Регина Грез Город моей мечты

Глава 1. Родные корни

Из дневника Татьяны

Четвертый час сижу я в душном пыльном автобусе и вот, наконец, подъезжаем к городу. Сегодня только тридцатое августа, на факультет мне идти послезавтра. А эти два дня впереди буду устраиваться у тети Маши Вологодской. Тревожно немного, но, разумеется, не так как три года назад, когда мы с мамой только приехали поступать в Университет. Да, тем далеким летом у нас все удачно сложилось, аттестат мой приняли, даже общежитие пообещали, как иногородней и «безотцовщине».

Помню, как вернувшись в город перед самым сентябрем, мы с мамой полдня простояли в очереди на оформление документов. А получив заветный ордер, долго добирались из центра города на окраину, где размещались корпуса университетских «общаг». Как сейчас помню этот суматошный день.

Едва не падая с ног от волнения и усталости, я взяла у комендантши ключи и попала в свой «угол». Двухкомнатная квартирка с крохотной кухней, ванной и туалетом была пуста, старшекурсницы должны заселиться позже, им не впервой, все вещи уже на местах.

Помню, как мама простилась со мной, наскоро расцеловала в обе щеки и умчалась на автобусную остановку, надо выбираться из глухой Зареки, пока еще ходят «маршрутки». На одну ночь маму обещали приютить какие-то наши далекие родственники, не хорошо было бы завалиться к ним поздней ночью.

Я все понимала, но все равно разревелась, как маленькая, оставшись одна в неуютном пустом помещении. Но что-то же надо делать… В большой комнате стояли четыре кровати, матрасы на каждой свернуты, а на трех голых железных сетках — коробки с книгами, пакеты и сумки. Одна кровать чужими баулами отмечена не была, значит, скорее всего, свободная. Ее-то я и решила занять.

Тщательно заправив постель и аккуратно разложив свои вещички в прикроватной тумбочке, я снова загрустила. Одна в чужой комнате на окраине малознакомого города, одна завтра пойду на учебу в новенький корпус, где размещался Исторический факультет. Вот в ту ночь мне было очень тяжело, а что сейчас-то хныкать? Даже смешно и глупо.

Прошло три года, и вот я уже учусь на четвертом курсе Истфака, уверенная «хорошистка», к городской жизни вроде бы привыкла, завела добрые знакомства, а вот к общежитию за все это время так и не смогла приспособиться. Девчонки-соседки подобрались неплохие, но будто с другой планеты. Сейчас постараюсь объяснить.

У себя-то в родном Совиново я привыкла рано вставать, дома и во дворе всегда ждала какая-то работа, потом нужно было собираться в школу, а после нее знакомая круговерть до вечера: домашние дела, уроки… Если погода была хорошая, мы часто гуляли с подружками у леса или ходили на озеро. Одним словом, я так уставала за день, что до полуночи уже укладывалась спать.

А здесь, в городской «общаге», мне резко пришлось подчиняться совершенно чуждому ритму, подстраиваться под неудобный, непривычный режим соседок. Две старшекурсницы, например, часто пропускали утренние лекции, до обеда обычно спали, а вот радио и телевизор могли работать в комнате всю ночь.

Пришлось научиться засыпать при включенном свете, под болтовню шоуменов или актеров популярного позднего сериала. Еще одна соседка — будущий физик, училась со второй смены и доборую половину ночи рисовала свои схемы, зубрила конспекты. Я оказалась в меньшинстве.

Редкие каникулы в своем селе ожидались мною как великие праздники, сулящие возвращение в Эдем. Приезжая домой, собственно, в дом-то родной я заходила ненадолго, потому что еще со школьных лет перебралась жить к бабушке Таисье. Это решение понравилось всем: бабушке, мне, маме и ее новому мужу

Я выросла без отца, он ушел из жизни очень давно и довольно нелепо, мне тогда было года четыре, я его совершенно не помню. Говорят, отец отравился грибами, а еще ходят слухи, что он сам нарочно выпил какую-то гадость. И сделал это потому, что кто-то ему сказал, будто я родилась от другого дядьки, потому что мама ему изменяла. Не хочу копаться в прошлом моих родителей. Кажется, всей правды мне все равно не узнать.

Мама долго была одна и какое-то время не общалась с бабушкой Таей, видимо, та ее винила в гибели сына. Но потом отношения между ними снова наладились, вероятно, из-за меня, больше ведь никого из близких людей у бабули не было на свете. Я у нее единственная внучка, и мы здорово подружились.

А как я стала жить у бабушки? Все просто, к моей симпатичной маме посватался местный участковый врач, он быстренько переселился в наш большой дом, а я решила уйти. Через год у меня появился братишка, я, конечно, помогала, водилась с малышом, но с мамой мы как-то постепенно отдалились друг от друга, ей уже было не до меня. И это я тоже понимаю, нет никаких обид.

Вот с бабой Таей мы были очень друг другу нужны, только с ней мне было по-настоящему легко и спокойно. А ей хотелось выговориться порой, хотелось проявить заботу о родном человеке. Я умела слушать, и с бабушкой сама всегда могла поделиться тем, что есть у меня на душе, могла рассказать все, без смущения и страха, что меня не поймут. Это было хорошее время.

Бабушкин дом нравился мне еще и тем, что стоял он отдельно, наособицу, несколько в стороне от улицы, выходил многочисленными окнами не на проезжую дорогу, а «смотрел» в сторону леса или на «огуречник». Так называла бабушка наши огороженные забором грядки, потому что здесь выращивали овощи и зелень. Был рядом и настоящий большой огород — картофельное поле, целых девять соток. Но кроме картошки там обитали: тыква, кабачки с патиссонами, а также кукуруза и подсолнечник.

У Виктора Астафьева есть повесть «Ода русскому огороду». Язык мне показался заковыристым немного, уж слишком деревенским даже для меня, но суть я хорошо уловила. Попробовала написать рассказ о бабушкином дворе, палисаднике с яблонькой и кленом, о нашей рябине под окном. Учительница литературы одобрила мое сочинение, отредактировала немного и отправила в районную газету, а там напечатали. Так ко мне пришла своя маленькая слава, а у родных был повод мною гордиться.

Бабушкин дом представлял собой обычную деревянную избу: высокое крыльцо, просторные сени, разделенные на кладовую — «клеть» и веранду, семь небольших окошек с резными наличниками. Собственно, жилое помещение составляли две комнаты — прихожая, она же кухня и «горница», где размещалась кровать и комод с вещами.

В кладовой окон нет, зато там стоит огромный сундучище, окованный крашенными железными листами. В нем, сколько я себя помню, лежат домотканые дорожки — полосатые «тропинки». Большинство дорожек ткала на самодельных кроснах еще прабабушка Мария.

Также в сундуке бережно хранятся и два полушерстяных махровых ковра производства Ишимской фабрики. Они тоже сотканы вручную и бабуля их бережет. Каждое лето мы вместе развешивали их на поленнице и заборе, сушили, встряхивали, чтобы затем снова спрятать в сундук. Баба Тая вполне серьезно говорила, что это мое приданое, но я только смеялась в ответ. Такие ковры сейчас можно увидеть только у древних старушек в деревне или в музее.

Черный фон и яркие цветы — маки или розы. Странное сочетание, иногда кажется безвкусицей, но один такой ковер висит над бабушкиной кроватью и почему-то очень мне нравится. Он кажется теплым и живым, каждый его узелок завязан ловкими женскими пальцами, это кропотливая, довольно однообразная работа, но каков результат.

Когда-то Ишимская ковровая фабрика славилась на всю область, здесь заказывали знаменитые красные дорожки для Кремля. А сейчас на месте большого производства осталась частная мастерская, что принимает заказы от всех желающих: «Ковры любых размеров и форм по вашему эскизу, даже с фотографии». Так писали в газете, я понимаю, конечно, предприятие выживает, как может по нынешним-то временам, когда нужно пробиваться самому, не очень-то рассчитывая на помощь государства.

Но память осталась, ковры хранятся в сундуках почти каждой местной старушки, висят на стенах деревенских домов, а может, даже и городских. Прежде ишимские ковры ценились на всю область, стоили дорого, за ними вставали в очередь, как на машину. И характерный рисунок ковра — черное поле с красными маками — это теперь своеобразный сибирский бренд. Помните известную картину В. Сурикова «Взятие снежного городка»? Там как раз на переднем плане изображен настоящий сибирский ковер, перекинутый через край возка.

Я читала, что Сурикову очень нравились кустарные махровые ковры. Из своих поездок по Сибири он несколько таких изделий привез в Москву и с гордостью показывал друзьям. Одним словом, ручное ковроткачество — известный народный промысел окрестностей Ишима и Тюмени. И кусочек этой старины свернут в сундуке моей бабушки. Приятно, что я тоже немного причастна к истории своего края.

А еще в бабушкиной избе почетное место занимает русская печь, на нее легко забираться прямо с табурета, стоящего на голбчике. Голбец — это что-то вроде помоста над погребом, здесь специально устроена дверь с железным кольцом, потянешь за колечко, откроешь дверцу, а вниз под избу ведет лестница, сразу пахнет оттуда землей и грибами.

В подполье хранится картошка и домашние заготовки. Множество баночек с помидорами и огурцами, варенья и джемы из яблок, малины, смородины, вишни, клубники, крыжовника. Раньше было и облепиховое варенье, но в одну морозную зиму деревца крепко померзли и пришлось их срубить, а новые так и не завели.

А еще с подпольем связано у нас одно старое семейное предание, я услышала его от бабушки еще в детстве и никогда не забуду, и детям своим расскажу, потому что от этой истории веет чем-то загадочным и необъяснимым. Бабушка моя была в семье самой старшей среди двенадцати детей, но войну и тяжкие послевоенные годы пережили только Тая, Ольга, Нина и Анатолий. Про своих сестер и брата бабушка говорила так:

— Они — младшие, поумней меня уродились. Мама заставляла их учиться, а мне досталось вести дом и хозяйство, на отца-то похоронка пришла, даже не успел повоевать, разбомбили их корабль у Новороссийска, все солдатики потонули. Мама выла в голос, а потом как-то стали опять жить.

Нину нашу от колхоза направили в город, она хотела стать инженером, хорошо математика ей давалась, и так девка была заводная, веселая. На вечерках лучше всех танцевала и пела, парни вокруг нее вились, а уж какая рукодельница, вышивка ее хранится в комоде до сих пор, я же так не могла, «золотые» руки были у нашей Нины.

Но вот пока жила в городе, угол снимала темный, сырой в каком-то подвале у тетки. Там и подхватила кашель. Написала нам той весной, что лежит в больнице с пневмонией, мечтала скорей поправиться и приехать в Совиново домой, очень скучала. Мама тогда долго перед иконами молилась, просила Богородицу о добром здравии рабы Божьей Нины. А через три дня после письма случилось это чудное дело.

Мы тогда все вместе вечеровали за столом, тихо было в дому, и вдруг из подполья заиграла гармошка. Да не то, чтобы песня была, а словно рыданья — долгий протяжный стон. Будто кто-то развернул меха во всю моченьку, а потом сложил и так несколько разов. Мы аж окаменели, а мама, помню, креститься начала и что-то шептать про себя быстро-быстро. А потом как заплачет: «К беде это, деточки, к великой беде, суседко не зря знак подает!»

А на завтра Ниночку нашу привезли, сказали, что вылечить ее уж никак нельзя и осталось ей жить недолго. Сказали, что все очень запущено и легкие почернели, проститься привезли нашу сестричку. Мама все сидела возле нее, целовала ей ручки, гладила по голове, потом как заполошная бегала по бабкам, пыталась травами лечить, да уж поздно было. А сейчас, я слыхала, эту болезнь не считают смертельной, лекарства специальные есть, сейчас бы нашу Ниночку вылечили.

А тогда, видать, домовой все заранее чуял, загодя оплакал хозяюшку. Нина, знать, нравилась ему шибко, да и кому же нет? Вся деревня выходила ее хоронить. День, помню, стоял солнечный, ласковый, черемуха во всю моченьку цвела. Нинша очень любила черемуху, нарочно хотела приехать — повидать, у нас на задворках большущее дерево и все было белым-бело в этот год.

А вот не дождалась Ниночка, не успела полюбоваться, истаяла как свеча, и пришлось в сыру землю лечь. Самая умная из всех нас рано ушла, а я вот, дура, живу до сих пор. Зачем?

— Ты живешь для меня.

— Тобой только и утешаюсь, после Коленьки ты одна мне в окошке свет.

— Ба-ба, долго живи, еще, может, моих деток понянчишь.

— Хотелось бы поглядеть, конечно, только вряд ли уж… А ты с детками не спеши, тебе еще выучиться надо, и на ноги крепко стать.

В горнице бабушкиного дома стояла еще одна печь — «голландка», округлая как столб от пола до потолка, покрытая железными листами, выкрашенными в серебряный цвет.

Темными зимними вечерами я забегала с мороза в жарко натопленную комнату и, скинув верхнюю одежду, торопливо припадала к печи, обхватывала руками ее большое горячее «тело». Пахло нагретым железом, раскаленными кирпичами и еще немного старой краской. Никогда, кажется, не забуду этот особый, неповторимый запах родного жилища, теплой печи и привычного уюта. Это было мое убежище, мое гнездышко, где меня всегда любят и ждут.

В горнице рядом с печкой в дощатом потолке была неровная дыра — щель. Баба Тая рассказывала, что прежде здесь размещался крюк, на котором крепилась люлька. В этой «зыбке» когда-то качались все братишки и сестренки бабушки. Так уж вышло, что самая старшая дочь из некогда большой крестьянской семьи пережила всех.

А вот в личной жизни бабе Тае не повезло, хотя мужем ей стал «первый парень на деревне» — высокий, видный из себя новый участковый. Сыграли свадьбу, в положенный срок стал у Таисьи расти живот, а вот мужа перевели в райцентр. С жильем там было не все просто, и бабушка пока была в тягости осталась в родном Совиново, здесь и родила моего папу Николая. А вот красавец-милиционер загулял без жены, приезжал редко, будто начал стыдиться необразованной Таисьи. Еще вроде как в районном центре сыскал себе модную кралю, да так остался с ней.

— Жалела о нем? А дед, конечно, хорош гусь — бросить жену с новорожденным сыном! Вот тебе и милиция наша, как же не застыдили его люди?

Бабушка закрывала на миг глаза, почти бесшумно вздыхала:

— Не помню уже ничего. Давно было дело. Нет обиды, все улеглось. За Коленьку только спасибо ему. А так… Один раз приезжал сына проведать, не хотела я пускать, а сердце-то ведь не каменное. Только Коля к отцу не пошел, так и не повидались толком. А больше и не бывал. Другие дети пошли, от любимой ученой жены.

И в этих последних словах бабушки вдруг открылась мне все затаенное горе и боль от предательства, от одинокого своего житья. Хорошо, еще рядом была ее мать — мне прабабушка Мария, разделила все тяготы, помогла с внуком, так и вырастили они моего папку вдвоем в крепкой деревенской избе, на парном молочке от своей коровы, на домашних пирогах да шаньгах.

А вот далее пришлось бабе Тае изведать и самое худшее, верно, из всех женских горестей — пережить своего сына. Я хоть и не знала отца, но не могу его простить за то, что он всех нас бросил. Если, конечно, он сам ушел, если все это не досужие наговоры. Тогда пусть языки отсохнут у брехунов. Тяжело про это писать, слезы бегут по лицу, но хочется помнить…

Мне повезло, что у меня есть баба Тая. Не знаю, как бы я жила вместе с матерью и отчимом, вместе с маленьким капризным братишкой. Не очень-то он меня слушался, не особенно видел во мне родню, да что с него взять, мал еще Димка. Я уехала в город учиться, а он пошел в третий класс. Может, позже будем дружны, может, потом во мне сестрицу увидит, если будет на то нужда.

Итак, почти все школьные мои годы я обитала у бабушки. За огородами начинался лес, а наша улица спускается к озеру с красивым названием Щучье. Хотя щуки там уже редки, зато много ловится карасей, и недавно местный фермер запустил ротанов.

И так получилось, что заросший рогозом топкий берег и светлая березовая рощица всегда были для меня привычным продолжением моего дома.

Много приятных добрых впечатлений детства связаны у меня с прогулками по лесу вместе с бабушкой или друзьями. Вот зимним солнечным днем по проторенной лыжне мы всем классом идем далеко в лес на Крутые Лога. Это несколько глубоких оврагов, сообщающихся между собой.

Щедро занесенные снегом, Крутые Лога представляют собой отличные трамплины и горки для местных лыжников. Тропа петляет между молодых сосенок, я замечаю на снегу следы зайца, мелкие птичьи «почеркушки», дорожки лесной мыши. В стороне учитель показывает место тетеревиной ночевки, а дальше под старой березой на искристом снегу комки пестрых перьев — ночью здесь поживился мелкий хищник. Вдоволь объездив лыжные склоны оврагов, возвращаемся домой уставшие, но довольные, будто набрались здоровья и бодрости в зимней лесной сказке.

Весной, едва просохнут тропы, мы с бабулей часто уходили в лес наблюдать пробуждение природы. С восторгом находили в проталинах первые подснежники и даже грибы. Дома я сверялась с картинками в энциклопедии и определяла: сморчки. А ведь это почти что деликатес! В конце апреля — начале мая, как и многие односельчане, обязательно шли в лес за березовым соком. Попросту «березовкой».

Бабушка очень бережно делала надрез, а перед уходом тщательно закрывала дерном свежую ранку на стволе. Помню, даже гладила ладонью шершавый ствол и благодарила дерево за целебный напиток и заодно просила прощения, что повредил беззащитное березовое «тело». Золотистая верба, бурные ручьи у старой дамбы, настойчивые птичьи перепевки — вот лучшие воспоминания наших весенних прогулок.

Летом мы собирали в лесу землянику и костянику, заготавливали лекарственные растения. Бабушка научила меня отличать душицу, зверобой, репешок, ромашку аптечную.

— Крапива кровь чистит, калган (лапчатка прямостоячая) хорошо для желудка, а зверобой — он от многих болезней помогает.

Дома у нас хранился старинный, изданный еще в 1954 г. определитель растений под авторством Нейштадта. Бабуля помогала мне правильно собирать и засушивать растения для гербария. В сенях и в амбаре у нас все лето сушились на нитках пучки донника, ромашки, репешка и душицы, а на подносах под марлей листья подорожника и головки клевера.

Зимними вечерами мы пили ароматные травяные чаи и настои древесного гриба — чаги. Особенно мне нравился так называемый «копорский» или кипрейный чай. Для его изготовления мы собирали листья Иван-чая, прокручивали их на мясорубке, а потом недолго вялили в русской печи, досушивалось сырье также в сенях на противне.

После того как мама привезла из города книгу Л. Суриной о лекарственных растениях нашего края, я возмечтала освоить траволечение, исцелить одолевающие бабушку хвори. И, кажется, некоторые отвары, впрямь, улучшали сон, придавали сил.

В нашей семье всегда ценили дары леса. Ягодные варенья, травяные сборы, грибные заготовки. Всю щедрую осень в подполье копились банки с маринованными опятами, с солеными груздями и лисичками. Подберезовики и подосиновики, моховики и маслята сушили и замораживали.

Но особенно я любила бывать в лесу осенью. Спадает жара, исчезает занудливое комарье, деревья готовятся к последнему балу. Прогулки за грибами, боярышником и дикой калиной, поездки в Моховое болото за клюквой, брусникой и голубикой превращались для меня в настоящие приключения.

Еще в самые первые школьные годы я полюбила читать книги о природе Н. Сладкова и В. Бианки. И мне также хотелось стать настоящим естествопытателем. Я мечтала «подружиться» с бурундучком, приручить поползня, что прилетал к кормушке во дворе, выходить раненого лесного зверька.

По осени отец моей подруги Светы, что жила по соседству, частенько уходил на охоту. С озера дядя Паша приносил уток: чирков, острохвостов, свиязей, а из лесных походов порой тетерева или зайца. Однажды принес рябчика с перебитым крылом. Птицу посадили в свободную кроличью клетку. Рябчик отказывался от воды и пищи, и через пару дней умер. Мы со Светкой ревели на два голоса, так было жалко его. Может быть, после того случая у меня и возникло понимание большой ответственности за жизнь, что нас окружает.

Во время своих лесных прогулок я стала острее замечать свалки мусора на цветущих лесных прогалинах, чаще стали попадаться на глаза следы неприбранных кострищ, а рядом пустые бутылки и банки из-под пива.

Также приметила, как меняется с годами наше любимое озеро, на берегу которого и раскинулось село. Берега стали наступать, зарастать камышом, вахтой трехлистной. Рыбацкие мостики до лодочного причала становятся все длиннее. Вдоль этих деревянных досок мы — сельские ребятишки любили собирать в мелкой воде моллюсков: прудовиков и улиток.

В начале девяностых годов со дна озера выкачали и увезли на поля для удобрения ценный ил-сапропель. Наверно, в это время и нарушили хрупкую экосистему водоема. Вода стала «зацветать», уже с июня поверхность озера покрывается мелкой ряской, нитями зеленой тины. Почти исчезли бывшие ранее в изобилии моллюски — прудовики, а ведь это уже показатель серьезной загрязненности озера.

И охотников — «профессионалов» год от года становится все больше. На вездеходах, на моторных санях люди с оружием забираются в самую глубь леса. Глушат рыбу динамитом. Даже местные звероловы — старожилы сокрушаются, что мало стало тетеревов и лис, почти исчезли косули и лоси. О глухарях ничего не слышно, а раньше этих больших величавых птиц порой приносили мужички из леса, хвастались соседям об удаче.

Бабушка говорит, что и певчих-то птиц стало гораздо меньше, а ведь еще пару десятков лет назад заросли душистой черемухи на окраине села майскими вечерами звенели соловьиными трелями. Сейчас — тишина…

А еще, о лесе, что окружает наше Совиново, я с детства наслушалась всяких загадочных историй. Некоторые из них напоминают сказки, но бабушка относилась к своим рассказам серьезно, называла их «быличками» и приходилось верить. Верить в сказку всегда приятно.

Вот один такой удивительный случай рассказывал старый дед Филип, сродный дядька моей бабушки. Был дед еще с юных лет заядлый охотник, но в одну особую зиму продал ружье и лыжи, раздал все капканы приятелям и закаялся ходить далеко в лес. О причинах такой резкой перемены в человеке по селу ходили самые невероятные слухи. Бабы судачили, что крепкого еще старика в лесу чуть не насмерть «залюбила» лешачиха, вот он и боится снова встретить ее на тропе.

Сам Филипп Игнатьич то отшучивался беззлобно, то сердито хмурился и замолкал, убегая прочь, и тем самым давая повод новым догадкам. Однако, будучи среди своих, за доброй беседой пускался порой в откровения. И ведь бабушка моя верила всей душой в его россказни:

— Не врун он был, Таня! Это я тебе как на духу скажу. Не такой человек, чтобы брехать попусту. Сама видела, как перед иконами божился, что каждое слово правда.

Всей силой своей детской мечтательной души я верила в эту историю. А сводилась она к тому, как февральским утром отправился дед Филлип в лес на охоту, сонную еще тетерку подстрелить или зайчишку погонять, это уж как получится.

В свои шестьдесят семь годочков дедок наш неплохо еще ходил на широченных старых лыжах. Утро выдалось морозное, бодрое, давно устоявшийся наст хорошо держал поджарое тело в поношенном овечьем тулупе. Дичь в это утро никакая не встретилась, хотя старичок обошел уже и всю Согру вокруг.

Согрой у нас называли самый большой овраг, обросший по краям до низу густым подлеском и заваленный валежником. День клонился к обеду, снег на солнце искрился, и подумывал Филлип Игнатьич уже возвращаться домой по своей лыжне, больно далеко забрел. Да вдруг почудился старику невзначай запах дыма. Жилья-то вблизи нет и в помине, неужели охотники на поляне жгут костерок, надо бы все разведать.

Прошел дедок еще с полкилометра вперед и оказался на широкой заснеженной прогалине между деревьями. А тут прямо чудеса! Стоит посреди белого нетронутого поля маленькая избушка, сугробы чуть не до самой крыши достают, оконце почти замело, дверь засыпана снегом. Но при всем этом из трубы на ветхой крыше тянется тонкая струйка дыма. И никаких тебе рядом следов, ни звериных, ни человечьих. Ни санной, ни лыжной тропы…

Странно это деду показалось, после тихой и бесснежной ночи здесь на открытой поляне должно быть полным-полно всяких черточек, там мышка бежала, там зайчик скакал или пичуга прыгала. Весь лес кругом в звериных тропинках, а тут будто заповедное место, никому ходу нет. Картина и впрямь чудна: ровное белое покрывало и на нем черная старая избушка. А внутри кто-то топит печь, хотя двери снегом подперты. Потом дед Филлип так это дело вспоминал:

— И зачем только я, старый дурак, туда сунулся? Любопытство замаяло, начал откапывать дверь. Ведь надо бы сразу прочухать, что-то здесь неладное твориться, надо было развернуться и почапать домой. Нет же, охота поглядеть, а хто это там внутри печку топит, а может, помощь кому нужна.

— Ну, кое-как дверку я освободил, там еще засов снаружи оказался, заперта дверь-то была, вот же диво. Ну, я ее отворил, а мне изнутри как поддаст паром горячим. Гляжу — мать моя честная, так это же баня! Как есть баня! Жарища внутри и вода льется, будто плещется кто-то на полке.

Ну, я зенки-то продрал, да и сунулся вперед, а там наверху баба голая сидит. Вот как сейчас вижу — волосищи черные, аж до пола висят, сама вроде белая, ладная из себя, а глазищи круглые, желтые как у кота и прямо светятся в полумраке-то. Я прямо закаменел! А баба-то потом как фыркнет, как заухает по-совиному, гляжу — машет руками и хохочет в голосинушку.

Себя не помня выскочил я из бани, да и деру дал, лыжи не потерял едва, мешок заплечный так и оставил в лесу, некогда подбирать. Ружье еще хорошо не скинул, а то мог бы и его в одночасье лишиться. Такой меня страх разобрал, еле остался жив, едва в штаны стыда не наделал.

Это вам сейчас рассказать, может, оно и смешно станет. Старый болван в лесу голой бабы испужался, а на меня там нашла такая морока, что не знаю сам, как из лесу выбрался. Хорошо еще леший не путал меня, мылся поди со своей лешачихой, пока я до дома драпал. Отродясь у нас в лесу такой пакости не бывало. Ладно, сказывали старухи байки про ягненочка, что может обернуться мальцом, ну, огоньки на кладбище видятся, но чтобы такая вот срамота — не-ет, это впервой случилось!

Нужно еще добавить, что через пару дней после того самого случая Филлип Игнатьич самолично водил в лес целую ораву охотников. Уж очень ему хотелось доказать односельчанам, что баня посреди поляны ему не привиделась. И ведь немало нашлось желающих самолично «лешачиху» увидеть, да только поиски ни к чему ни привели. Сколько мужики не блуждали по лесу близ Согры, заповедное место так и не открылось им, впрочем, и заплечный мешок Филлипа тоже сгинул бесследно. На память, поди, кто из леших подобрал.

Раздумывая об этом удивительном случае, я невольно прихожу к мысли, что рядом с нами, и правда, испокон веков существует какой-то таинственный мир, и его загадочные обитатели пытаются порой контактировать с нами, поведать о своем существовании, а, может, им также любопытно, кто мы и способны ли с ними ладить.

Бабушкиным рассказам я верила еще и потому, что лично со мной однажды приключился невероятный случай, объяснения которому не могу найти и по сей день. Тогда мне было уже двенадцать лет, я жила у бабушки, а мама с новым мужем ожидала рождения братика. В ту памятную субботу бабушка что-то расхворалась, и я собралась идти в баню одна. Ничего в этом не было странного, я уже взрослая девушка, случаются у меня и «женские» дни, так что вполне могу помыться сама.

Помню, вечер был теплый, светлый, с огорода пахло травой и политыми грядами, над крышами низко кружились ласточки, залетали по очереди в амбар, там у них было гнездышко с малышами. В хлеву, скучая за отсаженным молодым телком, мычала корова, шумно возились куры, устраиваясь на ночлег.

Наша старенькая банька находилась в конце просторного огорода и видна была из бабушкиного дома. Мне велели долго не рассиживаться, ополоснуться скорей и бежать обратно, бабуля должна была из окошка меня следить.

Разделась я в теплом предбаннике, где возмущенно жужжа, билась о стены одинокая муха. Я взяла свой пластмассовый таз, сняла полотенце с веревки и вошла в жаркое нутро бани. Все было привычно и знакомо, набрала я в таз горячей воды, намылила волосы и даже успела смыть с головы шампунь, как вдруг почувствовала снизу полка сильный толчок.

Будто кто-то подо мной пнул мокрые доски. Помню, как в первое мгновение, я словно оцепенела от неожиданности. Банька-то наша была совсем крохотной избушечкой с пристроем. Треть бани занимала побеленная печка, сложенная из кирпичей, рядом с печью железный бак, в котором нагревалась вода для мытья и тут же приспособлен деревянный полок в метре от пола.

Надо еще добавить, что полок держался на четырех деревянных колышках, а спереди пространство между ними было забито двумя досками так, что невозможно даже представить, что туда мог пролезть даже ребенок. Да и зачем кому-то лезть в темное сырое пространство у горячего бака? Разве что, меня испугать… Глупости какие, никому долго не просидеть в таком крохотном душном пространстве даже ради плохой шуточки.

Новый и весьма ощутимый толчок заставил меня даже подпрыгнуть. В голове поселилась лишь одна мысль, что же там такое пинает меня снизу? Я приблизила лицо к узкой неровной щели между досками и, старательно щурясь, начала вглядываться в полумрак. И я до сих пор помню это жуткое ощущение холода в животе, когда разглядела на сером от старого цемента полу белую человеческую ступню с крупными пальцами.

Дальше все происходило как в дурном сне — я схватила ковш, зачерпнула воды из бачка и стала лить парящую воду через щель прямо на эту странную ногу. Вылив весь ковш, я снова прильнула глазом к щели. Чья-то голая ступня быстро-быстро шевелила растопыренными пальцами, дальше угадывалась тонкая лодыжка и силуэт маленького существа, сидящего в самом темном углу под полком.

И тут я, наконец, в ужасе завопила, осознав, что это создание никак не может быть человеком. Я слетела с полка, выскочила в предбанник, кое-как замоталась в полотенце и помчалась к дому. Мне навстречу уже хромала бабушка, лицо ее было перепуганное. «Так ты же белее известки была!»

Едва помню, как я оказалась в горнице, как пыталась рассказать обо всем увиденном. Меня трясло как в ознобе, казалась я разучилась говорить и только рот разевала, хватая воздух. А передо глазами все еще стояла эта странная белая ступня с непомерно большими пальцами. Слишком велика для ребенка, но взрослый бы просто не поместился под нашим полком. И уж точно никакой человек не принял бы, молча, ковш горяченной воды, почти кипятка на свое тело. Так что же такое я видела через щель в досках полка? Ответа нет…

Бабушка меня успокаивала, напоила чаем с душицей, закутала в одеяло, долго сидела рядом и гладила по голове. Потом я даже отпустила бабулю добрести до бани и посмотреть, кто там страшный сидит в углу. Сама я стояла на крылечке, идти вместе с ней не могла. Но вот ничего удивительного в бане баба Тая не обнаружила.

— Примерещилось тебе, Танюша! Почудилось что-то в тени… Забудь.

Я согласно кивала головой, и что толку спорить, хотя сама твердо знала, что в этот день столкнулась с чем-то поистине необъяснимым.

Загрузка...