Городские цветы (Конец водной феерии)

8

Очнулся я тоже сидя, причем прочно и неподвижно, причем, как это ни странно, в пивной, которую мы недавно так драматично и, я бы сказал, с пафосом покинули. И вдруг — опять, как ни в чем не бывало! И главное, я не мог вспомнить, каким образом мы здесь очутились?

По той ли рискованной, но эффектной методе, которую расхваливал Коля-Толя, — прыжком с крыши на провода… или другим, более обыденным способом? И главное — ни по обычному, с землистым оттенком лицу Коли-Толи, ни по привычно набрякшему лилово-бордовому лицу Никиты, который с таким упоением и отчаянием готовился к прыжку, невозможно было понять — состоялся ли полет. Готовился Никитон как к подвигу всей своей жизни, как к своему ответу всем силам реакции… и вдруг — на лице его ничего не отразилось обычный его мордоворот. Странно, что и я не помнил — летали ль мы? Разговор шел в обычной для Никиты взвинченной манере, на грани брызгания слюной, особенно он кипел тогда, когда знал, что не прав. Разговор был почти нейтральный, потом, правда, оказался взрывоопасным, — но это у Никиты всегда.

Все это я успел меланхолично сказать себе, зафиксировав, так сказать, ситуацию. Странно, что я возник из небытия как бы в середине, разгаре спора, который я уверенно, видимо, вел, ничего не помня. А помню лишь с Никитиной бешеной фразы:

— …да Пиросмани никогда не стал бы работать здесь. Он мог только… в насиженных местах, где духовность была. А тут! — Он презрительно махнул рукой.

С чего это нас взволновала судьба Пиросмани? Скорей — нам надо было позаботиться о своей, не совсем понятной. Поэтому при последних словах моего друга я зорко огляделся окрест: не обидят ли хозяина этого заведения обвинения в бездуховности? Похоже, что да. Из-за своей обновленной стойки он поглядывал на нас с явной антипатией. Странно — ведь мы с ним недавно были друзья и он обнажал передо мной свою душу. Куда все ушло? Вообще, все странным образом изменилось, включая облик пивной — можно ли теперь называть ее этим словом? Что ли, мы так долго летали? Где? Игорек — вдруг внезапно и резко вспомнил я — точно скрылся в тучах, а мы почему-то тут. Произошло… разделение на духовных и бездуховных? Видимо, да. Но сколько это отняло времени? Не могла же за час обстановка тут столь коренным образом измениться? Смутно помню закопченные, неровные стены в масляной краске… сейчас стены сияли кафелем и чистотой. За сколько это могло произойти? Выяснив это, проясним кое-что и в своей судьбе, в той части жизни, которая исчезла из памяти. Не могло же все тут покрыться кафелем мгновенно? Правда, при капитализме стены быстро и часто меняют свой облик, но — насколько быстро? Вопрос. Неуютность обстановки влияла на нас. Я вздрогнул как-то зябко… какой-то бесконечно расширенный туалет — так бы я назвал интерьер, в котором мы оказались. Коля-Толя, повидавший в жизни все, как он уверял, и тот был поражен происшедшими переменами.

— Абортарий какой-то, — бормотал он, озираясь.

Еще нужно добавить, что и кафель, и шикарные, отражающие свет столы и сиденья, и все остальное вокруг было почему-то гнетущего темно-синего цвета. То ли хозяин выразил наконец свои тайные оптические пристрастия, то ли просто такой цвет подвернулся ему в его бурной коммерческой деятельности. Помню, он признавался мне в своем пристрастии к щебню и кафелю — но не в такой же степени?

Серж надменно приблизился к нам.

— Мне кажется, вы что-то сказали? — обратился он к Коле-Толе… Давно, наверно, никто не обращался к Коле-Толе на «вы», но обращение это вряд ли было дружелюбным.

— Водки нам дай! Чего мы тут пустые сидим, а ты там маячишь! — произнес Коля-Толя.

— Водки не держим, и вообще… Ваня, как они оказались тут?

Двухметровый (двухметровый во всех измерениях) Ваня приблизился к нам от зеркальных, тоже темно-синих дверей. Под его строгим вечерним костюмом явно прочитывался бронежилет. Ваня глядел на нас как-то сонно, видимо, не в силах объяснить наше присутствие. Пришлось Сержу все взять на себя.

— Дело в том, — произнес он, — что вы люди… э-э-э… не того круга, на которых это место… э-э-э… рассчитано.

Быстро же мы скатились по общественной лестнице! Я оглядел растрепанных своих друзей и свое отражение в кафеле… да, облик не люкс! А это заведение явно рассчитано… на кого? Я внимательно огляделся. Прежнего гвалта и чада тут не осталось и следа… весь объем был, в общем-то, пуст — только за длинным столиком в дальнем конце чинно восседала компания каких-то молчаливых людей в строгих костюмах с белыми квадратными значками-бейджами на лацканах.

— А это кто? — дружески спросил у Сержа, надеясь все же возродить наши прежние теплые отношения.

— Это? Венгерологи, — не без гордости произнес он.

— Венерологи? — Коля-Толя обрадованно встал. — Тогда у меня к ним вопрос.

Бармен Серж буквально усадил его взглядом.

— Еще одна… столь же удачная шутка, — процедил он, — и вы окажетесь за решеткой… Все! — и он удалился.

Мы с Никитой переглянулись: тут, между прочим… доктор наук сидит, без пяти минут… да и я… одной ногой Гоголь!

— Эй ты… постой! — прохрипел вслед бармену Никита. Тот оцепенел, потом стал медленно разворачиваться. Никита кинул отчаянный и веселый взгляд на меня, я кивнул, и он опустил руку за пазуху. Наверно, лишь черноморский матрос, окруженный со всех сторон врагами, с таким упоением и отчаянием выхватывал гранату. В глазах Сержа мелькнул испуг — и его можно было понять. Иван, было сделавший к нам шаг, не дойдя, остановился. Ликуя, Никита обвел взглядом всех и, наконец, выхватил… то. Старинное ожерелье с сапфирами, в серебряных кружевах… все, что осталось от семьи его мамы, от почти четырехсотлетней истории ее семьи. Колье это, в очередной раз уходя от Ирки, Никита уносил из их квартиры, напоминавшей даже не музей, а забитую антиквариатом подсобку комиссионного магазина. Только колье! Сколько раз он мечтал употребить его на какое-то благородное, важное дело, что осветило бы ярким светом бессмысленную его жизнь. И вот — это мгновение настало!

С некоторым разочарованием я успел заметить, что темные сапфиры своим цветом в точности совпадают с цветом кафеля, — но Никиту морально поддержал, даже пересел, чтобы быть с ним рядом.

— Что это? — зачарованный Серж протянул руку.

— Тебе! — Насмешливо глядя, Никита брякнул ожерельем и тут же отвел его от руки Сержа. — Одно условие… Ты уйдешь навсегда из этого заведения… мне оставишь.

Сглотнув слюну, бармен робко кивнул.

— Это все? — пробормотал он.

Мы с Никитой переглянулись.

— Не все! — отчеканил Никитон. — Уйдешь из той квартиры… отдашь ее Феде и Люде. Теперь все! — Он немножко подвинул руку к Сержу, тот переплел свои пальцы с ожерельем, но Никита пока что не отпускал. — Так да или нет?

А нужна ли Феде и Люде квартира, мелькнула мыслишка, ведь они… ушли?

Серж дернул ожерелье — и если б Никита его не выпустил, оно бы порвалось.

— Надо глядеть, что это за стекляшки… Эксперту позвоню! — Он двинулся к бару и скрылся в подсобке.

Мы с Никитой переглянулись… все, вроде, ничего? Интересно, мелькнула мысль, этот синюшный цвет лица у нас — от кафеля или уже от природы?

Серж вскоре вышел, поигрывая ожерельем на левой руке, как четками. Так же две бутылки водки сияли в правой его руке.

— Это что — все? — не удержался я от дурацкой шутки, кивнув на бутылки.

— Да нет… Это так… почва для размышлений, — произнес Серж, разливая по стаканам. Мы молча хлебнули. Серж полюбовался ожерельем. — Тебе это, говоришь, отдать? — оглядел зал. — А мне чем заниматься? — спросил.

Никита вздохнул — как всегда, после бешеного напора, сразу готовый на все уступки… на фиг ему этот кафельный ад? Тут даже эхо какое-то… громкое и неуютное. Да, я поглядел на Никиту: надо его крепко поддерживать, иначе сломается, колье просто так отдаст.

— Чем заниматься тебе? — сказал я. — Щебнем. Чем же еще? Ты ж говорил, что у тебя большие дела с щебнем!

Хорошо, что вспомнил недавний наш разговор, про щебень и кафель!

Советовать ему заниматься кафелем после кафельного перебора вокруг как-то не хотелось.

— Щебнем?.. — задумчиво произнес он. Тянет время? — вдруг мелькнула у меня мысль… До чего?

Зато Никита обрадовался, засиял: моральная гора упала с его плеч!

— Мы наводку тебе дадим! — воскликнул Никита — Отличный камнебойный карьер!

Никита уже забыл об ужасах, пережитых там, и весь светился счастьем.

— Кстати, отличные бабы там! — внес свою лепту и Коля-Толя.

— Свяжем тебя, — уверенно произнес я, поневоле чувствуя себя главным ответственным… Надеюсь, слово «свяжем» Серж понял в правильном смысле?

— Щебнем? — снова Серж повторил. Он был как-то настороженно задумчив.

— Ладно, — добродушно заявил Никитон, роскошным жестом обводя помещение. — Это можешь оставить себе! Только квартиру оставь… Феде с Людой. Лады?

Серж кивнул как-то заторможенно.

«Еще не хватает, — подумал я, — вымостить это помещение щебнем!»

— А ожерелье-то спрячь! — взволнованно добавил Никита. — Эрмитаж за него пятьдесят тысяч долларов давал… Да Ирка не согласилась… Так что хватит тебе! — чтобы покончить с этим мучительным вопросом, Никита хлопнул водки.

Серж словно чего-то ждал. И дождался? Из подсобки донеслись какие-то стуки, и Серж, почти подпрыгнув, пошел туда.

— Эксперты, наверное, — пробормотал он.

И почти сразу вышел, окруженный с двух сторон «экспертами». Что это за «эксперты», было сразу видать. Один из них был маленький брюнет, другой огромный шатен, но при этом у них было что-то общее, самое главное. Сразу настала тишина, и они не спеша, уверенно подошли к столу.

— Руки… покажи, — улыбаясь, сказал Никите маленький.

— Зачем? — испуганно пролепетал Никита.

— Не мыл, наверное, — усмехнулся большой.

Никита, от страха потерявший голову, попался на эту детскую уловку — и сразу вытянул вперед руки, дрожащие и действительно немытые, с грязными ногтями. И тут же маленький защелкнул наручники. И почему-то после этого стряхнул ладонь об ладонь, как будто сделал грязное, но необходимое дело.

— Ну… пошли, — вполне обыденно произнес крупный.

— К-куда? — пробормотал Никита.

— Да разберемся, откуда у тебя это? — Маленький вытащил из кармана колье и показал Никите.

— Я отвечу! — гордо подняв голову, сказал Никитон.

— Ну вот и поехали, — добродушно сказал крупный.

И они двинулисъ к выходу. Биться с этими сатрапами? Бесполезняк! Мы лишь робко проводили Никиту, идущего гордо. Машина за дверьми оказалась не обычная «хмелеуборочная», как мы надеялись, а черная «Волга» с занавесками.

— Да… серьезный автомобиль, — пробормотал Коля-Толя. Слышал ли это Никита? Надеюсь, не слышал. Возле услужливо распахнутой дверки он повернулся к нам, жалко улыбнулся и взметнул вверх руки с двумя поднятыми пальцами, что означало английское «виктори» — победа! Ему помогли сесть, и их «Волга» отъехала. Все? Можно идти домой? Да нет, как раз домой не получается… надо это дело дальше вести… Как?

Поразмыслив, мы вернулись в пивную, или, таперича, коктейль-холл, как мы увидели на вывеске. Что добавить еще к происшедшему?

Что Серж показался жалким и растерянным, принес еще две бутылки водки, бормотал, оправдываясь, что не он вызвал «экспертов».

— Честно — я нормальному эксперту позвонил… это он уже настучал, растерянно бормотал Серж, усиленно нам подливая. Мы пили, почему-то надеясь найти разгадку этой тайны на дне стакана… Известная уловка для слабодушных.

— Они и меня чуть не забрали! Веришь? — говорил Серж.

Я послушно кивал. Не мог не кивать — раз пил его водку?

Падение полное! Главное — в двухстах метрах отсюда мой дом, но я почему-то не могу пойти туда: не то состояние души, а теперь уже, после выпитого, и тела. Господи! Мой друг Игорь на небесах, летает там в поисках недостижимого идеала, другой мой друг, Никита, — в глухом застенке, мучается за тот добрый порыв, который совершил, и тяжело, наверно, ответит… а я тут трескаю водку. С кем? Один только что засадил моего лучшего друга в тюрьму, лишил его семью фамильного ожерелья, а Федю и Люду жилья. Другой, играя Никитушкиной лосиной ногой то на повышение, то на понижение, фактически обобрал нас — а я пью с ними, киваю и поддакиваю. Для жалкого оправдания внушаю себе, что для литератора все полезно, и даже пытаюсь лепить какие-то стишки… «Вот Никиту в кандалах… вывели из „Корюшки“… Ах, ах! Ох, ах!.. Горюшко, горюшко!» Что происходит со мной? Творчество — удручающее. Жизнь моя запутана, слаба. Раньше я хоть что-то мог и умел, потом увлекся буддизмом, и после буддизма, видимо, совсем ослабел. Что я могу? Я не могу даже сказать этим людям: «Пошли вон!» Я даже себе не могу сказать: «Пошел вон!» Или себе, может, скажу? Не решусь! Постесняюсь — вдруг эти обидятся?..

Впрочем, если нет сил исчезнуть физически, есть способ исчезнуть химически — способ, хорошо известный на Руси. Я налил себе полный стакан водки и, сказав «Прощайте!», выпил его. Венгерологи запели что-то по-венгерски, и все пропало.