обо всем поговорили. Никуда заходить не стоит.

Они были уже рядом с домом Афлетуна. Распахнулась зеленая калитка, из нее, улыбаясь, вышла молодая женщина. Крашеные волосы рассыпаны по плечам, довольно миловидна. На левой щеке темнела родинка.

— Уже пришли? О, у нас гость! А я только собралась было в магазин. — Она, чуть склонив голову, посмотрела на Сарьяна. — А вы… не узнаете меня?

— Извините, что-то не припоминаю…

— Ну и память стала у мужчин! — она кокетливо погрозила пальцем. — Ну-ка, вспомните! На за-во-де, когда я приходила к Афлетун-агаю.

— Возможно… Запамятовал. — Он улыбнулся и повернулся к спутникам. — Я пошел, всего хорошего.

— Что ж с тобой поделаешь, коли зайти не хочешь, — сожалеючи сказал Афлетун. — Может, проводить?

— Не стоит. — Сарьян кивнул в сторону женщины, которая собиралась идти в магазин. — У меня же есть провожающий…

Родственница Афлетуна оказалась весьма говорливой. Не успели отойти от калитки, как она, играя глазами, протянула руку:

— Познакомимся: Люзя!

— Сарьян.

— Сарьян… Красивое имя, — отметила вдова и тут же с женской непринужденностью стала расспрашивать его — кем работает, с кем живет и почему — это даже странно, такой видный парень! — не женат. «Уж не задумал ли остаться старым холостяком? — рассмеялась она. И добавила, вздохнув: — Не люблю старых холостяков — черствеют с годами, скупыми становятся. На корню сохнут…» Потом, пытаясь перепрыгнуть через выкопанную строителями траншею, поскользнулась, охнула и, жалобно сморщившись, сказала: «Нога… Подвернула, наверно». И, поддерживаемая Сарьяном, села на скамью около сквера.

Вечер был тих и ясен. Они посидели на маленькой скамеечке под молодым кленом, ожидая, пока уляжется боль в ноге Люзи.

Вдруг Сарьян увидел спешившую куда-то Данию и рывком встал с места. Она шла легкой, почти летящей походкой, то и дело отбрасывая назад волосы. И такая победительная молодость была во всей ее тонкой, стремительной фигуре, в тонком лице, что он долго провожал ее глазами.

…Сарьян с удивлением отметил, что ноги несут его опять к заводу. «Въелось в кровь», — усмехнулся он, но домой уже не повернул; зашел поужинать в ашхану[24] и всю ночь провел со слесарями, ремонтировавшими станки, с бригадой монтажников, приступивших к сборке нового оборудования…

Наступал рассвет. Сарьян, заложив за спину руки и ссутулившись, шел по заводскому двору. Ветер трепал полы пиджака. Взгляд его был хмурым. Временами он останавливался, раздраженно поправлял кепку и тер ладонью висок.

Нервничал он не зря… У него было такое ощущение, что сжатая туго пружина к началу нового месяца внезапно теряла свою упругость; как будто рабочие, обессилев, садились отдохнуть.

Неподвижно застыл и паровоз, обычно сновавший между цехами, заполняя территорию сизым дымом. У топливного склада заснул экскаватор, опустив на землю ковш, наполненный угольными брикетами. Не видно ни машиниста, ни шоферов машин, занятых вывозом угля. Даже заводской гудок, как ему показалось, с запозданием гудел сегодня особенно уныло, с хрипотцой, будто давясь от натуги.

Непривычно молчаливыми были и цеха. Все это настолько казалось диким, невероятным, что Сарьян чувствовал почти физическую боль от этой тишины. «Дела… Довели завод до ручки. Вот тебе ягодки штурмовщины! Когда ж мы ее в гроб загоним?!»

Сарьяну вспомнился давний случай. Шла отправка хлеба на элеватор. Работали сноровисто, быстро, одна за другой нагружались подводы.

— Гнедого мерина побольше нагружайте, — подсказал председатель. — Выдюжит, здоровый.

Нагрузили. Мерин взял с места легко. Но впереди был подъем. Ребятишки, споря — вытянет или нет, — шумной ватагой провожали возчиков вплоть до окраины, где начинался подъем.

— Но-о, родимы-ый! — слышались ободряющие голоса возчиков.

А мерин, без видимого напряжения, разом перевалил взгорье. И с тех пор подводу нагружали все тяжелее и тяжелее — «вытянет!». И уже не только мальчишек, а и взрослых захватил какой-то темный, дурацкий азарт…

В один из рейсов заметили, как тяжело дышит конь, взбираясь на подъем. Слегка отпустили чересседельник, не помогло. Уже на полдороге стало ясно, что лошадь изнемогает. Спина покрылась терпким потом, на губах запузырилась пена. А когда мерин встал, в изнеможении опустив голову, встревоженные возчики бросились к телеге:

— Но-о-о! Подтяни-ка кто-нибудь подпругу!..

— Погоняй! Остановится, не сдвинешь!

Казалось, что мерин немного набрался сил. Потом вдруг встал, и крупная лихорадочная дрожь пробежала по телу. При новой попытке сдвинуть подводу лопнул левый тяж. Мерина внезапно повело за крутой откос дороги, но воз тянул его назад. И царапая землю копытами, он рухнул наземь…

Не то ли самое происходит сейчас с заводом? Начало месяца — работа идет без особых волнений. А потом, как по хорошо задуманному плану, начинается неразбериха. Сколько сверхурочных выплачено только лишь за полгода! А потерь от брака? Так нет, считается, что все в порядке, даже премии идут. Сарьян остро переживал это, чувствуя собственное бессилие. И, естественно, волновали его дела механического.

Он зашел и сразу же увидел Рахмаева, озабоченно глядевшего на металлический хлам, валявшийся неподалеку.

— Видал? — обратился он к Сарьяну. — План такой дали, что металлолом убрать некогда. — И добавил неожиданно: — Удивила меня выходка Хасанши…

— Бывают у него такие заскоки.

Начальник цеха, порывшись в карманах своего темно-синего пиджака, делавшего его чуть солиднее, полнее, достал старую трубку и закурил.

— Не-ет, парень, терпеть такое больше нельзя, как хочешь.

Сарьян припомнил события последних дней.

В механическом цехе и так не хватало токарей. И, как назло, вместе с Хасаншой на рыбалку уехали два токаря. На важнейшем участке создалось как никогда напряженное положение. Не получая нужного количества выточенных валов, без дела сидели и фрезеровщики, и сверловщики, и шлифовальщики. На длительный перекур ушла и бригада сборщиков.

Это был форменный, небывалый скандал на весь завод. Да что там говорить — позор! Стали искать выход из этого дурацкого положения. Иванченко и Сэскэбикэ сказали, что они готовы встать за станки. Были переведены сюда временно два токаря из инструментального. Но теперь не было человека на экскаватор топливного склада. Вместе с Хасаншой был на рыбалке и машинист Петрухин. Выручила Мархаба-апай: «В конце войны мне приходилось работать и на экскаваторе. Авось, справлюсь». Во второй смене ее сменил один рабочий из транспортного. Экскаватор жадно грыз угольную гору. То и дело подъезжали к термическому цеху груженые самосвалы…

Сарьян внимательно взглянул в припухшие, покрасневшие глаза Рахмаева. Кольнула жалость: не спал. Трудно ему все-таки. Возраст не тот…

— Какого ж черта он держит там, на рыбалке, ребят? Ведь знает, что на смену. Вот подлец… Или, может, машина поломалась?

— А может, напились…

Сарьян решительными шагами направился в заводоуправление. Нет, видать, правду говорят — как волка ни корми, а он… Вот так и Хасанша. Сколько же можно возиться с человеком. Ведь не мальчик же!..

В последнее время у него все больше крепла мысль о том, что нарушение трудовой дисциплины — прямое следствие неритмичной, лихорадочной работы. И всю опасность привычки к штурмовщине он понимал отлично. И вряд ли яснее понимал это кто-нибудь, кроме главного инженера. Но почему же, думал Сарьян, главный не обрушится на нее со всей своей страстностью? Испугался больших хлопот, необходимости дополнительных мероприятий в связи с реорганизацией производственной технологии? Конечно, испытанный, стабилизированный, привычный метод легче, кто спорит? Но уж слишком демагогически и наивно звучали слова главного инженера, когда он заявил во всеуслышание: «У нас нет штурмовщины. У нас — штурм. Штурм высот коммунизма». Хорошие слова. Но коль так — дай возможность коллективу шагать широко, уверенно, не спотыкаясь! Чтобы рабочий не думал с опаской о том, что приближаются дни горячки. В пылу спора Сарьян высказал это Шакирову. И он, после крупного разговора с директором, бросил Сарьяну: «Вопросы лучшей организации производства, видно, никогда не сойдут с повестки дня. Пора думать о новом графике…»

Взялись было крепко, с великой охотой, да вот главный инженер заболел, работа встала на полдороге. Но Сарьян, несмотря на то, что был занят по горло планом, не забыл о графике. Напряжение росло, вместе с тем яснее проявились последствия фронтовой контузии. Привычно зашумело в ушах, несколько раз кружилась голова, чаще стал заикаться. Но он убеждал себя, что все это временно. И лишь мать слышала, как сын сквозь зубы стонет ночами.

Наконец-то готов многострадальный график. Кажется, смело можно пойти с ним к директору…

Задумавшись, Мирхалитов не заметил, что поднялся на второй этаж заводоуправления.

— Здравствуй, Сарьян!

Он, устало улыбнувшись, зачем-то снял кепку.

— Здравствуй, Дания… — Сарьян вошел в кабинет главного механика и с удовольствием сел за рабочий стол. Вообще этот день можно считать удачным — состоялись обстоятельные разговоры с директором, секретарем парткома о важном, наболевшем.

А через два дня…

…Директор произнес заключительное слово. Небольшая бетонированная площадь перед заводоуправлением заполнилась участниками только что состоявшегося совещания. Тут были представители всех служб — плановики, экономисты, начальники цехов, технологи, конструкторы, снабженцы. Разбившись на группки, говорили о том, о чем только что шла речь.

— Не знаю, Сарьян, не знаю. Боюсь, сорвут график. Уж я-то знаю эти подготовительные цеха! — Рахмаев покачал головой, зажег трубку и молча стал наблюдать за работой строителей на горе, сносивших старые дома и готовивших бульдозерами площадки для новых. — Вон, посмотри, как вкалывают ребята… Ну и ну…

Сарьян, озабоченно сдвинув брови, взглянул на гору.

— Кто в лес, кто по дрова. Смотри — одни сгребают в кучу, другие тут же топчут, разбрасывают.

— А у нас так не бывает? Не замечаешь параллелей? Каждый отдел варится в собственном соку, имеет собственные наметки, а взаимодействия — никакого.

— Да, график составили. Думаю, что с неразберихой мы все-таки покончим.

— Твоими устами да мед пить. Нет, ты прав, конечно, без жесткого графика и думать нечего о повышении производительности. — Начальник цеха продолжал пристально наблюдать за работой строителей. Вот два бульдозера, встав рядом, подхватили ножами груду земли. С каждым метром рос движущийся перед ними земляной холм. Вскоре за ним скрылись кабины тракторов.

— Видал? — кивнул в их сторону оживший Рахмаев. — Артелью и батьку легче бить.

И заговорил, помолчав, вновь о новом графике:

— Большое это дело, однако. Планировать работу за месяц вперед. Зашевелятся и снабженцы, под корень бьют нас перебои. Ну, если с графиком все будет нормально, этого пока будет больше чем достаточно при нашей, как говорится, бедности.

Стоя с начальником цеха, Сарьян невольно прислушивался и к другим разговорам. У них тоже, впрочем, на языке было одно — новый график. И все поглядывали на гору, откуда доносился лязг и грохот бульдозеров. Сарьян чувствовал в себе веселое возбуждение. Кажется, лед тронулся.

Неподалеку был и Хасанша. Он стоял рядом с Афлетуном, прижавшись к решетчатому ограждению, рассеянно глядя на бульдозер, крушивший очередную развалюху. Над склоном горы клубилась желто-бурая пыль. Блестели на солнце кабины новеньких бульдозеров.

— Мощные игрушки… — как-то неопределенно пробормотал Афлетун и, глубоко вздохнув, добавил: — Знаешь, Хасанша, мне очень жаль вот этих домиков. Ведь какой здесь был тихий уголок!

— А там что — коммунальные дома будут ставить?

— Конечно. У них свой график…

Хасанша не ответил. А бульдозеры, словно дорвавшись до настоящей работы, с веселой яростью продолжали крушить развалины…

Сарьян стоял в центре механического цеха. Вокруг него, пересекая цех в различных направлениях, сложно переплетаясь между собой, как паутина, дрожали линии трансмиссий, ремни многочисленных приводов. Сарьян, морщась, оглядывал свое хозяйство: «Дождемся ли дня, когда не будет этих ремней? Девятнадцатый век, да и только…»

Почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, он обернулся. На него в упор смотрела Сэскэбикэ. Взгляд был невесел, с вызовом.

— Ты чего, Сэскэбикэ?

— Да вот… читаю лозунг. — Она кивнула на противоположную стену цеха. Но Сарьян понял, что волнует девушку другое. Лицо Сэскэбики даже порозовело от еле сдерживаемого недовольства. Он погрозил ей пальцем, улыбнулся.

— Ладно, говори, чего там? Не томись. Или с матерью что? Не вижу ее на работе.

— Хорошо бы, если навестил. Все ж мы все с одного цеха.

«…Мы с одного цеха». Вроде обычные слова. Но они заставили его призадуматься. К вечеру никакого совещания не намечалось. После окончания работы, долго не раздумывая, он отправился к Мархабе-апай.

Дверь открыла Сэскэбикэ. Она рассмеялась.

— Легок на помине. Только что тебя вспоминали!

— И, конечно, с худшей стороны?

— Ну, ты-то знаешь, мама у меня на язык остра, лишнего не похвалит.

Они прошли в большую комнату.

— Ты посиди здесь, я сейчас! — Сэскэбикэ кивнула на широкий диван, а сама выскользнула в боковую дверь. Узорчатые занавески на окнах заколыхались от дуновения воздуха.

А вскоре в дверях показалась Мархаба-апай, вслед за ней Сэскэбикэ, набросившая на плечи коричневый халат. Лицо крановщицы было исхудавшим, но на губах — знакомая приветливая улыбка. Сарьян удивленно поднял брови. Смотри-ка, на ногах!

— Ничего, ноги таскаю еще, Сарьян! — весело сказала она и тяжело присела с ним рядом. — Через два-три денька на работу выйду. С сердцем вот что-то…

Она живо стала расспрашивать о заводских новостях. Выздоровел ли главный инженер? Как с внедрением нового графика? Решительно одобрила решение уволить прогульщиков-токарей и тут же спросила:

— А где Яныбаев? Он в стороне, что ли, остался?

— Не должен остаться. Хасаншу по всей строгости закона следует наказывать.

Сарьян охотно, со всей обстоятельностью удовлетворил ее любопытство и, видя, что женщина устала, заторопился уйти. Но Мархаба-апай запротестовала:

— И не думай, сейчас чаю попьем. А то обижусь…

Оживленный разговор продолжался за столом, вскоре он снова свернул на здоровье хозяйки.

— На курорт нынче отправляем маму, — сказала Сэскэбикэ.

— Ну и отлично. А куда ты собираешься?

— Не люблю далеко ездить. — Сэскэбикэ порылась в тумбочке, достала альбом и вытащила из него несколько фотографий. — Вот, посмотри. Снималась в Бирском доме отдыха.

Сарьян пробежал глазами фотографии, и вдруг среди группы отдыхающих мелькнуло знакомое лицо. До боли знакомое… «Нет, не может быть! Минсылу?! — Он поднес фотографию к глазам. — Чепуха какая-то, просто показалось. Черты лица похожи…»

Но виденное лицо маячило перед глазами. Он невольно вспоминал его, шагая к дому. Однако как бьется сердце! Нервы ни к черту! Ведь он уже привык к постоянной, затаившейся в сердце боли.

Он остановился. По отлогому склону горы рассыпаны, как костяшки домино, дома. А вдруг… а вдруг в одном из них вечерами загорается единственный в мире свет — свет надежды и счастья? Ведь бывает же в жизни неожиданный подарок.

Над головой замелькали ласточки, полосуя во всех направлениях вечерний воздух.

Эх вы, касатки быстрокрылые!..

Глава двадцать третья

Выздоровел наконец Шакиров. В первый же день он решил пройтись по цехам. И, придя в состояние какого-то внутреннего успокоения, зашел к себе в кабинет. Здесь один за другим требовательно трещали телефоны. Знакомые утренние звуки!.. Главный улыбнулся и приказал Дание вызвать Сарьяна.

Тот не заставил себя долго ждать. Был он не один, а вместе с директором.

— Значит, пришли спозаранку? Ретивое взыграло? — рассмеялся Мостовой. — А не рано ли выписался?

Главный инженер дружески пожал обоим руки и повернулся к Сарьяну.

— Я все осмотрел, Мирхалитов. Доволен работой… А не думал… — Он внимательно вгляделся в осунувшееся, как бы подсушенное заботами лицо Сарьяна и добавил вполголоса: — Трудновато мне будет сейчас вести работу…

— Ничего, Идельбай Шакирыч, на меня всегда можете рассчитывать.

— Да нет… видать, и в самом деле у меня со здоровьем неважно. Пора о пенсии думать.

Мостовой, встревоженный, подошел поближе.

— Вы наш кадровик, Идельбай Шакирыч. Не думаю, чтобы вы нас совсем забыли. Вон, Крайнов до сих пор еще шумит!

У Шакирова весело блеснули глаза, посветлело лицо.

— Ну что вы, куда я без завода? Думаю, какая-нибудь работа для меня найдется…

— Всегда найдется.

Когда директор вышел, Сарьян, решив замять не очень-то веселый разговор о пенсионных делах, поделился с главным своими мыслями и сомнениями.

— Производство более или менее вошло в ритм, Идельбай Шакирыч. Не пора нам переходить ко второму этапу, как думаете?

— Ты о реконструкции и модернизации?

— Да-да.

— Я… я разве против? Да и директор уже поговаривает, что, мол, пора и за это браться.

Он тщательно стал расспрашивать Сарьяна о новшествах, интересных направлениях на тех предприятиях, где он, Сарьян, бывал во время сбора материалов для дипломного проекта. Выслушав, удовлетворенно кивнул.

— За большую работу принимаемся. Да будет к добру, — сказал он задумчиво. — Однако только одно меня тревожит, Мирхалитов. Все ли инженеры правильно воспримут это и соответственно возьмутся за нее? Нельзя, конечно, жить без прицела на будущее. Ну, хорошо, мы всеми правдами-неправдами, за счет всех возможных внутренних резервов сможем выполнить этот невероятно трудный план. А завтра, послезавтра? За счет чего? Энтузиазма? Во всяком деле есть свой потолок. А вот его-то нам и нужно приподнять.

Откровенная беседа затянулась надолго, прерываемая телефонными звонками. Сарьяна приятно удивило беспокойство инженера о будущем. Первая фраза главного: «За большое дело беремся…» для него расшифровывалась очень просто. Предельно тщательно все взвесить, посоветоваться с людьми, особенно с самими рабочими. Особый спрос с инженеров, на их плечи ляжет основная тяжесть разработок. Необходимы точные экономические обоснования.

Он отправился в цеха. В тот день удалось поговорить со многими. Заветная тетрадь, которую он завел давно, пухла от записей, наметок. «Пригодится все это, — уверенно думал он. — Самое главное — зажечь людей».

Еще одно обстоятельство радовало Сарьяна. Главный действительно не бросал слов на ветер. Оказывается, в тот же день он собрал руководителей основных производств и информировал их о начале подготовки к реконструкции.

Этому же вопросу было посвящено и заседание парткома. Сарьян ходил окрыленный. Со всей определенностью высказался и директор. Он сказал, что реконструкция имеет и свои теневые стороны. Большинство проектов предполагает временную остановку производства, это считается неизбежным. И поэтому он предлагает взять за основу дипломную работу инженера Мирхалитова, исключающую остановку предприятия.

К его мнению в конечном счете присоединился и главный инженер, их горячо поддержал секретарь парткома Вишняков.

— Мы уверенно можем приняться за реконструкцию, не дожидаясь строительства новых корпусов и не останавливая производства, — говорил Вишняков. — Условия созрели. Такому коллективу, как наш, который вынес неслыханное военное лихолетье, который имеет огромный опыт и великолепные инженерные кадры, можно доверить и большее.

А в воображении Сарьяна уже рисовались освободившиеся от надоевших трансмиссий корпуса, пришедшие на их место современные полуавтоматы, вынесенные на антресоли здания административные службы.

И он верил в это, иначе не стоило отдавать всего себя заводу; верил и радовался за большое доверие. А для сердца нет лучшей награды на свете, чем доверие.

Да, сделано было одно из главных — люди поверили в свои силы, и каждый мысленно намечал свою линию, свои возможности. Разгорались ожесточенные споры между скептиками и оптимистами — последних было много среди молодых инженеров. Некоторые безнадежно махали рукой. Все равно, мол, к сроку не сделать, не раз уже бывало.

А вскоре вплотную приступили к механическому цеху. Обсудили предположенный проект размещения станочного парка. Выработали совместный план работы цехов с отделами главного механика и главного энергетика. Однако один вопрос все еще оставался открытым. На основании проекта сборочное отделение цеха должно было переселиться в отдельное здание, которого не было. Рахмаев предложил построить хотя бы временный корпус.

— Денег нет, — остудил его Шакиров.

— Надо настаивать! Не шутка же — реконструкция!

Шакиров вздохнул.

— Придется оставить сборочное отделение на месте.

— Ка-ак? Да это ж… гири на ногах? Он же съест часть выигрыша во времени, создаст пробку…

— А иного выхода нет. Ничего, рост производства не от одной сборки зависит.

Люди недовольно роптали. Спорить с главным инженером было бесполезно. Он был упрям. А между тем реконструкция реконструкцией, а план оставался планом. Вдобавок ко всему на одном из летучих совещаний он огорошил присутствующих таким вопросом:

— Вот вы шумите: перевести сборочное отделение на другое место. А как? Есть у кого-нибудь предложение — без требования нового корпуса?

Все выжидательно молчали. Между тем Шакиров подошел к висевшей на стене схеме завода.

— Обратите-ка внимание. Где расположен сборочный цех и где сборочное отделение механического?

— Да в одной стороне… — начиная догадываться, куда клонит Шакиров, сказал Сарьян и выругал себя за то, что не обратил внимания в свое время на эту деталь.

— Значит, нет необходимости переносить отделение сборки, — твердо сказал главный и, словно отметая будущие возражения, добавил: — То помешало бы производственному процессу в целом.

— А кто же так разместил станки? — пожал плечами Сарьян.

— С самого начала оборудование было смонтировано с расчетом на круговой цикл. — Шакиров пальцем сделал круговое движение по чертежу. — А с внедрением все новых и новых станков невозможно стало сохранить прежнюю технологическую схему.

— Значит… — Сарьян встал и подошел к схеме. Значит, мы можем, не трогая сборочного отделения, повернуть технологическую линию цеха на сто восемьдесят градусов. — Он энергично показал рукой. — Пусть все литье, заготовки поступают с другого конца. Тогда обработанные детали прямо со станков попадут в сборочное отделение.

Люди возбужденно заговорили:

— Правильно!

— Верно говорит Мирхалитов!

— Молодец, догадался, — усмехнулся главный инженер. — Но объем работы достаточно велик. Придется всем попотеть…

После памятного разговора прошло несколько дней. Однажды вечером, идя по заводской аллее, Сарьян неожиданно наткнулся на Данию.

— Почему тебя давно не видно, Сарьян? — поинтересовалась девушка.

— Закрутился. Сама видишь, что делается на заводе.

Разговор был долгий, действительно, они виделись в последний раз давно.

— А я решила перейти в цех, — радостно сообщила Дания.

— В цех? И в какой?

— На старое место.

Сарьян ободряюще сжал ее руку, но тут же брови его озабоченно сошлись.

— Если разрешит Идельбай Шакирыч.

— Пока еще никак не удается уговорить, но… — она лукаво улыбнулась. — Скоро у него день рождения.

— Ну и?

— Да насколько я помню, в день рождения он никогда ни в чем не отказывает.

Сарьян, покачав головой, рассмеялся.

— Если только так…

На другой день Сарьян пошел в механический, чтобы посмотреть, как готовят фундамент под карусельный станок. Вскоре здесь появился и Шакиров.

— Попозже зайди ко мне, — предупредил он.

— Хорошо.

Через час Сарьян был у главного.

Шакиров, глубоко задумавшись, стоял посредине кабинета. Он рассеянно показал на диван, приглашая сесть, и сам уселся в рабочее кресло.

— Вот что, Мирхалитов… — сказал он.

Сарьян вскинул голову:

— Я вас слушаю.

— Позвал я тебя, чтобы как следует выругать. — Он проницательно смотрел на Сарьяна. Тот не отозвался, только его длинные пальцы нервно барабанили по колену. — Вот что… Зачем ты уговариваешь Данию перейти в цех?

— Я?! И в мыслях не было!

— Смотри, парень… — и, словно освободившись от необходимости говорить о неприятных вещах, улыбнулся. — Голову оторву…

Сарьян рассмеялся облегченно. Тогда уж лучше сейчас.

— Ничего, это успеется. — Шакиров закурил и испытующе, как только это умел он, взглянул на него. — И все-таки сознайся…

— Да я слова не говорил! — повторил Сарьян и встал с места.

— Да ты сиди. Если, говоришь, ты тут ни при чем, у меня к тебе просьба… Надо уговорить Данию поступить в институт, на очное отделение.

— Хорошая мысль.

— Хорошая-то хорошая. Да вот она упирается. Говорит, перейду в цех и поступлю на заочное. Прошу тебя, объясни ей, как это тяжело — совмещать учебу и работу.

— Попробую. Конечно, нелегко… Подумаю, словом.

— Вот тебе на! «Подумаю…» Ты убеди ее, она, мне кажется, тебя послушает…

Сарьян загадочно усмехнулся.

— Если послушает… Она уж далеко не ребенок. Видит, что многие девчата и учатся, и работают, и ничего с ними пока еще не случилось. Только в этом году в одном литейном трое девчат дипломы получили.

В этот миг открылась дверь, и показалась Дания.

— Москва просит!

— Сейчас, дочка. — Шакиров повернулся к Сарьяну: — И все-таки поговори.

Он потянулся к телефону.

Как-то так получилось, что при монтаже карусельный станок был установлен с отклонениями от горизонтали. И это немедленно сказалось. Работал он с заметным напряжением, резец то выбирал лишнего, то едва задевал заготовку. Шел брак. Сарьян стоял в окружении слесарей, ломая голову над новой задачей. Время не ждало. Решили остаться на ночь, но попытаться выровнять станок. В это время возле них появился хмурый Шакиров. Он, молча выслушав объяснения бригадира, круто повернулся к Сарьяну:

— Когда думаете отладить окончательно?

— Хотелось бы к третьей смене…

— Надо успеть, — Шакиров собрался было уходить, но тут же вновь приблизился к главному механику и ворчливо сказал: — Вот так-то, Мирхалитов. Шею сломать недолго. Сам не знаешь, когда хрустнет…

Рабочие, переглянувшись, улыбнулись, снова начали колдовать над станком. В цехе было жарко, пот ручьями сбегал с лиц. Взмокшие рубашки прилипли к телу. Но никто не хныкал. Люди всем сердцем понимали важность того, что сейчас делается на заводе, что все теперь зависит от их умения, от их настойчивости и задора…

Хасанша был на грани отчаяния. И, поступаясь самолюбием, то и дело по любому поводу приходил к Сарьяну и просил советов. В последний его приход тот не выдержал.

— Черт тебя побери! К-когда ты перестанешь искать обходные пути? Ведь люди смеются! — резко отрубил он земляку. — Ведь не мальчик уже. Умел упасть, сумей и подняться!

Хасанша вылетел из кабинета как ошпаренный. Походил немного, чтобы успокоиться. А вечером, приодевшись, решив отвлечься от неприятных мыслей, отправился к Минсылу. Но она сразу же почувствовала деланность его весело-небрежного настроения. Наблюдая за ним, она с озабоченным видом то включала радио, то начинала рыться в книгах. И вдруг между прочим спросила:

— Сколько тебе лет, Хасанша?

— А что?

— Да так… Годы-то бегут, хотела сказать.

— Вот именно… Так и постарею, тебя дожидаючись.

— До глубокой старости тогда придется ждать.

— Не смейся, Минсылу, я от души говорю. Не представляю себе жизни без тебя. Если б ты согласилась… полдома пустует, некого и в машине возить. Стоит, ржавеет…

Минсылу и бровью не повела.

— Вон как? Я и не знала!

В голосе ее звучала издевка.

— Я всерьез…

— Я тоже. Скажи-ка мне, Хасанша, где твоя Сайда? Анвар? Почему не вспоминаешь их? Ты, как кукушка, в каждом чужом гнезде ночевать готов.

Хасанша, пристально глядя ей в глаза, подождал, пока у нее уляжется раздражение, и неожиданно для себя проговорил:

— Подумай как следует. Годы-то действительно идут. А Сарьян… Сарьян скоро женится на нашей Дание!..

Минсылу вздрогнула так, что тоненько зазвенел о графин хрустальный стакан. Лицо ее побелело. Она вскочила с места и схватилась за спинку стула. Сердце учащенно заколотилось. Она переспросила:

— Кто… кто, ты сказал?!

Краска бросилась в лицо Хасанше. «Дурак! Ах, какой же ты дурак! Так тебе и надо, дырявая голова!»

— Ну, Сарьян. А что ты… удивилась? — с трудом подыскал он слово.

— Какой Сарьян?! — крикнула Минсылу.

Хасанша понял, что играть в прятки нет смысла. Его поразило побелевшее лицо девушки.

— Какой еще, кроме нашего? Он же здесь!

— Да ты с ума сошел! Что ты несешь? Врешь, как обычно! Мама, мама, иди сюда!.. — Она метнулась к двери, потом обессиленно опустилась на диван, не сводя почти обезумевших глаз с порядком испуганного Хасанши. — Ты врешь. Он же убит, убит!

— Ох, господи, спаси и помилуй!.. — Магира-апай прижала платок к губам.

— Почему ты молчал? Почему? Какой же ты подлец!.. — Минсылу закрыла лицо руками.

— Понимаешь… — Хасанша старался говорить небрежно, как бы нехотя. — Он сам меня просил, чтобы я ни гугу о нем. А ослушаться я не мог — начальник все-таки. Узнает, думаю, как оно все потом обернется, неизвестно. Ну и молчал.

— Неправда… врешь!..

Минсылу вдруг заторопилась, стала одеваться. И, опомнившись, села на место… «Куда же я, сумасшедшая, спешу? Почему ты думаешь, что он ждет тебя?.. А вдруг и вправду… Дура, дура, поверила в его смерть. И не удосужилась даже ни разу написать Сайде!..»

Но тут же, решительно встав, не обращая внимания на Хасаншу, выбежала.

«Я должна… должна его видеть!»

Задыхаясь от быстрой ходьбы, она не шла, а летела к заводу. Еще немного, и они обязательно встретятся. Годы немыслимого терпения, выплаканные слезы, капелька надежды — все обрело новый смысл. Вот сейчас… только опуститься с горы…

И, как чувствовало сердце, готовое оборваться, она увидела его в цепочке людей, выходивших из проходной. И застыла на месте. «Броситься к нему, захлебнуться в этой обрушившейся радости в его руках…» Но Сарьян был не один.

Она в изнеможении прислонилась к забору… «Кого же он так бережно поддерживает под руку? Что за девушка?» Она отошла в тень сиреневого куста. «Что же делать? Они приближаются как раз сюда…» У нее пересохло в горле. Слезы сами потекли по щекам.

Она переводила подернувшийся туманом взгляд с девушки на Сарьяна. «Господи, не сон ли это? Не бред ли? Ее прошлое, ее невыплаканная любовь, ее горе, не зная ничего, идет ей навстречу. Выбежать?.. Нет, нет, пусть не такой будет их встреча…»

Они прошли рядом, не заметив ее. И ей вдруг показалось, что она еще раз теряет Сарьяна, но теперь уже навсегда… Неужели Хасанша прав?

Минсылу не помнила, как она добрела до дому. И, войдя в комнату, повалилась на диван лицом вниз.

Хасанша, верный своей привычке действовать напролом, между тем решил, что настало время и надо ковать железо, пока горячо. Придя домой, тут же уговорил, не откладывая в долгий ящик, родителей отправиться сватать Минсылу. Те пробыли недолго и вернулись домой возмущенные и набросились на сына:

— На позор нас выставляешь, паршивец!

— Что случилось?! — он испуганно вскочил с места.

— Что-о! — передразнил его отец. — На кой тебе сдалась эта старая дева? А гонору! И слушать не хотят. Ладно еще, я ответить сумел, мол, смотрите, в перестарках останется. Сейчас на одного парня семь девок…

Хасанша долго успокаивал разъяренных стариков.

— Да будет вам шуметь, в самом деле! Вы что ж, хотели, чтобы они с первого раза перед вами расстелились? Ничего, не мытьем, так катаньем возьмем! — Он отлично понимал, что Минсылу далеко не наивная доверчивая девочка тех лет. — Пусть успокоятся, улестим потихоньку. Надо дать им понять, что люди мы не бедные…

Но мать с отцом наотрез отказались идти к Минсылу второй раз. Хасанша отправился сам…

На этот раз его встретили удивительно сдержанно. И лишь бухарский кот, когда Хасанша уселся на стул, прыгнул ему на колени, свернулся клубком, готовый затянуть привычную песню. И Магира-апай, увидев, как недовольно поморщился Хасанша, взяла кота и бросила его на пол.

— Брысь! Это еще что такое!

Но кот не успокоился. Дождавшись, пока Хасанша отряхнет брюки, он снова прыгнул ему на колени. Разозлившийся Хасанша тряхнул коленями, чтобы сбросить нахального зверя, но тот, как ни в чем не бывало, выпустил когти и вцепился ему в бедра. И, словно забавляясь злостью гостя, поблескивал рыжими глазами, как показалось Минсылу, нагло ухмыльнулся.

Магира-апай, еле сдерживая невольный смех, вновь потянулась к нему.

— Да, да, снимите-ка его, ради бога! — взмолился Хасанша.

И тут же, брезгливо сморщившись, схватил кота за ухо. Минсылу поразило выражение жестокости, появившееся в глазах Хасанши… Кот дико заорал, суча всеми четырьмя лапами. Минсылу вскочила и вырвала кота из его рук, прижала к груди.

— Ты что мучаешь его? Взбесился!

— Да нет… я нечаянно…

— Ответь мне! — без всякого перехода насела она на него. — Почему ты скрывал все? Или совесть не чиста? Эх ты… пустобрех!

Хасанша так и застыл на стуле. Но тут же оправился и, как всегда, с тупым, присущим ему упорством заговорил о своем. Но Минсылу не выдержала:

— Вон отсюда! Ни стыда ни совести! Ни капли самолюбия в человеке! — И, не помня себя, схватилась за спинку его стула. — Чтоб ноги твоей здесь больше не было!

Он попятился к двери, в сенях больно ударился обо что-то. Вышел во двор, потом за ворота. Бессмысленными глазами смотрел на яблони, чуть колыхавшиеся под ветром. И побрел к своему дому…

Хасанша был удивительно назойлив. Получив отпор, растерявшись вначале, он, однако, не пал духом. Такая уж у него была натура. А Минсылу с тех пор всегда старалась держаться вместе с подругами по работе. А сегодня…

Задыхаясь от бега, она влетела домой. Встревоженная мать наконец спросила:

— Что случилось?

Первым ее порывом было рассказать матери обо всем начистоту. Но потом она решила, что не стоит расстраивать.

— И сама не знаю! — Она через силу улыбнулась, разделась и прошла в комнату. — Что-то все тело ломит…

— Уж не заболела ли? Лица нет на тебе…

Минсылу зажгла между тем свет, налила в кружку холодной воды и жадно выпила. И тревожно огляделась, словно Хасанша все еще был тут, в комнате.

Все произошло неожиданно. Дойдя до своей улицы, попрощалась с девчатами из комбината и свернула к дому. Не успела она дойти до ворот, как вдруг из-за угла вывернулся Хасанша и схватил ее за руки:

— Минсылу…

Она, на миг опешив, не успев испугаться, с силой вырвала руки и побежала к воротам. Он не сумел догнать ее, она услышала его: «Послушай…» И, уже открывая калитку, до нее донесся его издевательский смех и обрывок фразы: «Ты бы не ломалась…»

Ее заставил остановиться и прийти в себя как раз этот смех. В нем звучала угроза и непонятная насмешка. Она обернулась. Хасанша приближался к ней, но она уже не боялась его. И, глядя в его глаза, жадно осматривавшие ее с ног до головы, Минсылу отчеканила:

— Если б ты был человек, ты бы давно был рядом с женой и сыном. В ногах должен ты валяться у жены, понял? Да и вряд ли она примет тебя, такого… Может, разве ради ребенка… — И, заметив движение Хасанши, сказала сквозь зубы: — Не подходи ко мне!..

И такая ненависть была в ее голосе, что Хасанша не решился приблизиться. А когда, не оборачиваясь, вошла во двор, с усилием засмеялся.

…Ее вдруг затрясло от запоздалого страха и отвращения. Кружка со звоном упала на пол. И тут же раздался испуганный голос матери:

— Да ты ж больная совсем…

Кололо под сердцем. Мать дала ей валерьяновые капли. Полежав немного на диване, она встала, села к столу, взяла ручку. Давно рвавшиеся из сердца слова падали на лист.

«Сарьян!..»

Сколько раз она рвала написанное, она не помнила. В изнеможении легла. «Нет, не надо письма. Хочу видеть. Ви-деть! А вдруг это ни к чему не приведет? Не поздно ли? Не чужие ли мы друг другу? Ведь сколько испытаний между нашей последней и этой будущей встречей? Или я должна бороться за него? С кем?..»

— Надо зайти в контору, — решила она и направилась прямо в приемную директора. Увидев девушку-секретаршу, печатавшую на машинке, Минсылу, едва не запнувшись на пороге, подалась назад. Однако Дания, очевидно, успела заметить ее.

— Проходите… Вам кого? — привычно сказала она и только тут узнала ее. И растерялась, чувствуя, как кровь приливает к щекам, замолчала.

Минсылу впервые близко видела ту, которую провожал ее Сарьян. Да, она красивая. И молода. В такую, конечно, трудно не влюбиться. Минсылу пересилила себя:

— Я бы хотела видеть Сарьяна Мирхалитова.

— Сарьяна?.. — машинально повторила Дания. — Мирхалитова? Вы…

— Я Минсылу… Его…

А Дания не могла прийти в себя от неожиданности. Все происходившее казалось ей подстроенной кем-то шуткой. А, собственно, почему она удивляется? Рано или поздно это все равно должно было случиться.

— Да, да… Конечно… — прошептала она. — Я о вас много слышала, даже видела издали. Давайте познакомимся.

В приемной кроме них никого не было. Они протянули друг другу руки. Скованность первых минут прошла, но в глазах у обеих была настороженность и тревога.

— Скажите, пожалуйста, почему от вас не было писем? — осторожно спросила Дания.

— Не писала… Так уж получилось. Хотя в глубине души я не верила в его смерть. Конечно, сама виновата… — Минсылу опустила голову.

Дания осторожно прикоснулась к ее плечу и тихо проговорила:

— Я знаю, что вы очень любили… любите друг друга… Желаю вам счастья…

Ей хотелось сказать что-то еще. Но внезапно пересохли губы, глаза заволокло туманом. Минсылу взглянула на нее, и ей все стало ясно. Бедная девочка! Было видно, что она любит, любит сильно и преданно. Еще желает счастья ей. Минсылу охватила горечь. И здесь, кажется, она безнадежно опоздала…

— Я тоже видела вас. Правда, один раз, недавно, когда вы шли с Сарьяном. Я понимаю, жизнь есть жизнь. А Сарьян заслуживает вашей любви. Ну, а я… До свидания…

Минсылу, сообщив ей свой адрес, опустошенная, разбитая, еле сдерживая подступающие к глазам слезы, спустилась вниз по лестнице и вышла на улицу.

А Дания некоторое время сидела неподвижно, не в силах взяться за работу. И потом, набросив на голову платок, торопливо побежала к автобусной остановке…

Минсылу в этот день не хотелось возвращаться домой. Она долго стояла у забора. Сверху свешивались тяжелые ветви созревающих антоновских яблок. От них шел приятный аромат.

Воздух свежел. Осень в этом году подкралась тихо и незаметно. Скворцы, собираясь в стаи, днями летали над городом, готовясь к отлету. Вот уже потянулись на юг первые цепочки журавлей, в небе звучали их тоскливые крики.

Их крики больно отдавались в сердце, как прощальный привет памяти. Из темной высокой синевы лилась их печальная песня, и люди, остановившись, долго глядели вслед дальнему косяку.

Отчетливо рисуясь на фоне нижней кромки облачков, торжественно и плавно плыли остроклювые птицы. И вожак, летевший впереди треугольника, время от времени издавал торжествующе-призывные крики:

— Тор-ройк!..

И тотчас же радостным многоголосьем отзывались летящие за ним:

— Тор-ройк!..

— Прощайте, журавли! Ждем вас, окрепших и сильных, весной в родные края!..

Минсылу стояла запрокинув голову… Привыкшая после долгого ожидания сдерживать свои чувства, сжимавшая сердце в кулак, она почувствовала, что сейчас не в силах удержаться, что слезы застилают глаза. Огляделась, не видят ли прохожие.

А наверху, под облаками, плыли все новые и новые стаи…

Глава двадцать четвертая

Рано утром Сарьян, как обычно, вышел на улицу. Старик дворник, увидев его, рассмеялся:

— Добрые люди спят по утрам, ведь на отдых сюда приехали. Это только петухи у нас так рано просыпаются…

Сарьян ответил на шутку, подошел к нему. И пока тот, вытащив кисет, начал готовиться к обстоятельному разговору о житье-бытье, Сарьян взял у него метлу с длинным черенком и, весело улыбаясь, стал размашисто мести асфальт.

«Лишь дворники шагают по планете»… — вспомнилось ему. Метла мерно двигалась из стороны в сторону, сметая желтые и багряные листья, первые слезы осеннего увядания. Он огляделся. Листья ковром устилали асфальт. Падая, они раскачивались на невидимых волнах и мягко ложились на землю. Где он видел эти лапчатые добрые листья? Ах, да, на платье Минсылу, когда она бежала по березняку Кайынлыкула в тот далекий день…

Дворник удивленно смотрел на странного парня. Нашел себе занятие! «Городской, руки соскучились», — решил он; окликнул Сарьяна, но тот не расслышал его и продолжал махать метлой.

Шуршат листья. Потемневший под ними асфальт сохранял строгие очертания. Кое-где встречались вдавленные следы каблуков, Жарким было лето в этом году…

«Любопытно… — думал Сарьян. — Скоро взойдет солнце, и вот этот влажный рисунок листьев исчезнет. А эти, накрепко вчеканенные следы каблуков останутся, пока цел сам асфальт. Не так ли и память остается в тебе, пока ты жив?»

Увлекшись, он не заметил, как асфальтовая дорожка подошла к концу. Сзади послышался довольный голос дворника:

— Спасибо, сынок! Размялся немного?

Сарьян отдал метлу деду и огляделся. Кругом стояла чуть напряженная тишина, готовая взорваться утренними первыми звуками.

И вот, разрывая надвое далекую черную скалу, поросшую лесом, торжественно поднялся над ними край оранжево-красного солнца. Яркий сноп слепящего света вырвался из-за горной гряды и рассыпался по небу ослепляющими полыхающими лучами.

Взмыли ввысь с торжествующим криком птичьи стаи. Сарьян, пораженный ярким буйством рассвета, неожиданно для себя воскликнул:

— О-о, красотища-то какая!..

А солнце поднималось все выше и выше, меняя свой цвет. Вспыхнули рубиновым огнем листья, засверкала покрытая росой трава.

Удивительный край! Напоенные запахом цветов поляны и густые леса, задумчивые речные заводи с белоснежными восковыми лилиями, раскинувшийся на огромном взгорье большой город, не отделимая часть седого Урала… Шестнадцатый век. Именно здесь слово на вечную дружбу, данное друг другу русскими и башкирцами, вызвало к жизни прочные форпосты, о которые обломали себе зубы многие ханы. Стоят могучие дубы, безмолвные свидетели тех кровавых времен. Слышали они на своем веку и грохот ядер пугачевских пушек, и ржанье конницы Салавата, и гибельный свист стрел…

Здесь, на древнем плато, дважды был великий Ленин, оглядывал необозримые дали, открывающиеся отсюда. В здешних кузницах ковали революционеры свое оружие. Отсюда возгорелось пламя «Искры», здесь навечно в памяти людей остались имена Цюрупы и Якутова, Крупской и Худайбердина, Свидерского и Нуриманова.

Здесь свято хранится нетленная память о Ленине, здесь победно развевалась белая бурка Чапая, а старожилы помнят поступь героических полков Фрунзе. Огненной вехой остался в памяти Гашека, автора бессмертного «Швейка», этот город.

Было время, когда отсюда вели в далекие уголки России лишь три дороги. А теперь? Не счесть дорог, незримо тянущихся во все концы света. Гремят по всей стране дизельные моторы, которые Сарьян с товарищами звал ласково «движками». Где-то вспарывают земную твердь буровые, к которым вложена и частица их труда…

Освободившись от дум, Сарьян свободно вздохнул и внимательно пригляделся к одной росинке, застывшей на стебле былинки, и которая ярче других, разноцветно заиграла на солнце. Он хотел было сорвать стебелек. Но капля, словно испугавшись, задрожала. Сарьян отдернул руку и, глядя на алмазную каплю росы, весело проговорил: «Постой-ка ты! Зачем меня пугаешь падением? Неужели ты — моя росинка? Неужели у каждого в жизни бывает своя удивительная росинка…»

А вот подошло и время завтрака. И снова — отдых. Внезапный переход из состояния постоянной занятости в состояние этого размеренного регламентированного ничегонеделания выбил Сарьяна из привычной колеи. Он ощутил острое желание увидеть своих… Вечером, несмотря на холодноватый ветерок, Сарьян пошел к опушке леса и в раздумье присел на пенек. Сердцем он еще был на заводе. Ему вспомнился разговор с главным инженером, состоявшийся перед его отъездом сюда, в дом отдыха.

…В день своего рождения он пригласил Сарьяна к себе в кабинет.

— Дела идут неплохо, Мирхалитов, — с видимым удовольствием сказал он. — Пока не ударят холода, съездил бы ты куда-нибудь, отдохнул. Путевки есть. Устал ведь, вижу.

— Что правда, то правда, — признался Сарьян. — Все же не дает мне покоя Хасанша. Вернее, его дела. Ведь в одной деревне росли, что ни говори. И вот…

— Ты за него не волнуйся. У него своя голова на плечах. В общем, единственный у него выход — увольнение. Расчет взял, зашел проститься. Кажется мне, что он все-таки кое-что понял, Говорит, скорее всего поеду в деревню, устроюсь в МТС.

— Да… — Сарьян покачал головой. — Ну что ж. Может, выправится…

— У него, кажется, здесь дядя есть?

— Афлетун-агай? Этот — пройдоха. Он уже смылся с завода, не стал дожидаться приказа…

Сарьян вздрогнул, услышав свое имя: кто-то звал. Повернулся — Дания! Она спешила к нему.

— Вот где ты прохлаждаешься! А я-то его ищу.

Он встревоженно взглянул на возбужденное и чуть осунувшееся лицо девушки. Дания пыталась шутить, но это ей не удавалось, выдавали глаза.

— Что случилось?

— Сарьян… Приходила на завод Минсылу. Тебя искала…

— Минсылу?!

— Да, она…

Все, что рассказала Дания, не умещалось в сознании. Сарьян слушал девушку, теребя отворот пиджака, глядя куда-то в сторону, туда, где в дальней дали, над горами, клубились розоватые утренние облака. Огромная усталость охватила его. И внезапно Дания рассердилась:

— Да что с тобой, в конце концов? А она-то тебя как любит! А ты… Вместо того чтобы сейчас же броситься к ней…

Сарьян опустил голову.

— Я…

— Не говори ерунды! Все, что нужно, я ей сказала. Иди, будь же человеком.

Он закусил губу.

— Пойдем вместе, — с трудом выговорил он.

И пока ждали автобус, пока ехали в город, большей частью молчали. Слов не было. Дания сидела отвернувшись, чтобы он не увидел ее глаз. В них застыло отчаяние. Она уже жалела о своем приезде. Как глупо все!

Вот и нужная улица. И, кажется, вот этот дом, если Минсылу дала правильный адрес. Сарьян вдруг почувствовал, что ему по-настоящему страшно сделать эти несколько шагов. Он взял девушку под руку.

— Пойдем…

Она вырвала руку:

— Иди один.

— Ты только подожди меня… Не уходи.

Минсылу увидела его еще раньше в окно, и как он оставил девушку на той стороне улицы, и как пошел к дому. Сердце похолодело. Все заранее приготовленные слова вылетели из головы. Разве может она их произнести? И, едва увидела его близко, не сдержалась. Не помня себя, она вылетела на веранду, бросилась и обвила его шею руками.

— Сарьян!! — Она близко-близко взглянула ему в глаза и уткнула горящее лицо ему в грудь.

— М-Минсылу!..

И все — долгие годы надежд, затаенных обид, изо дня в день грызущая тоска, — все растаяло под горячим дыханием девушки. Действительность перестала для него существовать. Он ощущал руками живое тело ее дрогнувших плеч, запах светлых любимых волос и не забытый, единственный в мире ее голос.

Неужели это не сон? Он, Сарьян, возвратившийся из далекого небытия? И, услышав его мучительное заиканье, она готова была расплакаться во весь голос.

Вот и сбылось. Жизнь иногда бывает невероятней самой причудливой сказки. Но отчего не тает в груди ощущение утраты? Разве радость может быть горькой, долгожданная радость выстраданного ожидания? Почему кажется, что чем ближе они сейчас друг к другу, тем дальше?

— Ой, что ж мы стоим здесь…

Минсылу подбежала к калитке, выглянула на улицу, хотела позвать Данию. Но ее не было… Ее и не могло быть там, это отчетливо понимали они оба. И все-таки у Минсылу горько дрогнули губы, когда она заметила взгляд Сарьяна, брошенный на улицу.

— Я думала, ты не придешь…

— Я пришел. Вернулся вот… — он вздохнул. — Ты очень быстро поверила в мою смерть. Очень быстро.

— Я виновата. Перед тобой и собой… — Она не могла унять внезапной дрожи. На лице отразилось мучительное страдание. И как когда-то, в молодом березняке, Минсылу обожгла его губы стремительным горячим поцелуем и бросилась в комнату. Растерявшийся от этого внезапного прилива нежности, Сарьян догнал ее, стиснул ее хрупкие плечи и повернул к себе.

— Успокойся, не надо… слышишь?

Она упорно не поднимала головы. Осторожно, но решительно освободилась от его рук.

— А теперь уходи, Сарьян… Иди к Дание. Нельзя так…

Будто пламенем обожгло лицо. Порыв ветра, пронесшийся по улице, с силой хлопнул оконным ставнем. И тут же хлынул сплошной ливень. Сарьян, растерянно опустив руки, стоял посредине комнаты. Пусто, пусто на душе, будто вымели из нее все чувства. Что это за звук? Ах, да, стенные часы с кукушкой. То ли приветствуют его, то ли бьют прощание. Смешные старенькие часы, отбившие годы их разлуки. Их тиканье порой внезапно врывалось в его сознание во время боев…

— Минсылу… — тихо окликнул он девушку.

Она заговорила вполголоса. Торопливо, лихорадочно, сбиваясь на шепот:

— Это невозможно! Невозможно, Сарьян, как ты не понимаешь?..

— Погоди, Минсылу!

— Ведь она любит тебя, Сарьян. Как она тебя любит, я видела ее глаза. — Минсылу перевела дыхание. — О себе я не хочу говорить… Хотя я так тебя люблю тоже. Если б ты только знал, как я ждала! Я не хочу кривить душой. Люблю, люблю тебя по-прежнему. И все эта война! Я не виню тебя. Будь проклята война!.. А теперь иди… Я не могу… не имею права удерживать.

Сарьян, словно во сне, повернулся, вышел во двор. Как бы запнувшись на мгновенье, шагнул к воротам. Стоявшая на крыльце Минсылу смотрела ему вслед, видя лишь его расплывчатый силуэт. То ли слезы, то ли дождь застилали глаза.

— Сарьян!.. — У нее пропал голос, она закусила губу. А Сарьян уже скрылся за воротами.

Дождь шел сплошной стеной. Куда ни глянь, всюду кипящие под ливнем серые лужи. Потрясенный, то и дело прижимая ладонь к затылку, разламывавшемуся от боли, Сарьян шел, ничего не видя перед собой. Из-под ног летела жидкая грязь. За мутной стеной ливня, за раскатами грома, за ослепляющими белыми вспышками молний осталась Минсылу… «Я не хочу кривить душой, люблю, люблю тебя по-прежнему. И все эта война. Я не виню тебя. Будь проклята война!..»

Нет, дело не только в Дание. То был страх. Боязнь за себя, за нее, постыдная неуверенность в прочности выстраданных чувств. Она верит и не верит. Нет, нет, разговор еще не окончен! Сарьян перешагнул последнюю лужу, вбежал к себе на крыльцо, отряхнулся — вода текла с него ручьями. «Отряхиваюсь, как беркут на скале…» — мелькнула мысль. Он долго не мог попасть ключом в замочную скважину, руки у него тряслись…

— Ой, сынок, ты промок насквозь, — всплеснула руками мать, увидев входящего Сарьяна. — Скорей раздевайся.

А у Сарьяна радостно блестели глаза. Он обнял мать, подмял ее, закружил по комнате.

— Нашлась, мама! Нашлась!

— Кто нашлась?

— Минсылу… моя Минсылу!

— Ой, неужели?

— Я видел ее, разговаривал… Они переехали в Уфу из Средней Азии.

Ночь прошла в бессоннице. Он все время думал о ней, о Минсылу.

На другое утро, встав с постели, подошел к окну. Сияло солнце, влажная земля дымилась… «А может, она права? Ведь сколько времени не видели друг друга. Время меняет людей, меняет их чувства. А может быть, просто она встревожена? Она же не знает наших отношений с Данией. А я ничего не смог, не успел сказать ей… Она и рта не давала открыть. Нет, я должен ее увидеть еще раз!.. Сейчас. Сегодня…»

Он издали увидел ее. Она стояла у калитки, придерживая ворот синего плаща. На голове белый вязаный берет, на ногах простые черные туфли. Сарьян нетерпеливо крикнул, устремляясь к ней:

— Минсылу!

— Я чувствовала… знала, что придешь! — Она через силу улыбнулась, шагнула к нему. Он привлек ее к себе, она послушно прижалась к нему.

— Чего только не передумал за ночь!.. Голова раскалывается… Нам надо обязательно поговорить, Минсылу.

— Что ж мы стоим? Может, зайдем ко мне?

— Там не удастся как следует поговорить…

Широко распахнутые голубые глаза вопросительно глядели на Сарьяна.

Эти глаза… Любимые, зовущие, на свет их он шел через огонь атак, через боль и разочарования, они чудились ему в смертном бреду. Только не было в них сейчас того знакомого безмятежного, счастливого выражения. Окаймленные легкой тенью, они ждали, требовали ответа. Казалось, они говорили: «Зачем ты пришел? Оправдываться? Или потому, что все-таки любишь?»

Сарьян взял ее за локоть. Они медленно пошли по тротуару. Помолчав некоторое время, Сарьян повернулся к ней и спросил:

— Когда же я тебя вот так провожал? Помню, тоже шли медленно, то и дело останавливались…

— Ты провожал меня на поезд. Весной сорок третьего. Падал снег, беззвучный, пушистый.

— Да-да… А почему ты тогда не осталась в Уфе?

— И ты всерьез это спрашиваешь?

— А как же! И в боях, и когда ранили меня, все время думал о тебе. Куда только не писал! Везде, где можно, искал. А ты говоришь…

Они дошли до конца улицы… Как давно ей хотелось услышать эти слова. Слова, от которых сладко сжимается сердце. Она перевела взгляд на поросшую лесом гору на берегу Каридели[25]. И грустно произнесла:

— А теперь между нами пропасть…

— Ты о Дание…

— Она тоже человек… — Минсылу осторожно освободила руку и поправила волосы. — Я же вижу ваши отношения…

— Ах, если бы т-ты знала… — Сарьян крепко прижал ее локоть. — Она очень хорошая. В тот день, когда я тебя проводил на поезд, она встретилась мне. Спросила о тебе, кто ты? Посмеялся я, говорю, твоя будущая сноха. И сейчас ведь это она сказала мне, что видела тебя на вокзале. Я чуть с ума не сошел! После стольких поисков, когда вся надежда пропала… Не скрою, наверно, она все-таки любит меня. Но ведь у меня есть ты… Единственная!..

Минсылу не ответила. У Сарьяна пересохло во рту. Он повернул ее к себе, заглядывая в глаза.

— Почему ты молчишь?

— Сарьян, я… я чиста перед тобой. Но…

— Говори все, Минсылу. Или не доверяешь?

— Я верю, верю, но тут… — она положила руку на грудь, — тут неспокойно. Мне до сих пор наша встреча кажется сном. Кажется, отвернусь на миг, и снова тебя не будет…

Сарьян шел молча, глядя себе под ноги. Он начал понимать ее осторожность, боязнь расплескать прошлое, ошибиться. Она не только заново привыкала к нему, но и как бы прислушивалась сама к себе.

— Сарьян, милый… — мягко сказала она. — Пойми меня правильно… Не будем спешить. Не торопи меня. Ведь сколько ждали этой встречи…

У обоих было чувство, будто их счастливое и горькое прошлое и сближает, и одновременно отталкивает их друг от друга. С высоты прошедших лет оба рассматривали себя как бы со стороны. Как поется в песне, «закону лет подчинена, любовь для нас уже не пламя»? Нет, силу первого чистого чувства проверило время. И оно же, это время, должно окончательно все поставить на место.

Был чудный солнечный день. Они, вдоволь побродив недалеко от дома Минсылу, вновь оказались возле их калитки. Но домой заходить не стали. Сарьян, понаблюдав с минуту, как под стрехой мило воркуют голуби, окликнул Магиру-апай, которая усердно хлопотала в саду:

— Магира-апай!

Мать Минсылу с тревогой наблюдала за ними. У нее сжималось сердце от боли за свою дочь. Она хотела ей только одного — счастья. Но внешне она не выказывала никаких примет и потому вроде бы небрежно повернулась.

— Ау-у… Кто там? А-а… это вы… Заходите, заходите!

— Мы не будем заходить, Магира-апай, — сказал Сарьян и решительно предложил: — Идемте, пожалуйста, к нам. Мама очень обрадуется.

— Как же так, Сарьян?! — Она удивленно приподняла брови, — Вы ж, наверное, проголодались? У меня все готово…

— Пообедаем у нас, все вместе. Заодно посмотрите, где мы живем. Так ведь, Минсылу?

Да, сейчас можно было идти смело. Самое главное было сказано, и у обоих немного полегчало на сердце. Поэтому Минсылу, довольная, кивнула головой. Ее доверительный взгляд тут же перекинулся и на мать. Она, казалось, только и ждала этого, облегченно вздохнула и стала быстро собираться.

— Ладно, так и быть, идем…

Мать Минсылу, пополневшая с годами, все еще красивая, без глубоких морщин на лице женщина не заставила их ждать себя. Наскоро умывшись, надела поверх своего нарядного платья синий плащ, повязала на голову шерстяной платок, и они, вскоре сев на трамвай, поехали к Залифе-апай.

Мать же Сарьяна, видимо, только что вернулась с базара. Уморившись, присела отдохнуть на скамеечку, что под окном. Сидела она чуть сгорбившись, в длинном сером пальто, худая, состарившаяся, но очень миловидная, и о чем-то сосредоточенно думала. Услышав обрадованный голос сына: «Мам, встречай гостей!», встрепенулась, встала и, широко раскрыв объятия, пошла им навстречу.

— Боже-боже, кого я вижу! Счастье-то какое! Магира… Минсылу… — Она начала их поочередно обнимать да целовать, плача от радости.

Плакала и Минсылу с Магирой-апай. Даже у Сарьяна навернулись слезы на глазах.

Обрадованная нежданной встречей, не зная, что сказать, куда усадить дорогих гостей, носилась Залифа-апай по дому, на скорую руку собирая на стол, выставляя самое лучшее, что было. Даже из чулана принесла бутылку черносмородиновой наливки домашнего изготовления, поставила на стол, предварительно смахнув с бутылки пыль фартуком.

— Прошу… ближе к столу, — пригласила она и, легонько похлопывая по спине Минсылу, как бы про себя проговорила: — Благодарите бога, детки, что нашлись. Сарьян, наливай, сын, всем по чарочке, выпьем на радостях сладкого…

От выпитой наливки лица у всех разрумянились, глаза радостно заблестели. Беседа потекла непринужденней и веселей. Да, было им о чем говорить. Они, увлекшись разговором, даже не заметили, как начало смеркаться. И когда Магира-апай заикнулась было о доме, Залифа-апай недовольно развела руками:

— Так быстро?! Ночуйте же у нас, Магира? Еще ведь почти ни о чем ладом не успели обговорить…

— Это верно, — быстро нашлась Магира-апай. — Лучше давайте сейчас же к нам поедем. Заодно и у нас погуляем. Мой-то, наверное, уже волнуется. С утра ушли и пропали.

— Да, Хайри-агай уже пришел с работы, а в доме никого нет… Идемте лучше к нам, — поддержала ее Минсылу.

И они, долго не раздумывая, все засобирались к Магире-апай. Смех, шутки и воспоминания и в пути, и в доме Магиры-апай не умолкали. Познакомились и с Хайри-агаем. Залифа-апай, как бы помолодевшая, сидела за круглым столом и, любуясь, то и дело поглядывала на Минсылу. Вот она, не выдержав, в изумлении воскликнула:

— Глянь-ка ты, Магира, на свою дочь, вся она сияет сегодня!

Магира-апай улыбнулась. А Сарьян, поймав ее взгляд на себе, тихо, но внятно спросил:

— Мне бы, Магира-апай, вот такого сиянья принести домой, и у нас бы сразу стало светлей…

— Даст бог, понесешь, Сарьян. — ответила мать Минсылу, враз посерьезнев, вытирая уголки рта платочком: — Понесешь. Только так, чтобы не уронить… на всю жизнь…

Минсылу вся зарделась. Она — согласная и робкая — головой приникла к плечу Сарьяна.

А Хайри-агай, вынув из шкафа еще одну бутылку крепкого вина, откупорил ее шумно и снова наполнил рюмки:

— По такому случаю полагается…

Было уже далеко за полночь, когда изрядно уставшие и счастливые Залифа-апай с Сарьяном вернулись к себе домой. В комнате тепло и уютно. И Сарьяну казалось, что он и взаправду принес домой чудное сиянье любящей Минсылу…

Дания, после того как она сама привела Сарьяна к дому Минсылу, всячески избегала его. Завидев его, спешила скрыться, всячески старалась не попадаться ему на глаза. Но это ей удавалось с трудом. А на работе в приемной она держалась подчеркнуто официально и своей холодностью тоже не давала ему повода для душевного разговора.

И все же однажды они нечаянно встретились на заводском дворе. Как ни хотела Дания показаться непринужденной, беспечной, ей это не удавалось. В глазах таилась откровенная обида. Разговор не клеился. Рядом шли как чужие. Она внезапно остановилась, повернулась к нему. А пальцы теребили листья росшей у дороги акации.

— Вот так… Разошлись наши дороги…

И, прежде чем он что-нибудь успел сказать, она резко повернулась и пошла назад. Ветка акации хлестнула Сарьяна по лицу.

Он догнал ее. Остановил.

— Д-да ты что?..

— Ты не поймешь… — она грустно и как-то снисходительно улыбнулась. — Ну, а я тебя понимаю. Прощай, Сарьян!

Она почти прошептала последние слова. К горлу подступил комок, и, чтобы не расплакаться тут же, у всех на виду, она быстро ушла.

Сарьян растерянно топтался на месте. Собственно, что он мог сказать ей! Что? Чем утешить? Какими словами? Он видел, как она мучается. Понимал, что ей нелегко.

Да и кто виноват во всем? Он? Нет, жизнь, устроившая им такое испытание, требовала ответа у всех троих…

Он стоял и мял в руке ветку акации. Распахнулась дверь котельной.

— Сарьян Исангулович! Зайдите-ка, только что разожгли новый котел!

Сарьян увидел в дверях запачканное копотью лицо кочегара. Конечно, надо обязательно зайти. Сколько сил положили на эту котельную.

Он прошел в котельную. А в ушах все еще стояли слова Дании: «Разошлись наши дороги…» Не то от этих слов Дании, не то от того, что опять начало ломить виски — всегда так, стоит лишь понервничать, — Сарьян сильно наморщил лоб.

Но гудящий пылающий огонь в топке под мощным котлом сразу отвлек его от мрачных мыслей. Великолепная картина! Воздушный наддув из компрессоров взметал бушующее гулкое пламя. Оранжевые языки пламени, сливаясь в один торжествующий ослепительный вихрь, подобно гриве сказочного коня, заполнили пространство под котлом, до белого каления жгли стены, выложенные огнеупорным кирпичом, и выбивались из-за заслонки, обдавали все вокруг сухим жаром.

Кочегар время от времени поворачивал раскрасневшееся лицо к главному механику. На нем было написано то ничем не прикрытое удовлетворение, которое испытывает человек после завершения трудной и долгой работы. А в глазах метались отблески пламени. Сарьян смотрел на огонь и невольно сравнивал собственное состояние с тем, что делается сейчас в этой раскаленной пасти топки. И усмехался нехотя, напряженно…

И Дания долго не могла успокоиться.

Казалось бы, никакой недоговоренности не должно быть, все ясно как белый день. И, собственно, почему она вообразила себе, что он… если не любит, то, во всяком случае, думает о ней? И тут же упрекнула себя: «А почему ты не пожелала выслушать его? И вообще, вела себя как девчонка. Ведь не увлечение же это у тебя, а настоящая любовь. Та самая, которую ты так долго ждала! Или забыла уже, как по ночам мочила слезами подушку?»

И тут же, со свойственной ей некоторой непоследовательностью, начала обзванивать цеха в поисках Сарьяна. Телефонная трубка внезапно потяжелела в руках.

— Здесь он, дочка! — раздался чей-то голос. — Мирхали-итов! К телефону, Дания звонит. К директору, наверно.

— Я слушаю, Дания! — раздался в трубке его спокойный голос.

А она испуганно молчала. Приготовленные слова вылетели из головы. Наконец, чуть уняв бешеный бой сердца, почти выдохнула в трубку:

— Мне нужно тебя видеть… Очень нужно.

И, не ожидая ответа, положила трубку. Дания не находила себе места. «Ну, за что мне такие мучения! Рвать так рвать, ведь только что сама так решила! Что ж я ему скажу? Прямо здесь? Или позвонить снова, пусть не приходит?.. Ну, это уж ни к чему. Совсем голову потеряла!..»

Она на несколько мгновений закрыла глаза. Было, только что промелькнуло и тут же угасло мимолетное ощущение счастья… Она взглянула в окно. Поднявшийся ветер нес по двору опавшие листья. Сизая лохматая туча, охватывая рыхлыми краями полнеба, медленно шла на город.

Сарьян не заставил себя долго ждать. Встал у окна, напряженно глядя на нее. Она опустила глаза.

— Сарьян… я хотела сказать… Я не в обиде на тебя. Я понимаю… — бессвязно произнесла девушка. — Мне бы не хотелось, чтобы между нами легла черная тень…

Они стояли у окна. Влажный ветер, ворвавшись через форточку, с налета ударив в стену, взлохматил волосы Дании…

После встречи с Минсылу прошло всего несколько дней. Ничтожно малый отрезок времени… Но измученному Сарьяну они показались вечностью. Дважды он приходил к ней, но не заставал дома. Она где-то бегала, готовясь к поступлению на заочное отделение Московского института легкой промышленности. Оттуда пришел вызов. Свои документы отправила еще месяц назад, когда только оформлялась на работу в текстильный комбинат. И сейчас она растерялась. Хотела было отказаться. Но Сарьян настоял: «Тебе надо учиться». Он ободрял ее, оставляя коротенькие ласковые записочки. Передавал через мать приглашение к себе домой. Но увидеться не удавалось. Сарьян даже начал тревожиться.

И чтобы отвлечься от бесконечных сомнений, он сам старался большую часть времени проводить на заводе. Изредка перебрасывался ничего не значащими словами с Данией. Он опять начал заикаться, и сослуживцы с удивлением и сочувствием поглядывали на него.

Дания была рада установлению ровных дружеских отношений с Сарьяном. И не больше. Она сердцем чувствовала опасную грань, которую очень легко перейти. И однажды ноги ее все же привели девушку к дому Сарьяна. Понимая, что появление ее здесь прежде всего самой ей не принесет радости, она долго стояла на улице, не решаясь зайти. Наконец поборола сомнение. «А, собственно, почему бы не зайти? Мы с Залифой-апай хорошие знакомые. Могу же я справиться о ее здоровье?» — оправдывала она себя и решительно распахнула калитку.

Данию встретил сам Сарьян. Залифы-апай не было дома. Но не успела она поздороваться и пройти в комнату, как послышались чьи-то легкие, торопливые шаги.

— Мать, наверно, — сказал рассеянно Сарьян и пошел отворять дверь.

К изумлению их обоих, в коридорчик почти вбежала Минсылу. Лицо ее было лихорадочно возбуждено. Она, тяжело дыша, переводила взгляд с Сарьяна на Данию. И была в этом взгляде тревога с горечью пополам. Дания под взглядом Минсылу покраснела. Она растерялась, чувствуя себя лишней. Сарьян неловко топтался на месте. Потом он торопливо схватил стул.

— Проходи, присаживайся…

— А я… вот пришла проведать здоровье Залифы-апай… — пролепетала, как бы оправдываясь, Дания и замолчала.

Слова были лишними, и она почувствовала всю их нелепость и ненужность в попытке оправдать свое появление в квартире Сарьяна. Впрочем, Минсылу не нуждалась в ее оправданиях.

Закусив губу, Минсылу старалась успокоить себя. Нет, не так она хотела прощаться с Сарьяном. И вслух произнесла:

— Я забежала попрощаться… Еду в Москву сдавать экзамены в институт. — И добавила, задумчиво глядя на Сарьяна: — Видимо, у меня еще много нехоженых дорог… Все — впереди…

Она, не обращая внимания на Данию, решительно шагнула вперед, страстно обняла Сарьяна и крепко-крепко поцеловала его в губы. Все произошло так быстро, что Сарьян не успел опомниться.

— Все, все, милый… до скорой встречи!

И выбежала.

— Минсылу! Подожди… я тебя провожу!

Сарьян, не помня себя, выскочил на крыльцо.

Минсылу на миг обернулась, помахала ему рукой:

— Не надо, не надо! У тебя же гостья, разве я не понимаю…

Стоявшее недалеко от дома такси рывком взяло с места. А Сарьян, чувствуя, как захлестывает его всего острая, саднящая боль, обессилен-но прислонился к воротам…

Уехала Минсылу, улетела… Казалось, и сердце Сарьяна она с собою увезла.