Мне же кажется, что она из тех натур, что способны опрометью кинуться головой в омут. А почему бы и не полюбить ей нашего посла? Всем вышел".
... Чертов пачкун! А, между прочим, вести дневники дипломатам - кроме послов - строго не рекомендуется. Во избежание их возможного разглашения.
Надо будет захватить с собой эти пасквильные листы. Но спокойно, спокойно! Дочитаем. Может, и автор подойдет. Попадет как раз к овациям благодарной публики...
Глава двадцатая КАПКАНЫ, КАПКАНЫ
Джерри Парсел прожил немало лет и повидал всякое на своем веку, но в доме самоубийцы находился впервые. Однако досаднее всего было то, что с ним оказалась Рейчел. Ведь она была на пятом месяце беременности...
В канун Рождества, двадцатого декабря, ему необходимо было срочно встретиться с банкирами Кливленда. Совсем недавно, около полугода, он приобрел там контрольный пакет акций крупного металлургического завода. В разгаре был очередной деловой спад, и сделка оказалась на редкость удачной. Но полтора месяца назад выяснилось, что бывшие владельцы (две удивительно цепкие и пройдошистые сестры-старушки из Сиэтла) "забыли" своевременно выплатить банковские проценты по нескольким древним ссудам для предприятия. Вся эта история являла собой великолепный пример "дерзкого небрежения прямыми служебными обязанностями". Управляющие двух банков были выдворены вон, получив при этом пониженные пенсии; несколько чиновников были уволены с занесением в "черные" списки. Никто, кроме, пожалуй, владельцев банков да их особо доверенных контролеров, не знал, сколько точно зеленых купюр прилипло к рукам поддавшихся соблазну финансистов. Рядом с шестью фамилиями называли шестизначные цифры. Впрочем, гораздо больше ущерба материального банки опасались моральных потерь, и потому дело не попало ни в суд, ни в газеты. Были, правда, опубликованы кое-где двусмысленные заметки, но в них было столь ничтожно мало возможного подследственного "мяса", что о них тут же забыли. Кругом в избытке было афер и банкротств с фактами красноречивейшими...
В соответствии с законом, все - даже давние - претензии к предприятию теперь следовало обращать к его новому владельцу. И хотя сумма задолженности была пустячная - двенадцать миллионов долларов, Джерри решил не поручать это своим юристам, а поехать в Кливленд самому: ему хотелось документально проследить подробности, разобраться лично в "анатомии" этого столь нечастого в банковском деле вида преступления. Настроен он был миролюбиво. Даже согласился встретиться с одной из сестер-старушек (другая не приехала, сказалась больной). Миссис Жозефина Скейлз была похожа скорее на сельскую учительницу, чем на бизнесменшу, одержимую одной маниакальной идеей делать, делать, делать деньги (так ее охарактеризовал кливлендский знакомый Джерри). Она презабавно щурилась, произносила многие слова на французский манер (ее предки были родом из Марселя) и даже рассмешила Парсела, рассказав ему скабрезный анекдот о лже-аббате, юной монашенке и говорливой, подслеповатой игуменье.
Банковские проценты полюбовно решено было погасить совместно: пятьдесят процентов - миссис Скейлз и ее сестра, пятьдесят процентов мистер Парсел. Обе стороны были довольны и уверены, что ловко обхитрили оппонента. Прощаясь с Парселом, Жозефина даже прослезилась. "Шарман!" повторяла она. И думала: "Говорили, что ты - тигровая акула, Джерри Парсел. Оно, может, и так, скорее всего, так. Значит я еще достаточно ловка и гибка, если не только ушла от твоих челюстей, но поживилась за твой счет, отхватила кусок жирный и сладкий. То-то Клод обрадуется! Шарман! Шарман!..."
Джерри без труда читал мысли провинциальной мастерицы интриги, добродушно посмеивался: "Бог с тобой, фальшивая лягушатница! Благодари Рождество. Благодари мое благостное настроение. Наследника ожидаю". В основе же его решения лежало убеждение - затей его юристы процесс с сестрицами, еще неизвестно, как бы он обернулся и сколько пришлось бы выбросить денег, если бы процесс был проигран.
Позднее Джерри будет казнить себя за непростительную слабость "стоимостью в шесть миллионов". "Чрезмерная мягкость - верный признак старения!" - будет злиться он. И выжимать с лихвой! - эти деньги из предприятия при любом удобном случае: подписание годового соглашения с профсоюзом, конфликт по зарплате, обсуждение размера надбавок...
Больше всего были довольны банкиры - деньги возвращались полностью и без дальнейших проволочек.
двадцать первого декабря Джерри и Рейчел были приглашены на рождественскую вечеринку в администрации предприятия. Джерри любил эти предпраздничные встречи. Поначалу все, казалось бы, шло как нельзя лучше. было шумно, весело, по-домашнему непринужденно. Местные остряки разыграли несколько забавных сценок, в которых продернули, правда вовсе не зло, менеджера, одного из его помощников, еще кого-то. "Шипучка" текла рекой и под тяжестью блюд с индейкой прогибались столы. Санта Клаус, которого никто не узнавал (и не мог узнать - он был профессионалом), галантно преподносил нарядно упакованные сувениры. Джерри была вручена Трубка Мира индейцев. на прихваченной клейкой лентой записке красным фломастером было намалевано: "Мир на земле, добрая воля к людям. Профсоюз". "Клянусь Иисусом Христом, мир на земле будет, но только и только тогда, когда мы покончим с русскими. Хм... добрая воля к людям... Я что-то не припомню такого профсоюза, который проявлял бы в отношениях со мной эту самую добрую волю", подумал Джерри и с неприязнью вспомнил забастовку в Денвере, в результате которой ему пришлось уступить почти по всем пунктам. Рейчел получила трехфутовую куклу-двойняшку - спереди девочка, сзади мальчик. А музыка гремела и захмелевшие кто больше, кто меньше - мужчины и женщины танцевали как могли. летели конфетти, по потолку и стенам плыли причудливые снежинки, вспыхивали и гасли разноцветные лампы и лица танцующих, пьющих, беседующих то голубели, то розовели, то лиловели.
В перерыве между танцами центр зала опустел. Джазисты разбрелись на пять-десять минут - пропустить стаканчик, зажевать вкусненьким, поболтать слегка. Вдруг в малиновом кругу у микрофона, перед которым только что пела "эта миленькая Уэлси Тутс", появилась высокая небрежно одетая женщина с растрепанными волосами. лицо ее оставалось в тени, и Джерри неприятно поразили огромные черные глазницы. Она с явным усилием выдохнула в микрофон, который вряд ли видела:
- Вы тут веселитесь, да?.. Вы тут веселитесь, а мой Арчи валяется в городском морге!
Начав с шепота, женщина постепенно перешла на крик. Если кто-то и не расслышал ее первых слов и не обратил сразу на нее внимания, то теперь весь зал затих, все взгляды устремились на говорившую.
- У меня трое "счастливых" наследников остались на руках. Трое! Старшему - шесть. Что же мне - улечься с ними в постель и включить газ? И то лучше, чем прозябать. Умница Арчи! Открыл рот, вставил вот это и нажал курок, - женщина держала в руках пистолет. - Но здесь еще сохранилось кое-что... Я хочу увидеть мистера Роджера Кобба, генерального управляющего, который уволил моего Арчи вместе с сотнями других в марте. Я скажу убийце Коббу все, что я о нем думаю. Мистер Кобб, где же вы? Надеюсь, вы хоть не трус...
За одним из столиков произошло какое-то движение. И вот медленно стал подниматься со стула высокий мужчина. В зале почему-то вспыхнул большой свет. И все увидели, что это был Роджер Кобб. Лицо его смяла беспомощная улыбка.
- Успокойтесь, миссис... миссис... - проговорил он негромко.
- Миссис Нори Пэнт, если угодно. Чтобы ты знал, подлец, от кого получишь эту пулю! - женщина стала целиться в Коббса. Раздались испуганные крики женщин, несколько человек бросились на пол. Но выстрелить ей удалось лишь в потолок. В самый последний момент двое подоспевших охранников схватили миссис Пэнт за руки. Она судорожно вздохнула, выронила пистолет и лишилась чувств.
Среди присутствующих случился врач. Пользуясь нехитрым набором стандартным медикаментов из управленческой аптечки, он тут же оказал ей необходимую помощь. Миссис Пэнт открыла глаза, громко застонала. В приемной Кобба, куда ее перенесли и где уложили на диван, находилось несколько человек. Сжавшись в комочек, женщина, казалось, стала меньше ростом. Ее била дрожь. Она испуганно озиралась по сторонам, и взгляд ее был мало осмыслен. "Как затравленный со всех сторон безжалостными охотниками зверек!" - думала, глядя на нее, Рейчел. Она приняла все происходившее особенно близко к сердцу. "Боже! - думала она. - Место этой женщины в тысячу раз более мое, чем то, которое я сейчас занимаю. Как мне понятно отчаяние этой несчастной! Как понятно и как знакомо - и с детства, и изо всей моей жизни до того момента, как я встретила Джерри". Парсел стоял тут же, в трех шагах от дивана, и тихо разговаривал с заместителем Кобба по персоналу. Подойдя к Рейчел и взяв ее под руку, он сказал так, что слышала лишь она одна:
- Слава Богу, мы можем ехать, дорогая. Миссис Пэнт отвезут домой, ей окажут всю возможную и необходимую помощь...
-Нут, нет, Джерри, я хотела бы отвезти ее домой сама!
- Тебе вредно так волноваться!
- Ах, Джерри!... - Рейчел смотрела на мужа глазами, переполненными слезами.
- Хорошо, дорогая, - поспешно согласился он. - Если тебе так хочется... Если ты считаешь это совершенно необходимым...
В машине Рейчел села рядом с миссис Пэнт, укутала ее в шотландский плед, который проворно достал из багажника шофер, обняла. Джерри забился в угол, на переднем сидении размзестились доктор и Маркетти. Всю дорогу от предприятия до коттеджа Пэнтов все молчали, лишь однажды Норина Пэнт всхлипнула: "Дети! Что теперь будет с детьми?" Через двадцать минут машина остановилась у небольшого двухэтажного дома. Слева и справа от него, как и по противоположной стороне этой сравнительно тихой улицы, насколько мог видеть глаз, выстроились такие же дома. Перед каждым из них небольшой газон с незатейливыми, вымощенными камнем дорожками, небольшими клумбами, декоративным кустарником. За некоторыми домами и по бокам от них, так, где участки были чуть больше, разместились крохотные сады.
Входная дверь была раскрыта настежь. На пороге лежал огромный сенбернар. Учуяв хозяйку, он подбежал к ней, норовил лизнуть руку. Она не оттолкнула его. Но и не приласкала, словно не заметила. Прошла мимо, поддерживаемая Рейчел. Пес понуро поплелся следом. В гостиной было темно. Нори включила средний свет и, продолжая кутаться в плед, села на маленькую софу у самого входа. Рейчел примостилась рядом. не прошло и минуты, как появилась высокая светловолосая женщина. Она возникла в комнате внезапно и сразу быстро заговорила:
- Я соседка миссис Пэнт. Меня зовут миссис Уординг. Мы соседи уже двадцать один год. Подумать только, какое несчастье. Мистер Арчибальд Пэнт... - тут она смолкла и, повернувшись, посмотрела на дверь, которая вела дальше внутрь дома. Будто ожидала, что оттуда выйдет сам хозяин. Все молчали и на продолжала: - Мистер Арчибальд Пэнт был такой крепкий мужчина. Он был просто молодец, наш здоровяк и весельчак Арчи.
- Простите, а где же дети? - спросил Парсел.
- Дети... д-да, дети, - монотонно произнесла Нори Пэнт. И смолкла, закрыв глаза.
- Дети отправлены на рождественские каникулы к родителям Арчи, пояснила миссис Уординг. - Арчи и Нори и сами собирались к ним завтра. Они живут в Буффало. Арчи уехал бы и раньше, да все надеялся, что вот-вот найдет работу. то есть сначала-то он был просто уверен, что без дела ему слоняться недолго. такого электрика поискать надо. А какая у Арчи была голова! Золотая была голова у Арчи...
Раздался нервный крик: "Арчи!" За ним послышались громкие рыдания, и Нори Пэнт вновь потеряла сознание. Маркетти и доктор перенесли ее в спальню на второй этаж, куда вместе с ними направилась Рейчел. Джерри и миссис Уординг остались вдвоем. Парсел медленно прошелся по гостиной, разглядывая развешенные на стенах типографские копии работ американских пейзажистов, недорогие сувениры, приобретенные по случаю и расставленные и разложенные на полочках, столиках, шкафчиках. остановился на какое-то время перед маленькой копией с картины: мощный водопад где-то высоко в горах, в его водах тонут лиловые лучи заката; почти у подножия горы костер и рядом с ним маленькая человеческая фигурка. Копия этой картины запомнилась ему с детства. Она тоже висела в их доме.
- Представляете? - говорила меж тем соседка Пэнтов. - Он застрелился на квартире у своей любовницы, этой бесстыдницы Джудди Коллинз. Ну, эта смазливая стенографистка, знаете, с его же завода? Паршивка! Это же надо тащить к себе в постель человека, у которого жена и трое детей! Все они, нынешние, на один манер - им на все, кроме своей похоти, наплевать. Арчи, конечно же, как любой уважающий себя мужчина, побежал к ней, как только она ему подморгнула.
- А что, были ли какие-нибудь симптомы, что он может наложить на себя руки? - осторожно прервал ее Джерри.
- В том-то и дело, что нет! - воскликнула миссис Уординг. - Ничего похожего! На другой день, как его уволили, Арчи встретил меня на улице и сказал: "Привет, крошка Дорис!" Это он меня так звал, уж не знаю почему, смущенно улыбнулась миссис Уординг, проведя руками по своим пышным бедрам. Весельчак - одно слово. Я ведь вовсе и не Дорис, а Луиза. так вот он и говорит: "С сегодняшнего дня я в отпуске. Хоть раз в жизни отдохнув свое полное удовольствие. Как думаешь, крошка Дорис, - имею я право за сорок пять лет жизни хоть разок как следует отдохнуть?" - Миссис Уординг прошла в следующую комнату - столовую - и крикнула оттуда: "Проходите сюда, мистер, не знаю как вас звать". ничего не ответив, Джерри отправился за ней. "Идиотизм какой-то, - вздохнул он. - Теперь выслушивай бредни этой дуры. И все - из-за каприза Рейчел"
- Вам, наверное, хочется смочить горло, - говорила она, раскрывая при этом настенный бар. - Пусто. Пусто. все пусто... Я вам расскажу, - она захихикала, понизив голос. - Арчи Пэнт пристрастился к бутылке. Да не так, знаете ли, по рюмке-другой. нет, он стал пить всерьез. И чем больше времени он был без работы, тем отчаяннее он в бутылку заглядывал... Впрочем, может быть, что-нибудь найдется в этом маленьком холодильнике.
Она протянула руку, намереваясь открыть дверцу небольшого "вестингауза", как вдруг раздалось угрожающее рычание и рядом с миссис Уординг вырос сенбернар. Задом своим он прикрыл дверцу холодильника, а мордой стал теснить миссис Уординг прочь. Поначалу она с недоумением, даже со страхом глядела на собаку, тихонько приговаривая: "Кинг, ты что, дуралей? Ну что ты, что?.." Потом рассмеялась, сказала: "Умора! Арчи научил этого громилу никого не подпускать к его холодильнику. никого из женщин, то есть. А мужчина запросто может открыть его, взять все, что ему захочется. Вот попробуйте!" И видя, что Джерри не торопится к "вестингаузу", произнесла просяще: "Ну попробуйте, мистер. Пить охота до ужаса". Джерри медленно подошел к сенбернару, погладил его голову, почесал между глазами. Кинг завилял хвостом, тоскливо взвизгнул, отошел в сторону.
- Здесь ничего, кроме пива, нет, - протянул Джерри, окинув взглядом полки "вестингауза". - Вам достать банку?
- Он еще спрашивает! - радостно завопила миссис Уординг. - Если вы мне сейчас же не дадите пива, я возьму и умру от жажды. Прямо здесь, вот на этом стуле. Две, мне две банки.
Она молниеносно сдернула колечко и приникла к холодной жестянке губами. В перерывах между глотками Джерри мог слышать нечто похожее на "Прелесть! Чудо! Блеск!. Он вскрыл одну банку и для себя, но сделал лишь два-три глотка. Пиво показалось ему чересчур горьким, чересчур холодным. "Когда же я в последний раз пил пиво? - подумал он, поставив банку на стол. - Лет двадцать пять-тридцать назад. А ведь когда-то с огромным удовольствием прямо-таки купался в этой пенящейся влаге. И мне было наплевать на то, что она как на дрожжах, вздувает живот и растит ранний цирроз".
В столовой неслышно появился Маркетти.
- Хозяйке дома несколько лучше, сэр.
- Значит, миссис Парсел сейчас спустится к нам? - спросил Джерри.
- Миссис Пэнт попросила миссис Парсел побыть с ней еще несколько минут, сэр.
Джерри недовольно сжал губы: "Видимо, беременность делает Рейчел такой чувствительной. Разумеется, я понимаю - семейная трагедия и все такое. Но если нам сейчас начать заглядывать во все... плохо устроенные семьи, мы не сможем завершить эту печальную Одиссею и к двухтысячному году...".
- Молодой человек, - обратилась миссис Уординг к Маркетти. Выпейте-ка с нами пива. Да-да, возьмите его в этом холодильнике. И передайте мне пару банок. Да не смотрите с опаской на этого Кинга. Вас он не тронет.
Покончив еще с одной банкой, женщина сказала Маркетти: "Вы не женаты? Я так и думала. Я всегда здорово угадываю. Что, нет? И не женитесь. зачем все это - семья, дети, бесконечные проблемы? Была бы я поумнее, это я имею в виду - в молодости, ни за что не вышла бы замуж, ни за сто тысяч, ни боже мой! И у одинокого забот куча. Чего их умножать во много раз? Нет, вы не подумайте чего-нибудь такого. У меня и муж что надо, и дети в порядке. И все же свобода - о-о-о!" - она хитро прищурилась и погрозила пальцем Маркетти. Итальянец, как всегда, неопределенно улыбался.
- Что же, мистер Пэнт, вы говорите, был рад своему вынужденному отпуску? - Джерри внимательно смотрел на миссис Уординг.
- Что вы! - возразила она, открывая новую банку. - Месяц назад, нет, пожалуй, полтора, я встретила его утром. Это был другой человек. Да-да, совсем другой. Отнюдь не весельчак. И потом, небритый - это нехорошо, когда мужчина перестает бриться. Я хочу сказать - следить за собой. А он мне тут и говорит как раз: "Ты знаешь, крошка Дорис, трое из моих приятелей, ну, которые вместе со мной выбыли из игры, трое угодили в дом для добрых дураков". Это так Арчи называл психлечебницу. "Ты понимаешь, сразу трое, чуть не в один день. А двое возбудили дело о разводе". Я ему говорю: "Не слишком ли ты много спиртного принимаешь последнее время, Арчи?" А он мне и отвечает: "Что ж, по-твоему, лучше на укольчики сесть? Или на порошочки? Тогда вообще никаких денег не хватит. И дом заложишь, и машину потеряешь. А без нее, сама знаешь, какой же ты человек?"
Джерри вышел в гостиную, прислушался к тому, что происходило на втором этаже. Там, однако, было тихо, не слышалось даже приглушенных голосов. "Горько, конечно, сознавать, что в сорок пять лет человек может выйти из игры. И из жизни даже. Как вот, например, этот бедняга Арчибальд Пэнт, - думал Джерри, возвращаясь в столовую. - Но, значит, где-то он дал слабинку, где-то неосторожно подставил свой бок, в который не замедлила ударить судьба. Видимо, выживает тот, кто постоянно думает о защите своих боков. И не только думает, но и имеет силы и умеет оградить себя от любой неожиданности. Конечно, ни к чему Рейчел разводить сюсюкания с этими людьми. Впрочем, трудно было удержать ее от поездки сюда. Такой случай, да еще на рождественской вечеринке, не часто бывает. Теперь надо хотя бы впредь уберечь ее от подобных непредвиденностей... Да, вечный закон жизни погибает слабейший. В этом отношении сегодняшний день ничем не отличается от любого дня сто тысяч лет назад, миллион лет назад. Вечный закон жизни. Жестокий, но единственно верный".
- Позавчера вот в этой самой столовой мы с Арчи пили "Дикого индюка", - громким шепотом сообщила миссис Уординг. Норри готовила ужин на кухне. А он мне знаете, что сказал?
Она поднялась со стула, подошла к холодильнику. Сенбернар зарычал громче прежнего, обнажил клыки.
- Злое, глупое животное, вот ты кто, - обиделась миссис Уординг. Ну что на меня рычишь? Я же пошутила, ты видишь?
Сенбернар зарычал еще злее.
- Я сяду на место, - махнула рукой женщина и капризно приказала Маркетти: - Дайте пива! Вы же видите, что этот зверь готов перегрызть мне глотку из-за дрянной банки пива
Маркетти, на которого Кинг не обратил ни малейшего внимания, быстро сделал то, о чем его просила миссис Уординг.
- Так вот, позавчера он мне и говорит, - продолжала она. - "Я думал, говорит, что я ухожу в отпуск. А знаешь, что это было на самом деле? Все эти девять месяцев? Я только теперь понял - каждый день я умирал. Ну, каждый день умирала какая-то частица меня. И вот теперь перед тобой не живой человек, а мертвец. Все умерло, все. А то, что я все еще двигаюсь, ем, сплю - все это уже происходит после моей смерти. ты меня понимаешь, крошка Дорис?" Как вы думаете, господа, он уже знал тогда, что через день застрелится?
Послышались негромкие шаги, кто-то спускался по лестнице. Джерри и Маркетти поспешили в гостиную. Вдогонку им миссис Уординг выкрикнула: "Джентльмены! Кто же бросает женщину одну? Был бы здесь мой муж, он бы научил вас хорошим манерам!"
Рейчел - это была она, - остановилась на последней ступеньке, умоляюще посмотрела на мужа:
- Джерри, ей надо помочь. Все это так ужасно... И эти похороны нужно устраивать. А у Норри... У миссис Норины Пэнт ни единого цента...
- Похороны возьмет на себя предприятие, - попытался успокоить жену Джерри.
- Ах, разве только в этом дело? - со слезами в голосе воскликнула Рейчел. - Все время, пока я сейчас была там, у нее наверху, она раз сто или больше повторила одно и то же: "На этой земле мне больше нечего делать". Я говорю ей - у вас же трое детей! Жить надо хотя бы ради них. Сначала она со мной вроде бы и соглашалась, но потом всякий раз твердила свое. А перед моим уходом знаешь она что сказала? Она сказала, что никаких детей у нее нет, и мужа нет и не было, и она актриса варьете и завтра отбывает на гастроли в Европу.
- Она что же - просто заговаривается, или... - Джерри вытер слезы со щеки Рейчел. А она, глядя широко раскрытыми глазами куда-то мимо него, сказала: "Доктор шепнул, что если это через день-два не пройдет, ее придется госпитализировать. Хорошо, что ты не разрешил приехать сюда никому из администрации предприятия. Она их всех ненавидит".
- А меня? - неловко улыбнулся Джерри.
- Ты и я не в счет, - серьезно сказала Рейчел. - Мы появились на сцене несколько месяцев спустя, как уволили ее Арчи.
- Дорога, нам надо ехать, - отметил Джерри, глянув на часы. - Не беспокойся, пожалуйста. Клянусь Всевышним, я распоряжусь и насчет похорон, и насчет счетов от медиков и насчет дальнейшего. "Черта с два буду я швырять деньги на ветер, - подумал он тут же. - Хоронить, платить за лекарства! Да у меня их столько, таких Пэнтов! Каждый десятый Пэнт. У меня не благотворительное общество, нет!"
- Печальная истина, - проговорила дрожащими губами Рейчел, сама пытаясь утереть слезы, которые, однако, вновь и вновь падали на ее щеки. Хрупко создан не только сам человек. Хрупко все то, что он - в свою очередь - создает. Машины, жилища, одежда... Семья, наконец. Еще меньше года назад была счастливая людская ячейка. А теперь? Отца нет. Матери тоже почти нет. Что будет с детьми?.. Ужасно!..
Рождественскую неделю Парселы проводили на ранчо Кеннеди. Всего там собралось человек тридцать - родственники, самые близкие друзья. Ранчо, в отличие от северного имения на Кейп Код под Бостоном, расположено было на юге Флориды. Оно и стало-то собственностью семьи Кеннеди случайно, ведь они были северянами, и, естественно, не имели никаких владений в "этом рабовладельческом паноптикуме". Однажды (было это в тысяча девятьсот восемнадцатом году) пришло извещение о том, что полковник Сондерс погиб на фронте в Европе, а так как никаких родственников кроме Кеннеди у него не оказалось, то флоридское имение перешло к ним. Это имение и жило ожиданиями наездов Кеннеди от Рождества до Рождества. "Неделя имени славного полковника Сондерса!" - весело смеялись Кеннеди. И любили эту теплую, тихую, радостную неделю на юге.
В "День Подарков" (второй день Рождества) Джон и Джерри с женами с утра отправились на пляж. Президент хотел закончить свой разговор с Джерри, который они начали еще в сочельник. Мужчины сбросили халаты и, подставив тело ласковым лучам зимнего солнца, пошли вдоль песчаного берега. Джерри, как всегда на юге, носил большие темные очки. Джон, напротив, очков не признавал и, щурясь на ласково блестевшие небольшие волны, слегка похлопывал себя ладонями по груди, животу, ногам. Он был намного выше Джерри, великолепно сложен и, когда был без корсета, как сейчас, походил на атлета в хорошей форме. Джекки, глядя на них издали, улыбнулась, подумала: "Дон Кихот и Санчо Панса! И в натуре обоих есть схожесть с этими литературными героями. Джон в это время обдумывает, как бы ему повыгоднее обстряпать свои делишки". Разумеется, она не сказала об этом своем наблюдении Рейчел из боязни ее обидеть. Однако у Рейчел,глядя на Джона и Джерри, возникли свои ассоциации, о которых она тоже решила не делиться с Джекки. "Самонадеянная молодость важно шествует рядом с обогащенной опытом мудростью. Глядя на них, очень трудно понять, кто хвост, а кто голова".
- Многие ставят мне в вину, - усмехнулся Кеннеди, - что я позволил случиться на Кубе тому, что случилось. Вот ведь и вы, Джерри, в глубине души осуждаете меня.
Джерри хотел что-то возразить, но Кеннеди взял его под локоть:
- Не надо, Джерри. Ведь ты же сам отлично знаешь, что это так. Самое неприятное для меня во всем этом то, что я же больше всех нас раздосадован поворотом событий в Карибском море.
Он посмотрел на линию горизонта, где волны были совсем белесыми. Подумал о чем-то встряхнул головой. Стал слегка ударять пальцами рук по своей груди:
- В девяноста милях отсюда те самые красные колхозы, о которых мы с тобой, помнится, говорили после твоего возвращения из одной из поездок в Россию. И это мне, по-твоему, должно нравиться?!
- Но так думают не только здесь, дома, - с легким раздражением заметил Джерри. - Так думают и за границей, Джон. В России многие считают тебя прогрессивным, весьма, я бы сказал, прогрессивным американцем...
- Меня мало волнует, что обо мне думают русские, - сухо оборвал Парсела Кеннеди. - Я не тщеславен.
"Кокетничает мистер Джон Кеннеди, - улыбнулся про себя Джерри. - Да что толку со мной кокетничать? Этим нужно заниматься со своими биографами. По крайней мере, хоть историю обмануть попытаться можно".
- Что же касается моих мало разумных соплеменников, продолжал так же сухо Кеннеди, - то им следовало бы быть несколько более понятливыми. Мы не можем сейчас рисковать судьбами Америки из-за одного этого паршивого островка.
- Не кажется ли тебе, Джон, что бациллы с этого острова неудержимо движутся в Центральную и Южную Америку?
- Вопрос по существу, - быстро повернулся к Джерри Кеннеди. - В качестве ответа у меня такой же вопрос по существу: "Неужели у Америки не хватит мозгов, людей, и оружия, чтобы перекрыть все пути этим бациллам?"
- Всего этого, пожалуй, у Америки хватит, - кивнул Джерри. - ты забыл, впрочем, еще один компонент успеха.
- Что же это? - живо спросил Кеннеди.
- Решимость действовать, - твердо проговорил Джерри. Не обсуждать в многочисленных комиссиях и комитетах, подкомиссиях и подкомитетах; не планировать на низших, средних и высоких уровнях всевозможных учреждений и ведомств, штабов и групп штабов. А действовать. Может быть, иногда и с ошибками. Но - действовать.
- Предположим, - задумчиво проговорил Кеннеди. - Предположим. Какое бы действие предпринял ты, Джерри, будь ты на месте президента?
- Всестороннее и массированное вторжение, - не медля ни секунды, ответил Джерри. Джон Кеннеди добродушно рассмеялся:
- То есть, - спросил он, все еще улыбаясь, - предстать перед всем миром этаким громилой с ножом в одной руке и пистолетом в другой - так, выходит, следует поступить, по-твоему. Пойти на прямую конфронтацию с русскими, что само по себе может завести нас всех в тупик небытия?
- Но это, по-моему, тот случай, когда все средства хороши! - громче обычного заметил Джерри. Кеннеди опустился в одно из просторных соломенных кресел, стоявших под одиноким тентом, знаком указал Джерри на кресло рядом. "Не может, не хочет и никогда по своей воле не отречется от главной заповеди - вседозволенности", - думал Кеннеди. Слуга, высокий щеголеватый негр, принес на длиннейшем проводе телефонный аппарат - Джона вызывал брат из Небраски, где он проводил каникулы с друзьями.
- Джерри, ты когда-нибудь занимался историей? - испытующе глядя на Парсела, спросил Кеннеди, закончив разговор с братом. Но тут же, увидев недоброе выражение глаз собеседника и что-то вспомнив, добродушно воскликнул: - Прости, ну как же - ведь ты прослушал полный курс всеобщей истории в университете Святого Лойолы в Чикаго! Тем не менее, не сочти это за экзамен, и ответь на один вопрос. Просто я себя хочу проверить. Так вот этот вопрос: "Почему кончались неудачей все или почти все революции прошлого?" Последняя русская пока не в счет. Пока.
- Причин много и они всегда бывали различными. Однако... - Джерри сказал это быстро, но, словно запнувшись, замолчал, задумался.
- Вот именно - однако! - подхватил Кеннеди. - И это "однако" есть не что иное, как физическое устранение вождей!
"Это верно, - думал Джерри, глядя на Кеннеди. - Верно для всех времен и народов, начиная с восстания Спартака и до наших дней. Еще не известно, как бы все повернулось в России, если бы в восемнадцатом году Каплан стреляла чуть точнее. Вполне вероятно, что мы не обсуждали бы с Джоном то, что мы вынуждены обсуждать сегодня. И всего-то каких-то один-два выстрела..."
-".. В соответствии с моим настоятельным предложением Центральное Разведывательное Управление заканчивает разработку нескольких вариантов физического устранения Фиделя Кастро, - устало произнес Кеннеди.
"Молодец, мальчик, - одобрительно размышлял Джерри. Только такие вещи надо делать сугубо тайно. Даже имея дело с ЦРУ. Ох, какое огромное множество свершений в истории так и остается тайным, не становясь, слава Богу, явным. О многом приходится думать, делая историю. И о том, чтобы руки выглядели чистыми. Право, кому охота мараться..."
- Да, в случае успеха все "лавры" - исполнителям, словно читая мысли Джерри, слабо улыбается Кеннеди. - Исполнители - наши друзья, кубинские иммигранты. Народ разный, но отчаянный...
"Отчаянный, - усмехается Джерри. - Более точное для них определение отпетый. Впрочем, такие людишки всегда кстати. И иностранцы, и свои собственные. Чем, например, плох мой Бубновый Король из Гарлема? И деньги делает и дела... А иностранцы?"
Джерри разыскал глазами Джекки с детьми и Рейчел. Только что искупавшись, они растирались мохнатыми полотенцами, чему-то смеялись, о чем-то говорили под другим тентом ярдах в трехстах от того места,где находились Джерри и Джон. Вот к женщинам подошел Ричард Маркетти, присел на корточки перед Рейчел. Она толкнула его рукой, засмеялась. Он легко повалился на спину, смешно задрыгал ногами. тотчас же подскочили маленькие Кэролайн и Джон-младший, упали на него. началась забавная возня.
"Иностранцы, черт бы их всех побрал!" - подумал с откровенной неприязнью Джерри, наблюдая издали за Маркетти. Завтра женщины с детьми отправляются на два дня в Эверглейдс. Что ж, сама по себе поездка в этот роскошный национальный парк похвальна, слов нет. Однако Рейчел опять попросила, чтобы их сопровождал Дик. "Джерри, любовь моя, - сказала она, смешно потершись носом о щеку Парсела. - Тебе ведь Маркетти на эти два дня совсем не нужен, ведь так? Ни на вот столечко не нужен! А нам он мог бы здорово помочь. И дети с ним гораздо более управляемы. И мало ли что в пути может случиться". "Спаситель однажды - спаситель всегда, - деланно засмеялся Джерри. - Пусть будет по-твоему. Он мне и впрямь в эти два дня не будет нужен. Джерри подумал также о том, что будет лучше, если итальянец не узнает про тех иностранных визитеров, которых они собирались приватно принять с Джоном в эти два дня. Приезжали инкогнито высокопоставленный немец из ГДР и два арабских шейха, и избавиться на это время от лишней пары глаз было весьма кстати.
Однако Джерри уже второй месяц волновало другое. "Иностранцы... По данным Ларссона, Маркетти не просто проявляет признаки внимания к Рейчел, он явно ухаживает за ней. Она появлялась с ним на новоселье у Беатрисы, на открытии выставки Малых Голландцев и импрессионистов. Сегодняшняя ее просьба о том, чтобы он сопровождал их в Эверглейдс, далеко не первая. Конечно, они почти одного возраста и смотрят на многие жизненные проблемы одинаково... Какова цель его ухаживаний? Чем таким особым обладает он, чего нет у меня? Одна молодость против всего того, что стоит за мной? Очень мало вероятно. Почти совсем невероятно... Если... Если Рейчел не увлеклась им. Что вполне вероятно. А почему бы и нет: он молод, недурен собой, тактичен, сдержан... Наконец, он спас ей жизнь. А женская благодарность, как справедливо писал один из европейцев прошлого века - самое преддверие любви. Но ее слова, ее нежные уверения, что она не мыслит жизни без меня в таком случае они все должны быть фальшивы? Немыслимо. Я слишком хорошо знаю, что человеческому коварству нет ни пределов, ни границ. Но Рейчел зачем ей это, зачем ей вновь нищета, вновь все то, от чего она с такой радостью ушла? Вопросы, вопросы... Я хочу сам себя обмануть ими. Я же отлично знаю, что если приходит чувство, все вопросы отступают вдаль, уходят прочь. А если не уходят, то их безжалостно изгоняют. Но как же так ведь Рейчел на пятом месяце беременности? Нет, все совпадает. Маркетти работает у меня как раз полгода. неужели Рейчел и этот итальянец... этот проклятый итальянец..."
Еще с минуту Джерри с ненавистью разглядывал Маркетти,который болтал теперь о чем-то с Джекки Кеннеди. услышав свое имя, Джерри встал и увидел, как Джон, готовый войти в воду, повернулся к нему и звал его. Джерри помахал Кеннеди рукой и пошел навстречу волнам. Он любил морские купания во Флориде. Любил за удивительно "легкую" воду, которая как бы сама несла тебя безо всяких твоих усилий; за какой-то удивительно приятный и вместе с тем неуловимый запах, который он ощущал только здесь и нигде больше; за тот психологический настрой, который появлялся у него всегда именно здесь и который был чрезвычайно важен, чтобы получать высшее, абсолютное удовольствие от морского купания - полное отсутствие боязни, что тебя может ухватить за руку ли, за ногу, за туловище какое-нибудь злое чудовище или рыба. И сейчас, как всегда, Джерри отплыл на какое-то расстояние от берега, лег на спину и закрыл глаза. Блаженно покачивало, в ушах мерно шумела тихая вода, солнце ласкало кожу лица... Когда Джерри вышел на берег, Джон Кеннеди сидел под тентом, пил виноградный сок, просматривал какие-то бумаги.
- Нет, ты только посмотри, что пишут о нас эти макаронники и боши! нервно рассмеявшись, Джон передал Джерри две газеты. тот взял, прочитал сначала по-немецки: "Американцы ярко выраженные неврастеники атомной эпохи. Они суетятся и дергаются. Они взирают на мир сквозь прорезь танка". В итальянской газете был также жирно отчеркнут карандашом абзац: "США не способны принять мир таким, каков он есть, ибо - в силу специфики своего развития - они лишены исторической памяти".
- Да? - Джерри вопросительно посмотрел на Кеннеди.
- Это мы-то лишены исторической памяти? - возмущенно воскликнул тот. - Мы, которые тысячу раз спасали этих самых европейцев - и от холода, и от голода, и от кризисов. От большевизма, наконец!
Джерри налил себе слабенький мартини, укутался в большую мохнатую простыню, расположился поудобнее в кресле... "Все правильно, все, к сожалению, справедливо, - думал он, отпивая мартини, слушая Кеннеди. - У тех же немцев и, уж конечно, у итальянцев эта самая историческая память исчисляется тысячелетиями. зато мы, как молодая нация, со спокойной совестью заявляем на весь мир: "Бог ныне вручил Америке исстрадавшееся человечество!" Вручил - и баста. Нам-де, мол лучше знать, ведь он же нам вручил это самое исстрадавшееся человечество".
- Если мы лишены исторической памяти, - никак не мог успокоиться Кеннеди, - то европейцы начисто лишены исторической благодарности. Кто в двадцатые годы предоставил займы Германии? Кто в сороковые годы взорвал два атомных устройства и тем самым отрезвил вооруженные до зубов орды русских, опьяненных своими победными маршами?..
- Ты знаешь, Джон, что им больше всего не нравится, этим европейцам? - Джерри обезоруживающе улыбался. Зная манеру Джерри улыбаться так, когда он готовил свой очередной подвох, Кеннеди нахмурился, молчал.
- Им не нравится та часть нашей военной доктрины, которая гласит: "Мы готовы сражаться до последнего европейца".
Президент встал, сделал несколько шагов, остановился у одного из металлических столбов, поддерживающих тент. "Неужели Парсел действительно думает, что сегодня самую большую угрозу Америке представляет ядерное самоуничтожение? Или демографический взрыв и голод?". Он сел в кресло, взял стакан с виноградным соком, и, решив, что выдержанная им пауза достаточна, сказал:
- Как ты думаешь, что опаснее для нашей страны - большой ядерный конфликт или перенаселение со всеми его последствиями?
- Ядерного конфликта бояться - последнее дело. К нему надо быть готовым каждую секунду, его надо начинать превентивно, в нем надо побеждать.
- Н-не знаю, не знаю, - тянет Кеннеди. - Как это у тебя все просто. Я бы сказал - примитивно.
"Это та самая гениальная простота, на которой стоит и будет стоять Америка", - думает Джерри. Вслух спокойно замечает:
- А у меня есть парочка аналогичных вопросов. Я не касаюсь этической стороны вопроса. На данном этапе развития человечества это несколько преждевременно, хотя... Как ты думаешь, что опаснее для нашей страны рост, я бы сказал, в геометрической прогрессии ненависти к американцам со стороны всех, кто входит в категорию так или иначе развивающихся, или истощение запасов в мире всего того, что необходимо человеку для его дальнейшего существования и развития?
Джерри тут же подумал, что он мог бы добавить еще одну страшную опасность для рода человеческого: опустошение, отчуждение и, наконец, уничтожение личности. Но и того, что он уже сказал, было достаточно, чтобы вспыхнул диспут о реальности Судного Дня.
- Дик, - Джекки Кеннеди лукаво посмотрела на Маркетти. Вы всегда производили на меня впечатление человека, который любит животных.
- Вы не ошиблись, мэм.
- Вот уже полчаса, как - я не сказала бы "самая красивая", и не сказала бы "самая преданная", но определенно "самая доверчивая" из нас ждет вашего приглашения поиграть в мяч.
Джекки погладила голову лежавшей у ее ног шотландской овчарки: "Лэсси хорошая девочка! Лэсси хочет поиграть и покупаться вместе с мистером Маркетти!". Маркетти ударил большой разноцветный мяч ногой, и через минуту человек и собака носились по волнам вдогонку друг за другом.
- Ну что, он уже двигается? - с любопытством обратилась Джекки к Рейчел.
- Вчера я совершенно определенно почувствовала, что он толкнул меня ножкой прямо в ребро. Первый раз! Это было так явственно, что я, почувствовав этот удар, оторопела.
- Значит, перевалило на вторую половину, - ласково улыбнулась Джекки.
- Но ведь будет мальчишка, правда? - доверительно заглянула ей в глаза Рейчел. - Ведь девочка не может быть таким буяном! Он мне полночи заснуть не давал, все колотил пяточками в разные места.
- К сожалению, нет таких симптомов, которые положительно указывали бы на пол ребенка. И сегодня, как и миллион лет назад, эту загадку наверняка можно разгадать лишь после рождения ребенка, - вздохнула Джекки. - А пока он находится под сердцем матери, пол его - большая тайна, чем структура колец Сатурна.
- Но я же чувствую, - недовольно воскликнула Рейчел и сама удивилась тону своего голоса. - Я же чувствую по удару, что это нога мужчины!
- Когда я ходила с сыном, - Джекки положила руку на плечо Рейчел, - я почти вообще ничего не ощущала. А девочка, боже мой, каких только "гранд-шоу" от нее я не натерпелась! Бывали дни, когда я с уверенностью твердила: "Джон, у нас будет тройня, как минимум".
- Дети... - задумалась Рейчел. Она осторожно погладила себя по животу. И вдруг ощутила толчок точно в то место, где в этот момент находилась ее ладонь. "Словно он что-то хочет сказать мне уже теперь", подумала она, прижав к животу обе ладони. Однако повторных толчков не было. "Почти все женщины, которых я знаю, хотят родить мальчика. И это так естественно. Ведь мальчик - это наследник лучших качеств любимого мужчины, его преемник, продолжатель рода. Мы меньше всего думаем о девочках, о дочках, ибо любим своего единственного мужчину самоотверженно. Пусть Джерри не красавец, пусть, но мой сын возьмет от него именно то, за что я люблю Парсела, чем горжусь: его ум, его силу, его мужественность. Наверное, девочек хотят одинокие матери. Это тоже естественно. Для них дочь будущая подруга, самый близкий человек. Ах, ну к чему вся эта философия. Иногда я чувствую себя самкой зверя. Он кормит семью, мое извечное призвание - ее продолжать, растить молодняк, хранить жизнь. Хранить жизнь моих детенышей... Если бы я была зверем другой породы, мне было бы наплевать на всех чужих детенышей. Но ведь вот я не видела троих детей Норины Пэнт, а мне стало безумно их жаль. Как своих..."
- Хотите одну совсем не рождественскую историю? - печально улыбнулась своими большими глазами Рейчел.
- В мире столько еще слез и печали, - неопределенно протянула Джекки.
- Но эта история, - возразила Рейчел, - произошла несколько дней назад и, представьте, прямо на наших глазах.
- Джон говорил, что вы ездили в Кливленд, - теперь глаза Джекки смотрели заинтересованно.
- Верно, в Кливленде это и произошло, - вздохнула Рейчел...
Легкий ветер доносил ароматное дыхание то одних, то других кустарников и цветов, ласково звенела теплая волна, дети Кеннеди играли то в нежные игры взрослых, то в жесткие детские игры. А Рейчел Парсел рассказывала о самоубийстве кливлендского безработного и о попытке его жены отомстить.
- Как много сейчас подобных случаев, - негромко, спокойно отметила Джекки Кеннеди. - Когда я была моложе, мне хотелось раздать все деньги, мои и Джона, бедным. Вообще всем бедным, неважно где - в Бостоне или в Калькутте. Увидев чужого голодного ребенка, я лишалась аппетита. Плакала, переживая за уродов и калек. Потом поняла: все во власти Божьей. Бог дал Бог взял. Не мы придумали этот свет, не мы установили в нем порядок вещей, не нам его и менять. Я убеждена, что где-то существуют незримые, но высшие весы, и на них каждому человеку отмеряется его доля радости и печали.
- А если этих отмеренных на точных весах радостей у кого-то вовсе нет и вся жизнь состоит из одних печалей? - упрямо спросила Рейчел.
- В таком случае, моя дорогая, словно успокаивая ее, произнесла Джекки, - этих радостей было с избытком у его предков или будет у потомков. Впрочем, давайте пошлем этой женщине и ее сироткам сладкого пирога. Я думаю, им будет приятно.
- Да, - рассеянно согласилась Рейчел. И подумала: "Если она... если они еще живы".
Ярдах в трехстах от того места, где находились женщины, из воды выбежали Маркетти и Лэсси. Собака подбежала к Джерри и улеглась у его ног. Маркетти тоже подошел к боссу, спросил: "Я вам не нужен, сэр?". Джерри молча покачал головой, посмотрел на итальянца, как показалось Джону, неприязненно, даже зло. Маркетти быстро пошел к "женскому" тенту, гоня перед собой ногами разноцветный мяч. Вскоре с ним поровнялась Лэсси. "Приятный мальчик этот Дик, - думала, наблюдая за Маркетти, Рейчел. - Не заумный, не задавака. Остроумен. Жадноват до денег. Видимо, маловато их было в его семье".
- Джекки, дорогая, как вы думаете - Дику хватает этих самых жизненных радостей, отмеренных судьбой?
Джекки с искренним удивлением посмотрела на Рейчел. Рассмеялась: "Вообще-то из меня плохая гадалка. Что же касается Маркетти, то я о нем, честно говоря, задумывалась меньше, чем о нашей Лэсси. Гор-р-раздо меньше!".
И Джекки захлопала в ладоши, закричала: "Лэсси! Лэсси! Ко мне!". Оставив мяч, собака бросилась к хозяйке. "Аристократка! - обиженно подумала о Джекки Рейчел. - Собака ей ближе, "гор-р-раздо" ближе, чем этот парень...". Маркетти подошел к Джекки, заговорил о чем-то. Джекки охотно ему отвечала. На лице Маркетти, словно приклеенная, была его обычная сладкая улыбка. Джекки тоже улыбалась, но механически, бездумно. "Вот две маски на лицах, - Рейчел встала, налила себе сок, потрепала за ухом Лэсси. - Обе вызваны к жизни необходимостью. Только одна всячески хочет привлечь к себе внимание, а другая всячески хочет себя от него оградить... Впрочем, Бог с ними, с масками. Загадочно ведет себя последнее время Маркетти. Вдруг стал ни с того ни с сего за мной ухаживать. Чуть ли не пытается роман завести. Зачем? Совратить беременную жену Джерри Парсела? Зачем? Конечно, кому не хочется нравиться? И Джерри ревнует - а он ревнует, я это вижу! - это и забавно и приятно. Только не надо близко подходить к грани, которая запретна и которую преступить - грех... А Джерри может быть бешеным. Я пока не видела, но слышала и - главное чувствую, что может". Ричард Маркетти наклонился теперь к Рейчел, чуть ли не к самому ее уху. шепчет что-то смешное, не фривольное, а так, чуть-чуть. Вроде бы все это можно было сказать вслух, ведь в том, что он шепчет, нет ни тайны, ни непристойности. Но он шепчет ей все это чуть не в самое ухо, усы и губы вот-вот его коснутся. А Рейчел не отталкивает его, она смеется, она поощряет этот флирт.
После ленча Джерри и Рейчел прогуливались в декоративном парке ранчо. В центре его размещалось небольшое проточное озеро. В нем царствовал "хозяин" - так называл огромного аллигатора менеджер ранчо. Было приятно не спеша идти по тенистым аллеям, через лужайки, через старинного вида мостики над многочисленными ручьями. Духота томила, Рейчел обмахивалась большим японским веером.
"Хотелось бы особо привлечь ваше внимание, сэр, к одному обстоятельству, - вспомнил Джерри недавний устный доклад Ларссона. - Тем более, что данные о нем поступают из разных мест - Чикаго, Гарлема...". "Что же это?" - поинтересовался Джерри. "Видите ли, - Ларссон на мгновение замялся, но тут же продолжал, - мисс Парсел по своей собственной инициативе предпринимает самостоятельные поиски нитей заговора против мистера Джона Кеннеди. Ей в этом активно помогает господин Раджан-младший". "Вот как, спокойно заметил Джерри, хотя был поражен тем, что услышал. - Расскажите-ка поподробнее". Выслушав Ларссона и отпустив его, он несколько раз медленно прошелся по кабинету. "Идиотка, - думал он, не в силах заглушить в себе раздражение. - Поставлена на ноги целая государственная служба, расследованием заняты лучшие профессионалы. А тут - на тебе, два дилетанта хотят выскочить в герои, всех обштопать, спасти Америку. рисколюбы! В таких делах в два счета можно и под нож, и под пулю, и под колесо угодить. И будет сработано так, что никаких концов не найдешь. Беата, девочка моя! Зачем, ну зачем лезешь ты в самое пекло кровавой политической кухни? Жизнь - смертельная битва. В ней нет, совсем нет места для полудетской забавной игры в воры-сыщики. Надо поговорить с ней и строго-настрого запретить ребячьи шалости со взрослым динамитом".
В тот же вечер Парсел встретился с дочерью. Но разговора не вышло. Выслушав его, Беатриса, смеясь, сказала: "Ты, папа, всю свою жизнь выстроил сам. И никогда никого не спрашивал, что тебе делать и как. Ведь так? Так. А я - твоя дочь. И этим, я полагаю, все сказано". Джерри сердито смотрел на дочь и не знал, огорчаться ему или радоваться. Но ведь она так завершала их разговор во второй раз* первый раз это произошло совсем недавно, когда он коснулся ее взаимоотношений с Раджаном. Да, характер у Беатрисы был жесткий. Его, Джерри Парсела, характер. "Пока я жив, уберечь ее ото всех бед - моя забота, - горько думал он. - Тем более в этом "деле" с Кеннеди. да и в других - все в моих руках. А когда я уйду, кто защитит мое единственное дитя от всех прелестей этого купающегося во взаимных любвях света? Кто? Ее черномазый друг?".
Сейчас, чтобы отвлечься от этих сумрачных мыслей, Парсел внимательно огляделся вокруг, прислушался к шорохам и шумам парка.
- Ты заметила, поет лишь одна птица? - Джерри увидел, что Рейчел встала, взял из ее руки веер, стал осторожно обмахивать ее сам.
- Неужели одна? - удивилась Рейчел. - А мне кажется, что их тут целый ансамбль.
- О, это особый певец! - воскликнул Джерри. - Имма Сумак в облике птицы!
И почти без перерыва и без всякого перехода продолжал:
- Кстати, как тебе нравится наш итальянский солист, наш современный Карузо, наш несравненный Дик Маркетти?
Рейчел с удивлением смотрела на мужа?
- При чем тут Маркетти? - наконец вымолвила она.
- Как при чем? - в свою очередь удивился Джерри. - Разве ты не знаешь, что он в детстве принимал участие в конкурсе певцов в Риме и даже получал призы?
- Конечно, нет! - искренне удивилась Рейчел.
- Вот видишь, и хорош собой, и молод, и вокалист отменный, продолжал Джерри.
- Ах, это! - улыбнулась Рейчел. Щеки ее порозовели, глаза искрились. - И ты что же, ревнуешь?
- А почему бы и нет? - недобро усмехнулся Джерри. - От человека, который с твоей женой проводит достаточно много времени и на людях, и наедине, жди подвоха.
- А от жены? - Рейчел перестала улыбаться. Джерри тотчас заметил это и понял, что дальше разговор вести в том же духе нельзя.
- Жена Цезаря вне подозрений! - сказал он, возвращая веер Рейчел целуя ее в лоб.
"Бешеный!" - Рейчел смотрела на Джерри откровенно влюбленным взглядом.
"Ну, берегись, Дик Маркетти! - думал в то же время Джерри. - Это говорю я, Джерри Парсел". Отрывок из раннего романа Хью Уайреда* "Тайна исповеди"
(*Псевдоним Джерри Парсела)
...Реджинальлд стоял в пикете шестой час. Накрапывал мелкий, назойливый дождь, такой привычный в эти осенние промозглые недели в Детройте. Было три часа пополудни. день медленно клонился к концу. Блеск мокрых крыш, блеск мокрого шоссе, блеск мокрых оконных стекол городских зданий - весь этот блеск приглушался ровной и, казалось бы, такой невесомой матовой пеленой дождя. Реджинальд уже дважды, по очереди с товарищами по пикету, заглядывал в кабачок, расположенный совсем неподалеку. Сначала он выпил пива. Но это не подняло его настроения. Напротив, он изрядно продрог. И когда настала вновь очередь его пятнадцатиминутного перерыва, он "искупал язык" в ямайском роме. "Странное дело, - думал Реджинальд, выходя на улицу, - казалось бы, подумаешь, какой пустяк стаканчик коричневой бурды. Ан, нет! И греет, и светит, и веселья прибавляет". Посмеиваясь чему-то своему, Реджинальд быстро подошел к заводским воротам. Он еще издали увидел, что пикетчики стояли теперь в линию. "Будут дела!" - подумал он, прибавляя шаг и потирая при этом руки. "Реджи!" - услышал он чей-то знакомый голос. Оглянувшись, он увидел, как его нагоняет Джимми-Длинный Ус из его же цеха. "А меня послали вытащить тебя из паба! - радостно сообщил он. И, наклонившись к Реджинальду, доверительно сказал, понизив голос: Обещают штрейкбрехеров". "Кто обещает?" - поинтересовался Реджинальд. Джимми-Длинный Ус раскрыл уже было рот, чтобы сообщить о том, кто обещал штрейкбрехеров, как из-за угла приземистого старого квартирного дома выскочили два грузовика. Они остановились в шаге от линии пикетчиков, и из них тотчас посыпались на мостовую люди. Одеты они были все неброско, на руках имели рукавицы из брезента, в руках - металлические пруты. "Какие молодые", - подумал Реджинальд, успев занять свое место в пикете и продолжая разглядывать лица прибывших. Из кабины водителя первого грузовика не спеша вылез невысокий, добродушного вида человек. "Это же Перри, помощник менеджера по персоналу, - подумал Реджинальд. - Ему-то чего здесь надо?". Перри сделал какой-то знак рукой тем, кто прибыл на грузовиках, и они быстро сгрудились у проходной. Перри короткими шажками пробежал вдоль линии пикетчиков, заглядывая внимательно каждому в лицо. Делал он это молча. Молчали и рабочие. "Ищет кого или хочет запомнить, кто в пикете стоит, что ли?" - подумал Реджинальд. Как и все другие рабочие, он хмуро и внимательно наблюдал за действиями Перри. А тот вновь подошел к толпе привезенных им штрейкбрехеров, обернулся к пикетчикам и громко произнес: "Господа! Не будем ссориться. Вы пропустите нас с миром, а сами ступайте по домам. Дело к вечеру. Через полчаса начнется телевизионная трансляция футбольных матчей". "Ты сам убирайся домой свой телик смотреть!" добродушно порекомендовал ему Джимми-Длинный Ус. "Прочь с дороги!" закричал Перри и, ухватив ближайшего к нему пикетчика за рукав, отшвырнул его в сторону. за Перри двинулись парни с прутьями. "Драться и мы умеем!" подумал Реджинальд и со всего размаха двинул кулаком в челюсть надвигавшегося на него штрейкбрехера. Тот, вероятно, не ожидал столь активного нападения. Удивленно посмотрев на Реджинальда широко раскрытыми глазами, он стал медленно оседать на тротуар. В последний момент металлический прут все же помог ему удержаться на корточках* Реджинальд весело смотрел на скорчившегося перед ним парня, ждал. Посидев так с минуту, парень медленно выпрямился во весь свой рост, также медленно размахнулся металлическим прутом и с силой опустил его на голову рабочего. Реджинальд устоял. Закрыв глаза, он почувствовал, как что-то теплое стекает по его лбу. "Дождь сильнее пошел", - отметил он про себя и провел рукой по голове. Рука была красная. Удивленный, он лизнул ее, даже понюхал. Кровь. Он поднял глаза, чтобы посмотреть в лицо ударившему его парню. тот вновь занес над головой прут. Реджинальд успел схватить прут рукой, отшвырнуть далеко назад. Парень испуганно оглянулся, словно искал сзади себя кого-то, кто мог бы ему помочь.
Потасовка шла вдоль всей линии пикетчиков. Перри спрятался в кабину грузовика, но его оттуда выволок Джимми-Длинный Ус.
- Меня нельзя бить! - закричал Перри. - Я не выношу боли!
- Ах ты, сукин сын, боли не выносишь? - завопил Джимми. - А сюда явился на званый обед? Да еще всех этих ублюдков с собой приволок!
- Чего с ними митинговать, - угрюмо заметил пожилой рабочий. - Они же, гады, искалечат всех наших!
Джимми-Длинный Ус ударил Перри кулаком в солнечное сплетение. Тот упал. Джимми стал бить его ногами в живот. Реджинальд, обхватив штрейкбрехера за плечи обеими руками, рванул на себя, и они покатились по скользкой мостовой. Завыла полицейская сирена, другая. Минуты три-четыре спустя двое полицейских с трудом оторвали Реджинальда от его жертвы. рабочий сидел на штрейкбрехере верхом и методично бил его головой о решетку водостока. Оба были вымазаны в грязи и крови. Вскоре грузовики увезли штрейкбрехеров. Пикетчики остались у ворот завода. Среди тех, кто нуждался в помощи врача, был Реджинальд. Лежа на тротуаре рядом со своей жертвой и дожидаясь машины муниципального госпиталя, он думал о том, что человек во всем похож на зверя. Голодный, он, так же как зверь, готов убить за кусок еды. И готов убить, сохраняя жизнь своего потомства. Реджинальд думал о судьбе своих четырех детей. И еще он думал о том, что если его уволят, он работы больше, пожалуй, никогда для себя не найдет. "Сорок девять лет, почему-то усмехнулся он. - Нет, работы мне больше ни за что не найти...".
Это писалось, когда Парсел был молодым, много лет назад. Тогда, перечитав написанное, Джерри задумался. Действительно, чем человек отличается от зверя? Тем, что он трудом своим создает материальные блага? Но он больше, гораздо больше сжирает, выпивает, сжигает, использует этих благ, чем может, чем имеет право себе позволить. Следовательно, разум, увы, не является сдерживающим началом. Да разве только в этом дело? Разве не звериное начало толкает человека к накопительству всего и вся в гораздо большей степени, чем это делают звери, запасая пищу на долгую зиму? Разве не в предвидении непредвиденного я коплю свои миллионы? И жалко ли мне таких вот Реджинальдов и их детенышей? Думаю, не более, чем процветающему гризли - семейство его голодающего собрата. И никто здесь ни в чем не виноват. Выживает умнейший, сильнейший, хитрейший. Когда я слышу, что в ком-то просыпается или проявляется инстинкт зверя, я не могу сдержать усмешку. Все эти инстинкты дремлют под практически невесомым покрывалом, сотканным человеком за миллионы лет его борьбы за существование. Покрывало это называют и совесть, и честь, и человеколюбие, и - как только его не называют. И мгновенно отбрасывают, рвут в клочья, уничтожают вовсе, как только обстоятельства и окружающая среда заставляют нас быть самими собою. Можно переделать пустыню, превратив ее в цветущий оазис; можно сотворить ракету и достичь на ней самые далекие звезды. Нельзя переделать лишь природу человека. Хотя, не спорю, на какое-то время и в каких-то условиях его можно в определенной степени одомашнить, окультурить, приручить...
Недалеко от одного из выездов из Нью-Йорка на север расположилась небольшая, но уютная пиццерия под импозантным названием "Итальянское каприччио". Маленькие окна ее, словно прищурившись, глядели на шумную, почти всегда безлюдную улицу из полуподвального помещения. Рядом с зальчиком, в который едва втиснулось пять столиков, примостился скромный бар. Днем посетителями этого отнюдь не фешенебельного заведения бывали главным образом водители и пассажиры проезжего транспорта. По вечерам клиенты менялись. теперь шли жители соседних улиц развлечься, мелкие гангстеры и проститутки, готовившиеся идти на дело. За неделю до Рождества часов в шесть вечера в "Итальянское каприччио", которое особенно славилось среди знатоков своей "пиццей с анчоусами", приехали двое мужчин молодой и пожилой. Владелец пиццерии Альберто Гвездуччи, сорокалетний глава многочисленного и шумного семейства, был платным осведомителем ЦРУ. Он отлично знал пожилого. Им был Вернон Ковэр, начальник отдела тайных акций ЦРУ. Он частенько навещал "Итальянское каприччио", каждый раз - с новыми спутниками. Так было и на сей раз - Альберто видел молодого впервые. Это был Ричард Маркетти. Усадив гостей за свободный столик, он сам взял у них заказ на вина, ласково сообщил, согнувшись: "Еду вам подаст Ева". Тотчас появилась прелестная юная итальянка.
- Мне надо перекинуться парой слов с хозяином, - словно извиняясь, сказал Ковэр Маркетти. - Зато оставляю вас во власти чар нашей благоухающей апеннинской розы. Ева, мне как всегда - с анчоусами, - и, улыбнувшись, Ковэр исчез.
- А вам тоже с анчоусами? - Ева с профессиональной внимательностью разглядывала Ричарда.
_ А что бы вы пожелали съесть сами, если бы были голодны, как мать Ромула? - по-итальянски спросил он.
- Вы итальянец? - деланно удивилась она, хотя сразу же догадалась об этом.
- Си, синьорина, - слегка поклонился он.
- Тогда тоже с анчоусами, - девушка улыбнулась Маркетти широко раскрытыми черными глазами, вишневые губы зазывно блестели в неярком свете дешевых ламп-фонариков. "Хороша, клянусь Франсиском Ассизским - хороша!" млел Дик. "Еще один голодранец в ухажеры метит, - мысленно фыркнула она. Конечно, Рокфеллер с Ковэром не заявится. Все нищие красавцы".
- Сейчас ваша пицца пожалует - прямо с плиты! - и она исчезла на кухне. Маркетти думал о том, как это в сущности невероятно, и вместе с тем естественно, что в бедных, именно в бедных многодетных семьях его соплеменников появляются на свет божий девочки неземной красоты. Как они расцветают в пятнадцать лет, увядают в двадцать, высыхают или раздаются вширь в тридцать. Ему хотелось пить и есть. несколько раз он оглянулся на дверь, за которой исчезли и Альберто, и Ковэр, и Ева. Однажды его глаза встретились с глазами неопрятного старика, который неторопливо ел свою пиццу за соседним столиком. Маркетти и в голову не могло прийти, что за ним наблюдают люди Ларссона. Ах, хороша Ева. Он, кажется, отдал бы год жизни за то, чтобы на одну-единственную ночь стать ее Адамом!
Внезапно появился Альберто. Он устало улыбался, в руках у него не было подноса с вином. Ричард тоже заулыбался, но насторожился.
- Где же "кьянти"? И где мой друг?
- Они оба вас ждут, - шепнул ему на ухо Альберто. - Следуйте за мной.
И громко добавил: "Ваш друг позвонил куда-то и срочно укатил. Вам просил передать вот это". Маркетти развернул розовый бланк счета пиццерии. Он был пустой, и Ричард сунул его в карман пиджака. Альберто быстро провел его через кухню. Вскоре они оказались в небольшой комнате, где стояло всего два стола. Один из них был накрыт. За ним сидел Ковэр. На другом стоял старенький "чейнджер".
- Не хватает музыки, - словно очнулся от глубокого раздумья Ковэр, когда пицца и вино были поданы и Альберто, пожелав им славного аппетита, удалился. - Музыка! За волшебными аккордами Моцарта я готов идти через снега и пески.
Невысокого роста, худой, он был подвижен, быстр. Однако его движения были не резкими, а скорее плавными. Он достал из яркой обложки с портретом великого немецкого музыканта новенький черный диск, положил его на вертушку, включил проигрыватель. Раздались какие-то тягучие, чавкающие, хрюкающие звуки, они повторялись и повторялись. Сквозь них прорывалось шипение и щелканье. Через минуту Ричард понял, что это не дефекты студийной работы, а специальная запись, создающая эффект "плывущих" звуков. Ковэр выпил бокал вина и с удовольствием принялся за пиццу. "Ай да пицца! Ай да Альберто! У нас в Вашингтоне нет ничего похожего". "Отменная пицца, ничего не скажешь", - согласился Маркетти.
- Чувствуется мастер. Профессионал, - продолжал Ковэр. И вдруг: - Вот вы себя профессионалом считаете?
Маркетти несколько дольше, чем нужно было, цедил вино маленькими глотками из стакана.
- Разумеется, - продолжал негромко Ковэр. - Но какой же профессионал приведет за собой на встречу "хвост"? А вы привели. Хорошо, что у меня память на фото отменная. Я видел это лицо - и недавно - в одной частной фототеке. Ну ладно, его сейчас пустят по ложным следам. Это, в конце-концов, деталь. Хуже, что под угрозой целое. Вы, Ричард Маркетти, взяты под подозрение не только людьми Парсела, что само по себе уже не просто плох, а скандально, отчаянно плохо. Вы наследили так неловко, что вас подозревает служба Кеннеди. Вы понимаете, что это такое?
Теперь Дик, поставив свой фужер, уныло молчал. Наконец он выдавил из себя: "Вы это точно знаете?". Ковэр ничего не ответил. Похлопав Маркетти по спине, он сочувственно произнес: "Только не скисай. Это совсем последнее дело. Подкрепись". Вернону Ковэру было ничуть не жаль этого смазливого итальянца. "Задание у него было не из самых легких, конечно, - думал Ковэр, глядя, как через силу ест и пьет Маркетти. Легко сказать - следить за настроением, связями, намерениями самого Джерри Парсела. Но уж если взялся - а он взялся! - то будь мудрее змеи, быстрее антилопы, сильнее тигра. Спокойнее всего было бы убрать этого Маркетти куда-нибудь в Африку или даже в его Италию. Но это уже будет третий провал, третья неудача моих сотрудников за последние полгода. А шеф не любит неудачников. Да и кто их любит... нет, это не годится. Тогда остается один выход - сделать так, чтобы Маркетти сам "подставился" под Парсела. В таком случае он будет "жертвой" обстоятельств, а это совсем другое дело".
- Как у тебя, между прочим, отношения с миссис Парсел?
- Думаю, неплохие, - осторожно сказал Маркетти. - А что?
- Сейчас необходимо отвлечь от тебя внимание людей Парсела, я имею в виду - от твоего задания. Сделать это можно, пустив их по ложному следу.
- При чем тут Рейчел... миссис Парсел?
- Мы уже как-то говорили с тобой, Дик, - Ковэр взял Маркетти за плечо, другой рукой осторожно повернул к себе его лицо. Сквозь прядь вьющихся сивых волос на итальянца смотрели маленькие острые бледно-голубые глаза: - Рейчел Парсел должна быть твоей союзницей. Мне ли, старому человеку, говорить тебе, красавцу в соку, как это делается?
- Я уделяю ей все признаки внимания, какие возможны в рамках приличий, - отведя глаза в сторону, проговорил Дик.
- Ты говоришь о каких-то рамках приличий! - Ковэр всплеснул рукамиРечь идет о карьере всей твоей жизни, а ты - "рамки приличий"!
- Я боюсь, что может произойти что-то непоправимое, удрученно вымолвил Дик. - Боюсь панически.
- Дик Маркетти, Дик Маркетти, - с укором повторил Ковэр, - ты закончил нашу школу. Потом ты закончил школу телохранителей в Джорджии. Мы проверяли тебя в деле. И никогда, даже в самой критической ситуации, ты не проявил и тени трусости. Что же случилось сейчас? И из-за чего весь разговор? Из-за того, чтобы лечь в постель с молодой, интересной, доброй, богатой бабой и заручиться ее покровительством на будущее, на всякий случай?
Маркетти молчал. "Как у него все складно получается пришел, увидел, победил, - думал он, глядя пальцами соломку на бутылке. Я Рейчел вроде бы жизнь спас. Она со мной мила, учтива - и только. Да на ее месте любая вела бы себя так же. Джерри есть Джерри. Ковэру очень хочется ударить Парсела побольнее, и чужими руками. Парсел тоже кому-то мешает. Кажется, калифорнийской группировке. неужели все мы, все до единого, кому-то мешаем. Но тогда нужны ли мы в этом мире?".
- Она беременна, - глухо сказал он. Ковэр легонько толкнул Маркетти в грудь, сально улыбнулся. "Этот макаронник еще, не дай Бог, "расколется" если люди Парсела прижмут его поплотнее. Лучше, жестче нужно отбирать к нам людей. Как он юлит, как извивается. Противно, что это мой сотрудник".
- Я попробую, - проговорил, наконец, Ричард Маркетти. Я попробую...
Глава двадцать первая СОН ДИКА МАРКЕТТИ
Ему снилось, что отец привел его, четырехлетнего, в зоопарк. И хотя он точно знал, что в то время они не только не жили, но и не бывали в Риме, ему почему-то казалось, что это римский зоопарк. был ранний летний праздничный вечер. Веселые, нарядные люди громко переговаривались, ели сладости, мороженое,еще что-то, аппетитно шуршавшее в разноцветных целлофановых пакетиках. Все спешили к загонам со слонами - слониха Джильда только что родила слоненка.
Дика вели за руки мать и отец. Они тоже уговаривали его посмотреть на новорожденного слоненка-сына. Но Дик упрямился, плакал, он тянул их к вольеру с жирафами. Когда они, наконец, пришли туда, два взрослых жирафа медленно подошли к сетке. Вопреки протестам матери, отец поднял его на руках вверх. Один из жирафов степенно перегнулся через сетку, обнюхал теплыми ноздрями лицо Дика и лизнул прямо в нос шершавым языком. Дик достал из кармана отцовского пиджака пачку вафель"Они старые, плохие", отговаривал его отец. Но Дик не послушал его. Вскрыв пачку, отдал все вафли жирафу. Он с жадностью съел лакомство. И вдруг закачался на своих длинных ногах и рухнул в траву. Голова его оказалась рядом с сеткой, и Дик увидел, как редкие крупные слезы выкатывались из большого глаза и исчезали в траве. Он испугался и тоже заплакал. Оглянулся. Понял, что он совсем один у вольера - ни родителей, ни смотрителя, никого. И заплакал громче прежнего.
Он побежал - по пустынной дорожке зоопарка, по безлюдной улице, мимо пустых скверов, стоявших у тротуаров машин, автобусов. Раза два ему встречались фонтаны, из которых мощными струями била вода. Но шум этой падающей воды не успокаивал среди тишины и безлюдья, а пугал еще больше.
Неожиданно он услышал громкий звонок, с облегчением вздохнул и вбежал на второй этаж старого здания. Успел! Он как раз секунда в секунду успел на урок в школу.
Смешно! Только что ему было четыре года. И вот он уже одиннадцатилетний парень. "Все меняется быстро-быстро, как во сне", думает он. "Жених!" - дразнят его во дворе девчонки. "Жених!" - с затаенной гордостью говорит мама. Дик слушает рассказ учителя о бессмертной поэме Данте. И чувствует на себе взгляд Джины. Она сидит за ним в левом ряду. Смотрит на него влюбленно, откровенно влюбленно. "О чем писал Данте?" вопрошает учитель, молодой человек, франтоватый, жизнерадостный. "О любви", - шепотом отвечает Дик и оборачивается к Джине. "О любви", радостно поддерживает она. "О любви!" - грохочет весь класс. Мальчишки и девчонки вскакивают со своих мест, кричат, свистят. И тут Дик видит, что в классе собрались взрослые люди. Без звонка все поднимаются со своих мест, и в торжественной тишине выходят на улицу.
Тепло, солнечно. Покинувшие школу вытягиваются в процессию и чинно идут по широкому бульвару к церкви. Люди прибывают, прибывают, и вскоре уже тысячи мужчин и женщин в праздничных одеждах вливаются в огромный нарядный храм.
Во главе процессии - Дик и Джина. Он одет в темный выходной костюм, она - в подвенечное платье. так вот оно что это же их свадьба! И никто, ни один человек не удивляется, что жениху и невесте по одиннадцать лет. Дик и Джина подходит к священнику. У него доброе, иссеченное морщинами лицо и ласковые синие глаза, в которых плавают золотистые лучики жаркого цвета. Сладко поет орган, и словно с небес льются божественные звуки - хор самозабвенно исполняет нечто светлое, бессмертное. Ритуал, который откуда-то хорошо знаком Дику, завершается вопросом. "Да", - говорит от твердо и громко. "Да!", - вторит Джина. Они выходят из церкви. Вокруг них танцует, кружится толпа друзей, но они не узнают ни одного лица. Все их поздравляют, спрашивают, где будет проходить свадебный пир. "Вы разве не получили приглашение? - спешит ответить каждому его мать. - Свадьба будет через десять лет во Дворце Дожей в Венеции". никто не удивляется. Напротив, люди улыбаются, кивают, расходятся.
Дик и Джина садятся в маленький спортивный "фиат" и через минуту уже летят высоко над землей. А она все уменьшается, пока они не видят, наконец, далеко внизу такой неожиданный и такой известный с детства, такой родной апеннинский "сапог". Дик поворачивается к Джине, радостный, взволнованный. Он так о многом хочет ей рассказать, только ей одной - о кладах и волшебниках, о дворцах из золота и драгоценных камней, и о неведомых растениях и зверях. Он поворачивается к ней. И внезапно видит, что рядом с ним не прелестная девочка, а уродливая старуха - горбатая, кривоногая, с одним-единственным зубом и паклей грязно-сивых волос. Глаза ее злобно сверкают, а жилистые, словно два кривых крючка, руки тянутся к его горлу. В это время мимо пролетает стая летучих мышей.
Огромное усилие воли - и Дик уже превратился в летучую мышь и летит высоко и легко, а злая старуха растекается кровавой тенью, вытягивается хищной рыбой, гнется, ломается, разваливается на бесформенные куски и падает, падает, падает в небытие.
Мыши, в стае которых он оказался, были угрюмы, деловиты, недоверчивы. У них было два любимых занятия - спать и пировать. Спали самозабвенно, долго, без всхлипов и стонов. Дик обнаружил, что висеть вниз головой приятно и удобно. Опасения, что кровь прильет к голове, оказались ложными. Кровь приливала к желудку, потому что перед сном на роскошных и буйных пиршествах все мыши так объедались, что животы у них раздувались невероятно. Несколько мышей - по специальному графику - оставались голодными и весь день зорко охраняли сон всей стаи.
Это случилось как раз тогда, когда Дик был в охранении. Пещера, в которой они нашли приют на тот день, была внезапно затоплена ярким светом. Будто у накрывшегося с головой разом сдернули одеяло. Охрана подала сигнал тревоги. Куда там! Подростки из ближайшего селения камнями и палками перебили всех членов стаи. Лишь Дик, чудом ускользнув от сильных фонарей и едва увернувшись от ударов, вылетел на солнечный свет из пещеры и, ослепленный, упал в густой кустарник, где и спрятался до наступления темноты. Как прекрасно сияли ночные звезды, как торжественно плыла по своему небесному пути луна. дик летел высоко над землей и наслаждался полетом и свободой. Где-то далеко внизу в навозе грехов копошились людишки. От жадности и ненависти друг к другу задыхались даже во сне. Во тьме творили пакости и зло. Зорко оглядываясь вокруг, он видел многое. И думал: насколько чище, вернее, благороднее летучие мыши. И насколько счастливее!
"Страшный сон! - вздрогнул он, проснувшись и лежа на спине с открытыми глазами. - При чем тут летучие мыши? Я их всего раз в жизни, и то в детстве, видел. И эта свадьба... Чудно!"
Глава двадцать вторая ВИВАТ, АКАДЕМИЯ!
- Виктор Андреевич, как вы посмотрели бы на то, чтобы выступить перед студентами и профессорами университета с лекцией о нашей стране? обратился как-то к Картеневу советник-посланник, когда они расходились по своим кабинетам после совещания у посла. - И Анатолий Федорович Добрынин "за". Заодно и с прессой встретились бы, а? Вот приглашение.
Виктор взял из рук советника-посланника приглашение, стал его читать:
1" 4Уважаемые дамы, господа!
4В наш век напряженности и трений люди должны как можно 4больше общаться друг с другом. Сознавая свою ответственность 4перед будущим, мы решили в рамках нашего университета провес 4ти Неделю Международных Общений. В ходе этой недели будут ор 4ганизованы выступления представителей тех государств, которые 4откликнутся на наши приглашения. Также будут приветствоваться 4показы документальных фильмов (непропагандистского характе 4ра), диапозитивов, устроение фотовыставок, раздача туристских 4проспектов и иных подобных изданий.
4Нами разослано более пятидесяти приглашений, и мы наде 4емся, что представитель от вашей страны - Союза Советских Со 4циалистических республик сможет нас посетить и вместе с нами 4поработать для достижения лучшего взаимопонимания между наро 4дами. В случае необходимости мы с радостью предоставим места 4для проживания в нашем студенческом общежитии. 4Искренне ваш Джаэлз Линдберг, вице ректор".
Они уже зашли в кабинет советника-посланника, уселись на стулья.
- Что я могу сказать, - начал Виктор. " Конечно, хотелось бы попробовать свои силы, выступить перед американской аудиторией. Ведь это же было бы мое, так сказать, крещение.
- Я это знаю, - заметил советник-посланник. - Поскольку надо когда-то начинать, посол и предложил вам эту поездку.
- Но я совсем недавно уже был в Чикаго, - с сомнением в голосе протянул Виктор. - И этот университет в том же штате.
- Это не беда, - усмехнулся советник-посланник. - Главное не то, что университет расположен недалеко от Чикаго. Главное то, что это старый университет, с добрыми традициями, с великолепно подготовленными преподавательскими кадрами. Правда - и с очень высокой платой за обучение. В Америке два университета могут находиться в самом тесном соседстве и будут отличаться друг от друга как день и ночь. И волноваться, что вы недавно были в Чикаго и снова поедете в тот же штат, нечего. В Иллинойсе можно бывать тысячу раз и всякий раз будешь открывать для себя что-то новое.
Вечером, приехав из посольства домой, Виктор рассказал Ане о приглашении.
- Что собой представляет этот университет? - найдя на большой карте Америки университетский городок, к югу от Чикаго, вопросительно произнес Картенев. - Что за дух там царит? Что за нравы?
- Хочешь, я к соседям сбегаю? - предложила Аня. - У них наверняка есть подходящие справочники.
Соседями была семья Володи Снегова, корреспондента ТАСС в Вашингтоне. Снеговы жили в том же многоквартирном доме, двумя этажами выше. Через десять минут Аня возвратилась,неся несколько толстых книг. Положив их на журнальный столик, Аня крикнула мужу, который находился в это время в столовой:
- А кого я сейчас видела - а-а-а?
- Президента?
- Не-а!
- Ну, тогда не иначе как дух Мерилин Монро? Говорят, он поселился здесь со вчерашнего дня. Когда-то она бывала в этом доме.
- И снова нет, - весело возразила Аня. - Встретилась мне сама миссис Дортвуд, наша высочайшая соседка справа. И прошествовала она, высоко запрокинув голову, мимо - или нет, скорее, сквозь меня.
И Аня запрокинула голову и продемонстрировала мужу, как их соседка прошествовала "сквозь нее".
- А рядом с нею просеменила, точь в точь как ее хозяйка, "сквозь меня" ее такса - и так же задрав кверху нос.
Аня показала, как просеменила такса. Виктор хохотал.
- Пока ты там позволяла даме с собачкой пройти и просеменить сквозь себя, опять звонил наш новый знакомый Яков Вайнберг, - сообщил Виктор.
- И что - все то же? - нахмурилась Аня.
_ Что же он нового может придумать? - возразил Виктор уныло.
Вскоре после приезда Ани в Вашингтон им стал звонить по телефону "ваш бывший соотечественник Яков Вайнберг". Он звонил каждый день, кроме суббот, примерно в одно и то же время и начинал разговор, в котором хаял - подчас весьма нервно и злобно - все, что было оставлено им "там, в России". Поначалу этот агитатор "лучшего образа жизни" вызывал у Ани и Виктора вполне естественное желание спокойно поспорить. Однако разговора в таком духе не получалось - оппонент начинал кричать, смешно - по-детски браниться, даже плакать. Потом он стал вызывать раздражение. И вот теперь, как только они узнавали интонации его голоса, они мгновенно бросали трубку. Однако он был настойчив, этот Яков Вайнберг. И набирал их номер вновь и вновь. "Да он словно работу выполняет за определенную мзду!" - возмущалась Аня. "Работу - нет, - успокаивающе улыбался Виктор. - Подрабатывает вполне возможно". Вновь зазвонил телефон. Аня отключила его, выдернув штепсель из розетки.
- О! Нашел! - Виктор уселся в кресло, стал читать вслух: "По американским понятиям университет - древний; имеет три факультета; одновременно учатся одна тысяча сто-одна тысяча двести студентов; обширная библиотека, спортивный городок, общежитие; расположен в стороне от жилых массивов; недавно вступил в строй новый ансамбль университетских зданий".
- Все это звучит заманчиво, - проговорила Аня. - Что ж, я с удовольствием превращусь вновь на неделю в студентку.
- А я - в юнгу-студента, - улыбнулся Виктор.
Она тоже улыбнулась. она любила эти его морские словечки, оставшиеся у Картенева от службы на флоте.
А Картенев вспомнил свою первую поездку на юг Индии и выступление перед студентами частного привилегированного колледжа. В одном из его внутренних дворов, который был покрыт разноцветным тентом, собралось семьсот пятьдесят мальчиков и юношей. В большинстве своем крепких, упитанных. Их форма черные штанишки и курточки с короткими рукавами неприятно поразила Картенева. "Почему черная?" - в недоумении подумал он. А их агрессивность, переходившая иногда во враждебность, была ему просто непонятна. Все самые злобные вопросы, которые так или иначе затрагивает в материалах о Советском Союзе западная пресса, были обрушены на Картенева. Это его первое публичное выступление в Индии воистину явилось для него испытанием на умение мыслить точно, молниеносно, логично. Вопросы летели из разных концов двора. На первый взгляд казалось, что и задаются они без какой-то продуманной системы. Так, по крайней мере, показалось Виктору. Но система была. Когда позднее в Дели Картенев в подробностях рассказал о своем посещении колледжа Бенедиктову, посол рассмеялся.
- Есть и система, и бескомпромиссная логика, - сказал он. Существует она столько, сколько существует разделенное на имущих и неимущих человечество. Имя этой системе, логике классовая.
Виктору трудно было смириться с мыслью, что пятнадцатилетние мальчишки ненавидели его лишь за то, что он был представителем иного общественного порядка. Ненавидели люто, активно. И не скрывали этого. Формально он ответил на все их вопросы. Но он чувствовал, что его диалог с ними был похож на беседу с глухими.
Конечно, американские студенты - совершенно иной народ. Из разговоров со знакомыми американцами и коллегами по посольству Картенев знал, что они не любят длинных речей и уж совсем терпеть не могут ораторов, которые говорят по бумажке. Кульминация любой встречи - ответы на вопросы. Они воспитаны на иной культуре и в жизни руководствуются иными понятиями. но ведь это тоже учебное заведение отнюдь не для детей бедня- ков. Что ж, если все пойдет по сценарию, заранее разработанному в Госдепе - с отрепетированными и вызубренными вопросами, с разученными выкриками и сценками, с умелым и жестким, в меру жестким председательствованием - что ж, в таком случае его поездка будет похожа на холостой выстрел. Нет, будут и отчеты в прессе, будет и реакция объективных участников, не настроенных заранее оголтело против, будет и его отчет о поездке. Не будет весьма существенного - чувства удовлетворения, что ты сделал нечто, людям и тебе нужное. Да, именно людям и тебе, ибо кого же в самом деле мог удовлетворить диалог с глухими. А кому, как не дипломатам всех и всяких дипломатических представительств не знать, сколько подобных диалогов ежедневно ведется в бесчисленных столицах и прочих консульских и генконсульских городах земного шара...
- Смотри, какие густые, симпатичные рощицы сбежались вон в ту светлую и просторную долину! - воскликнула Аня, пригнувшись к ветровому стеклу и сняв солнечные очки.
- Это и есть "наш" университет, братишка, - улыбнулся Виктор, по-прежнему внимательно вглядываясь в полотно шоссе. Посмотрел в заднее зеркальце, вновь сдержанно улыбнулся: серая тойота висела на хвосте его понтиака как десять, как сто, как пятьсот миль назад.
У центрального подъезда административного корпуса университета стояли две девушки и парень. Они о чем-то разговаривали, улыбались, одна из девушек курила. На парне были серые брюки и новенькая светло-синяя джинсовая рубашка. Одна из девушек была в светлом платье, другая - в беленьких узеньких брючках и такой же беленькой курточке. Где-то вдали на дорожках кэмпуса виднелись одинокие фигуры людей. Было тихо, покойно, дремотно, Понтиак подкатил к подъезду, и когда Виктор выключил мотор, его и Аню поразили громкие птичьи трели. К машине не спеша подошел парень, оставив девушек на ступеньках в ожидании. "Вы из русского посольства? спросил он, и Виктор в который уже раз поразился жесткой красоте звучания американского английского. - Надеюсь, ваше путешествие было весьма приятным. Вице-ректор ждет вас. Он просил нас встре тить и проводить вас к нему". Подошли девушки, вложили анемичные ладони поочередно в руки Ани и Виктора. "Как у вас здесь красиво! - заметила Аня. - И тихо, как в лесу". "Покой нам только снится", - вдруг вспомнилось Виктору.
Они вошли в здание и двинулись по широкому прохладному коридору. Студенты и преподаватели то и дело попадались им навстречу, обгоняли их. Все смотрели на них с явным интересом, слышались какие-то веселые восклицания. Вице-ректор вышел из-за своего большого овального стола, энергично тряс руки, улыбался сквозь сильные очки. Худой, узкоплечий, с большой лысой головой - а ля Юл Бриннер - он поминутно поглаживал правой рукой свой невзрачный галстук и нюхал затем свои пальцы. Когда расселись за длинным столом, вице-ректор спросил: "Может быть, вы устали?" Виктор посмотрел на Аню, сказал: "Пожалуй, напротив, поездка нас взбодрила. Мы же сегодня из Питсбург. Там останавливались на ночь". "Ах так! - ректор улыбался, изучающе разглядывал Аню и Виктора. - Тогда я, пожалуй, введу вас немного в курс дела. Итак, на наши приглашения откликнулись девять стран. Зная о том, насколько обычно перегружены работой дипломаты, мы считаем подобный процент участия весьма и весьма высоким. Вся программа, как мы вам об этом и писали, рассчитана на неделю. Сегодня вы ознакомитесь с нашей альма-матер. Сегодня же и открытие недели. Во вторник, среду, четверг и пятницу мы проведем национальные дни восьми стран, по две в день. В субботу, если это не вызовет возражения с вашей стороны, будет проведен национальный день Советского Союза. Это делается с таким расчетом, чтобы в нем могли принять участие и многие родители наших студентов. Соответствующие предварительные приглашения им направлены. В воскресенье заключительный день, который мы предполагаем отметить спортивными состязаниями, концертом наших талантов и торжественным ужином". "Все это представляется разумным и привлекательным, - сказал Виктор. - Правда, меня немного смущает одно обстоятельство". "Что именно?" - быстро посмотрел на него вице-ректор и, погладив галстук, понюхал пальцы. " Не покажется ли другим обидным, что мою страну особым образом выделяют?" "Думаю, что нет. Советский Союз - великая страна. В конечном счете, от нас с вами зависит, быть ли этому миру свободным и счастливым, или полететь в бездну небытия. А теперь, если вы не возражаете, вот эта славная троица, - ректор показал на девушек и парня, которые встречали Картеневых, поможет вам разместиться и ознакомиться со всеми нашими достопримечательностями".
Студенческим общежитием оказались двухэтажные кирпичные коттеджи,расположенные в полумиле от административного здания.
- Вы, наверное, все здесь отличники, - с улыбкой обратился Виктор к девушке в белом костюме - Ивон.
- А вам самому, когда вы были студентом, так уж все время хотелось заниматься? - спросила подруга Ивон Джудит.
- Действительно, из того, что мы знаем о вашей молодежи, следует лишь одно - зимой, весной и осенью они денно и нощно учатся, а летом с энтузиазмом работают. Так ли это на самом деле? - невозмутимо спросил Эрнест.
- Конечно, так! - серьезно произнесла, перегнувшись через перила бельэтажа Аня." Любовь позволяется лишь по специальному решению комсомола, за легкий смех студентов лишают еды и питья на сутки, а за особо громкий ссылают в Сибирь.
- Там даже созданы целые поселения, которые так и называются "Поселки для особо злостных хохотунов", - поддержал жену Виктор.
- Вот видишь? А ты спорила! - торжествующе заметила Ивон. Джудит переводила недоверчивый взгляд с Виктора на Аню и вновь на Виктора. А он, меж тем, продолжал:
- Вы, конечно, знаете о том, что недавно на центральной площади Иркутска публично высекли белого медведя Гришку за то, что он недостаточно громко пел революционные песни.
- Друзья! - Аня сбежала по лестнице в гостиную. - Неужели у вас не хватает элементарного чувства юмора, чтобы отличить правду от неправды, когда вы слышите или читаете что-нибудь о моей стране?
"Одного чувства юмора, пожалуй, будет маловато, - подумал Виктор. Тут, кроме знаний, причем желательно знаний, полученных от первоисточника (в ходе поездки по стране и в результате многочисленных встреч с живыми людьми), неплохо бы иметь хоть немного доброжелательности. А где ее взять, если с детских дней и до самых похорон американцу настойчиво вдалбливают в голову, что хуже советских и Советского Союза нет ничего ни на этом, ни на том свете, ни во всей Вселенной".
- Пожалуй, мы зайдем за вами через полчаса, - объявил Эрнест. - Вам же надо с дороги переодеться, привести себя в порядок. "Эти русские не так просты, - думал он, выходя из коттеджа вслед за Ивон и Джудит. - А на первый взгляд - типичные красные функционеры. Интересно, о чем они сейчас будут шушукаться между собой?".
- Этих мальчиков и девочек хорошо было бы послать на пару недель в международный молодежный лагерь где-нибудь на Волге, или на Украине, или в Молдавии, - говорила Аня, выходя из ванной, где она только что приняла освежающий душ.
Ловко придерживая одной рукой простыню, другой она доставала одежду из чемодана. "Красивая у тебя жена, Картенев", - внутренне разговаривал сам с собой Виктор, бреясь и вместе с тем наблюдая за Аней в зеркало.
- Красивая жена... Красивая... Сердце мое чует, устроят они нам здесь "красивую" жизнь. Только вот вопрос - как? Прямая провокация? Не думаю. Слишком сонный, слишком вялый кэмпус. В другом уже демонстрантыантисоветчики набежали бы толпами. Нет, что-то другое. Впрочем, чего гадать на кофейной гуще? Надо держать ухо востро, быть собранным. Вот пока и все...
Трудно говорить не по бумажке. Да, во-первых, не знаешь аудиторию. Ну, совершенно не знаешь. Еще студенты - туда-сюда. Но ведь будут и родители. И пресса. М-да. И потом - говорить и думать на чужом языке. И все же - без бумажки. "В ассамблеях по бумажке говорить запретить, дабы дурь каждого видна была". Мудрый царь был Петр... Значит, так, от истоков славянства и до наших дней. Это ясно. На чем акцент делать вот вопрос. Положение женщины? Оно так, эта проблема сейчас в прессе здешней весьма яростно дебатируется. Сравнительный анализ? Может быть... Или остановиться на перспективах развития "третьего мира"? И в качестве примера рассказать о принципах наших взаимоотношений с Индией. Тоже идея. тем более, что идут разговоры о выходе США из ЮНЕСКО именно якобы из-за позиции третьих стран. Или поговорить всерьез о состоянии торговли между нами. Ведь низший за последние много-много лет уровень. Конечно, объем торговли отражает уровень межгосударственных отношений. Все так. Но вакуума в торговле не бывает. То, что теряют американцы, находят японцы, немцы, французы. Когда в середине двадцатых годов Форд строил у нас на Волге АМО, в Детройте в результате этого тысячи безработных получали работу"...
Увидев, что Аня сбросила с себя простыню, он отложил бритву, подкрался к ней, поцеловал шею, плечо.
- Витька, отстань! - Аня засмеялась, отошла от него на несколько шагов. - Придумал тоже - миловаться, когда через пять минут за нами придут.
Виктор снова подошел к ней, улыбаясь, обнял. Она вновь увернулась от него, отбежала: "Сейчас как дам по уху! И никакой дипломатический иммунитет не поможет".
Виктор вновь направился к ней, растопырив руки.
- Мамочка! - взвизгнула Аня и бросилась по лестнице на бельэтаж. В этот момент раздался мелодичный звонок у входной двери. "Сейчас идем!" крикнул Виктор.
- Что, съел, "братишка"? - Аня спустилась вниз, быстро надела изящный бело-голубой костюм - брюки клеш, матроска с отложным воротничком, стала причесываться. Виктор торопливо добрился, растер лицо одеколоном, сидел на стуле у входа, ждал жену.
- Ты их не очень пугай своими шуточками, - заметил он.
- Ты что же думаешь, они шуток не понимают? - возразила Аня.
- Я не студентов имею в виду, - почти сердито сказал Виктор. Студенты все поймут. А вот пресса,которая будет ловить каждое наше слово, та может исказить все, что хочешь. И еще добавить то, чего вовсе не было.
- Слушаюсь! - весело крикнула Аня, подходя к Виктору. Ваше указание будет выполнено, товарищ командир нашей семейной лодки. Да я им щас, да мы им щас, всем этим щелкоперам!
Университетская столовая была огромная, светлая, чистая. На выбор предлагалось не так уж много блюд. Виктор и Аня набрали всего понемногу, интересно было продегустировать "студенческие харчишки". Проход вдоль витрин с блюдами завершался, как обычно, кассой, за которой сидела пожилая, улыбающаяся негритянка. "Это первая черная, которую мы здесь увидели, отметил про себя Виктор. - Значит, обучение для них здесь, как я думаю, закрыто".
- За вас уплачено, - негритянка вернула Виктору ассигнацию, которую он положил на кассовый прилавок. - И за вас тоже, - негритянка кивнула Ане.
Хотя столик был небольшой - на четверых, но за ним со своими подносами разместились все пятеро: Аня, Виктор, Эрнест, Ивон и Джудит.
- Вы в России сколько раз в день едите? - с осторожной улыбкой спросила Ивон. Аня с удивлением смотрела на американку.
- Сколько раз хотим, столько и едим, - тихо, но с явным вызовом ответила Аня.
- Вы на нее не обижайтесь, - вступилась за подружку Джудит. - В наших газетах пишут, что у вас вечно нехватка продовольствия и товаров ширпотреба. то того нет, то этого. А когда что-то появляется, то сразу вырастает очередь... - Она заколебалась, но закончила свою мысль: - Чуть не на милю.
- Мы всегда заботились прежде всего о защите нашей революции, продолжала тихо Аня. "Щеки пунцовые, первый признак волнения", - думал, глядя на жену, Виктор. - Ибо "грош цена той революции, которая не умеет себя защитить". А как ее защитить? Строить тяжелую индустрию. И мы ее строим, строим. Ведь нам всегда угрожали - то Антанта, то Гитлер, то атомная и водородная бомбы. денег у страны на все не хватает. Ведь если в сельское хозяйство и в легкую индустрию вложить нужные суммы, и нехватки не будет, и очереди исчезнут. Пока таких сумм, увы, нет. А внешние займы чреваты. Азы политэкономии.
- И азы политики, - добавил Виктор. - И вы и мы тратим миллиарды на вооружение. Если бы обратить их на мирные нужды, можно было бы сделать счастливыми сотни миллионов людей.
- Мы считаем, что этого не хотите делать вы, - срывающимся баском произнес Эрнест.
- Мой юный друг, - Картенев прищурился, заговорил медленнее обычного. - Что значит "мы считаем", "вы считаете"? Есть на свете такая упрямая штука - факты. Возьмите наши мирные инициативы только последних лет. Ни одну из них ваша администрация не поддержала. заметьте, ни единую!..
У выхода из столовой их встретили два парня. У обоих лица заросли обильно волосами от виска до виска. Одеты они были в довольно потрепанные джинсы и безрукавки. Ноги были босыми. Парни о чем-то вполголоса совещались.
- нам сказали, что вы из русского посольства, - обратился к Виктору тот, что был пониже.
- Да, это так, - подтвердил Виктор.
- Очень рад, - парень протянул Виктору руку. Бенджамин Девис, председатель студенческого комитета "Против ядерной смерти". Наш университет расположен в предместьях Чикаго. Мы приехали пригласить вас выступить у нас в понедельник. Вы сможете?
"Возвращаться домой нам все равно нужно через Чикаго, подумал Виктор. - Почему бы и не выступить, если приглашают?".
- В какое время? - спросил он.
- Ровно в полдень, если вам это подходит, - быстро ответил Дэвис. Спасибо, мы вас будем встречать у южного въезда в кэмпус в половине двенадцатого в понедельник.
Дэвис помахал всем рукой и через минуту исчез вместе со своим молчаливым спутником. Меж деревьями несколько раз мелькнул их старенький фольксваген, и все стихло...
Вечером в актовом зале собралось около тысячи студентов. На сцене по обе стороны от вице-ректора расположились иностранные представители. Трое были из Африки, трое из Латинской Америки, и двое - из Европы. Виктор оказался между африканцем и европейцем. Процедура была продумана до мельчайших деталей. Однако случилось непредвиденное. Когда вице-ректор представлял третьего африканца, у правого входа в зал послышался шум. Он постепенно рос, пока в зал не вошли с громкими криками человек десять-двенадцать. Все они были в черных полумасках. Передние несли транспарант, на котором большими буквами было написано: "Черномазые, убирайтесь прочь в свою вонючую Африку!". Из выкриков выделялись: "Назад, на деревья, - поближе к бананам!", "Кандалы и наручники - лучшая одежда для черных!", "Да здравствует ЮАР!".
Виктор увидел, как вице-ректор изменился в лице. Выражение благожелательности сменил откровенный испуг. "Господа! поспешно выкрикнул он в микрофон. - Господа! Прошу вас прекратить эту недостойную демонстрацию и покинуть зал". В ответ кто-то крикнул: "Сейчас мы и тебя пристрелим, жалкий прихлебатель черных ублюдков!". В зал ворвалась еще одна группа в черных полумасках. Эти выплескивали лозунги через мегафон. который оглушал всех сидевших рядом с проходом. Вице-ректор беспомощно бормотал что-то в микрофон, но теперь его совсем не было слышно. В этот момент Виктор увидел, как со сцены сбежал в зал Эрнест. Он подошел к человеку, который сидел в первом ряду вблизи от прохода. Между ними произошел короткий разговор. Человек медленно поднялся, посмотрел куда-то в зал, махнул рукой, нехотя хлопнул в ладоши. Мгновенно поднялись на ноги полицейские, которых раньше не было видно. "Да их тут человек тридцать-сорок!" - подумал Виктор. Полицейские так же медленно, так же нехотя вышли в проходы и стали теснить демонстрантов. делали они это без шума, ловко, профессионально.
"Ничего себе, миленький лозунг - "Да здравствует ЮАР", возмущалась Аня. - Вот оно, страшное лицо расизма. наглого. Откровенного. Такие вершат уд Линча. Такие носят балахоны Ку-Клукс-Клана. такие - самый прямой и самый верный резерв национал-социализма".
- Я приношу извинения за то, что нас отвлекли от того,ради чего мы здесь сегодня все собрались, - все еще дрожащим голосом произнес вице-ректор. Правда, говорил он это с нервной улыбкой. - В нашей стране каждый волен высказывать все, что он считает нужным. Так что маленький шум, созданный демонстрантами, предлагаю считать ничтожными издержками абсолютной свободы индивидуума. "Представляю, какими издержками нас порадуют в субботу, в наш день", - поеживаясь словно от холода, подумал Виктор.
Впрочем, он ошибся. Правда, народу пришло больше, гораздо больше, чем на все другие национальные встречи - человек семьсот. И единственным нарушителем спокойствия оказался одинокий пикетчик, который ходил кругами перед входом в здание и нес в руках довольно длинную палку, к которой был прибит плакат. Текст на плакате гласил: "Советский империализм единственная и главная угроза миру и свободе!". Пикетчик был хорошо сложенным человеком лет сорока. Он непрестанно жевал резинку и, казалось, не обращал никакого внимания на иронические замечания студентов, спешивших в зал. Одет он был весьма своеобразно: бриджи с сапогами, американская армейская рубашка, советские погоны с одним просветом и с четырьмя звездочками для старших офицеров на каждом, немецкая военная каска времен второй мировой войны. За широченным поясом торчало несколько пистолетов самых различных систем.
- Чем не огородное пугало! - шепнула Аня на ухо Виктору, когда они проходили мимо пикетчика. Виктор сделал вид, что он не расслышал ее слов. И только когда они были уже в зале, сказал:
- ты вчера легла спать в десять. А я в одном из ночных выпусков телевизионных последних известий видел, как такое вот "огородное пугало" укокошил одиннадцать человек. Так, ни за что. Только потому, что они имели несчастье попасть на глаза очередному шизоиду.
Выступление Виктора "Россия - вчера, сегодня, завтра" слушали, поначалу затаив дыхание.
- Бывали ли вы в Киеве? Да, воистину это один из красивейших городов мира. И знаете ли вы, что Киев - матерь городов русских?
И он начал со связей Киевской Руси с Византией. "Американцы с гордостью меряют свою историю мерками девятнадцатого, в лучшем случае восемнадцатого века. Пусть почувствуют, сколь древна цивилизация славян". Услышав о том, что через несколько лет будет отмечаться тысячелетие крещения Руси, зал оживился, заговорил. Затем вновь все затихли... Пошли вехи героической поступи России: год 1242... 1380... 1612... 1709... 1812...
- Мы ведем отсчет нашей новейшей истории от 1917 года. Мы знаем, что многим это не нравится. Но это, как говорится, их личное дело... У нас много достижений, о которых не "помнят" на Западе. Когда говоришь, что первый человек в космосе был советский, наши критики пожимают плечами: мол, ну и что же. Зато когда у нас засуха и неурожай, они вопят на весь мир: "Советы все свои беды сваливают на засухи и войны". Кстати о войнах. Недавно по одному из незначительных каналов американского телевидения был все же показан фильм "Неизвестная война". О чем бы, вы думали, этот фильм, о какой войне? О нашей Великой Отечественной против Гитлера. оказывается, для вас это неизвестная война. А мы в этой "неизвестной" потеряли 20 миллионов человек. Это ли не пример двух диаметрально противоположных подходов и двух оценок одного и того же исторического события. И какого события! Мы заслонили грудью своей мир от коричневой чумы. И терпеливо ждали три года, пока откроется второй фронт. Не просто ждали - истекали кровью.
- Я воевал в Италии, - прервал Картенева грузный пожилой человек в очках, взяв один из микрофонов, расставленных в зале. - Я склоняю голову перед их великими жертвами.
- И мы чтим память союзников, погибших в Европе, Африке, на Тихоокеанском театре военных действий.
- Я что хочу спросить, - ветеран немного замялся, но через мгновение все же решился- Сто миль проехал сейчас, чтобы услышать ответ от живого русского - как вы представляете себе будущее, если человечество уцелеет, сохранит себя?
Ветеран застенчиво улыбнулся, говоря что-то тихо своей соседке, сел, стал протирать очки.
"Как здорово, что этот ветеран оказался в зале, - думала Аня, глядя на мужа. - И вообще, какие американцы доброжелательные люди. Конечно, ведь мы же вместе воевали".
- Вижу мир прекрасным и счастливым, - вдохновенно говорил Виктор. Вижу нашу планету, очищенную от болезней и голода, свободную от ненависти и злобы. Вижу человека будущеговсегда готового на подвиг ради ближнего; человека вдохновенного творчества и щедрой души; человека бескорыстного и чистого в побуждениях и делах.
Наше общество - содружество оптимистов и мы верим в такое будущее и строим его.
- И это будет, конечно, ваше коммунистическое будущее? с сарказмом вопросил высокий седой старик, поднявшийся во втором ряду.
- Да, это будет новая общественная формация.
- Бэттер дэд, зэн рэд!* (*Лучше быть мертвым, чем красным (англ.) скандировала через минуту добрая половина зала. Многие сжимали над головой кулаки, лица искажались гримасами злобы. Картенев смотрел на топающий, улюлюкающий зал и видел такое родное, такое близкое лицо мамы. "Ты тоже воюешь, сынок. И в тебя тоже стреляют". Мама смотрела на него чуть грустно и чуть торжественно. Ветер развевал полы ее шинели, и было видно, что она пробита пулями и осколками.
- И кричите вы, господа - не кричите, сие от вас, увы, не зависит, стараясь перекрыть шум в зале, громко сказал в микрофон Виктор. - Никто вам ничего не собирается навязывать. Но часы истории не остановить. Много и в разные времена было всяческих попыток повернуть их ход вспять. Вспомните еще раз вторую мировую войну. Вспомните Сталинград. Лучшие сыны и дочери моего народа шли на смерть во имя будущей счастливой жизни. И если наши армии встретились на Эльбе как добрые со- юзники и друзья, то это был триумф разума, триумф здравого смысла.
Теперь его слушали со вниманием. В зале были и те, кто помнил Сталинград, помнил встречу н Эльбе, читал о них.
- Но если мы могли быть союзниками тогда, в битве против общего и злейшего врага - фашизма, то почему мы не можем хотя бы сосуществовать теперь? И не просто сосуществовать, но и вести совместный бой против врагов, которые являются общими для вас и для нас. Я имею в виду рак, нищету, голод.
У нас различные социально-экономические системы. Нас разъединяет пропасть предрассудков, взаимного незнания, недоверия. так неужели разумно рыть эту пропасть глубже? Так ведь можно и до всеобщего уничтожения дойти. на мой взгляд, куда мудрее и конструктивнее найти точки приложения общих усилий и ресурсов ради общего блага...
Не успел Эрнест, который председательствовал на вечере, объявить, что "начинается сессия вопросов и ответов", как в зале поднялось много рук.
- А правда, что из Москвы до Владивостока на поезде ехать больше семи дней и семи ночей? - спросил отутюженный блондинчик и, покраснев, сел.
- В какой части Советского Союза расположен Вьетнам? задавший этот вопрос плечистый парень в светлом спортивном костюме вышел в проход и, видимо, чтобы не терять времени на возвращение на свое место, уселся тут же в проходе на пол.
- Женятся добровольно или по партийному принуждению? женщина лет пятидесяти строго смотрела на Виктора и Аню...
Наконец вопросы иссякли. "Я могу отвечать?" - шепотом спросил Эрнеста Виктор. Тот поспешно кивнул, и Картенев небрежно придвинул к себе один из микрофонов. "Спокойно, спокойно, - в то же время мысленно приказывал он себе. - Самообладание и выдержка - вот что главное. Дирижеры этого провинциального Конкурса Любознательных хотят вывести тебя из равновесия. зачем же ты будешь делать им такой подарок? Спокойствие и еще раз спокойствие. И улыбочку, сэр, изобрази улыбочку, да пошире! Ага, примерно вот так!".
- Когда мы отправлялись сюда из Вашингтона, я предполагал, что вы очень мало знаете о моей стране. Но я не думал, что столь мало. И столь превратно. Хотя последнее обстоятельство я могу понять. Итак, по порядку. Да, от Москвы до Владивостока скорый поезд идет семь суток. А это значит, моя родина - самая большая страна в мире, и не скрою, мне приятно об этом сказать еще и еще раз. И не потому, что я хочу похвастаться - " Вон мы какие огромные, завидуйте! У нас все есть. А раз огромные и раз все есть, значит, мы сильные! Бойтесь нас!". нет, совсем по иной причине говорю об этом вам сегодня. В мире много пишут и спорят о загадочном феномене таинственной славянской душе. Чтобы хоть чуть-чуть приподнять завесу над этой "таинственностью", скажу - на мой взгляд,бескрайние просторы России во многом способствовали широте русского характера. А где широта - там и удаль. Там и доброта, и веселье, и бесстрашие. Там и мерка всему громадная - и счастью, и горю, и правде, и чести. И в дружбе мы до конца идем, и во вражде страшны и беспощадны.
Да, из Москвы до Владивостока поезд идет семь дней и семь ночей.
Теперь вопрос следующий: "В какой части Советского Союза расположен Вьетнам?". Я думаю, вряд ли имеет значение, что является его подоплекой элементарное невежество, безудержная жажда провокаций или не столь уж наивное желание сенсации. Пользуясь обильным присутствием прессы, почему бы не покуражиться над советским дипломатом. Жаль, что на этот вопрос не могут ответить тысячи и тысячи американских парней, сложивших свои головы в далеких вьетнамских джунглях. А десятки тысяч искалеченных, раненых. получивших увечья от своего же "оранжевого" облака - ох, как выразительно ответили бы они вам на любой вопрос, касающийся Вьетнама! Я видел их шествия у Капитолия и Белого Дома. Я мог бы на память процитировать надписи на плакатах, которые они несли, и лозунги, которые они скандировали...
В зале стояла такая тишина, что казалось, люди боятся шелохнуться, вздохнуть. Вдруг в одном из задних рядов резко встала девушка, девочка, почти ребенок - щупленькая, маленькая, с головой, покрытой золотистыми кудряшками.
- Браво, русский, все - правда, все точно так и есть. Или кто-нибудь может оспорить хоть единое его слово? У меня отец там, во Вьетнаме... И за что? За что?! - она захлебнулась в рыданиях, закрыв лицо ладонями.
Никто не повернулся на ее голос. Все продолжали сидеть, потупив глаза, в абсолютном молчании.
- Теперь о любви и партийном диктате. Моя жена может рассказать в подробностях о том собрании,на котором решалась наша судьба, - Виктор едва заметно улыбался, выжидательно смотрел на Аню.
- Как же, как же! Присутствующим здесь родителям будет особенно интересно об этом услышать, - поддержала его она, пытаясь отыскать взглядом женщину, задавшую вопрос. - Нас познакомили минут за пять до собрания. Потом часа полтора обсуждали достоинства и недостатки каждого из нас. Потом единодушно постановили: "Пара подходящая. А посему - быть ей образцово-показательной коммунистической семьей". Нас, разумеется, и не подумали спросить. Решили - и точка. Так это у нас делается. Вы спросите а любовь? А при чем тут любовь? Любовь - это буржуазный предрассудок. так вот и живем - сколько уже лет прошло. Выполняем решение собрания, крепим изо всех сил семью, ячейку государства.
- Надеюсь, вы понимаете, что это был всего лишь розыгрыш, заторопился Виктор, видя, что аудитория не принимает иронию Ани. Поверьте, нам трудно всерьез отвечать на подобные вопросы. Они звучат для нас фантастически нелепо. Извините.
"Неужели все молодые американцы такие нелюбопытные? думала Аня, пока Виктор отвечал на вопросы. - неужели все они так слепо верят тому, о чем пишут их газеты и трубят их телевидение и радио. Неужели их социальная активность мертва? Страшно. Это же своего рода атрофия вкуса к жизни. Модная западная болезнь, исток которой - пресыщение". Она вспомнила разговор с вице-ректором во время вечеринки на дому у одного из профессоров университета.
- Студенческая жизнь в университете зависит от того, что происходит в окружающей социальной среде, - сказал тогда вице-ректор, поглаживая галстук. - Знаете, как у океанских волн - бывает апогей девятой волны, а бывает и абсолютный штиль.
- Значит, сейчас... - Аня умышленно не завершила фразу.
- Штиль! - сделал это за нее с удовольствием вице-ректор и понюхал пальцы. - Абсолютный штиль.
Вспомнила она и трактовку характера среднего американца, которую слышала от модного нью-йоркского писателя. "У вас в России больше преподавателей английского языка, чем у нас студентов русского. Вы всегда интересовались всем, что происходит в мире. Американец поглощен своей семьей, своим домом, своим автомобилем. Ну, в лучшем случае,его может в какой-то степени интересовать его сосед. И не более того. Вот почему, скажем, война во Вьетнаме была с самого начала крайне непопулярна. Это была не его война. Какое ему дело до Вьетнама?".
Народу в зале заметно прибавилось перед самым началом кинофильма. Кроме документальных, Виктор привез свой и Анин любимый художественный "Сорок первый". Однако не была еще прокручена и половина ленты, а Виктор с недоумением обнаружил, что люди тихонько и медленно покидают зал.
- Может ли быть, что мы настолько психологически несовместимы? - с горечью прошептала Аня. - Смотри, им не нравится то, что мы считаем почти шедевром.
Виктор молчал. "Ну, хорошо, предположим, что сейчас в студенческом движении явный спад, - думал Виктор. - Вполне возможно. не может быть, по-моему, одного - такого студенчества, у которого интереса к жизни, в широком смысле, нет или почти нет. Правда, студенты одного колледжа - это еще не студенчество. Но, дьявол их побери,где же огонь в глазах? Где те ребята, которые сжигали призывные повестки во Вьетнам? Где те парни и девушки, те отчаянно смелые бунтари, которые бросали правду в лицо администрации, не думая о последствиях?".
Уже в фойе Виктора и Аню нагнал парень борцовского телосложения. Он откашлялся. Заговорил страстно, быстро: "Вы не судите по нашему колледжу о всех студентах страны. Здесь учатся в основном отпрыски "денежных мешков". Я ни за что в жизни сюда бы не попал, если бы не благотворительный фонд моего штата для одаренной молодежи. Но таких, как я, здесь всего 19 человек. Девушки и юноши настоящей студенческой Америки, поверьте мне, это сила. Они против войны.они против расизма. Они хотят дружить с молодыми ребятами из Советского Союза. так и передайте дома - мы хотим жить в дружбе".
Он крепко пожал руку Виктору и Ане и исчез в одном из коридоров.
На улице одинокий пикетчик уныло отмеривал шаги. Светила огромная, ласковая луна. Сквозь дремотную тишину кэмпуса изредка, как бы нехотя, пролетали призывные трели каких-то птиц. Пролетали и замирали в кронах деревьев. Аня и Виктор прогуливались перед сном по дорожке вдоль баскетбольных площадок. Чей-то голос из кустов позвал негромко: "Ты идешь, Паула?". И снова все стихло.
"Как хорошо, что здесь есть такие парни, - подумала Аня. - Только вот много ли их?". Вслух сказала:
- Странно как-то. Что, спят все, что ли? При такой луне, при таком тепле, при таких райских запахах?
- Вот как раз сейчас ты очень ошибаешься, - тихонько рассмеялся Виктор и, чувствуя, что рука Ани, которую он держал, напряглась, быстро поцеловал ее в щеку, потом в губы. Просто им здесь надоедает за день. И сейчас они сели в машины и разъехались кто куда. На озера - помнишь, мы довольно долго ехали вдоль них. В местные пабы. На киностоянки. наконец, просто куда-нибудь в окрестные леса. ты помнишь, как мы с тобой любили бродить летом ночью при луне по Нескучному?
- Тоже мне, публика! Бензин не жалеют, шляются в своих автоколымагах по ночам, - проворчала Аня. И, отвернувшись от Виктора, улыбнулась. Ибо сама сознавала, что не права...
- Как ты думаешь, много здесь таких парней, как этот, последний? все же не удержалась она от вопроса.
- Хотел бы надеяться,что немало, - ответил Картенев. Очень хотел бы...
И еще он подумал, что на чикагском телевидении ему выступать было куда интереснее, чем в этом сытом и таком благополучном, таком безмятежном "Храме наук". В тысячу раз труднее. Но и интереснее. Тогда последний телефонный вопрос был, пожалуй, единственным нейтральным, не враждебным. "Сэр, что произвело на вас наибольшее впечатление в Америке?" Картенев молчал, задумавшись. Ведущий мельком взглянул на часы.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги