- На ответ у вас есть двадцать пять секунд. Итак, что произвело на вас самое сильное впечатление в этой стране?
- Да, да, - словно перебирая в уме воспоминания, сказал Виктор медленно, негромко. - Конечно, встречи с американцами.
Если бы время позволило, он рассказал бы о мимолетной встрече в Бауэри. Они ехали на автомобиле в Нью-Йорк с Левой Елиным, вторым секретарем консульского отдела. В город попали в начале шестого вечера. Час "пик" только начинался, но машины уже ползли со скоростью сонной улитки. Ему захотелось размяться. Лева оставался за рулем, а Виктор вышел и побрел по тротуару вдоль каких-то довольно мрачных строений - не то складов, не то покинутых жильцами домов из-за их явно аварийного состояния. Прямо поперек тротуара лежали люди. Стояла теплая осень. Лежавшие спали, курили, спокойно разглядывали вереницы автомобилей. Одеты они были по-разному: в старые, видавшие виды тройки и дырявые свитера и изрядно потрепанные джинсы. У одних под головой лежал кирпич, другие укрывались несколькими толстенными газетами. Трудно было определить возраст этих людей. Все были с могучей щетиной, темно-серыми от пыли и сажи лицами. И никто не обращал никакого внимания на "одинокого чудака", который по своей собственной доброй воле решил глотать клубы копоти вони, дабы "познать истину". так Виктор сам думал о себе и, улыбаясь, неспешно продолжал идти. Он не заметил, как перед ним возникла фигура высокого, тощего старика. С красными воспаленными веками, длинными космами сальных седых волос, одетый в неопределенного цвета рваную рубаху, в пижамные штаны, которые поддерживала повязанная поверх них бумажная бечевка, он являл собой в высшей степени странное и, вместе с тем, живописное зрелище. Картенев остановился. Какое-то время они изучали друг друга.
- Извините, ваша честь, - заговорил неожиданно приятным баритоном старик, - некоторым образом сижу на мели.
- Как же это? - решил поддержать разговор Виктор.
- Не выдержал жизненных бурь, потерпел кораблекрушение.
- Кем вы были по профессии?
- Кем я только не был! - он пожевал прокуренными зубами, помолчал. От управляющего компанией морских перевозок до подметальщика улиц.
- А семья?
- Моя команда - жена. дочь - вся пошла на дно. Я еще, слава Иисусу Христу, на плаву. Да недолго уж осталось скитаться по морю жизни.
- Но почему, почему? - вырвалось у Картенева.
- Эх, ваша честь, добрый вы человек, - словно утешая Виктора, произнес кротко старик. - Откуда мне знать - почему? Великая это, впрочем, штука - уметь в жизни принимать достойно оплеухи судьбы. Вот я лично легче их принимаю, когда приму внутрь стаканчик-другой грога.
Собеседник молчал. тогда старик сморщил лицо в просящей улыбке и плаксивым голосом протянул: "Ваша честь, предоставьте старому морскому волку заем в размере одной зелененькой. Вам - не в великую убыль, а мне во благородное спасение. Выпью глоток за вас, глоток за себя, глоток за Президента. У меня в душе один Президент - Господь Бог. Все остальные никчемный балласт".
Картенев протянул ему доллар. Старик взял его с поспешностью, дрожащим голосом объявил: "Салют наций из всех орудий, ваша честь". И исчез в темном дверном проеме.
Виктор мог бы рассказать и о другой встрече, тоже в Нью-Йорке. Не называя фамилий, разумеется. Как-то Беатриса пригласила Виктора и Аню на ленч к отцу. Картеневы не знали, что это было сделано по просьбе Джерри. Не знали они и другого. Когда Беатриса приехала в редакцию после церемонии у Теннисона по поводу выпуска книги "русская кухня", чтобы написать об этом отчет в завтрашний номер, ее встретил Тэдди Ласт. "Ну, как галушки у Артура?" - спросил он, свободно выговаривая странное славянское словечко. "Гальюшки как гальюшки, - небрежно бросила Беатриса. - А что?" "И никаких инцидентов?" - продолжал расспрашивать Флюгер. "Нет. Я, во всяком случае не заметила". "Такое заметила бы! - Флюгер хохотнул. Мой приятель из ФБР помнишь я тебе о нем как-то говорил? рассказал, что этому русскому дипломату Картеневу, приятелю твоего черномазого, наши парни подлянку должны были кинуть. Застукать на месте лжевербовки". И Флюгер рассказал, как предполагалось осуществить операцию "Крапленая карта". нацелена она была не именно против этого русского. Просто такая акция позарез нужна была сегодня, и он, как говорится, подвернулся под руку. Значит, сорвалось, значит, не сработало. Жаль. "Но ведь это же дурно пахнет!" - возмутилась Беатриса. "Это не косметика, - сквозь зубы процедил Флюгер. - Это политика..."
Джерри принял их в малой гостиной. До ленча оставалось минут пятнадцать, и Беатриса, увела Аню к себе наверх. Предложив гостю крепкий мартини, хозяин дружелюбно его разглядывал.
- Вы москвич? - спросил он наконец.
- Да, - почему-то поспешно ответил Виктор.
- Коренной?
Это слово, сказанное по-русски, без акцента, поразилоКартенева.
- Я несколько раз в разное время по делам бывал в России. В один из приездов жил в Москве полтора месяца, - рассмеялся Парсел, очень уж забавно выглядел в состоянии искреннего недоумения этот русский.
- Значит, язык не забыли? - спросил по-русски Виктор.
- Местами, - ответил Джерри. - Но нет практики. Так что лучше давайте по-английски.
- Родился я в Киеве. Но в Москве живу с самого раннего детства.
- А где, в каком районе?
- В Замоскворечье.
- Господи! Ордынка, Пятницкая, Серпуховка?
- Курбатовский переулок.
- Значит, совсем рядом с кондитерской фабрикой "Марат"?
- Да, - заулыбался Виктор. "Чертовщина какая-то, - подумал он. Американец, сам Джерри Парсел - и запросто швыряет в воздух русские идиомы, Москву знает не хуже меня. рассказать нашим - никто не поверит".
Джерри с удовольствием наблюдал за произведенным эффектом. Зачем он попросил Беатрису пригласить этих русских? От ЦРУ он получил информацию, что пресс-атташе Картенев весьма и весьма активен. Кроме того, он знаком с Беатрисой. Господи, одного этого было достаточно, чтобы Джерри захотел лично взглянуть на Виктора Картенева. В русском посольстве в Вашингтоне он бывал почти ежегодно на приеме в честь большевистской революции. Пропускал этот прием лишь когда бывал в ноябре за границей. Однако на дипломатических раутах он любил как следует выпить и основательно закусить. Разговоры там обычно бывают отрывочные, клочковатые. Собеседники пожилые, обстоятельные, голодные до новостей - посол - несменяемый Добрынин, советники. А тут молодая пара, недавно приехала из Москвы. Уже чуть не стала жертвой топорной работы наших "русских экспертов" (ему в общих чертах рассказала об операции и "Крапленая карта" Беатриса, детали он выяснил по своим каналам). И, конечно, самое главное, что интересовало Джерри Парсела в Картеневых, можно было бы сформулировать в виде вопроса, не покидавшего его в последнее время: "Каково молодое поколение русских?"
- А один мой знакомый жил, знаете ли, в "Метрополе", работал по контракту, - Джерри закрыл глаза, нюхал свой мартини. - От безработицы к вам в тридцатые годы сбежал. Страшная вещь - безработица, упаси Господи. Не так ли, мистер Картенев?
- Конечно, - согласился Виктор. - Я знаю о ней лишь из нашей истории.
- И из практики Запада, - подсказал Джерри.
- Да, - согласно теории Маркса, капитализм немыслим без безработицы. Вот сейчас в Штатах десять миллионов безработных? Двенадцать? Пятнадцать?
Кивая в знак согласия, Джерри думал, со сколькими людьми в посольстве пришлось Картеневу согласовывать свою встречу с "этой акулой Уолл-Стрита Парселом". И какой подробный еще придется писать отчет. Что ж поделать, неизбежная рутина.
- Вы, я надеюсь, знаете, что в Советском Союзе уже много лет существует скрытая безработица? - небрежно спросил Джерри. - И что она исчисляется миллионами человек?
- Это выдумки вашей пропаганды, советологов! - воскликнул Виктор.
- Возможно, - спокойно заметил Джерри.
- Это так, - горячо настаивал Картенев. - Везде и всюду вы увидите объявления "Требуются, требуются, требуются...".
- Допустим, допустим, - вновь согласился Парсел. - Хотя я имел в виду несколько другое. Ладно. Ну, а как вы смотрите на тенденции сепаратизма, которые с течением времени заметно развиваются во всех ваших союзных республиках, кроме России,разумеется?
- Я убежден, что вы выдаете желаемое за действительное. Во время войны немцы делали расчет примерно на то же. И просчитались.
- Скажите, о вашему мнению, возможен ли был бы у вас Уотергейт? Джерри сменил тему. - Я имею в виду исход дела.
- Уверен, у нас невозможна была бы организация подобного подслушивания. По чисто этическим соображениям, - твердо сказал Виктор. "Нет, он не ханжа. И не лжец, - решил Джерри. Он просто фанатик. И меня боится. И записи разговора боится. Что же, это его право".
- Обычно отцы брюзжат в адрес детей, - словно обращаясь к самому себе, проговорил Джерри. И, повернувшись к Виктору: - Сегодняшние юноши и девушки, они пойдут умирать за красное знамя, за серп и молот, как их деды, отцы, старшие братья?
- Эти же вопросы иногда возникают и в нашей печати, заговорил после довольно большой паузы Виктор. - Вы - иностранец, для меня из ваших уст подобное звучит естественно. Когда же такое сомнение высказывают соотечественники, я возмущаюсь до глубины души. Поводом для сомнения бывает, как правило, поведение выродка. Но ведь земля наша держится многие века не на выродках. Нет!
Когда сели за стол, Джерри, провозгласив тост за гостей, спросил, глядя то на Аню, то на Виктора: "Вы могли бы, видимо, не ехать в Соединенные Штаты? Но приехали. Зачем?" "Я переведу предельно точный вопрос моего папы, - вмешалась Беатриса. - В чем вы видите здесь свою миссию?" "Из тебя выйдет со временем неплохой посол США", - усмехнулся Джерри. "Нам мечталось посмотреть на Америку изнутри, - сказала Аня. - Ваша страна потрясающе интересна!" "Это верно, - согласился с женой Виктор. - Но главное все же в другом. Я очень хочу, чтобы наши страны ладили. И я мечтаю, мы мечтаем внести свою - пусть малую - лепту в это нужное всем американцам и советским людям дело". "Наивные мечтатели, - спокойно потягивая мартини, думал Джерри. - Если бы от вас что-то зависело. Если бы от вас хоть что-то зависело..."
Последний вопрос, который Парсел запомнил, задала гостю Беатриса. Передавая ему коньячную рюмку, она спросила: "В чем, по-вашему, счастье жизни? Вашей жене я уже задавала аналогичный вопрос". "Вы знаете как Маркс ответил на этот вопрос?" "Нннет". "В борьбе". "Вы такой правоверный марксист?". "Творческий, мисс Парсел. Я вижу счастье в борьбе и любви". "Браво, мистер Картенев! - воскликнул Джерри. - Браво!.."
Утром, в понедельник, когда Виктор выносил из коттеджа чемоданы, чтобы уложить их в багажник машины, появились Эрнест, Ивон и Джудит. Они подошли к машине молча, тихо поздоровались, и так и стояли, не говоря ни слова, пока Виктор и Аня не уселись в понтиак. Окна были раскрыты, Эрнест подошел к дверце водителя, девушки - к Картеневой.
- Вице-ректор просил меня передать вам его извинения, говорил полусонный Эрнест. - Он не сможет прийти попрощаться с вами, но желает вам доброго пути и искренно благодарит за то, что вы смогли к нам приехать. От себя добавлю, что студентам весьма понравилось ваше выступление.
Виктор протянул руку, Эрнест вяло ее пожал. Ивон в то же время говорила какие-то банальные слова благодарности, когда, не дождавшись, пока она закончит фразу, Джудит наклонилась к Ане и поцеловала ее. "Нам так о многом хотелось бы с вами поговорить, - сказала Джудит. - Когда я буду в Вашингтоне, я хочу обязательно вам позвонить. Можно?
- И позвонить, и прийти к нам в гости! - сказала Аня, тронутая порывом девушки, и внезапно почувствовала, как на глазах закипает прощальная слеза.
Она все еще махала рукой девушка и Эрнесту, а Виктор уже медленно выезжал из кэмпуса на хайвей. Никто им навстречу не попался, стояла сонная тишина, и даже птицы, обычно весело перекликавшиеся разноголосыми трелями по утрам, пели, казалось, с трудом превозмогая дремоту. Когда они были почти на вершине холма, Аня обернулась, посмотрела в заднее окно. Университетских зданий уже не было видно. В лучах утреннего нежаркого солнца где-то внизу в нежно-сиреневой дымке зеленели уютные рощицы, да, рассекая их, причудливым изгибом темнела медленная, словно застывшая река.
В половине двенадцатого Картеневы подъехали к тому месту, где их должен был встречать Бенджамин Девис. Это был один из многочисленных боковых въездов в кэмпус популярного чикагского технического колледжа. Здесь начиналась тенистая аллея многолетних лиственниц, под которыми разместились два-три неприхотливых деревянных столика со скамейками. "Подождем, - сказал Виктор Ане, опускаясь на одну из них. - риканцы, обычно, точны". Аня открыла дверцу, но из машины не вышла. Сидела, откинув голову, прикрыв глаза широкой розовой панамой. Неожиданно пронзительно завыла сирена и к понтиаку подкатили два полицейских мотоцикла. Один заехал спереди, другой - сзади. Полицейские посмотрели на номера и, не сказав ни слова, удалились по аллее к колледжу.
- Это еще что за явление? - вполголоса промолвил удивленный Картенев. Задремавшая было Аня широко раскрытыми глазами смотрела на мужа. Со стороны хайвея к понтиаку подъехал потрепанный фольксваген. Из него вышел Бенджамин. Трое его спутников остались в машине. "Часы можно проверять, восхищенно подумал Картенев, хотя он и был встревожен неожиданным визитом "копов". - наверное, ребята знают, в чем дело?"
- У нас не совсем спокойно, - проговорил Девис, радушно поздоровавшись. Вообще-то ничего особенного, но полиции понаехало порядочно. Почти все въезды перекрыты. Вы следуйте за нами, я знаю, где мы сможем беспрепятственно проехать. теперь так. Мы думаем, что поскольку вы дипломат, ради вашего же спокойствия вряд ли стоит сейчас выступать. Мы и сами не знали, что обстановка так обострится. Однако, если вы не против, мы хотели бы объявить, что вы - по нашему приглашению - находитесь на территории кэмпуса.
Картенев кивнул: "Конечно".
- Тогда в путь, - заключил Девис.
Фольксваген развернулся, рванул с места. Картенев поспешил за ним. На дорожке, по которой они прибыли в кэмпус, могли едва-едва разминуться две машины. Внезапно оборвалась густая роща, сквозь которую, изгибаясь, бежала дорожка. Замер, как вкопанный, фольксваген. Завизжал тормозами, едва не наехав на машину Девиса, понтиак. Аня и Виктор подошли к Бенджамину и его спутникам, которые о чем-то громко спорили.
- Согласен, - расслышал Виктор последние слова Девиса. ты, Реджи, быстро сообщи ребятам, что взрыв будем делать через пятнадцать минут. Потом - похороны.
Только подойдя к Девису и его спутника, Аня и Виктор увидели, что сразу за фольксвагеном начиналась довольно обширная площадь. Она упиралась в большое и, судя по всему, новой постройки светлое здание.Вся площадь была усеяна сидевшими прямо на асфальте довольно плотно друг к другу людьми.
- Сидячая забастовка, - показав рукой на площадь, сказал Бенджамин. Мельком переглянувшись, Аня и Виктор рассматривали бастовавших.
- У вас такого не бывает, - бесстрастно заметил один из спутников Девиса, худенький, лысеющий юноша.
- Против чего забастовка? - спросил наконец Виктор.
- Они, сволочи, нас обманывают! - зло крикнул чернобородый, сидевший у самого колеса фольксвагена. - Военным нас продают. За счет наших мозгов к властям подлизываются.
- На днях нам стало известно, - пояснил Бенджамин, - что администрация нашего колледжа уже несколько лет подряд заключает контракты с Пентагоном. Студенты и преподаватели разрабатывают вроде бы невинные усовершенствования.
- решают как бы абстрактные технические задачки на практике. И только! - вставил лысый.
- Как бы не так! - продолжал Девис, - эти, на первый взгляд, абстрактные разрозненные задачки на самом деле являются звеньями сложнейшего комплекса. И заказчики - военные ведомства.
на ступенях широкой пологой лестницы, которая вела в здание, стояла группа в штатском и в полицейской форме. Полицейские были видны и вдоль всех сторон площади. Но вот девушка вынесла на лестницу микрофон. рядом с ним на специальной подставке высился национальный флаг. К микрофону подошли двое. Один из них был во фраке, цилиндре, белых перчатках. На груди у него красовалась светлая дощечка. Черной краской на ней было выведено: "Почтенный Ученый". Другой был в военном мундире с генеральскими погонами, в армейской фуражке с высоченной тульей. Они церемонно раскланялись друг с другом, поприветствовали сидевших на площади, затем - стоявших на ступеньках лестницы.
- Ваше превосходительство, - загнусавил Почтенный Ученый. - Как прекрасно, как великолепно я себя чувствую, исполняя ваши поручения.
- Ах, Господин Дарующий Смерть! - пробасил генерал. Как прекрасно, как великолепно я себя чувствую, передавая вам наши поручения. Как вы полагаете - может ли быть что-нибудь чище "чистой бомбы"?
- Чище "чистой бомбы", ваше превосходительство, может быть только моя совесть.
- О-хо-хо! А-ха-ха! - загрохотал генерал. - Пожалуй, лучше всех об этом может судить ваш сын.
- Действительно, - согласился Почтенный Ученый. - Что мне сотни миллионов этих паршивых европейцев! А тут как-никак родной сын.
- Мы решили наградить вас, - говорил генерал, - медалью конгресса "За спасение недвижимого".
С этими словами генерал поднял со ступенек и вручил Почтенному Ученому полутораметровый плакат. На нем была изображена бомба, которая своим оперением стояла на множестве долларовых ассигнаций. Почтенный Ученый преклонил колено и несколько раз поцеловал плакат. При этом он воскликнул: "Ваше Кровожадное Превосходительство! Я обещаю изобрести и такую бомбу, которая будет уничтожать все живое, но сохранять не только недвижимое, но и движимое".
- Браво! - загремел генерал. - В этом случае мы совершенно категорически обессмертим ваше имя и присвоим вам звание "Почтенного Рыцаря Всех Бомб и Снарядов".
- Да здравствует Пентагон - колыбель добра и цитадель совести! закричал Почтенный Ученый. И да не оскудеет его дающая рука.
- Да здравствует наша наука! - вторил ему генерал. - Она убивает все ненужное и множит все нужное.
Откуда-то сзади раздался колокольный звон. Он нарастал, нарастал и по мере того, как все громче выплескивался на площадь, на ступени лестницы надвигалась процессия. Шедшие в ней были одеты в черное. Шестеро передних несли гроб. Лица у всех были печальные, как и подобало случаю. Вот процессия вышла на площадь и направилась к ее центру. Сидевшие раздвигались, давая ей дорогу. Колокольный звон сменился звуками траурного марша, который звучал тихо, но внятно.
- Кого хоронят? - испуганно спросил Почтенный Ученый.
- Президента, - плачущим голосом произнес генерал.
- За что же его, беднягу? - продолжал Почтенный Ученый.
- За нарушение всех предвыборных обещаний! - плачущим голосом сообщил генерал, и откуда-то из-под его парика на ступеньки брызнули "слезы".
- Какое несчастье! - завопил Почтенный Ученый. - Какое несчастье, Ваше Восхитительное Превосходительство.
- Что еще? - удивленно вопросил плачущий генерал.
_ Если так, сколько же еще предстоит похорон! - вздохнул Почтенный Ученый. - Сколько придется хоронить конгрессменов, сколько сенаторов.
- Губернаторов, - залился слезами пуще прежнего генерал. - А члены Верховного Суда? - То-то будет бум в нашей погребальной индустрии.
Гроб установили в центре площади. Все сидевшие на ней встали, образовав несколько огромных кругов. Двое в черном принесли тонкие сухие поленья, бумажный мешок с углем. Вскоре вокруг гроба занялся костер. Огонь быстро слизнул американский флаг, которым был покрыт гроб. В абсолютной тишине было слышно потрескивание горевшего дерева. Исчезли Почтенный Ученый и генерал. У микрофона теперь стоял Бенджамин Девис, какая-то девушка, несколько церковников.
- Так будет с каждым, кто, в надежде обмануть историю, пытается обманывать собственный народ! - звонко проговорила девушка.
- Ибо мы все знаем и помним слова Авраама Линкольна, продолжал Бенджамин. - "Можно обманывать часть народа какое-то время, и можно обманывать весь народ какое-то время, но нельзя обманывать весь народ все время".
- Долой лжецов! Долой преступных маньяков! - раздались выкрики в толпе. - Долой убийц. Бей их прислужников!
У студентов в руках оказались незаметные до сих пор камни и палки. Вытянувшись в шеренги, демонстранты повернулись лицом к полицейским, которые окружили теперь площадь плотной цепью. раздались слова команды. Камни и палки засвистели в воздухе. В ответ на них полетели гранаты со слезоточивым газом.Разрываясь, они порождали грязно-черные клубы, которые мчались по площади. Крики и стоны неслись со всех сторон. На площадь выскочили четыре полицейских фургона. Демонстрантов пытались затолкнуть в эти машины. Студенты ложились на асфальт. Полицейские тащили их волоком, разбивали в кровь лица, награждали при этом свирепыми пинками. К микрофону подбежали сразу несколько человек в гражданском. Они сбили с ног Бенджамина и его спутницу, подхватили микрофон, понесли его к входу. тут же их окружила дюжина студентов. Драка была короткая, но жестокая. Одному штатскому проломили голову, и он, зажав рану руками, побежал вниз по лестнице и вдоль площади. Кровь заливала ему глаза, его звериный пронзительный крик вырывался из всех других шумов. Девушке сломали ударом кастета ключицу и она, потеряв сознание, повисла на руках Бенджамина. Микрофон был возвращен на свое место и Бенджамин выкрикнул в него срывающимся голосом:
- Смотрите все! Смотрите и вы, иностранные дипломаты! Смотрите, что эти изверги готовят для всех нас!
На северной окраине площади, где до сих пор было пустынно, появилось несколько человек. Они быстро установили какое-то устройство и, отматывая присоединенный к нему провод, бросилась прочь с площади. Прошло всего лишь несколько секунд и бесшумно вспыхнул над устройством ослепительный свет. Грязно-серый дым столбом вознесся в небо и над кэмпусом колледжа, надо всем этим районом города пополз чудовищный "атомный" гриб.
- Это имитация того, что готовят для нас "гориллы" из Пентагона и "ястребы" из Капитолия! - гремел над площадью голос Девиса. - не дадим убить себя! Не дадим убить всех других! Не дадим ядерным самоубийцам покончить с нацией.
Стихшее на какое-то время побоище вспыхнуло с еще большим ожесточением и силой.
"Наверно, теперь разумнее всего было бы сесть в машину", - подумал Виктор. Он посмотрел на Аню, и она, словно прочитав его мысли, раскрыла дверцу. Уже сквозь стекла своего понтиака они видели, как большая группа полицейских стащила со ступеней Бенджамина, который продолжал держать на руках девушку. Вдруг сразу с обеих сторон их машины возникло несколько полицейских. Один из них, видимо старший, попытался открыть дверцу. Поняв, что она взята на защелку, он нетерпеливо постучал по стеклу костяшками пальцев. Виктор слегка приоткрыл стекло.
- Кто такие? - зло спросил полицейский, пристально разглядывая Аню и Виктора.
- Первый секретарь советского посольства Виктор Картенев с женой, стараясь подавить уже охватившее его нервное возбуждение, хрипло ответил Виктор.
- Этого еще не хватало! - раздраженно произнес полицейский. - Какого посольства - шведского? - переспросил он.
- Советского, - повторил Виктор. - Россия.
Полицейский отступил на шаг, сказал что-то сослуживцам. Вновь придвинулся к машине.
- Убедительно прошу, сэр, уехать сейчас же из расположения кэмпуса. Мы гарантировать вашу безопасность не можем. Понимаете? Никак не можем, сэр.
- Хорошо. Как ехать?
- Первый выезд налево, сразу за вами, сэр.
- Виктор дал задний ход, развернулся и помчался по пустынной дорожке к выезду из колледжа. Уже через несколько минут они ехали по хайвею вдоль озера в направлении северо-восточной окраины города.
- А студенты технического колледжа - народ серьезный, с уважением произнесла Аня, когда вдали появились очертания их отеля.
- Серьезный, - кивнул Виктор. - Одна беда - перегорают быстро.
- Что ты имеешь в виду?
- То и имею. После окончания университета американский студент в подавляющей своей массе благополучно превращается в весьма добропорядочного буржуа.
- не правда ли, странно, - в раздумье произнесла Аня. Но ведь по-настоящему широкого и мощного политического движения среди взрослого населения Америки нет. Компартия очень маленькая. Крепкая, но маленькая. А предвыборные шоу демократов и республиканцев - они и есть шоу. Антивоенное и антирасистское движение безумно разобщены. Различные организации возникают как грибы после дождя. И быстро исчезают.
- А волнения студенчества, - заметил Виктор, когда они шли по вестибюлю к лифту, - мудро используются властями для того, чтобы своевременно выпускать бунтарский пар.
Виктор уже нажал кнопку вызова, когда к ним подошел высокий мужчина с холеным лицом, одетый в безукоризненно сшитый светлый костюм. "Профессор, не иначе, - подумала, глядя на него, Аня. - И обязательно - гуманитарий".
- Извините, - "гуманитарий" приподнял шляпу, улыбнулся Ане, потом Картеневу. - Миссис и мистер Картеневы, я не ошибаюсь?
- Не ошибаетесь, - улыбнулся Виктор. - Чем обязаны?
- Сейчас объясню, - продолжал улыбаться "гуманитарий". Может быть, мы пройдем на несколько минут вон туда? - он показал взглядом на небольшую гостиную, которая была отделена от фойе стеклянной перегородкой. Она была пуста, лишь в одном из кресел скучал седовласый джентльмен, облаченный в бежевый спортивный костюм.
- Сделайте одолжение, - спокойно произнес Виктор, пропуская вперед Аню. Следуя за "гуманитарием", они подошли к столику, за которым сидел седовласый "спортсмен".
- Разрешите вам представить, - сказал "гуманитарий", когда все уже сидели, - помощника полицейского комиссара города мистера Энди Левела.
Полицейский на мгновение склонил голову.
- А я - старший агент ФБР Митчелл Хейдрив.
Последовал еще один легкий поклон.
Картеневы молча переглянулись.
- Я понимаю, - "гуманитарий" дружелюбно улыбнулся, - вы сейчас прямо из технического колледжа?
- Допустим, - бесстрастно сказал Виктор.
- так, так,- постучал несколько раз по столу пальцами мистер Хейдрив. - Прошу рассматривать этот разговор как сугубо неофициальный.
- Просто мы, в целях вашей же собственной безопасности, хотели бы уточнить некоторые детали, - вступил в разговор мистер Левел.
- Разумеется. - Виктор поудобнее расположился в кресле, широко раскинув ноги и вытянув их во всю длину под столом.
- Вы, конечно, приехали в технический колледж по приглашению? спросил Хейдрив.
- Да, по приглашению, - подтвердил Виктор.
- И вы могли бы нам любезно его показать? - поинтересовался Левел.
- К сожалению, показать мы его вам не можем, - пожал плечами Картенев. - Оно было устным.
- Кто-нибудь, кроме вас, может это подтвердить? - продолжал Левел.
- Это уже начинает походить на допрос, - улыбнулся Виктор, посмотрел на Левела, медленно перевел взгляд на Хейдрива.
- Что вы, что вы! - замахал руками тот. - Мы не хуже вас знаем, что такое дипломатический иммунитет и самым серьезным образом его охраняем. Мы просим вас еще раз рассматривать нашу беседу как дружескую. И только.
"Избави меня, Господи, от таких друзей, - подумала Аня, в упор разглядывая агент ФБР. - Вот, значит, они какие, эти самые гуверовцы".
- Взгляните вон туда, - кивнул головой на конторку администратора Левел. - Только, пожалуйста, сделайте это максимально незаметно и как бы невзначай.
- И что же? - спросил Виктор. Он вдруг почувствовал себя разбитым. Словно целый день на жаре таскал камни.
- Трое с камерами - фоторепортеры, - Левел развел руками, словно говоря: "Вот ведь оказия какая". - Остальные работники отдела скандальной хроники трех наших газет. Вы же не хотите, чтобы сегодня же в их экстренных выпусках красовались такие, скажем, заголовки на целую первую полосу: "Студнческим бунтом дирижирует русское посольство"? И мы не хотим.
- Нас пригласил мистер Бенджамин Девис. Для этого он специально приезжал в колледж "Светлой долины", где мы участвовали в Международной Неделе.
- Когда это было? - сразу перестав улыбаться, отрывисто спросил Хейндрив.
- В понедельник, кажется, - заколебался Виктор.
- Совершенно точно - в понедельник, - подтвердила Аня.
- А что, собственно, это меняет? - удивился Виктор.
- Очень многое, - медленно ответил Левел. - В минувший понедельник Девис уже знал, что произойдет в колледже сегодня.
- В минувшую субботу, - пояснил Хейндрив, - студенческий совет колледжа принял решение о сидячей демонстрации и о всем том, чему вы были свидетелями.
- надеюсь, господа, - Виктор и Аня встали почти одновременно, - мы можем идти?
- Да, конечно! - воскликнули один за другим поспешно поднимаясь, "гуманитарий" и "спортсмен".
- Теперь держись прямо и улыбайся, - прошептал Виктор Ане, когда они проходили мимо администратора. Засверкали блицы. Три микрофона протянулись к Картеневу, три репортера задавали свои вопросы:
- Как вам удалось организовать столь мощную демонстрацию - за деньги или на почве убеждения?
- Бенджамин Девис учился в специальной школе КГБ?
- Как вы думаете, какова будет реакция Президента, когда он узнает, что русский дипломат и его жена благословили аутодафе главы американской администрации?
Аня и Виктор, взявшись под руку, улыбаясь, медленно шли к лифту. Виктор обратил внимание на то, что настырнее всех вел себя толстяк, которого кто-то из его коллег называл Барри. На левом лацкане его пиджака был приколот большой круглый значок. По красному полю бежали черные буквы: "Убей русского!". "Где-то я его, кажется, видел, - думал Виктор, когда дверца лифта уже захлопнулась и кабина понесла его с Аней на их тридцать четвертый этаж. - Где? В здешнем пресс-клубе?"
- Зачем Бенджамин пригласил нас именно на понедельник, - спросила Аня, - если он тогда уже знал о том, что здесь будет происходить в этот день?
- Кто его знает, - сказал Картенев. - Подставить нас он не хотел, это мне ясно. Наверное, считал, что протест против войны будет выглядеть более убедительно, если его освятят своим присутствием русские, советские.
- Скорее всего так, - подумав, согласилась Аня.
Уже в номере Виктор сказал:
- Ничего не скажешь - насыщенный денек. Анка, переодевайся быстрее и сходим на камбуз. Пожуем чего-нибудь жареного. Умираю с голода.
Подумал тут же: "Нервы-то дают о себе знать. Еще как дают".
- И я, - закричала Аня, обнимая и целуя Картенева. И я! Пять минут и я готова.
- А я пока позвоню в посольство, расскажу о веселой беседе с дядюшкой Хейндривом и дядюшкой Левелом. Боюсь, на этом "Дело об участии Анны и Виктора Картеневых в студенческих беспорядках в г.Чикаго" отнюдь не кончится. Есть у меня такое смутное предчувствие.
Глава двадцать третья ОТРЫВОК ИЗ ЗАПИСИ В ДНЕВНИКЕ ВИКТОРА
"...Анка часто шутя допытывается, кто была моя первая любовь. Я также шутя отвечаю: "Учительница истории в пятом классе Анна Павловна". А действительно - кто? Моя родная школа в одном из тихих переулков между Пятницкой и Новокузнецкой, недалеко от Зацепского рынка. Зима, морозная и вьюжная. За школой - задний двор, заваленный снегом, и на нем расчищенный квадрат размером с боксерский ринг. В "красном" углу ринга стою я, в "синем" - Федька Самсонов, красавец и силач по прозвищу "Фикс" - у него один золотой зуб. Он тоже семиклассник, но "сидит" уже третий год. "Фикс" курит, пьет, ругает почем зря школьное начальство* "Мне терять неча, огольцы"6 - ухмыляется он. Его год будет вот-вот призываться. Говорят, девчонки к нему так и льнут. Девчонки пусть, а Рита - стоп. пусть он врет, да не завирается. Сегодня на большой перемене он стал рассказывать, как водил ее на чердак прошлым вечером. "Была Марго "целка" да вся вышла", "Фикс" презрительно сплюнул и добавил парочку грязных деталей. "Врешь, гад!" бросил я ему вызов. Я не знал, врет он или нет. Мне было обидно Рита была самая умная и красивая девчонка в классе, многие, в том числе и я, по ней тайно вздыхали. "Вру, говоришь? - "Фикс" посмотрел на меня спокойно, улыбнулся. - А за это и по морде схлопотать недолго. Верно я говорю, пацаны?" Он сжал пальцы в увесистый кулак и ударил по подоконнику. Только запели стекла. "Давай стыкнемся, "Фикс", - небрежно произнес я и сразу же почувствовал, как у меня задрожали руки и ноги. Не от страха, от нервного напряжения. "Ты это что, серьезно?" - искренне удивился "Фикс". Он был намного выше и крупнее и, уж конечно, старше меня. Слово вылетело, отступать было некуда. "Ты не базарь, - решительно сказал я. - Давай сразу после уроков, где обычно - на заднем дворе. Согласен?" "Я тебя буду бить и плакать не давать", - удивленно продолжая рассматривать меня, пообещал "Фикс".
После уроков на заднем дворе собрались наш класс и два параллельных. бесплатные зрелища популярны во все эпохи в любой части света и аудитории. Добровольные секунданты сделали попытку, правда без особого энтузиазма, примирить нас. "Будем драться! - сквозь зубы процедил я, с ненавистью глядя на "Фикса". А он, не говоря ни слова, легко отодвинул секундантов в сторону и пошел на меня. Изловчившись, я нанес удар первым. Это был чистейшей воды хук. Даром что ли я уже полтора года без единого пропуска посещал занятия секции бокса на стадион "Динамо"? Даром что ли тренер дядя Кеша хвалил меня теперь почти на каждой тренировке? "Фикс" нелепо взмахнул руками и, закатив глаза, стал падать. Его левый кулак при этом каким-то образом задел мою правую щеку. "Эээ, да у него кастет!" - изумился я, заметив на его пальцах ребристое увесистое приспособление. По щеке потекла кровь. "Витек с одного удара нокаутировал "Фикса", - услышал я чей-то восхищенный голос. - Он ему челюсть вывернул!" "А "Фикс" зато раскроил ему нос!" - возразил кто-то из сторонников Самсонова. Я лихо утер царапину на щеке снегом. расставив ноги и сжав руки в кулаки, я ждал, когда противник встанет на ноги. Наконец он поднялся. Увидев мою боевую стойку, он сильно потряс головой. "Нет, пацаны, так я не согласен, - невесело улыбнулся "Фикс". Кивнул в мою сторону: - От него запросто сотрясение мозга схлопочешь. Но с любым другим я готов "стыкнуться" хоть сей момент. Есть охотники?" разочарованные сверхбыстротечностью "боя", все расходились, переговариваясь вполголоса. "Я тебе еще припомню этот день", - улыбнулся мне зловеще "Фикс" и побрел прямо по снегу к невысокому школьному забору. Легко перемахнул через него, перебросив вначале портфель. Только тут я заметил, что его ждала девушка. Это была... Рита. "Фикс" демонстративно обнял ее, повернулся, помахал мне издевательски свободной рукой. Они уже давно исчезали в одном из проходных дворов, а я все стоял и смотрел на пустынный переулок, мертвые дома, безжизненные деревья.
Рита, которая еще позавчера звонила мне домой и предлагала пойти на каток в парк Горького, а потом в "Ударник", которая вчера на ботанике прислала записку с поцелуем, которая сегодня перед поединком шепнула мне: "Проучи его как следует, Виктор!" - Рита ушла с "Фиксом", обнявшись среди бела дня на виду чуть ли не всей школы. Это было первым откровенным проявлением женского коварства в моей жизни. Словно мне посулили шоколад, а сунули в нос огромадную дулю.
В институте была девушка. Звали ее Лёлька. Познакомились мы с ней, когда наши курсы ездили на картошку. Урожай был отменный, и мы работали как черти. Вечерами в хорошую погоду устраивали танцы, пели под гитару. Сбивались парочки, прочные и непрочные. Лёлька была со всеми одинаково ровна, не выделяла ни одного парня. Член факультетского бюро комсомола, она была заводилой и в труде, и в веселье. Лоб перехвачен темной узкой лентой. Вздернутый нос обгорел. Щеки покрыты нежнейшим, едва заметным пушком. И большие серые глаза, в которых так и прыгают бесенята. ребята по ней с ума сходили. И я влопался. Да как!
Дежурному утром на работу ребят никак не добудиться. Лёлька подаст команду вполголоса - и всех как ветер с коек сдунет. Нужно мешки таскать Лёлька первая. нужно в дождь курс на поле вести - лучше вожака, чем Лёлька, не сыскать. Помню, она выступала на бюро, уже когда вернулись в Москву. обсуждали дезертира, который сбежал из колхоза. Лёлька говорила тихо, не ругала парня в лоб, имя-то его упомянула только раз. Павка, молодогвардейцы... Главный смысл был вот в чем: такие, как наш дезертир, дело погубить не смогут - их жалкие единицы на тысячи настоящих ребят; но самим своим существованием великую идею оскорбляют. Парень крепился, а после бюро расплакался, прощения у Лёльки стал просить. "Перед всем курсом прощения будешь просить", - отрезала она.
Схлестнулись мы с ней однажды всерьез на диспуте о современной поэзии. Она утверждала, что заумными выкрутасами убивается смысл и красота слова. Я стоял на своем - всегда и во всем, в поэзии прежде всего, необходим поиск, поиск слова, поиск формы. Пусть заносит, пусть "выкрутасы" - и через них к высшей простоте. А без них - застой, мертвечина. Разругались вдрызг. Месяц не разговаривали. и вдруг Лёлька приглашает меня к себе. Она снимала комнату у одной старушки в старом кирпичном доме на Пятницкой. Был самый канун 20-летия Победы. Стол накрыт на двоих. Выпивки никакой. Лёлька не признавала спиртного, ни крепкого, ни слабого. Ни даже пива. Поели, попили чай. Сидим, болтаем об институтских делах. Вдруг Лёлька говорит: "Поцелуй меня, Вить!". Я обомлел. Не то что поцеловать - я боялся до руки ее дотронуться. "В честь праздника", неловко засмеялась она. Я осторожно чмокнул ее в щеку. Не говоря ни слова, она взяла меня обеими руками за голову и поцеловала в губы...
И была комсомольская свадьба. Мне казалось, на ней не только весь наш переводческий факультет, весь институт Мориса Тореза гулял! Какие мы были счастливые! Я ушел жить к Лёльке. Отец и мачеха недолго меня отговаривали. Маленькая комнатка на Пятницкой была нашим раем в шалаше. У нас никогда не было денег, жили от стипендии до стипендии, да я кое-что подрабатывал частными уроками английского. Зато радости, веселья всегда было хоть отбавляй. мы бегали в театры, на концерты (все больше по контрамаркам, через знакомых), занимались до одури. Через полтора месяца Лёлька объявила, что у нас будет ребенок. Мы устроили пирушку - котлеты, чай, пирог. Позвали хозяйку квартиры. Сердобольная старушка глядела на Лёльку, вздыхала: "Сама еще дитё, Лёленька"...
За месяц до родов уезжал я на практику в Англию. Сердце не лежало к этой поездке, хотя и была это первая моя зарубежная командировка. "Я так рада за тебя, Витюша, - улыбалась Лёлька. - Увидишь шекспировские места, домик Бэрнса. В языковую стихию окунешься. А приедешь, мы тебя с сыном встречать будем". Как раз я в Шотландии был, когда получил ту проклятую телеграмму: "Жена находится тяжелом состоянии. Срочно вылетайте Москву". Ее уже тогда в живых не было. Умерла при родах. И ребенок тоже. Я думал, что такого в наше время не бывает. Бывает, оказывается. А был сын... И появилось у меня на Ваганьковском кладбище сразу две могилы.
Лёлька была необыкновенным человеком, многогранным, настоящим. Вот ведь и не жила почти, она ушла, когда ей было неполных двадцать лет, а помнить ее будут сотни людей. Все, кто хоть раз сталкивался с ней - по учебе, по комсомольской работе. Я подходил к Лёльке с моей высшей меркой завещанием моей мамы. И она была на высоте, еще какой. для нее всегда и во всем Родина была превыше всего. И такой чистоты, как Лёлька, люди встречаются редко.
Разумеется, Аня знает и о Лёльке, и о сыне. Но об этом мы никогда не говорим!.."
Глава двадцать четвертая ПИРРОВА ПОБЕДА
- Какой нетонкий эксцентрик этот Джерри Парсел! - шепотом воскликнул молодой гость, оглянувшись предварительно по сторонам. - Нет, чтобы придумать нечто воистину экстравагантное, воистину американское - он выбрасывает ежегодно, я даже боюсь назвать какую, сумасшедшую сумму денег ради устройства этого бала "Голубой Козленок".
- Во-первых, - возразил пожилой гость, - стоимость этого ежегодного бала хорошо известна. Она определяется суммой пятьсот тысяч долларов. Иными словами, на каждого приглашенного - а их, вы знаете, ровно двести пятьдесят человек - расходуется две тысячи. Не так уж много. Особенно, если учесть, что благотворительные базары и аттракционы вернут хозяину все его затраты с лихвой.
так разговаривая, эти двое подошли к довольно высокой пирамиде, которая была расположена в самом центре большого парадного зала нью-йоркского особняка Джерри. У пирамиды была срезана вершина. Вместо нее, на высоте примерно пятнадцати футов, размещался вольер, в котором находился голубой козленок.
- Далее, - продолжал пожилой гость, надевая очки и внимательно разглядывая животное, - позволю себе не согласиться с другим вашим замечанием. Мне представляется, трудно придумать что-либо более американское, чем этот бал.
Он попробовал пальцем отколупнуть кусочек золотой краски, которой была окрашена пирамида. Впрочем, через минуту, поняв тщетность своих попыток, он продолжал:
- ритуал этого бала был определен более полувека назад покойным отцом покойной Маргарет.
- Да, но почему именно козел? - вновь шепотом возмутился молодой гость. - И почему именно голубой?
- Теперь уж точно и не помню, - смешался пожилой гость, - или кто-то из предков Маргарет где-то далеко на Диком Западе поймал именно такой расцветки козла, или он сам вымазался в голубую краску о забор их усадьбы...
- Ну и что же? - не унимался молодой гость. - Почему этому событию нужно посвящать ежегодный бал, да еще приглашать на него цвет нью-йоркского бизнеса?
Пожилой гость, неуверенно улыбаясь, пожал плечами. К собеседникам подбежала молодая женщина. На ней было бледно-сиреневое платье с глубоким декольте, на лице - полувуаль, оставлявшая открытыми лишь глаза и лоб.
- Господа! - приятным грудным голосом обратилась к ним женщина. Как? Вы еще без масок? - и она протянула к ним лоток, висевший у нее через плечо. На лотке были стопками разложены всевозможные маски - от самых простеньких до довольно замысловатых. Против каждой стопки был приколот маленький ценник: 100 долларов, 350 долларов, 500 долларов... Пожилой гость быстро взял самую дорогую маску, отсчитал несколько сотенных ассигнаций, с поцелуем вручил их женщине. Молодой гость, напротив, выбирал долго, примерял то одну, то другую маску, ворчал, что никакая ему не подходит и, как бы между прочим, спросил: "А что, без маски никак нельзя?". "Положительно нельзя", - улыбнулась женщина. Молодой гость вновь стал недовольно перебирать маски. "Вот эта вам больше всего к лицу!" проговорила, теряя терпение, женщина и протянула ему одну за триста долларов. "Вы так думаете?" - пробурчал раздраженно молодой гость, но маску взял и деньги выложил. Чтобы хоть как-то выказать свое неудовольствие, он не вложил их в руку женщины, а с досадливой небрежностью бросил на лоток. Женщина собиралась уже было направиться к другим гостям, но пожилой легонько удержал ее за руку: "Скажите, дорогая, у нас тут спор вышел из-за того, почему именно "Голубой Козленок"? - Он смущенно улыбнулся, словно говоря: "Склероза пока еще нет, а вот ведь, поди ж ты, запамятовал".
- О, господа, - оживилась женщина, - эта история прямо в духе наших первых пионеров! Один из предков Маргарет Парсел, выйдя из фургона, увидел в двадцати шагах от себя козленка. Козленок рыл землю ногой и не обратил на человека никакого внимания. Тогда наш бравый пионер схватил винтовку и выстрелил. И что бы вы думали? Он был самым метким стрелком в экспедиции, а тут промахнулся. Подумать только, с двадцати шагов! Козленок исчез. Когда наутро пионер проснулся и вышел из фургона, он вновь увидел козленка на том же месте. При свете солнца пионер хорошо разглядел, что мех у козленка был светло-голубого цвета. И вновь он рыл копытцем землю. "Не знамение ли это свыше?" - подумал пионер. и стал копать землю там, где ему (как он считал) указал голубой козленок. И что бы вы думали, господа? В том месте оказалось столько золота, что оттуда и началось внезапное богатство предков Маргарет. Я не прощаюсь с вами, господа. Милости прошу к моему прилавку во время Базара Сувениров.
Пожилой с улыбкой провожал глазами женщину. Молодой, крепко сжав губы, устремил хмурый взгляд в пол.
Гости меж тем прибывали. Внутренняя стоянка была рассчитана машин на тридцать. Поэтому "кадиллаки", "роллс-ройсы", "мазератти", "мерседесы", бесшумно подкатив к центральному подъезду особняка и бережно высадив своих пассажиров, огибали фонтан и искали пристанища на близлежащих улицах. Стоявшие у въезда полицейские лениво обменивались краткими замечаниями, надменно разглядывали густую толпу зевак, собравшихся, как обычно, на тротуарах. Войдя в дом, вновь прибывшие попадали в довольно широкий и длинный вестибюль, из него - в малую гостиную и далее - по выбору - в одну из трех больших гостиных.
Хозяин и хозяйка встречали всех в малой гостиной. Они выстаивали там ровно четверть часа и затем отправлялись в длительный "вояж" по всем четырнадцати большим и малым залам и холлам первого этажа. За эти четверть часа они успевали поприветствовать лишь сто первых гостей. Поцелуи, рукопожатия, вопросы о здоровье, о том, как идут дела, о том, как здоровье близких родственников и лучших друзей, и ответы на все эти и подобные им вопросы занимали довольно много времени. Мелькали туалеты стоимостью в несколько десятков тысяч, ожерелья и колье, стоимостью в несколько сотен тысяч. Молодость и красота мешались со старческой дряхлостью и уродством, быстрота и энергия - с прозябанием и угасанием. Большинство гостей были представители хорошо известных в деловом мире фамилий. Однако было немало и нуворишей, разбогатевших после второй мировой войны, главным образом - на военных поставках или нефтяном буме. То там, то тут собирались небольшие группы. Собирались они по родственному или - что реже - по деловому признаку. некоторые группы были устойчивы, другие не успев еще как следует собраться - потихоньку рассыпались. Гости едва заметно двигались друг другу навстречу, смеялись, удивлялись, сочувственно кивали. Устав от разговоров, шли к многочисленным столикам и барам; устав от еды и питья, шли туда, где гремела музыка; устав от всей толчеи, выходили в сад. Пища и напитки были самыми изысканными, оркестры и комики - самыми знаменитыми. Однако все приглашенные были, разумеется, пресыщены всем самым лучшим, самым редким, самым из ряда вон выходящим. Поэтому главная прелесть для большинства заключалась в возможности - увы! - не такого уж частого общения. От года к году контингент гостей изменялся мало. Две-три смерти, два-три новичка. Остальные - лучше ли, хуже ли - знали друг друга.
Беатриса появилась с Раджаном, не предупредив отца. Бал "Голубого Козленка" был ее семейным праздником и она считала, что вправе пригласить на этот праздник любого, кого сочтет нужным. О неприятном разговоре с отцом за ленчем Раджану она не рассказала. Надеялась, что время на их стороне, что отец в конце концов смирится. Они приехали минут через сорок осле объявленного начала и вместе с другими запоздавшими гостями прошли в дом. Лишь в малой прихожей их поприветствовал Маркетти. Ни Джерри, ни Рейчел, конечно же, там уже не было. Они встретились час спустя на одной из больших веранд, выходивших в сад. Вконец запыхавшись после какого-то сумасшедшего модного танца, Беатриса попросила Раджана принести ей чего-нибудь попить. Она полулегла на небольшой темно-бордовый диванчик и смотрела через распахнутое окно в сад, погруженный в полутьму. Мелькали какие-то таинственные тени. Слышался чей-то мягкий шепот. Где-то, наверное в самой дальней беседке, едва слышный, раздавался сдержанный женский смех. Закрыв глаза, Беатриса чувствовала, как ее тело словно колышется на больших теплых волнах. Слышались удары, ритмичные удары прибоя. Она, все так же не открывая глаз, прижала ладони к вискам. Удары сделались заметно слабее. Беатриса усмехнулась: "Пьяненькая! Немного пьяненькая! Но позволителен вопрос: когда мне быть пьяненькой, если не сегодня? Мне так хорошо, так чудесно хорошо. Только вот мамы рядом нет...". Мама. Из одного из этих залов Беатриса и провожала ее в их фамильный склеп. Мама. Беатриса вспомнила, как она когда-то невольно подслушала разговор между мамой и отцом. Девочке едва исполнился шестой год, но разговор этот она запомнила на всю жизнь.
Маргарет: Тебе мало этих девок на стороне. Ты и в дом притащил одну из своих потаскушек под видом гувернантки.
Джерри: Ты всегда преувеличиваешь, Мардж. Луиза - невинное дитя.
Маргарет: В вестибюле сидят полицейские. Они просят разрешения обыскать комнату, в которой проживает это "невинное дитя".
Джерри: Какая наглость! У нее были рекомендательные письма от самого графа Кутурье.
Маргарет: Не имею чести знать этого графа, но представляю, какие прелести и способности Луизы он расписал тебе в своих рекомендациях. Дело, однако, серьезнее, чем ты думаешь. Это "дитя" подозревается в соучастии в ограблении и убийстве.
Джерри: Боже милостивый! не иначе как это роковое недоразумение.
Маргарет: Роковое недоразумение заключается в том, что ты уже в который раз связываешься с бездарной актрисой и беззастенчивой авантюристкой. Я молю Бога, чтобы наша дочь никогда не узнала о той ужасной двойной жизни, которую ведет ее отец.
Джерри: Мардж! Клянусь Всевышним, не стоит так волноваться по столь незначительному поводу. (Кивок слуге). Пусть полиция займется своим делом. будем надеяться, что мир сделается чуть чище, чуть лучше, чуть честнее. Ах, Мардж! Какие все это, право, пустяки!
Беатриса очень хорошо помнила, что ее охватило тогда чувство обиды на Луизу. Но не была она довольна и тем, как говорила и как вела себя мама. Отец, отец - другое дело. Он всегда, несмотря ни на что, вызывал у нее чувство симпатии, осознанной и инстинктивной. При одном виде его она уже радостно улыбалась. А ведь он был с ней достаточно строг, и пока ей не исполнилось четырнадцати лет, все подарки, все экстравагантные и созданные по особому заказу торты, шоколады, огромные наборы конфет, она получала из рук матери. Когда же она стала старше, она внутренне всегда была на стороне отца в его легкомысленных "проказах" и "проделках". Временами, когда она задумывалась над этим, ей самой все это казалось странным, плохо объяснимым. Ведь она обожала маму. И не была по натуре ни особенно страстной, ни хоть чуточку распущенной. "Я - папина дочка, - говорила она сама себе с тихой усмешкой. Не знаю почему, но я готова простить моему папке все, что бы он ни сделал. за его силу. За его ум За его широту. Что может быть прекраснее в мужчине, чем эти три качества? Ни-че-го!". Те страдания, с которыми отец перенес потерю мамы, лишь возвеличили его в глазах Беатрисы. "Если очень сильный человек не испытал в жизни ни разу приступа слабости, - думала она, значит, он не человек вовсе, а машина. Слава Богу, мой отец человек, и еще какой!"
Когда Беатриса открыла глаза, она увидела, что перед ней стояли трое: Раджан протягивал высокий стакан ледяного лимонада, смешанный пополам с пивом - ее любимый шэнди; Рейчел и Джекки Кеннеди, обнявшись и улыбаясь, внимательно разглядывали ее прическу.
- Клянусь Озирисом, - воскликнула Джекки, - перед нами сама Клеопатра Великолепная!
- Антоний, - в тон Джекки проговорила Беатриса, обращаясь к Раджану, - дай мне утолить жажду слезами лотоса!
- О да, - вступила в разговор Рейчел, - слезы лотоса единственные сладкие слезы во Вселенной.
- Это и понятно, ведь это слезы разделенной любви, - к беседовавшим присоединился дик Маркетти, который привел за собой официанта с подносом, заполненным напитками. Каждый, не спеша, со знанием дела наливал себе свое - виски, джин, вино, коньяк - или делал нехитрую, но приятную смесь, добавлял тоника, содовой, простой воды. И льда.
- Вы бы только посмотрели, господа, каким смешным выводком выглядят Вандергольды, - смеялась Джекки. - Впереди чинно выступает папа Вандергольд, за ним Вандергольд-мама, а за нею - в порядке старшинства все братья и сестры Вандергольды соответственно с мужьями и женами.
- А поскольку в семье Вандергольдов неизменной традицией является то, что служат как женщины, так и мужчины, - продолжала Рейчел, - то получилось нечто вроде выездного заседания правления банка "Вандергольд и К ".
- Как я завидую вашему предку, Беатриса! - вздохнула Джекки. Романтика, поэзия, свист пуль и грохот каменных обвалов, засады краснокожих и непрерывные стычки с ними. жизнь!
- И не без чудес! - заметила Беатриса. - Какой-то голубой козленок находит горы богатств и правит, нежно и сладостно, судьбой огромной семьи вот уже более двухсот лет.
Слушая разговор женщин, Раджан думал о своем. Он знал, что Джерри Парсел - один из самых богатых людей Америки. Но, признаться, не ожидал встретить такую роскошь в его доме. Роскошь, не скрытую от глаз других, а, напротив, кричащую о себе во весь голос. Он видел роскошные дворцы и у себя в Индии. Но такого, чтобы целый зал был инкрустирован затейливыми золотыми пластинами,, искусно врезанными в плитки разноцветного мрамора, весь зал и потолок и пол, и стены - такого он не видел еще никогда. И эти туалеты, и драгоценности, и яства, все это коробило его. Роскошь как бы кричала: "Я правлю всем светом! На остальное мне наплевать!".
Раджан вспоминал свои недавние встречи и наблюдения в Гарлеме. И содрогался. Ведь это же совсем рядом. Это же здесь, на одном ничтожном клочке земли. Вспомнив о Гарлеме, он внимательнее, чем раньше, осматривался вокруг. Эти бутафорские маски и полумаски не могли скрыть от него факта, который был так естествен и, тем не менее, так поразил его: среди всех, кто присутствовал на этом балу, не было ни одного человека с небелым цветом кожи. Не считая, конечно, его самого. Но разве он получил формальное приглашение на этот бал? Его привезла дочь хозяина безо всякого на то разрешения, уверенная, что она вправе делать все, что ей хочется. Он не знал наверное, так ли это на самом деле. не знал он и истинного отношения ее отца, мистера Джерри Парсела, к их роману. И отношения всех этих людей, собравшихся сегодня здесь. Однако, прожив в Америке около полугода, он имел определенный опыт, кое-что ему подсказывали коллеги-журналисты (дружественные, нейтральные, откровенно враждебные), многое он чувствовал интуитивно, еще о большем смутно догадывался. Он был представителем древней и мудрой цивилизации, человеком умным и тонко чувствующим. Он мгновенно читал наспех скрытое презрение в глазах неуча и дилетанта, умел разглядеть и глубоко спрятанную ненависть за приветственными словами вышколенного эрудита. В его стране были сильны, сомненья нет, сословные барьеры. Но разве там кому-нибудь могло бы прийти в голову ставить человека вне закона, руководствуясь при этом исключительно одним соображением - цветом его кожи?
Перед поездкой в Штаты, помнится, Раджан лишь однажды задумался о том, что в этой стране судьба его может сложиться совсем независимо от воли его и его любимой. Это произошло в американском посольстве, когда он приехал туда за въездной визой. Нет, его встретил весьма учтивый консульский работник, который был воплощением вежливости, радушия, остроумия. Они проговорили о культурной жизни Нью-Йорка минут двадцать, и время для Раджана бежало так незаметно. Когда вдруг его взгляд упал на развернутую полосу "Лос-Анджелес таймс". На полосе синим карандашом небрежно была отчеркнута какая-то заметка. Раджан без труда прочитал заголовок: "Насильник и убийца черной девочки все еще не найден". Американский дипломат, перехватив его взгляд, оборвал фразу об очередной театральной премьере на Бродвее на полуслове. Сложив газету, он сунул ее в средний ящик своего стола; словно бы извиняясь, заметил: "Джорджия. Юг. Традиции. Туда на первых порах ездить я бы вам, говоря откровенно, не рекомендовал". "Что же вы и через двести лет после революции и через сто лет после Гражданской войны все еще не можете отказаться от таких традиций?" - подумал он тогда. И оказался во власти гнетущих, тяжелых сомнений, которые, правда, рассеялись, как только он ступил на борт самолета "Пэнэм", который должен был доставить его в Нью-Йорк к его мечте, к его возлюбленной, к его Беатрисе.
И вот он здесь, в ее доме, на балу в обществе избранных. И с ним все ласковы и предупредительны. А ему от этой ласковости, от этой предупредительности и неловко, и неуютно, и пасмурно. Беатриса внешне спокойна, уверенна, тверда. Но Раджан изучил Беатрису достаточно для того, чтобы понять, что она нервничает - и, пожалуй, не нервничала так уже очень давно. Раджан не думал о том, что в этот вечер на карту была поставлена судьба его и Беатрисы, их любовь. Но он понимал, что подавляющему большинству собравшихся в тот день в особняке Джерри Парсела людей противна была сама мысль о том, что белая женщина может быть счастлива с темнокожим. "Но может же быть такое, - думал Раджан, лаская взглядом Беатрису, - что ее отец, могущественный Джерри Парсел, мыслит иначе, чем это так привычно мыслящее большинство? Ведь чем-то должен же он от них отличаться, он, сам Джерри Парсел? Да не просто Джерри Парсел, а еще и знаменитый писатель Уайред!".
- Я всегда с радостью прихожу на ваш ежегодный бал, улыбаясь под маской, говорил Джон Кеннеди. - Всегда у вас получается как-то по-семейному, без излишних церемоний. Некоторые физиономии,разумеется, до того осточертели, что лучше бы их не видеть вовсе, не говоря уж о таких семейных торжествах, как это. Зато многие другие и приятны, и веселы, и беззаботны!
- Скоро, как обычно, будут разыгрываться призы, - вполголоса произнес Джерри. - Мне хотелось бы сделать маленький подарок Джекки, но так, чтобы она и сама не подозревала. Ведь у нее послезавтра день рождения, не так ли?
Кеннеди подтвердил: "Именно послезавтра".
- Послезавтра я буду в Тель-Авиве, - продолжал Джерри. Так вот, один из главных призов сегодня будет вручен за ответ на вопрос: "Где был основан первый в истории человечества банк?".
- Признаться, и я не припомню - где, - смущенно сказал Кеннеди.
- В Эфесе, - спокойно, с трудом скрывая нотки превосходства, заметил Джерри. - У меня к тебе просьба, Джон. расскажи сейчас Джекки какую-нибудь историю, но придумай ее так, чтобы в ней обязательно фигурировал первый банк в Эфесе. Я уверен, она и станет победительницей.
- Спасибо, Джерри, - не переставая улыбаться, дружелюбно произнес Кеннеди. - Ты настоящий друг, но истина дороже. Я очень хотел бы, но не могу принять твое предложение. Даже маленькая неправда для меня неприемлема. И все же - спасибо!
"Чистюля, - хмыкнул про себя неприязненно Джерри. - Во всем чистюля. Во всем, что касается лично его или его семьи. И большую политику чистыми ручками делать хочет. А она вся на дерьме замешена. Вот поэтому-то, мой мальчик, ты мне и не годишься. Я так надеялся, что со временем ты переменишься... Ну, ничего, об Эфесе Джекки узнает из другого источника".
-".. Ты знаешь, Джерри, что составляет фактическую мощь нашей нации? - спрашивал Кеннеди, готовя для себя коктейль "дэкьюри". - Мощь американской нации составляет совокупность индивидуальных финансово-экономических инициатив. - Он попробовал светло-коричневую жидкость из стакана, добавил в него немного рома, льда. - Добрая половина этих "инициатив" собралась сегодня здесь и радостно чтит память Голубого Козленка.
Оторвавшись от стакана с крепким мартини, Джерри спокойным взглядом обвел тех гостей, которые в этот момент находились рядом с ним и Джоном Кеннеди.
- Теперь представь себе хоть на миг, что произошло нечто непредвиденное, непредсказуемое, непоправимое.
- Например? - Джерри изучающе смотрел на Кеннеди.
- Например, - почти с открытым раздражением, вызванным несообразительностью собеседника, нетерпеливо воскликнул Кеннеди, например, большевистские агенты подложили под этот ваш особняк мощную бомбу замедленного действия...
- Или русская атомная подводная лодка, - вторя Кеннеди, громко произнес Джерри, - ворвалась в нью-йоркскую гавань и расстреляла нас атомными снарядами чуть ли не прямой наводкой.
Какое-то мгновение Кеннеди пристально разглядывал Парсела сквозь глазные прорези своей маски: "Не иронизирует ли? Нет, пожалуй, не иронизирует", - наконец решил он.
- Великая кутерьма возникла бы в деловом мире!
- Да, великая, - согласился Джерри. Про себя добавил, усмехнувшись: "И только ли в деловом?".
- Сэр, - перед Джерри возник высокий брюнет в маске.
- Да... - рассеянно произнес Джерри, не узнавая брюнета.
- По точным подсчетам, - понизив голос, сказал брюнет, отведя на секунду маску от лица, так, чтобы Джерри узнал его, - прибыло двести сорок восемь гостей.
- Хорошо, Маркетти, - сдержанно улыбнулся Джерри. Не столько Маркетти, сколько Джону Кеннеди, на которого он в это время смотрел. Продолжайте веселиться.
- Двести сорок восемь, сэр, не считая мисс Парсел и господина Раджана.
- Ах, так! - громко воскликнул Парсел, однако ни Кенне- ди, ни Маркетти не поняли, с выражением одобрения или осуждения были произнесены эти два коротких слова.
- Я так давно, кажется, целую вечность, не видел Беатрисы, - оживился Кеннеди. - И, обращаясь к Маркетти: - Вы оказали бы нам любезность, сэр, если бы не сочли за труд проводить нас к ней. Не так ли, Джерри?
Джерри кивнул, и Маркетти, ежесекундно оглядываясь, стал прокладывать путь из одного зала в другой...
"Явились, - думал меж тем Джерри. - Что ж, по-своему они вполне правы. Они любят друг друга. Беатриса всю жизнь, без единого исключения, была вольна поступать так, как она считает нужным. Этот парень вырос в стране, где деление людей по цвету кожи просто непонятно. Насколько я знаю, а теперь и вижу, научился он пока здесь мало чему. Да и на Беатрису наш недавний серьезный разговор не произвел, выходит, никакого впечатления. Выходит, глупцом перед всеми этими двумястами сорока восемью Великолепными выгляжу один я. Презабавная ситуация. Правда, пока все они еще полагают, что своенравная наследница замка Голубого Козленка тешится с заморской игрушкой. Что ж, не будем их разубеждать в этом..." Они уже подошли к открытой веранде, на пороге которой стояли Беатриса, Раджан, Рейчел и Джекки. Беатриса поцеловала отца, повиснув у него на какое-то мгновение на шее. Обняла Джона Кеннеди. Дала ему поцеловать щеку.
- Простите, господин Раджан, мы с вами нигде не могли встречаться раньше? - спросил Кеннеди. И по тому, каким тоном это было сказано, и по тому, что Кеннеди склонил голову едва заметно набок, Джерри понял, что тот пытается проникнуть в самую суть индийца. "Вижу, наслышан Джон о моем черномазом, угрюмо наблюдал за их разговором Джерри. - Представляю, сколько насмешек в мой адрес раздается по поводу безудержной страсти Беатрисы в этой семье. А ведь семья Кеннеди - с устойчивыми северными традициями. Что им за дело, да и мне тоже, что этот парень из Индии? Для всех нас он негр, черномазый. Верно Эйб Линкольн говаривал: "Все люди рождаются равными... кроме негров". Парсел вспомнил о своей встрече с Раджаном сначала на празднике, а потом в доме Роберта Дайлинга в Дели. Да-да, тогда он показался ему несомненно любопытным собеседником. Помнится, они даже что-то обсуждали из его, Парсела, книг. Вспомнил Джерри и о встрече с Раджаном-старшим в Женеве. Как огромен и вместе с тем как тесен этот мир. Тогда, в Дели, Джерри смотрел на этого парня как на возможный источник интересной информации по некоторым аспектам индийской политики. теперь он видел в нем лишь одно - человека, который собирается (пока лишь, слава Богу, собирается) сделать из него, Джерри Парсела, всеамериканское посмешище. Не умышленно, нет. В силу стечения обстоятельств.
- А вы опасный человек, - смеялся Кеннеди. - Я читал ин- тервью, которое моя жена давала вам во время ее поездки в Индию. И ваши комментарии к ее ответам.
- Джон несколько утрирует, - вмешалась в разговор Джекки. - Просто у нас с господином Раджаном различный подход к целому ряду проблем.
- Например, к проблеме о том, каким должно быть Общество Равных Возможностей, - опустив маску, прищурился Кеннеди.
- Господа, - взмолилась Беатриса, - можно хоть один раз в году провести без политических дебатов? - И тут же объявила, капризно надув губы: - Я хочу танцевать!
- Танцевать! Танцевать! - тотчас присоединились Беатрисе Рейчел и Джекки. Джерри обернулся, ища глазами бар. Когда он вновь поднял голову, он увидел, как Джекки и Раджан выделывали невероятные па только что родившегося модного танца. Беатриса пыталась приобщить к тому же Джона Кеннеди. Маркетти бережно танцевал с Рейчел.
После танца первыми подошли к Джерри Беатриса и Кеннеди. Оба часто дышали. Щеки Беатрисы порозовели. Кеннеди держался обеими руками за поясницу, морщился и улыбался одновременно. "Донимают беднягу боли в позвоночнике", - с удовлетворением подумал Джерри. Вслух сказал: "Жаль, что не приехал твой младший брат, Джон. Уж Бобби-то знает в танцах толк".
- И в танцах, и во многом другом, - с теплом в голосе отозвался Кеннеди.
- А что, с Бобби что-нибудь стряслось? - вежливо поинтересовалась Беатриса.
- Он был вынужден срочно вылететь в Южную Америку по делам одной из своих фирм, - ответил Кеннеди. И отошел в сторону, чтобы налить себе и Джекки какого-то сока.
- А что, Бобби не последний парень в нашем королевстве! - заметил Джерри, глядя на Беатрису. - И умен, и красив, и холост. Почему бы тебе, для разнообразия, не пофлиртовать и с ним?
- Папа, любимый, ты решил мне дать совет по сердечной части впервые в жизни - тоже для разнообразия? - Беатриса поцеловала Джерри, попробовала "мартини" из его стакана, поморщилась.
- Тебе налить чего-нибудь? - спросил Парсел.
- Не беспокойся, папа. Сейчас это сделает Раджан... Жюри заканчивало работу по определению "Короля" и "Королевы" бала. Основная масса гостей столпилась теперь в большом зале, где находилась пирамида с Голубым Козленком. В жюри входило шесть женщин и шесть мужчин. Разместившись в довольно обширной ложе, выдвинутой в зал в одном из его углов, они долго обсуждали итоги всех предварительных конкурсов, ответы на викторины. Споры были довольно острые, поскольку претендентов было много, а результаты плотные. В объявленное время - ровно один час ночи - председатель жюри, молодившаяся упитанная шатенка, включила микрофоны: "Леди и джентльмены! Мне доставляет особое удовольствие...".
Королем был объявлен семидесятилетний крепыш с бицепсами гимнаста и стрижкой армейского капрала. Королевой избрали тоненькую семнадцатилетнюю девушку с короткими косичками, в которые был вплетен огромный бант. На короля возлагала корону Беатриса, на королеву - Джерри. К этому времени все гости сгрудились в зале. Задние теснили передних. Раздавались свист, визг, крики.
Король произносил тронную речь: "О вы, мои верные вассалы! В этот ранний час зарождающегося дня мы, милостию Голубого Козленка самодержец, повелеваем осушить бокалы шампанского в честь ее величества Королевы!". В наступившей тишине едва слышно играли спрятанные где-то оркестры. все сосредоточенно пили специально привезенный для этого из Франции золотистый напиток. Но вот громче и громче зазвучали трубы, пока, наконец, весь зал не утонул в этих бравурных звуках. Король поднял скипетр и возгласил: "В соответствии с декретом, который был издан два столетия назад, сейчас состоится традиционное крещение Королевы. Джентльменов прошу преклонить колени. Музыка!". Ударили барабаны, запищали виолончели, все мужчины в зале опустились на одно колено. Голубой Козленок оказался в руках Беатрисы. Над срезанной вершиной пирамиды стали медленно выдвигаться прозрачные стенки стеклянной ванны. Ванна была заполнена шампанским. В ней плавала счастливая Королева бала. Раздались аплодисменты, приветственные возгласы. невидимые оркестры исполняли торжественный марш. Осторожно выбравшись из ванны, королева набросила на свое бикини пурпурную мантию и медленно стала спускаться в зал по узенькой лестнице. наступило время последней лотереи. разыгрывалась стеклянная ванна Королевы.
По крутой лестнице, скрытой в одной из стен особняка, Джерри поднялся на третий этаж, в свой кабинет, Какое-то время он сидел в любимом кресле, устало откинувшись на спинку. Было темно. шумы нижнего этажа совсем не проникали сюда. Джерри долго сидел так в темноте и тишине. "Распугал даже собственные мысли, - невесело резюмировал он. - А подумать, вроде бы, есть о чем. Ну да ладно". Парсел включил слабый свет, придвинул к себе телефон. Набрав номер, выждал пять гудков. Нажал на рычаг и, услышав сплошной гудок, вновь набрал тот же номер. Тотчас же в трубке раздался мужской голос: "Алло!". Джерри молчал. "Вас не слышно". Джерри бросил трубку. "Номер перепутал?" - подумал с досадой он. Минуту спустя достал из внутреннего кармана пиджака маленькую записную книжку, открыл на нужной странице: "Нет, номер я не перепутал. Чей же это мог быть голос?".
Он вновь повторил процедуру с пятью гудками, отключением и последующим набором того же номера. "Говорите!" - сказал кто-то негромко, но резко. "А я уж подумал, что набрал совсем не тот номер", - медленно произнес Джерри. "Номер набран правильно, сэр, - поспешно сообщил Бубновый Король и метнул при этом злой взгляд на Агриппу. - Рядом случайно оказался посторонний. Ему сделано соответствующее внушение". "Хорошо, спокойно заметил Джерри. - Я хотел бы, чтобы и впредь этот номер оставался лишь вашим и ничьим более". "Да, сэр", - Бубновый Король еще раз устрашающе посмотрел на Агриппу. Прошептал мимо трубки: "Еще раз прикоснешься к этому аппарату хребет сломаю. Сам". "Думаю, настало время осуществить операцию "Нежный грим". Повторяю, что осуществление ее должно быть поручено ювелиру. Или у вас нет ювелиров?". "У нас есть ювелиры, сэр". "Учтите, что отец нашего клиента - мой партнер. Я не хотел бы причинить ему излишних неприятностей", - Джерри насторожился, ему показалось, что по скрытой лестнице кто-то осторожно поднимается. Тихонько положив трубку на стол, он подкрался к двери, стремительно ее открыл, прислушался. Успокоившись, вернулся к телефону. бубновый Король что-то говорил в трубку. "Остановитесь, - властно оборвал его Джерри. - Повторите все сначала, я на секунду отлучался". "Я говорил, сэр, - послушно начал Бубновый Король, что все будет осуществлено чисто. Исполнитель - действительно ювелир. Со стажем и опытом. Время операции, сэр?". "Через двадцать пять - тридцать минут клиент выедет из моего дома". "Я все понял, сэр. Приступаю к операции. Когда можно вам сообщить о результатах?". "Через час-полтора меня можно будет застать по тому телефону, который у вас имеется". "Благодарю, сэр", - закончил разговор Бубновый Король. Номер телефона, стоявшего в спальне Джерри Парсела, он знал наизусть.
Джерри вновь ощутил усталость. Теперь к ней примешивалась тревога. Откуда она шла, чем была вызвана? Парселу казалось, что последнее время кто-то постоянно противостоит ему на бирже, кто-то могущественный, безжалостный, агрессивный. "Да полно, так ли это? - испытывал сам себя Джерри. - Кто же это осмеливается бросать мне вызов чуть ли не в открытую? Мнителен я стал чрезмерно, вот что. Старею, должно быть"...
- Вызови сейчас же Сержанта, - коротко бросил Бубновый Король Ченю. Тот широко улыбнулся: "Она сегодня спит здесь, внизу. Через пять минут будет у тебя".
Действительно, через пять минут Сержант стояла перед Бубновым Королем.
- Садись, - просипел ей в самое ухо Чень. - Садись, дело есть.
Сержант резко села, смотрела куда-то в сторону, мимо Бубнового Короля. Тот внимательно вглядывался в лицо женщины. Потом сказал:
- Может быть, пора прекратить обижаться? Провернешь четко одно дельце, сразу наверстаешь все, что потеряла за этот месяц по своей глупости.
Сержант молчала. Бубновый Король с неприязнью посмотрел на Ченя. "Еще не хватает, чтобы она вдруг отказалась", вспыхнула мысль в его сознании... Вспыхнула и исчезла. Сержант глухо произнесла:
- Обижайся, не обижайся - надо жить. Какое дельце?
- Ты того парня помнишь, которого вы со Шрамом чуть не шлепнули на "лежбище"?
- Еще бы мне его не помнить, - лицо Сержанта передернулось от злобы. - Из тысячи узнаю.
- не разучилась еще кэбом кэб "целовать"? - спросил Чень, глядя на Бубнового Короля. Тот нервно засмеялся, потирая руки.
- Сам знаешь, что нет, - сказала Сержант.
- Еще бы! - успокоившись, строго произнес Бубновый Король. - Сколько тебя этому учили! Да кто учил? Разбей-Любую-Машину-Вдрызг-А-Сам-Останься-ВЖивых!
Он посмотрел на часы, спросил: "Дом Парсела знаешь?". "В Манхэттене?". "Да. Через пятнадцать минут чтобы была там, Бубновый Король повернулся к Агриппе: - Ты ее прикроешь. Заодно проверишь чистоту работы". "Я?!" - изумился Агриппа. "Ты", - деловито подтвердил Бубновый Король. Агриппа насупился, но молчал.
- "Поцелуешь" аккуратно, так, чтобы он лишь царапинами отделался да легкими ушибами, - проговорил, отчетливо фиксируя каждое слово, Бубновый Король. - Если это будет не так, подохнешь самой страшной смертью.
- Ты не сказал, кого "целовать"? - усмехнулась Сержант.
- Что же, я тебе о мистере Раджане-младшем просто так напомнил? угрожающе спросил Бубновый Король.
- Дурой будешь перед новым любовником прикидываться! просипел Чень. Пора.
"Отец! - глядя в спину выходившей из комнаты Сержанта, подумал Бубновый Король, вспомнив слова Парсела. - Высокочтимый мистер Джерри Парсел! Его отец, Раджан-старший, он ведь не только ваш, он и мой партнер. И еще в каком бизнесе!".
Сержант остановила свой мощный темно-синий "крайслер" в полусотне шагов от выезда из особняка Парсела. Вплотную за ней примостился "додж" Агриппы. Ну, молись, индиец, своим постылым богам", - подумала Сержант, включая двигатель и свет и вглядываясь в освещенный квадрат выезда.
В малой столовой в это время было шесть человек: Джерри, Рейчел, Джон и Джекки Кеннеди и Беатриса и Раджан. В шести подсвечниках ярко горели три дюжины свечей. Стол был просторный, сидели на расстоянии двух ярдов друг от друга.
- Ты знаешь, папочка, я вдруг разлюбила наш семейный старинный саксонский фарфор, - негромко сказала Беатриса. Мне кажется, он перестал быть живым.
- Фарфор тоже умирает, - вздохнул Джерри. - Не знаю, так ли уж правы ученые, утверждающие, что материя вечна и что меняются лишь формы ее существования.
- Вечность - само это слово какое-то холодное, неуютное, - произнес Кеннеди. - Впрочем, наверно, для одного это - миг, а для другого бесконечный ряд мгновений.
Раскрылась кухонная дверь и румяный пожилой шеф вкатил тележку, покрытую белой салфеткой.
- Судьба Голубого Козленка - вот в чем причина вашего печального философствования! - воскликнула Джекки. Шеф сдернул с тележки салфетку и поставил в самый центр стола большое блюдо. На нем стоял целиком запеченный Голубой Козленок. Шеф легко снял с него бутафорскую шерсть, быстро разделал тушку на шесть частей, поставил перед каждым из сидевших за столом тарелку с дымящимся мясом.
- Прелесть! - захлопала в ладоши Джекки.
- наш козленок знаменит тем, - с гордостью произнес Джерри, - что весь век, отведенный ему на земную жизнь, все два месяца, его рацион стабилен и монотонен - свежее молоко с фермы.
- А мне жалко этого козленка, - дрожащими губами произнесла Рейчел и с огромным трудом удержала слезы.
- По-моему, его судьба завидна, - возразил Кеннеди. - Он прожил мало, но в его коротенькой жизни был большой смысл. Чего, к сожалению, нельзя сказать о великом множестве других - и зачастую таких пространных - жизней.
"Посмотрим, сколько проживешь ты, наш несравненный чистюля", недобро усмехнулся Джерри. И обратился к Раджану:
- А вам ваша религия не воспрещает есть козлятину?
- Нет, - невозмутимо ответил Раджан. - К тому же, я знавал мусульман, которые находили подходящую лазейку в Коране и с удовольствием ели свинину.
- Какие это все условности! - заметила Рейчел. - Коран, Библия, индуизм, свинина, говядина. - Если нет Бога в душе, то к чему все эти запреты и заповеди? Если же он в душе есть, то человек сам безошибочно отделяет Добро от Зла, человек способствует победе Добра - даже неосознанно.
- Господа, - произнес Джерри, задумчиво глядя на свечи. Сегодня было много тостов. И я хотел бы, чтобы за обилием красивых и добрых слов не потерялось наше радушное американское гостеприимство. Я хочу предложить тост за здоровье и процветание гостя нашей страны господина Раджана-младшего. Я имел удовольствие встречаться с ним у него дома, в Индии. Я знаю его отца. Я люблю их умный, великий, трудолюбивый народ. За Раджана-младшего,господа! И за благословенную богами землю его предков!
Раджану было одновременно и приятно и неловко выслушивать то, что только что говорил о нем и об Индии Джерри Парсел. Причиной тому было то, что он интуитивно сомневался в искренности американца. Но ведь это говорил отец Беатрисы. Не только магнат и финансовый полубог, но и писатель Уайред, произведения которого были неизменно отмечены широтой и терпимостью взглядов. Не понравился тост и Беатрисе. Конечно, отец вполне мог произнести его, движимый чувствами хозяина дома. Но она бывала с ним на множестве обедов и не помнила случая, чтобы Джерри публично расписывался в любви - "из радушного американского гостеприимства" - даже монархам и премьерам. Он мог сделать исключение ради нее. Пожалуй. Он любил ее, и Беатриса хорошо это знала. Но она знала также и то, что отец весьма неодобрительно смотрит на ее связь с Раджаном. Как-то полгода назад он даже сам сказал ей, что им следовало бы серьезно обсудить ее будущее. Она понимала, что он имеет в виду под этим. Но время шло, разговора все не получалось. Беатриса угадывала чутьем, что это скверный признак. Наконец,наступил тот злосчастный ленч, когда отец почти потребовал от нее "порвать с этим не в меру загорелым заморским гением репортерского пера". Впервые в жизни Беатриса ответила отцу со злобой, граничившей с ненавистью: "Я никогда не пыталась диктовать тебе вкусов и пристрастий. Не говоря уж о любвях. Не желаю, чтобы и ты...". "Согласен, - поспешно выдохнул Джерри. Извини, я не хотел тебя задеть или обидеть ни в малейшей степени. Это, разумеется, абсолютно твое и только твое дело".
И подумал: "Сумасшедшая. Не надо было вообще затевать с ней этого разговора".
- Я мечтаю побывать в вашей стране, - отпив глоток сока, сказал Раджану Кеннеди. - Мне кажется, все у вас интересно: культура, религия, философия...
- Я уверен, - волнуясь произнес Раджан, - что ваш визит приветствовали бы самые широкие круги нашей общественности.
- Господин Раджан говорит правду, - заметила Беатриса. Я могу подтвердить это как американка, встречавшаяся с тысячами и тысячами индийцев в столице и в провинции.
Джон Кеннеди улыбнулся, благодарно кивнул головой. Рейчел извинилась, сославшись на усталость и недомогание, покинула столовую. Через несколько минут и Раджан стал в самых деликатных и завуалированных выражениях искать возможность ретироваться. Беатриса пошла проводить его до двери.
- Я, пожалуй, не поеду с тобой в Гринвич-Вилледж, - украдкой зевнув, сказала она. - Очень устала. И с отцом хочу поговорить. ты не обидишься?
- Что ты, Беата! - Раджан обнял приникшую к нему Беатрису,несколько раз поцеловал ее, каждый последующий раз - дольше и страстнее.
- Не надо, любовь моя, - легонько оттолкнула его Беатриса, тихо засмеялась. - Еще один такой поцелуй - и я уеду с тобой сию же минуту хоть на край света.
Наконец Раджан отстранился от нее, сказал: Нет, нет, ты и впрямь устала. И ты так редко видишь своего отца. Утром я буду звонить". Он послал ей воздушный поцелуй и быстро пошел к выходу, минуя фонтаны, клумбы, беседки. Хотя было очень поздно, чувствовал себя Раджан легко и радостно. Впервые, благодаря Беатрисе, он сумел взглянуть изнутри на кусочек жизни вершителей судеб Америки. Именно изнутри. Он познакомился с Джоном Кеннеди. Он удостоился высшей чести - быть приглашенным на редчайшее и символическое блюдо. "Что ж, может быть, мне удастся найти общий язык с самим Джерри Парселом, - весело думал он, садясь в свою машину. - Я не могу жить без Беаты. Значит, нужно найти этот общий язык во что бы то ни стало. Сегодня вроде мистер Парсел был менее суров, чем тогда, за ленчем в Дели. Даже тост за меня произнес. И за Индию". Отъехав от тротуара, он включил радио. Шла очередная ночная передача последних известий. Раджан стал крутить рукоятку настройки. Раздались звуки блюза. "Пожалуй, это лучше, чем зловещие сообщения о бомбах и крови", - решил Раджан. Блюз сменила песенка. Ее исполнял смешанный дуэт. Мотивчик был мягкий, приятный. Раджан сначала не разобрал слов, стал прислушиваться внимательнее, прибавил звук. Дуэт пел: Пусть жизненный путь я избрал неторный. Что толку, что был я смелый? За черных был бог всегда черный За белых - всегда белый.
Ах, черный, черный, черный!
Жить хочешь? Будь покорный.
Песня Раджану не понравилась. Он вновь протянул руку к рукоятке настройки и тут увидел в заднем зеркале, что за ним следуют две машины. "Тоже где-то загуляли", - подумал Раджан. Решив пропустить машины вперед, он сбросил скорость. Как по команде, обе машины замедлили ход. Раджан резко нажал на гашетку газа. Машины не отставали. Все трое ехали теперь на довольно большой скорости. Вдруг шедший следом за Раджаном "крайслер" стал постепенно выравниваться с ним. В зеркале он видел теперь женское лицо. Чем-то оно показалось ему знакомым. Выражением глаз? Крупной родинкой на лбу, над правым глазом? Женщина раскрыла окно и что-то крикнула. Раджан решил, что она просит дать ей пространство обогнать его и взял левее. теперь "крайслер" вплотную придвинулся к машине Раджана. Женщина вновь что-то закричала. Лицо ее исказила злоба. Если бы Раджан мог расслышать ее слова! Сержант проклинала Раджана, грязно ругаясь, чему обучил ее еще в юности ее недолгий сожитель - португальский матрос. раздался удар, скрежет металла о металл. Раджан увидел, что "крайслер" выдавливает его под встречный автомобиль. Он попытался удержаться на осевой линии, но вскоре понял, что "крайслер" намного мощнее. "Только бы дать проскочить встречному, - обреченно думал он. - Только бы дать ему проскочить!". Вот встречный фургон пролетел мимо, и Раджан, дождавшись перекрестка, резко крутанул руль влево. Запели шины и через мгновение он врезался в маленькую "мазду" ярдах в десяти от угла. Прежде чем потерять сознание, он еще увидел, как справа от него, где-то на той улице, по которой он только что мчался, взметнулся кверху столб огня. Это Сержант, которую он узнал в самое последнее мгновение, не смогла удержать свои триста двадцать лошадиных сил. "Крайслер" пересек улицу и врезался в металлический столб, который, войдя в кабину, превратил тело Сержанта в одно сплошное кровавое месиво. Свернув на перекрестке, "додж" миновал "фольксваген" и остановился невдалеке от него. Через несколько минут завыли сирены. Появились полицеские и пожарные машины, карета муниципальной "скорой помощи".
- И откуда только эти зеваки берутся? - недовольно пробурчал один полицейский другому. - Темень, ночь, знай себе сопи в плечо жены.
- Или любовницы! хохотнул другой, явно помоложе.
- Свидетелей никогда нет, - продолжал первый. - Зевак всегда хоть пруд пруди.
Агриппа дождался, пока санитары вытащили из машины Раджана, перенесли его на носилках в карету "скорой помощи".
- Здорово этот парень покалечился? - небрежно спросил он у врача, который только что осматривал Раджана.
- Похоже, с ним все в порядке, - врач достал сигарету, закурил. Словно спохватившись, быстро добавил, выдыхая дым: "Если, конечно, не отбиты внутренности при ударе. А вы родственник? Или свидетель?
- Ни то, ни другое, - зло отрезал Агриппа. Карета уехала. Агриппа хотел было пройти поближе к "крайслеру", но его окружало довольно плотное кольцо полицейских и пожарных. Агриппа постоял несколько минут в раздумье. Наконец принял какое-то решение, и вскоре его "додж" исчез в боковых улицах...
Ричард Маркетти уехал с бала в четверть первого. Ровно в полночь он сдал дежурство сменному телохранителю и намеревался поехать к одной из своих подружек, испанской певичке. Договорились, что он заедет за ней не позднее половины первого и они уютно проведут остаток ночи в ее миленьком гнездышке. У входа в ресторан "Барселона", где выступала певичка, Маркетти перехватили двое парней. Пока один молча глазел по сторонам, Заложив руки в карманы пиджака, второй, обняв неожиданно Маркетти цепкой рукой, прошептал ему в лицо: "Цезарь возвращается в Рим". Услышав пароль "Коза ностры", Маркетти тут же понял, что мечта о гнездышке на эту ночь, по всей видимости, не сбудется. Улыбаясь, он произнес отзыв: "Кассий не дремлет".
- Свою "железку" бросишь здесь. Поедешь с нами, - ласково скомандовал цепкорукий. Маркетти едва раскрыл рот, чтобы что-то сказать. Собеседник его опередил: "Твоей птичке мы уже сказали, что ты нынче по семейным обстоятельствам ей изменяешь".
Маркетти кивнул.
- Хочешь, могу с ней остаться я, - предложил второй, продолжая внимательно озираться по сторонам. - Если что, уберегу малютку от злой Синей Бороды.
Маркетти смолчал. С этими парнями лучше молчать. Долго петляли по городу. Главной заботой парней было - нет ли "хвоста". Минут через тридцать вернулись к ресторану "Барселона".
- Видишь вон тот черный лимузин? - сказал цепкорукий, указывая на "кадиллак", стоявший у противоположной стороны улицы. - Подойдешь к задней левой дверце, постучишь вот так точка, тире, тире - откроешь дверцу. сядешь и тебя повезут.
в два часа ночи Маркетти поднялся в лифте на четвертый этаж небольшого дома в северной части Манхэттена. "Отсюда пять минут ходьбы до особняка мистера Парсела", - отметил про себя Маркетти. Когда он вышел из лифта, то увидел перед собой коридор, мягко освещенный скрытыми лампами. На диванчике, широко расставив ноги, сидели двое. не обратив никакого внимания на Маркетти (Дик прекрасно знал, что это его впечатление обманчиво), они продолжали пить пиво из маленьких пузатых бутылок. В конце коридора была одна дверь. Войдя в нее, Маркетти оказался в крохотной гостиной. Из нее выходило две двери, и он не знал, в какую ему нужно идти. Он остановился в раздумье. Вдруг отворилась левая дверь и из нее выкатился коротышка, одетый в безукоризненный вечерний костюм.
- Оружие сдать, - хрипло скомандовал он. Маркетти не спеша достал пистолет, протянул его.
- Давай второй, - грубо потребовал коротышка. Маркетти молчал. Тогда коротышка стал бесцеремонно его ощупывать. Делал он это профессионально, и хотя Маркетти было неприятно прикосновение его рук, он не мог не отметить про себя похвальное умение коротышки. - Так бы и сказал, что второго не захватил, - примирительно произнес коротышка. Время бы зря не теряли. Иди, тебя ждут, - и он подтолкнул Маркетти к правой двери. Маркетти вошел в довольно большую комнату. Все е освещение составляла одна большая свеча. Пламя колыхнулось и замерло. Прямо перед собой Маркетти увидел человека среднего роста, сухощавого, одетого в элегантный темный костюм. По бокам от него сидели двое. Они глубоко откинулись на диван и лица их было плохо видно.
- Здравствуйте, Маркетти. И садитесь, - сухощавый произнес это мелодичным баритоном и округлым жестом указал на кресло, тонувшее в полумраке. Маркетти сел справа от дивана. перед ним оказался маленький столик. Стена напротив представляла собой картину или ковер. "Какая великолепная многоцветная абстракция!" - подумал Дик, не в силах оторвать от нее взгляд. Разноцветные круги, переходившие один в другой, накладывались на такие же разноцветные четырехугольники. Все линии входили одна в другую,нигде не разрываясь, нигде не завершаясь.
- Лабиринт жизни, не правда ли? - мягко заметил сухощавый. - Он безвыходен, ибо смерть есть продолжение жизни.
- Иногда более желанное, чем жизнь, - проговорил сидевший слева.
- Гораздо более желанное, - поддакнул сидевший справа и отрывисто захохотал. Сухощавый мельком бросил на него взгляд. Хохот тут же прекратился.
- Надеюсь, будет у нас когда-нибудь время поговорить и о живописи, сухощавый прошелся по комнате, остановился рядом с Маркетти. С минуту он разглядывал Дика, потом вернулся к дивану, сел. - Мы довольны вами, Маркетти. В ЦРУ пока подозрений на тот счет, что вы наш человек, нет.
- Надо, чтобы они и не появились, - строго сказал левый.
- Синьор Маркетти давал подписку о том, что у него не может быть провала. То есть, у него - живого, - сказал правый и коротко хохотнул. Сухощавый вновь посмотрел с досадой на правого, пояснил Маркетти: - "Этот смех у него нервный. несколько войн прошел".
Маркетти слышал о Смеющемся Джиме, одном из самых страшных людей в "Коза ностра".
- К делу, господа. У нас ровно две с половиной минуты. Итак, поручение ЦРУ вы выполняете успешно, - сухощавый потер левую щеку ладонью, словно разгоняя застывшую кровь. - Мы даем вам щепетильное задание. Необходимо разработать в деталях план физической ликвидации Джона Кеннеди. Поручается это еще двум членам организации. Будет принят и осуществлен лучший план. Срок - три недели.
- Вас не удивляет задание? - спросил левый.
- Для своего круга Кеннеди достаточно "розовый", - подумав, заметил Маркетти. - Его взгляды...
- Для своего круга? - оборвал его левый. - Для всей Америки, кроме десятка-другого комми!
- С...ть я хотел бы на его взгляды! - взорвался правый. - Из-за его нерешительности и пассивности мы ежегодно теряем двести пятьдесят миллионов долларов только на одной Кубе! он вновь хохотнул и смолк.
- Мы не хотим повторения Кубы ни у нас под боком, ни на самом краю этого света,- вкрадчиво проговорил сухощавый. Кратчайший путь к этому ликвидация таких, как Кеннеди. Ждем вас через три недели.
- Господа, - Маркетти подошел к выходной двери, повернулся к сидевшим в комнате, - благодарю за оказанную мне честь. Надеюсь, организация будет мною довольна.
- Да поможет вам Бог!
Глава двадцать пятая
СОВЕЩАНИЕ
Теперь Виктор Картенев засыпал и просыпался с мыслью об отпуске. На его заявлении Бенедиктов написал: "Предоставить сразу после пуска первой очереди Бхилаи". И Виктор считал дни и часы. На работе он забывал обо всем. Но тем тяжелее было вечерами. Виктор часами пропадал на теннисном корте, волейбольной площадке, у биллиардного стола, ходил в гости, ездил в кино.
И чаще, чем прежде, обращался к своему дневнику.
"Из дневника Виктора Картенева
"...Сейчас пять часов дня. Я уже, как обычно, пообещал, немножко отдохнул, поплескался в бассейне. Впрочем, вода в нем такая теплая, что не освежает тело.
Можно, пожалуй, сказать, что период акклиматизации кончился и я вошел в нормальную рабочую колею.
Как строится мой день?
Встаю в полвосьмого, и - не совсем еще продрав глаза бегом в бассейн. Бритье, завтрак - и к девяти я уже в посольстве. Залпом проглатываю пять-семь газет. Их в Индии сотни. но я смотрю только ведущие газеты на английском языке и составляю ежедневный обзор их. В общем-то они принадлежат трем-четырем крупнейшим монополиям страны. Влиятельных левых газет мало - по пальцам можно пересчитать. Их финансовое положение тяжелое, зачастую просто плачевное. При объеме сорок-шестьдесят полос и тираже тридцать-пятьдесят тысяч экземпляров, ежедневная крупноформатная газета должна иметь в своем штате не менее сорока-шестидесяти человек. А поступлений от продажи газеты едва хватит на содержание одного главного редактора. Я уж не говорю о стоимости бумаги, которая здесь страшно дорога.
Основной доход газетам и журналам дает реклама. Но ведь через сколько мытарств надо пройти, прежде чем ее получишь! Да и какие монополии заинтересованы в том, чтобы давать коммерческую рекламу коммунистической или левой прессе? Вот и получается, что одни газеты задыхаются от рекламы она вытесняет с их полос добрую половину информации, статьи, очерки; а другие, не имея ее, вынуждены жить под вечной угрозой разорения и постоянно организовывать сбор средств для обеспечения своего существования.
Есть промежуточная категория так называемых "независимых" газет и журналов, которым приходится заигрывать то с левыми, то с правыми, чтобы при подведении баланса получилась некая объективность.
Впрочем, рассказывать о ее величестве Прессе можно до бесконечности...
Итак, обзор прессы готов. Раздается телефонный звонок:
- Товарищ Картенев? Это говорит дежурный по Посольству. К вам тут пришел редактор журнала "Кактус и глобус" или "Фикус и уксус" - я никак его толком не пойму. Вы сможете с ним сейчас побеседовать?
- Да, конечно...
Поспешно выхожу в комнату приема посетителей. Навстречу мне поднимается со стула двухметрового роста детина борцовского телосложения, в белом балахоне и с золотой серьгой в левом ухе. Он долго трясет мою руку своими мощными дланями и разражается восточным панегириком - изъявляет симпатии к моей прекрасной стране. Все это обильно сдабривается именами, названиями городов, цитатами из высказываний политических деятелей, писателей. Правда, Гоголь при этом путается с Горьким, Достоевский с Чернышевским, а Волга с иволгой. Минут через десять он переходит к описаниям невероятных мытарств частного журналиста в мире, где "царит дух частного предпринимательства". Затем я узнаю, что у него большая семья, семь человек детей, что старшую дочь - о, Господи! - предстоит скоро выдавать замуж, а среднему сыну идти учиться - о, Господи! - в колледж.
Затем он мне показывает экземпляр своего журнала, бледное изданьице на двадцати полосах мелкого формата, название которого вовсе и не "Кактус и глобус" и не "Уксус и фикус", а "расы и классы". Размахивая ручищами, он начинает убеждать меня в том, что все люди - братья, что война никому ненужна, что Индия - колыбель человеческой цивилизации и что единственное спасение нашей планеты - в немедленном создании всемирного правительства. Место главы такого правительства должен непременно занять Хрущев, а крупных собственников можно будет, в конце-концов, уговорить поделиться своими богатствами со всеми людьми на Земле. Ради воплощения в жизнь столь благородного идеала он собирается выпустить в следующем месяце специальный номер своего журнала. Вот он и пришел в наше посольство с тем, чтобы выяснить, какую финансовую помощь мы смогли бы ему оказать.
Он, конечно, не сомневается, что посол СССР в Дели напишет для этого номера специальную статью. Но вот как бы насчет двухсот-трехсот рупий? Жизнь сейчас так вздорожала и так возросли издержки производства, что одному ему невмоготу поднять выпуск специального сдвоенного номера. Ведь идея такая важная, такая благородная! И - политический резонанс!
Я долго и вежливо разъясняю ему, что финансированием прессы мы не занимаемся, что идея создания всемирного правительства - лишь красивая утопия, и что богачи, черт их побери, никогда добровольно не расстанутся со своими рупийками, на то они и богачи.
Он слушает внимательно, уставившись в пол. Затем поворачивается ко мне и глядит на меня уже не восторженными глазами, а грустными и в то же время шальными глазами человека, в чем-то твердо убежденного.
- Вероятно, в большинстве вопросов вы и правы, господин Картенев. Но идея всемирного правительства - гениальна. Вы посоветуйтесь с господином послом, а я еще как-нибудь заскочу к вам. Честь имею!
И он спешит к выходу, подобрав полы своего белого балахона обеими руками...
В коридоре встречаю советника Карлова и вкратце рассказываю ему о раннем визитере. Карлов смеется:
- Бьюсь об заклад, что этот ваш "Кактус" до вас побывал в английском, американском и еще в нескольких посольствах или сейчас туда направился. А как же иначе! Вопрос о всемирном правительстве требует весьма широких международных консультаций...
Не успел я вернуться к себе и приняться за справку о процессе монополизации прессы Индии, как снова звонок.
- Виктор Андреевич! - опять дежурный. - Тут к вам еще один журналист на прием просится. Что ему сказать?
И вот передо мной невысокий, худощавый человек в стареньком дхоти, в стертых кожаных босоножках - из тех, которые держатся на одном большом пальце ноги. Редкие, седые, длинные волосы - чуть не до плеч. И добрые-добрые, усталые глаза.
- Понимаете ли, мистер Картенев, - говорит он застенчивым глухим голосом,- я свободный журналист.
- Простите?..
- Ну, видите ли, я не работаю в штате редакции определенной газеты или журнала, а пишу по заказу.
Он торопливо раскрывает передо мной дешевенькую бумажную папку, в которой аккуратно подшиты газетные вырезки - его статьи.
- Вот это, например, "Земельная реформа и горсть риса". А это, торопится он, словно боится, что я его перебью, это - "Сколько земли надо одному человеку", - о помещиках Севра Индии. А это интервью с министром сельского хозяйства нашей страны. Вы, конечно, знаете, что с помощью Советского Союза в Суратгархе создана образцово-показательная государственная ферма.
Я беру у него папку, листаю. Есть вырезки совсем свежие, есть более старые, но тематика у них одна: сельскохозяйственные проблемы Индии.
- насколько я смог понять, - ободряюще говорю я, - Вы специализируетесь на проблемах, так или иначе связанных с хлебом, а точнее, с рисом насущным.
Чем-то этот человек вызывает во мне симпатию. Чем?
- Истинно, - поспешно соглашается он. И добавляет: - Уже двадцать лет, как я занимаюсь только этой тематикой!
мы еще раз встречаемся взглядом. И я вдруг понимаю, что передо мной голодный, да-да,голодный трудяга пера.
- Вы знаете, господин Картенев, я хотел бы написать книжку о госферме, созданной с вашей помощью.
- Это интересно, - говорю я.
- О, и еще как! Это потрясающе интересно. Вы знаете, ферма существует всего лишь пять лет, а средние показатели я имею в виду урожайность различных культур, надои молока и прочее - выше, чем в зажиточных частных хозяйствах. И это ведь при условии, что ферма находится в полосе пустынь и что ирригация там пока все еще несовершенна. Вот, не изволите ли полюбопытствовать? Примерный план книги.
Я бегло просматриваю протянутый им листок бумаги. Что ж, ничего не скажешь, логично, занимательно, полезно.
Да-а, с одной стороны, его предложение, вроде бы, прямо связано с нашей помощью Индии, с пропагандой этой помощи, а с другой - индийский журналист, советское посольство... Щекотливо, ведь верно? Могут сказать: "Купили!"...
В таких случаях, как этот, особенно остро чувствуешь недостаток опыта, незнание уже сложившейся практики.
- Вы знаете, мистер Картенев, - прерывисто шепчет он, ни одно правое издательство такую книгу не опубликует. А левые - все нищие.
Мне страшно хочется сказать ему что-то теплое, ободряющее. Ведь я же вижу, что это честный, порядочный человек, друг. Я уверен в этом на девяносто девять и девять десятых процента.
Но я отвечаю ему так, как, видимо, отвечают в таких случаях все третьи секретари всех посольств:
- Вы, пожалуйста, оставьте этот планчик у меня. Я подумаю, посоветуюсь, и, скажем, через недельку сообщу вам свое решение...
Со стороны все это выглядит убедительно, солидно. А по существу маленький и слабо ориентирующийся в обстановке чиновник становится в царственную позу дипломата великой державы.
И вдруг, махнув рукой на все этикеты, я улыбаюсь моему новому знакомому и говорю:
- Знаете что? Вообще-то от меня мало что зависит, но я от всей души постараюсь вам помочь. Как вы думаете - какой вариант был бы для вас наиболее подходящим?
- Видите ли, - в раздумьи, неуверенно отвечает он, - если бы вы смогли купить у меня тираж этой книги...
- А сколько это будет стоить?
- Ну, если отпечатать десять тысяч экземпляров, это будет что-нибудь около пяти тысяч рупий.
Мы тепло прощаемся. "В конце концов, - думаю я, когда он уже ушел, черт с ними - с деньгами. В конце концов, это мой трехмесячный заработок. ничего страшного", - твержу я себе и поднимаюсь на второй этаж, к Раздееву...
Мой рассказ о предложении свободного журналиста Раздеев выслушал молча. Когда я закончил, он посидел еще так, молча, некоторое время. резко встал, и заложив руки в карман пиджака, заходил по комнате. остановился передо мной, слегка раскачиваясь сноска на каблук, и, чуть ли не с улыбкой, начал:
- Виктор Андреевич, родной ты мой, извини меня, но вот что значит зелено-молодо! На днях ты с Раттаком встречался. И можно сказать, для дела, для нашего общего дела от этой встречи пользы никакой. Теперь, здрасьте, пожалуйста, Сардан - свободный журналист! Мы этого человека не знаем? не знаем. Он пришел к нам впервые? Впервые. А что это за человек? И с чем и зачем он пришел. Этого, дорогой Виктор Андреевич, мы с тобой тоже не знаем. А может, у него во время этого разговора в кармане магнитофон работал?
- Да у него не только карманов или чего-нибудь в карманах, у него, по-моему, и исподнего-то не было, - сказал я.
- Постой, постой, добрый молодец." Раздеев поднял руку вверх как регулировщик, останавливающий движение. - Исподнее! вот ты пообещал купить у него тираж будущей книжки. Ну, пообещал, во всяком случае, подумать об этом. И если будет возможность - купить. А что это за книжка? Мы видим только какой-то приблизительный план. А может, он никогда в жизни и не напишет такой книжки? А может, он и писать-то вовсе не умеет?
- Ну, если он ее не напишет, не будет никакого разговора и о покупке тиража. А что он писать умеет, это ясно, я видел вырезки с его публикациями в центральной прессе. Много вырезок.
- А ты уверен, что это его публикации? - голос Раздеева звучал почти зло.
- Уверен.
- Почему?
- Потому что в одной из газет вместе с его статьей была помещена и его фотография.
- Ну, знаешь, Виктор Андреевич, ради провокации можно пойти на все.
- Но какая же провокация, Семен Гаврилович? Я понимаю подвергать определенные вещи сомнению разумно. Но ведь так можно дойти до того, что засомневаешься и в собственном отражении в зеркале.
Раздеев усмехнулся. На мгновение в его глазах засветился дотоле мне не известный кровожадный огонек. Но только на мгновение. Он сел рядом со мной на диван, положил мне на плечо свою тяжелую руку.
- Виктор Андреевич, дорогой мой! Работа за границей дело сложное. Сомневаться и не доверять. не доверять даже самому себе - вот путь к успеху! Уж я-то знаю! Я, брат, тертый "мидак". Не первый десяток лет по всяким заграницам толкаюсь.
"Столько лет - и ничему не научился, такую чушь несешь", - хотелось сказать ему в лицо.
Но в это время раскрылась дверь и в кабинет стали входить работники различных отделов - наступило время еженедельного координационного совещания у советника по вопросам культуры товарища Раздеева С.Г.
А он осторожно похлопал меня ладонью по руке и, улыбнувшись, сказал:
- Насчет недоверия к самому себе - это, конечно, шутка... - и энергично направился к своему столу, энергично уселся в кресло, энергично надел очки. Во время совещаний он всегда надевает очки...
- Дмитрий Захарович, - обратился он к Кириллину, грузному второму секретарю из "культурной группы" посольства, - отключите городской телефон. Товарищ Мирзоев, вы готовы стенографировать? Отлично. Итак,начнем!.. Товарищи, на повестке дня сегодня один вопрос: о выезде комплексной группы посольства на металлургический завод в Бхилаи.
Кириллин начал звучным, хорошо поставленным баритоном:
- Как известно, на заводе в Бхилаи, который строится с нашей помощью, через две недели состоится официальный пуск первой очереди. Планируется, что на церемонии пуска будет присутствовать премьер-министр Индии. Одновременно с премьером туда прибудет советская правительственная делегация во главе с Председателем Совета Министров СССР. За три дня до пуска в Бхилаи выезжают советник Семен Гаврилович Раздеев и третий секретарь Картенев. Цель выезда - подготовить проведение пресс-конференции, встречи с местными журналистами...
Перед самым концом совещания Раздеев встал, дождался тишины и, не называя фамилии, с определенной тенденциозностью, изложил сегодняшний случай со свободным журналистом, предложившим нам свою книгу. Фамилии-то он моей не называл, но преподнес это все так, что было совершенно ясно, кто этот, тот самый, который - молодой, недавно прибывший и так далее. Правда, развитие разговора получилось весьма любопытным. Леонидов, а за ним и Черемных, поинтересовались фамилией журналиста. Услышав имя "Сардан", они в один голос заявили, что отлично знают его по статьям на сельскохозяйственные темы и давно хотели установить с ним деловое сотрудничество.
Но Раздеев не сдавался.
- Видите ли, товарищи, то, что этот человек оказался порядочным чистая случайность.
Осторожность и бдительность!
Бдительность и осторожность!"..
Глава двадцать шестая ПИСЬМО ЛАУРЫ РАДЖАНУ
"Глубокоуважаемый и достопочтенный господин Раджан!
Извините за незванное письмо. Но я прочитала только что ваши очерки о Бубновом Короле в "Индепендент геральд". Очерки мне очень понравились. О них вообще много говорят в Дели. Спорят и даже ссорятся. Ваши противники знают Нью-Йорк только по Бродвею да по Пятой или Мэдисон авеню. Для них ваши очерки - не открытие, а катастрофа. Вот почему они их яростно отвергают, а вас именуют "слепцом, заблудившимся в Королевстве Зрячих". Но настоящие слепцы - они. А за каждым вашим словом стоит горькая правда.
Я знаю! Между прочим, когда мы встречались с вами в Индии, и я думала, как они. Если бы мне тогда сказали, что я смогу так измениться за каких-то три-четыре года. Что от меня, прежней, останется только имя...
Вы помните, каким гостеприимным и радостным был дом Дайлинга в Дели! В те короткие, как одно мгновение, месяцы я единственно и была счастлива за всю свою жизнь. Предмет этого письма сугубо личный, и я надеюсь, что вы, как джентльмен, сохраните в тайне все то, что я сообщаю вам конфиденциально.
Истекал седьмой месяц моей беременности, когда мы с Робертом поехали в Штаты в его отпуск. Там нас и подстерегали злые боги. В Майами надо мной надругались три изувера. Я родила ранее срока мальчика и уехала с ним домой. Роберт не выдержал всего этого, ведь меня осквернили у него на глазах - и он не мог помочь. Я думаю, вы знали, что Роберт Дайлинг находится в клинике для умалишенных. Теперь вы знаете и причину этого.
Поначалу я думала, что умерла моя любовь. Как любить человека, который тебя не защитил? Я ошиблась жестоко. Оказывается, я боялась, что он не сможет по-прежнему относиться ко мне, оскверненной. В чем виноват мой Роберт, если жизнь устроена так, если боги ее так устроили?
Все это пришло ко мне потом. А тогда, сразу после Майами, мысли мои были лишь об одном - спасти сына, защитить от проклятий Великого Карателя вспыхнувший в таких черных муках светлый огонек. Я спасла его, он выжил, Роберт Дайлинг-младший. На фото, которое я посылаю с этим письмом, вы можете увидеть, какой это прелестный ребенок. Впрочем, извините, это уже во мне говорит мать.
Если я верно припоминаю, вы у нас встречались с мистером Парселом, Джерри Парселом. Кажется, тогда же была у нас и его дочь Беатриса. Джерри Парсел когда-то был другом Роберта. Я понимаю, мистер Парсел - очень большой босс и очень, очень богат. У него всякая минута занята делом, конечно. Но, мне подумалось, вы, как журналист, может быть, виделись с ним, встречались и знаете что-нибудь о Роберте. Ради всех наших добрых богов, поймите меня правильно. Роберт Дайлинг не просто для меня любимый, бесконечно близкий, единственный мужчина в этом мире. Он - отец моего ребенка. Вы, как индиец, меня поймете. Вы знаете, что в нашей семье означает отец!
Я пыталась навести справки о Роберте через американское посольство. Приняли меня хорошо, со вниманием. Я даже расплакалась. Ведь разговор мог бы быть черствым, формальным - мой брак с Робертом оформлен не был. Мне рассказали, что клиника, где он содержится, очень хорошая. Но врачи утверждают, что Роберт совсем безнадежен. Если это так, то, выходит, из нас троих больше всего пострадал он... И как мы ему нужны!
А я не верю. Я в это не верю, господин Раджан. Нет, посольские меня не обманывают. Я думаю, ошибаются врачи. И я очень хочу, мечтаю приехать, навестить моего Роберта. У меня есть скромная работа, секретарская, в одной компании. На билет я уже накопила. заклинаю вас всеми нашими богами, узнайте, как там Роберт. не за себя, за сына прошу. Не хочу, чтобы он увидел отца безнадежным идиотом. Это для меня Роберт всегда Роберт. Для сына он отец.
Уже который раз мой мальчик прибегает с улицы в слезах. Как его только не дразнят: и заморский подкидыш, и американский ублюдок, и сиротский объедок. Сегодня он сидел дома, когда я вернулась с работы. Он не плакал, не жаловался. Сказал, как маленький старичок: "Мама, давай отыщем моего папу. Без папы жить нельзя". Да, от улицы можно на какое-то время спрятаться дома. Но моему сыну скоро идти в школу.
Я помню своего отца. Это был комок, сгусток человеческой доброты. Он был астрологом. Другие его коллеги наживали состояния, обманывая звезды и предсказывая все, что было угодно их богатым клиентам. Отец в жизни не сказал даже маленькой неправды, даже святой лжи. Долгие-долгие годы мы мыкались по свету, жили впроголодь. Крышу над головой постоянную обрели совсем недавно, когда кто-то из маминых родственников оставил ей в наследство домик в Дели и участок земли. там мы и живем сейчас с сыном. Отец и мама тихо угасли один за другим два года назад. Последние месяцы жизни папа служил чиновником в Государственной Торговой Корпорации. Как он тяжело переживал царившие кругом взяточничество и воровство, кумовство и разврат. Как страдал, что бессилен что-либо сделать, чтобы жизнь была чище. Маму я ощущала как частицу самой себя. Отец был конечным авторитетом, светочем на жизненном пути, существом иного, высшего порядка.
Однажды, когда мне было лет пять, я сказала неправду. На базаре, который был рядом, мама велела мне купить рис и еще что-то. От покупок осталось несколько медных монеток, на которые подружка уговорила меня полакомиться сладостями. Обман вышел наружу. Узнав о нем, отец долго молчал, а я все порывалась заплакать, но у меня это никак не получалось. И тогда он сказал: "не вымучивай слезы, дочка. Запомни, что я тебе скажу. Каждый человек при рождении получает одинаково большую душу. При каждом обмане, фальши, при любом скверном поступке человек сам, как глупый тигр, съедает кусок своей собственной души. Посмотри, сколько вокруг совсем бездушных. Я хочу, чтобы ты до конца дней своих сохранила всю данную тебе от рождения душу, всю красоту, доброту, честность".
Как страшно, что у моего сына нет отца, нет рядом, вместе с ним. Но я не хочу ему какого-нибудь отца. У него может быть один, есть один отец мой, наш Роберт. Помогите нам, пожалуйста, господин Раджан. Ведь не забыли же вы еще там, за двумя океанами, наших добрых богов! Искренне Лаура".
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги