Дервас Читти Град Пустыня

IV. ЧЕРЕЗ ТРИ ПОКОЛЕНИЯ

В404 году Иероним похоронил в Вифлееме Павлу,[431] нашествие же Алариха в 410 году заставило старшую Meланию вновь отправиться в Иерусалим, где (через сорок дней после своего прибытия в Святой Город) она и умерла.[432] В 417 году внучка Мелании Старшей младшая Мелания и ее супруг Пиниан приняли монашество и поселились в двух Елеонских обителях. В эту пору Мелании Младшей было тридцать четыре года. За много лет до этого она убедила своего мужа в том, что они должны жить как брат и сестра,[433] и еще до разорения Рима успела раздать почти все свое богатое имение.[434] Эта пара провела на севере Африки семь лет, а затем через Александрию перебралась в Иерусалим.[435] Пиниан и Мелания хотели стать рядовыми членами здешней Церкви.[436] Тем не менее, в течение длительного времени Мелания продолжала заниматься строительством храмов и раздачей средств на иные церковные нужды. В 418 году она смогла побывать и в египетс ких пустынях.[437] В 437 году Мелания, воспользовавшись cursus publicus (государственной почтой), отправилась в Константинополь, где в роли западного посла появился все еще остававшийся язычником ее родной дядя Волусиан, которого незадолго до его кончины она успела обратить в христианскую веру.[438]

Ко времени ее первого появления в Палестине умерли уже и Иоанн, епископ Иерусалимский, и Евстохия.[439] Однако Иероним все еще жил в Вифлееме. Его неприятие Оригена нисколько не уменьшилось, а отношения с окружающими ничуть не улучшились. За год до этого монастыри подверглись нападению, во время которого был убит диакон.[440] Иероним считал повинными в этом пелагиан, искавших случая отомстить за изгнание Пелагия из Палестины после того, как синод в Диосполе осудил его ересь, не признав виновным его самого. [441] Впрочем, сведения о названном нападении и преступниках достаточно смутны.

Мелания Младшая была внучкой Мелании Старшей, знатной римлянки, которую Иероним заклеймил как «черную именем и душою»,[442] и которая покровительствовала Руфину в последние годы его жизни.[443] Очень отрадным представляется то, что Иероним принял Меланию Младшую и ее супруга, совершенно не вспоминая о былой вражде;[444] сам же он умер, вероятно, спустя два года после этого.[445] Самые близкие отношения сложились у Мелании с младшей Павлой, тогда еще совсем девочкой, с раннего детства призванной к монашеству.[446] Считается, что Мелания привела ее к великому смирению από πολλοΰ τύφου και «Ρωμαϊκού φρονήματος — «от великого надмения и римской заносчивости».[447] Мелания умерла в 439 году, и в последние дни ее жизни Павла находилась рядом с нею.[448]

Это последняя известная мне запись о Вифлеемской общине Иеронима.

* * *

Разорение Скита в 4078 гг., последовавшее едва ли не сразу вослед за трагическими событиями в Нитрии, укрепило монахов в мысли о том, что они — а это было уже третье поколение монашествующих — утратили достоинство первого поколения. Автор «Паралипомен» замечает в общине тавеннисиотов признаки упадка, который предвидел Пахомий.[449] Старец говорил о Скитской и Нитрийской пустыне следующее: «Пророки оставили нам свои книги, и отцы наши пользовались ими, а ученики их заучивали эти книги наизусть. Затем пришло другое поколение, которое сделало из них выписки и попрятало их по шкафам».[450] Авва Пимен, переживший это время, говорил: «С третьего поколения скитских монахов и аввы Моисея братия уже не взрастала [духовно]».[451] Тавеннисиотам мешало растущее богатство обители;[452] так, монастырь Метанойя в Канопе в скором времени стал одним из крупнейших землевладельцев Египта.[453] В Скитской пустыни царил упадок морали. Инокам вспоминались слова Макария Египетского: «Когда увидите келью, построенную возле Болота, знайте, что запустение Скита уже близко; увидите деревья оно уже возле самой двери, увидите отроков берите свои мантии и бегите из этого места».[454] Подобным же образом и Исаак, пресвитер Келлий, на склоне лет говаривал: «Не допускайте сюда отроков, ибо изза них пришли в запустенье уже четыре скитских Экклесии».[455]

Названное искушение было вовсе неведомо первому поколению хотя и Антоний,[456] и Афанасий[457] так или иначе затрагивали в своих посланиях вопросы, имеющие отношение к этой стороне человеческой природы (но не к ее извращению). В «Правилах» преподобного Пахомия содержится ряд предостережений против слишком тесного общения монахов;[458] при этом юноши подобные Феодору, принимались в обители без ограничений. Отец Жан Грибомон рассказывал мне, что помимо прочего первичные «василианские» источники отличаются от вторичных совершенным отсутствием в них любых упоминаний о гомосексуальной одержимости,[459] о которой упоминает, по крайней мере, один из основных коптских документов.[460]Это упоминание относится к характерным для этого документа замечаниям второстепенного характера, находящимся в противоречии с греческими источниками, что, на мой взгляд, совсем не трудно доказать.[461] Во времена Макария и Исидора Карион без малейших сомнений привел в Скит своего юного сына Захарию; через какоето время часть братии возроптала, после чего юноша на целый час погрузился в воды соленого озера и вышел оттуда изуродованным почти до неузнаваемости.[462] Макарий и Моисей, не стыдясь, спрашивали у него советов, смущая тем юного инока;[463] Моисей и пресвитер Исидор присутствовали при его безвременной кончине.[464] В следующем же поколении, когда безбородый юноша Эвдемеон явился к преемнику Исидора Пафнутию, тот отослал его прочь со словами: «Я не дозволю женскому лицу остаться в Скиту, ибо враг не дремлет».[465] (Как мы увидим, со временем в лаврах Иудеи это условие стало правилом). Представитель того же поколения Феофил, решивший избавиться от Исидора Странноприимца, обвинил его в содомии.[466] Через полвека та же клевета распространялась монахами, ставшими в оппозицию к Халкидону, в отношении убитого ими в 457 году патриарха Протерия.[467] Подобные обвинения и породившая их одержимость были бы немыслимы при жизни первого поколения.

На зависть этому веку тогда же началось собирание историй о прежнем времени. Когда именно стали запись!ваться такого рода истории, мы не знаем. Но, вполне возможно, что и Палладий, и Евагрий уже имели в своем распоряжении некие письменные источники.[468] Этим трудам способствовали ощущение постоянной опасности и морального упадка, а также боязнь того, что великие Старцы и их время могут оказаться забытыми. Тот период истории, который мы собираемся рассмотреть, отмечен ростом скитской диаспоры, основным документом которой стало собрание Apophthegmata Patrum (Gerontikon — его более раннее, или Paterikon его более удачное название), сложившееся, вероятно, к середине пятого столетия и ставшее основою для всех существующих ныне соответствующих сборников.[469] По своему характеру собрание это является корпусом «прецедентного права» пустыни. Сборник постоянно дополнялся, однако по отношению к нашему человеческому естеству он являл и являет собою нечто вневременное. Где бы мы его не раскрыли, мы тут же находим места, говорящие именно о нас и о наших немощах.

В то время как «Лавсаик» имеет отношение, прежде всего, к Нитрии, Апофтегмы, главным образом, связаны со Скитом. Именно о Ските вспоминает чаще всего следующее поколение, которое, возможно, находилось уже в рассеянии и дополнило собрание историями о подвижниках диаспоры и их изречениями. Скитские истории несут очень существенный генеалогический элемент: «Авва Петр говорил, что авва Авраам сказал, будто авва Агафон рассказывал…» — и так далее. Но вернемся настолько, насколько это возможно, — к рассмотрению истории той среды, в которой начинал складываться этот сборник.

* # *

На какоето время Скит, похоже, действительно обезлюдел. Настоятели двух общин, авва Псой и авва Иоанн Колов, судя по их составленным впоследствии Житиям,[470]назад так и не вернулись; Иоанн отправился сначала в Суэц, а затем на гору преподобного Антония,[471] Псой же перешел в Антиноэ.[472] Авва Феодор ушел не так далеко и остановился в монашеской общине Ферме,[473] которую никогда не посещавший ее Палладий описывает как гору на пути в Скит, на которой живет около пятисот монахов.[474]

Это указание представляется достаточно неопределенным, и мы можем с известной вероятностью идентифицировать названное поселение с большим комплексом монастыреких построек возле ХасмэльКауд, в двадцати милях к западу от Скита, открытых и частично раскопанных еще до войны принцем Омаром Туссуном (Toussoun), который без всяких на то оснований пытался отождествить их с (Нитрийскими) Келлиями.[475] Помимо прочего там была найдена крышка амфоры с изображением креста и надписью «Павел»; кстати говоря, Павел, о котором пишет Палладий,[476] был первым известным фермийским монахом.

Арсений на какоето время удалился в Каноп. Именно там он потряс своим ответом знатную римлянку, просившую, чтобы он поминал ее в своих молитвах: «Я молю Бога о том, чтобы память о тебе изгладилась из моего сердца».[477]Через какоето время он вместе с другими монахами вернулся в Скит, которому было суждено пережить еще не одно разорение. Характер строений четырех сохранившихся до нашего времени обителей свидетельствуют об их непростой истории. В каждой из них существует особая напоминающая крепость башня (каср), в которую можно было попасть только по приставной лестнице (в таких башнях хранилось все жизненно необходимое на случай захвата келий);[478] и, наконец, этот элемент, вероятно, появился только в девятом столетии[479] ^— высокая стена, защищавшая всю общину кроме живших во внешней пустыне отшельников.

Если исходить из хронологии «Апофтегм»,[480] Арсений окончательно оставил Скит после второго его разорения (около 434 года) и отправился на гору Троган (Тгое, Тига к юговостоку от Каира), где провел остаток жизни (за исключением трех лет, прожитых в Канопе) и скончался около 449 года.

Но вернемся к первому разорению. После него Пимен и семеро его братьев отправились путем сборщиков натра в Теренуф[481] и около недели жили в заброшенном языческом храме, где Макарий за шестьдесят лет до этого использовал мумию в качестве подушки. Как уже было сказано, они оставались в этом храме около недели. Пимен заметил, что самый старший из братьев Ануб по утрам бросает камни в стоявшего в храме идола, а по вечерам говорит тому же идолу: «Прости меня». В конце недели Пимен стал расспрашивать Ануба о столь странном его поведении, и тот ответил ему, что братья если только они хотят и дальше оставаться вместе — должны учиться безмятежности у идола, иначе они разойдутся в разные стороны, ибо «у храма четверо врат, и каждый может пойти своим путем». Братья согласились с ним и стали жить подобно киновитам; один из них был назначен Анубом «экономом», остальные же беспрекословно подчинялись ему.

Заметим попутно, что происходившее способствовало укреплению киновийного жительства отшельники, желая обезопасить себя, сходились вместе и принимали киновийный устав, как средство сохранения идеала затворничества.

Поскольку на какоето время мы оставим в стороне рассмотрение Египта, имеет смысл более подробно остановиться на Пимене и его братьях, тем более что соответствующий этому имени раздел алфавитного собрания «Апофтегм» составляет около седьмой части его (алфавитного собрания) общего объема, не говоря уже о том, что авва Пимен фигурирует во множестве других историй как этого, так и других собраний. На деле, Буссе (пионерская работа которого, посвященная рассмотрению собраний Apophthegmata, заложила фундамент для всех дальнейших исследований в этой области) даже полагает, что составлением корпуса мы — во всяком случае, до известной степени — обязаны именно Пимену и его школе. Тем не менее, если бы не Apophthegmata, он остался бы практически неизвестным истории.

Здесь следует сделать одно немаловажное замечание. В семидесятые годы четвертого века Руфин встречается с Пименом и Иосифом в Писпире,[482] и это значит, что Пимен вполне мог записать истории и изречения, имеющие отношение к Антонию,[483] к его преемнику Аммону,[484] а также к Пиору[485] и Памво.[486] Вероятно, к этой же группе принадлежит и вопрос Иосифа о посте, на который Пимен отвечает в том смысле, что в молодости он мог обходиться без пищи по два или три дня кряду, однако отцы познали на опыте, что лучше вкушать пищу каждый день, но потреблять очень малое ее количество.[487] Примерно о том же говорили и Кассиану, когда он находился в Скитской пустыни,[488] причем сказанное в точности соответствует ответу Пимена, старчество которого приходилось на последние десятилетия четвертого столетия. Однако Пимен, покинувший Скит со своими братьями после его первого разорения мазиками в 4078 гг., пережил Арсения;[489] о нем рассказывает авва Иоанн, изгнанный Маркианом после Халкидона.[490] Возможно ли, чтобы и здесь речь шла о том же самом человеке? Впрочем, ответить на этот вопрос несложно. Если это был тот же Пимен, который задавал вопросы Макарию[491] и Исидору,[492] стало быть, он находился в Скиту еще до 390 года: однако атрибуция этих собраний не очень надежна, а Палладий вообще не упоминает о Пимене. Основные контакты Пимена относятся к периоду 60лее близкому к разорению Скита; это Иоанн Колов,[493]Агафон[494] и, прежде всего, Моисей,[495] написавший для него «Семь руководственных слов к аскетическому жительству» (Seven Headings of Ascetic Conduct). [496]

По меньшей мере, двое из его братьев, старший Ануб и младший Паисий, жили вместе с ним в Скиту.[497] Паисий был еще слишком молод, и тяготившиеся им старшие братья решили оставить его. Не сразу хватившийся их Паисий заметил братьев едва ли не на горизонте. Крича, он бросился вослед за ними. Тогда они остановились и стали дожидаться Паисия, который, нагнав братьев, стал спрашивать, куда они направляются. Они сказали, что решили оставить его, ибо он мешает им. Однако он отказался внять этим словам. «Куда бы вы не шли, я пойду вместе с вами». Увидев его простодушие, братья повернули назад, поняв, что вовсе не молодой Паисий, но дьявол был им помехой.

После того, как они покинули Скит, Паисий набрел однажды на золотой клад.[498] Он тут же решил оставить Пимена и уговорил Ануба пойти вместе с ним, после чего они стали переправляться на лодке через Нил. На середине реки Ануб, завернувший клад в свою рясу, выбросил все золото в реку. Паисию не оставалось ничего иного, как только вернуться к Пимену. В другой раз[499] Паисий стал браниться с одним из своих братьев так, что дело дошло до драки. Пимен же не обращал на них внимания. Заметив удивление Ануба, он сказал: «Они братья, а братья всегда сумеют помириться».

Это воздержание от критики, которая, на первый взгляд, в этой ситуации была бы уместной и необходимой, напоминает нам о другой характерной особенности, представляющейся совершенно неожиданной в мире, где так высоко ценится беспрекословное послушание: о воздержании духовного руководителя, который учит скорее не словом, но собственным примером, от наставлений. Именно так Пахомий завоевал любовь первых своих учеников.[500] Исаак из Келлий говорил о своем учителе Кроние и о Феодоре Фермийском:[501]когда нуждавшийся в наставлении Исаак попросил старцев поговорить о нем с Феодором, тот ответил: «Разве я глава киновии, чтобы указывать ему? Сейчас я ему ничего не скажу. Если хочет, пусть делает то же, что и я». Поэтому, когда брат спросил Пимена, следует ли ему давать наставления тем братьям, которые хотели бы их от него услышать, Пимен ответил: «Нет, ты должен быть для них примером, но не законодателем».[502]

Прежде чем мы займемся другой темой, мне хотелось бы рассказать еще две истории о Пимене. Старец спросил, следует ли будить братию, клюющую носом на всенощной? Пимен отвечал: «Если я вижу, что одного из моих братьев одолевает сон, я кладу его голову себе на колени, чтобы он мог передохнуть».[503]

Увидев, что Пимен омывает себе ноги очень малым количеством воды, авва Исаак спросил, почему некоторые аскеты с особой суровостью относятся к своему телу, и услышал в ответ: «Нас учили не убийству тела, но убийству страстей».[504] Здесь напрашивается сравнение с ответом Дорофея Палладию: «Оно убивает меня, а я убиваю его».[505]

* * *

После первого разорения скитская диаспора распространилась по всему Египту. По меньшей мере один из беженцев отправился в Палестину и прожил сорок лет в пещере над Ливиадой (Вифрамфеа, БефХоран), на восточном берегу Иордана. Когда около 429 года его посетил молодой грузинский царевич Мурван (Nabarnugi), отшельнику этому было открыто его (Мурвана) имя и происхождение.[506] Впрочем, движение в Палестину началось задолго до этого. Фессалоникиец Порфирий, впоследствии ставший епископом Газским, появился здесь, если верить его Житию,[507] около 377 года. Пять лет он провел в Скитской пустыне, затем поселился в пещере, находившейся в долине Иордана, и только после этого, желая избавиться от тяжкого недуга, около 382 года перебрался в Иерусалим,[508]где стал пресвитером и хранителем Честного Древа Креста Господня.[509] Пробыв хранителем три года, он был посвящен в епископы (около 395 года).[510] Мы уже говорили о том, как Иларион и Епифаний вернули в Палестину монашеское жительство, которому они научились в Египте.

Сисой, оставивший Скит после кончины Антония, не пошел на восток дальше Внутренней Горы святого Антония, где, вероятно, и пребывал едва ли не до собора в Эфесе,[511] и в весьма преклонном возрасте перешел оттуда в Суэц (Клисму).[512] Однако он продолжал поддерживать отношения с Раифом.[513] Раиф же (традиционно его отождествляют с небольшим портом, носившим название Тор)[514]находился на одном из путей на Синай, где Этерия застала расцвет отшельнической монашеской жизни.[515] Другой заметной фигурой здесь являлся палестинец Сильван (Силуан), имевший в Скиту двенадцать учеников, которые около 380 года перешли вместе с ним на Синай.[516] Когда они все еще находились в Скиту, братия стала завидовать тому вниманию, с которым он относился к Марку переписчику. Сильван продемонстрировал комуто из гостей причину своего видимого благоволения. Он стал стучаться в двери своих учеников, приговаривая при этом: «Иди сюда, ты мне нужен!» Без промедления к нему вышел один только Марк. Отослав его с какимто поручением, Сильван завел гостей в его келью, где они увидели рукопись, над которой работал Марк: он прервал работу на середине буквы омега, не успев поставить заключительную дугу.[517]

Уже на Синае[518] гость, увидевший как усердно трудятся монахи, заметил Сильвану: «Старайтесь не о пище тленной… Мария же избрала благую часть». Сильван попросил монаха Захарию дать гостю книгу и отвел его в пустую келью. На обед его не позвали. Когда же он, покинув келью, стал жаловаться на это Сильвану, тот ответил ему: «Ты человек духовный и не нуждаешься в столь грубой пище. Мы же люди плотские и хотим есть, а для этого нам приходится работать. Ты избрал благую часть, занимаясь весь день чтением грубая пища не для тебя». Гость понял, что, в конечном счете, Мария не может обойтись без Марфы.

Сколь долго находился Сильван на Синае мы не знаем, известно лишь то, что один из его монахов Нетрас стал епископом Фаранским,[519] а Марк переписчик умер перед тем, как они отправились в Сирию.[520] Создается такое впечатление, будто под Сирией понималась и Палестина. В любом случае, в конце концов, Сильван и его ученики поселились в районе Газы, на берегах ВадиГаза (Wadi Ghazzeh) близ Герара. Здесь, как свидетельствует одна из сохранившихся историй, ими была принята организация по типу Лавры разбросанные кельи с центральной церковью, где братия могла собираться по субботам и воскресеньям.[521] В другой истории говорится о том, что Сильван всячески возражал против церковной музыки у монахов.[522]В этом отношении он целиком принадлежит египетской традиции, восходящей к Памво и к первым дням Нитрии,[523]которая в конце шестого века проявилась и на Синае.[524]Кассиан также пишет о том, что в Египте особенно в Скиту — служба велась предельно просто, и часы не выделялись особо, поскольку это противоречило бы наставлению о «непрестанной молитве», тогда как в Палестине они стали служиться очень рано.[525] Существует история о том, как Епифаний, став епископом, продолжал отстаивать египетскую традицию, постоянно споря с настоятелем палестинского монастыря. Последний сказал ему: «Твои молитвы не нарушают нашего канона, мы лишь ревностнее служим Третий, Шестой и Девятый час». В ответ он услышал: «Вы нарушаете все прочие часы дня, когда перестаете молиться. Ибо подлинный монах в сердце своем непрестанно молится и поет псалмы».[526]

Созомен сообщает нам о том, что Сильван был палеетинцем по рождению, сменил же его в Гераре его ученик Захария, и произошло это до 415 года, когда в селении, носившем имя пророка Захарии (близ Элеутерополя) была обнаружена его, пророка, гробница.[527] Однако самым известным учеником Сильвана был Зенон, небольшой сухощавый человечек, очень сосредоточенный и, разом, ис־ кренний, исполненный божественной теплоты и отмеченный великим даром сострадания, вследствие чего очень многие искали у него духовного совета.[528] Создается такое впечатление, что он достаточно свободно перемещался по Палестине и, возможно, по Сирии.[529] Однако в конце жизни он поселяется в КефрШарта (Kefr She'arta),[530] в четырнадцати милях к северовостоку от Газы. За год до Халкидона он ушел в полный затвор и, видимо, умер в течение этого года.[531] О нем мы еще услышим.

И, все же, самой значительной фигурой был монах, покинувший Скит значительно позже. Авву Исайю,'[532]проходившего аскетическое обучение в киновии, а затем удалившегося во внутреннюю Скитскую пустыню,[533] даже здесь не оставляли в покое (судя по имеющимся в нашем распоряжении записям, он покинул Скит вовсе не по причине его разорения варварами). Он перебрался в Палестину в период между Эфесским и Халкидонским соборами.[534]Совершив паломничество по святым местам, он на какоето время поселился возле Элеутерополя, однако в скором времени монахи Иудейской пустыни и гости из Египта вновь стали беспокоить Исайю, прознав о его местонахождении.[535] Тогда он перешел в БейтДальфу (Beit Daltha) в окрестностях Газы. В этом местечке, которое находилось всего в четырех милях от Тавафы, где родился Иларион,[536]он провел сорок или пятьдесят лет и почил там же 11 августа 489 года.[537] Вдали от Иудейской пустыни, в этом достаточно густонаселенном районе его могли беспокоить египтяне. Чтобы оградить себя от них, Исайя затворился в келье и виделся только со своим учеником Петром Египтянином. Приходившие к нему за духовным советом передавали свои вопросы и получали ответы через Петра.[538] Вероятно, с аввой Исайей была связана и находившаяся здесь же киновия.[539] Мы вправе предположить, что ею управлял не он сам, но поставленный им настоятель. Нечто подобное повторится в Тавафе и в следующем столетии. Это обстоятельство, а также время его служения и его контакты таковы, что мы могли бы говорить о нем в следующей лекции. Несмотря на то, что Исайя провел в Палестине сорок или пятьдесят лет, в сирийском переводе его творений он именуется Исайей Скитским; своим младшим современникам он должен был представляться живым воплощением древнего скитского аскетизма. Словно Янус он смотрит не только вперед, но и назад, и потому я счел возможным говорить о нем здесь.

Его друзья принадлежали к аристократической и консервативной партии, категорически возражавшей против нововведений (так они их оценивали) Халкидона и стремившейся к сохранению в чистоте старой веры и старого жительства. Вполне возможно, что именно в этой среде сложился основной первичный корпус Apophthegmata. Не только Сильван и его ученики, но и сам Исайя занимают в этом собрании заметное место, однако Иоанн, сосланный Маркианом,[540] свидетельствует о его антихалкидонстве, это же свидетельство повторяется и в ряде историй о монахах Энатона, настоятелем у которых был Лонгин.»[541] Эта обитель находилась у девятого мильного столба к западу от Александрии и потому была куда теснее, чем Нитрия — не говоря уже о Ските связана с этим городом, который, как представляется, ко времени Халкидона взял под свой контроль египетское монашество,[542] уже навыкшее к насильственному вмешательству в историю.»[543] На деле, Лонгин являлся лидером оппозиции собору.[544] Кстати говоря, между монахами Газы и этими египетскими кругами всегда сохранялись тесные контакты.

К сожалению, творения Исайи на оригинальном греческом языке сейчас не такто просто найти. В XL томе (11051204) греческой патрологии содержится латинская их версия. В 1911 году монах Августин издал в Иерусалиме несовершенный греческий текст, лакуны которого были восполнены путем обратного перевода с латыни. В 1929 году я купил эту книгу, а теперь оказалось, что в Западной Европе имеется всего несколько ее экземпляров. Также у меня есть машинописная копия более полного текста, основанного на сравнении иерусалимского издания с рукописью Bodleian MS. (Cromwell 14), которая содержит на полях обширные старые дополнения, считавшиеся до недавнего времени (для некоторых глав) единственным образчиком изначального греческого текста, подтверждаемого ранними сирийскими и коптскими версиями.»[545] Сирийский текст, подготовленный к изданию Антуаном Гийомоном (он же готовил и коптский текст),"[546] содержит материал, отсутствующий в греческой версии, в том числе небольшое собрание историй об отцах, рассказанных Исайе его старшими современниками. Все или почти все эти истории, которые могут быть представлены в несколько сокращенной или обобщенной форме и порою имеют неясное происхождение, содержатся в алфавитном и в других собраниях Apophthegmata.[547] Это является убедительным свидетельством в пользу того, что первоначально они входили в собрание Исайи, содержащее запись рассказанных им историй. Таким образом, мы имеем дело с еще одним сборником Apophthegmata, имеющим отношение к Исайе или к его окружению. Мне представляется, что внимательное изучение словаря позволит придти к заключению о таком же происхождении множества других историй.

Из двадцати девяти «гомилий» (λόγοι), сохранившихся на греческом, одна серия изречений, начинающихся со слов «Внемли себе…» (πρόσεχε σεαυτω),"[548] имеет иной, чем у Исайи, словарь, отсутствует в сирийской версии и приписывается в той версии, где изречения начинаются со слов τήρει σεαυτόν, Аммону, преемнику Антония; [549] мы вправе предположить, что она могла быть переведена с коптского оригинала. В ряде манускриптов тридцатым λόγος'οΜ включена первая глава («О том, что молитву должно предпочитать всему») приписываемых Василию Великому «Правил монашеской жизни».[550] Некоторые манускрипты придерживаются этой атрибуции, в других она приписывается Исайе. Следует заметить, что ее достаточно своеобразный язык и словарь больше похожи на язык Исайи.

Говорится, что сам Исайя был неграмотным, что однако не мешало софисту Энею Газскому говорить с ним о Платоне, Аристотеле и Плотине.[551] Это соответствует и обшему впечатлению, производимому его творениями. Они полны глубочайших мыслей о Писании, однако приводимые в них цитаты не вполне точны. Этим они напоминают «Послания» преподобного Антония, который также приводит слова Писания на память.

Значительная часть творений Исайи посвящена правилам, приложимым ко всем периодам монашеской жизни от послушника до отшельника,[552] где рассматриваются самые разные темы от практических деталей до глубочайших истин духовной жизни; при этом часть из них, похоже, восходит к «Правилам» Пахомия. Помимо этого, мы находим в трудах Исайи пространные и бесценные главы, в которых он истолковывает Писание при помощи аллегорического метода или — уже в кратких главах использует тот же метод, размышляя о горчичном зерне или о вине.[553]Здесь же мы находим большое письмо Исайи к его ученику авве Петру, только что избравшему путь аскета.'[554] В главе «О ветвях зла» приведен необычный список из семи, а не из восьми как у Евагрия помышлений (λογισμοί), в который входят: похотение (или желание), сребролюбие, оглаголание (клевета), гнев, зависть, тщеславие, гордость.[555] Аллегоризм и язык Евагрия принимаются без малейших сомнений. Чего здесь практически нет, так это любого рода общих или богословских рассуждений. В краткой главке дается классическое выражение характерного для восточного (Greek) христианства оптимизма в отношении истинной человеческой природы, где, к примеру, утверждается, что вожделение (желание), ревность, гнев, ненависть и высокомудрие (гордость) присущи человечеству по естеству, будучи дарами Божьими, однако грех искажает их, делая их противоестественными.[556] Сюда же входит достаточно пространное слово «к новоначальным и стремящимся к совершенству»,[557] содержащее в себе то, о чем умолчал Кассиан.[558] Опыт подвижников способствовал осознанию того, что избирающий уединенное жительство монах, не испытавший себя в общежитии, подвергается особым опасностям. [Киновийный] монах несет на себе страдания Христовы и Его Крест, восхождение же на Крест есть вхождение в покой кельи. Здесь мы находим основу мотива, характерного для убранства некоторых сирийских церквей, где столп пустынника в известном смысле уподобляется самому Кресту:[559] как Господь был пригвожден ко Кресту, так столпник и затворникисихаст прикованы к своему столпу или к своей келье. Однако, «если ум захочет взойти на крест, прежде нежели уврачует немощь чувств своих, то привлекает на себя гнев Божий, ибо приступает к делу, превышающему его меру».[560]

Ранее мы обращали внимание на то, что в Житиях Пахомия и Антония (но не в «Посланиях преподобного Антония») Имя Господа никогда не употребляется одно, но всегда говорится «Иисус Христос». В творениях же аввы Исайи Имя Иисуса используется либо само по себе, либо в сочетаниях типа «Господь Иисус», «святой и великий Царь Иисус» или «наш возлюбленный Иисус». Здесь мы вновь имеем дело с духовностью, которая была характерна для людей из окружения Исайи, порою терявших истинное равновесие и вследствие этого дерзавших говорить о своей близости к Господу и утверждать, будто Он обладал всего одною природой.[561] С этим связана и их характерная религиозность (вспомним рассказ о том, как Петр Ивериец дробя просфору, увидел, что алтарь залит кровью).[562] Об этих заблуждениях не следует забывать. Впрочем, простые христиане в любом поколении поймут ее.

Окружение Исайи, истово отстаивавшее нераздельность Христа, действительно отвергало Халкидон. Состоявший с ними в общении Исайя также относился к числу противников Собора. Однако существует история, свидетельствующая о том, что его отношение к Халкидону было далеко не столь однозначным. Два монаха из поселка близ Газы спросили у аввы через его ученика Петра ярого противника Халкидона — о том, почему один из них почти все время плачет, и услышали в ответ, что слезы эти вызваны бесами: «Или вы не знаете, что Отцы говорят обо всем, превышающем меру, как о дьявольском?» Монахи нашли этот ответ очень мудрым и решили спросить его о том, правильно ли они поступают, сохраняя общение с Собором. Старец передал им ответ: «В Соборе Вселенской Церкви нет ничего дурного, он не может повредить вам, и вера ваша правильна», — хотя сам он в это время не состоял в общении с Церковью. Крайне смущенный ученик его передал вопрошавшим: «Старец сказал, что в Церкви нет вреда, вы не можете повредиться ею, и вера ваша правильна. Но вы не должны забывать о том, что старец живет на небесах и не ведает о том зле, которое вершилось Собором». Тем не менее, монахи решили последовать совету Старца.[563]

^{Тем самым, мы вправе надеяться и надежда эта, как показывает история последующих лет, вполне обоснована на то, что халкидонское православие, в конце концов, смогло обратить к себе часть тех, кого в начале заставила отвратиться от него преданность Господу Иисусу. И не сохранилась ли та же подлинная преданность в вере пусть выражение ее порою было и неадекватным у тех народов, которые так и не примирились с Халкидоном?}