Химена. Верность и долг

ПРЕДИСЛОВИЕ

Трудно поверить, что эти простые слова, заключающие простые чувства, взяты из героического эпоса испанского средневековья «Песнь о Сиде». С понятием древнего эпоса неизменно связаны гром битв и колорит фантастики, сложный кодекс чести и необычный строй понятий, уходящий корнями в далёкую, ставшую страницей ушедшего навсегда жизнь. По сравнению с другими памятниками героического эпоса, «Песнь о Сиде» поражает своим простонародным, мудрым и наивным реализмом, своей полнотой простых человеческих чувств — любви супружеской, отцовской, материнской, дружбы (именно дружбы, товарищества, а не только вассальной верности), своим понятием чести, таким не формальным, не по рыцарскому кодексу, а общечеловеческим, гуманным, когда честь приравнивается к достоинству, к верности идеалу.

В какой другой эпической поэме отведены тысячи строк наставлениям любимой жене перед разлукой, свадьбе дочерей? В какой другой эпической поэме так ярко вылеплен образ женщины — жены, верного друга, духовной соратницы в битвах? Как не похожа милая, мягкая и вместе непреклонная и несгибаемая Химена — верная спутница исторического и легендарного героя Сида Воителя, — например, на суровую воительницу Брунгильду из старогерманской «Песни о Нибелунгах», единственной, кроме «Песни о Сиде», европейской эпической поэмы, где играют роль женщины! Ведь даже в нашем «Слове о полку Игореве» знаменитый плач Ярославны несёт скорее всего эмоциональную, психологическую нагрузку, не являясь неотъемлемым элементом сюжета, да и сам образ Ярославны возникает лишь раз посреди поэмы, тогда кая Химена сопровождает главного героя на протяжении всей «Песни», являясь активным участником важных эпизодов действия и второй, после Сида, стержневой фигурой, направляющей это действие по определённому руслу, согласно ходу истории и мысли поэта. Присутствие Химены как бы ещё более «очеловечивает» общую тональность «Песни» и характер центрального её героя, поражающего своей доброй силой и простотой, общечеловеческой логикой, пронизывающей все его дела и помыслы и выходящей за рамки средневековой системы мышления, делая образ Сида удивительно реальным, принадлежащим любому времени, принадлежащим человечеству.

Недаром Сидовы воины, а вместе с ними и безвестный хугляр-сказитель, сложивший эту поэму где-то возле 1140 года, называют её героя «Мой Сид». Родриго Диас де Бивар, Сид Воитель, — это реальный герой, живший в XI веке, но Мой Сид не остался в той эпохе, когда жил и был воспет, он шагнул за её порог в каждодневную жизнь испанского народа, и после сражений с арабами и маврами, восемь веков попиравшими испанскую землю, ему пришлось ещё сражаться с наполеоновскими армиями и фашистскими ордами. Мой Сид стал участником битвы испанского народа за его свободу и судьбу, и на протяжении всех веков своего существования передовая испанская литература помнит о Сиде и воспевает его, вскрывая в этом бессмертном, бесконечном по своей эмоциональной ёмкости образе всё новое и новое, всё более нужное и близкое людям.

Для «Песни о Сиде» история Испании выбрала замечательную эпоху реконкисты — обратного отвоевания испанских земель, завоёванных арабами в 711 году. Восемь веков длилось арабско-мавританское владычество в Испании, и восемь веков длилась борьба с ним. Сложная была эта борьба. На протяжении восьми веков волны реконкисты то яростно ударяли о мавританские владения, то отступали, набирая силы для нового прилива. Раздробленная, разделённая на множество королевств и княжеств Испания далеко не сразу достигла решающих успехов в деле отвоевания своей земли. Отдельным королям и графам, отстаивавшим границы своих владений от натиска иноземных завоевателей, противостояло единое и сильное мавританское государство со столицей в Кордове. Однако начиная с XI века, когда кордовский халифат стали разъедать внутренние междоусобицы, приведшие его в конце концов к распаду на ряд мелких мавританских королевств, реконкиста обретает новую мощь, и отдельные области Испании объединяются, в общей борьбе с врагом начиная выковывать своё национальное единство. Усиление реконкисты идёт вместе с борьбой за объединение Испании в единое государство, с борьбой за то, чтоб у Испании было не только единое имя, но и единая территория. Не сразу приходит это объединение: испанские короли ещё долго будут вести братоубийственные войны друг с другом, и волны реконкисты долго ещё будут то набегать, то отступать, пока не падёт в 1492 году последняя крепость мусульман — Гранада.

В этой сложной борьбе внезапно возникали отдельные фигуры героев реконкисты, имена которых, подхваченные народной легендой, стали вечным достоянием Истории. Однако из всех, кто сражался за свободу и честь Испании в те далёкие времена, был один главный, один особенный, самый близкий душе народной, ибо подвиг его был самый высокий и слава самая громкая. Много королей и графов выходило в те времена со своими дружинами на дороги Испании, отправляясь в долгие и тягостные походы против мавров, долгими месяцами и годами стояло у стен мавританских твердынь, оставляя полчища убитых на поле брани. Имена их занесены в толстые книги по истории, а народ мало помнит о них. Но стоит лишь произнести слово «реконкиста», как каждый ребёнок произнесёт в ответ «Сид».

«Сид» — это арабское слово, означающее «господин, повелитель», ставшее прозвищем самому знаменитому человеку испанского средневековья Родриго Диасу де Бивар. Прозвище это дали ему побеждённые враги, и в памяти народной он так и остался с этим прозвищем, к которому добавилось ещё одно — «Воитель». Родился Сид в городе Бургосе или в местечке Бивар в первой трети XI века. Сражался в свите короля Санчо II Сильного и был рядом с ним, когда тот, недовольный завещанием отца, поделившего свои владения между детьми, шёл войной на брата своего Альфонсо, короля Леона, а позже на сестру свою донью Урраку, которой достался в наследство укреплённый город Самора. У стен Саморы мятежный король был убит, и кастильцы признали королём Альфонсо VI. Сид тоже признал короля, но тот не простил храброму рыцарю участие в битве на стороне покойного брата. И поэтому, когда Сид, посланный за данью к мавританскому королю, вернулся с богатой добычей, Альфонсо VI легко поверил наветам завистников и изгнал доблестного вассала своего из земли кастильской, где тот родился и провёл свою юность. И отправился Сид с верной своей дружиной по бесконечным дорогам Испании «зарабатывать хлеб свой» в битве с маврами, как это подчёркивается в поэме и народных романсах, сложенных о его подвигах. Много крепостей и городов завоевал опальный Сид, и слух о его победах всё рос, и всё больше людей стекалось отовсюду на призывный зов Сидовых труб и становилось под его знамёна. В 1094 году отвоевал он у мавров прекрасный город Валенсию и здесь, на благословенной земле, утопающей в садах и пересечённой оросительными каналами, которые проложили мавры, прожил остаток своей жизни вместе с любимой женой. Мудростью, хитростью, ловкостью и силой сумел он сдержать неистовые натиски могущественных альморавидов под командой знаменитого полководца Юсуфа, которых мавры, испуганные успехами реконкисты, призвали на помощь из Африки. Умер Сид в последний год XI века, и вдова его, донья Химена, верная спутница всей его жизни, не в силах более удерживать Валенсию под ударами врага, ушла из горящего города, увозя с собою тело мёртвого Сида…

В объёмистом исследовании «Испания Сида», принадлежащем перу нашего современника, недавно умершего знаменитого испанского учёного Менендеса Пидаля, помещены фотографии документов, исписанных величественным готическим почерком Химены — властительницы Валенсии, сдерживавшей яростные атаки альморавидов до последнего истощения своих сил и возможностей. В этой замечательной книге путь Химены прослеживается рядом с путём Сида, и весь двухтомный труд учёного, основанный на глубокой и тщательной работе всей его жизни, напоминает собою поэму, хотя в нём с крайней точностью и скрупулёзностью анализируются мельчайшие детали быта и малоизвестные исторические эпизоды того времени. И это происходит не только благодаря таланту учёного. Историческая биография Сида, полная порождённых эпохой сложностей и противоречий, развёртывавшаяся на фоне многоплановой действительности, характернейшим проявлением которой и был сам Сид и вся его деятельность (что и даёт основание учёному говорить об «Испании Сида» как об исторически сложившемся понятии), была впоследствии настолько расцвечена, с такой могучей силой вылеплена народной фантазией, воплотившей её в эпосе и романсах, что даже рассказывается по-разному в разных исторических книгах. Народное вдохновение здесь так усердно и основательно потрудилось, что заслонило исторически достоверные источники, отодвинуло их на второй план. Муза поэзии оказалась сильнее музы истории.

Через сорок лет после смерти Сида народные певцы-сказители запели по всем дорогам, по селеньям, городам и замкам о подвигах кастильского рыцаря. Народная муза дала событиям своё толкование и свою оценку. Она всячески обыграла принадлежность героя к самому бедному и близкому простонародью слою рыцарства, использовав его образ для остро социальной критики высшей знати. Решительно отказавшись принимать во внимание временные союзы исторического Сида с мавританскими королями, объяснявшиеся как необходимостью поисков добычи, так и сложно-противоречивым характером его деятельности, вытекавшим из сложностей и противоречий эпохи, народная муза воспела своего героя как неколебимого врага мавров и была права, так как временные союзы мавров и испанцев были лишь тактическими зигзагами, которые ничего не меняли в главном — борьба продолжалась. Народная поэтическая мысль не хотела останавливаться на тех эпизодах и отдельных фактах, когда исторический Сид бывал во власти расчёта или проявлял жестокость — она поступила с образом Сида, как само Время: отобрала важное, высокое, человечное. Народная мудрость действовала в данном случае как всегда — выделила главное, оторвала его от пут второстепенного и подняла ввысь как знамя: благодаря ей Сид был и остался навеки борцом за испанскую землю и свободу.

Таким и предстаёт он в «Поэме о Сиде», где на протяжении трёх тысяч семисот строк, дошедших до нас, рассказывается жизнь Сида, начиная с его изгнания из Кастилии, через годы и десятилетия — и вот мы уже видим его стариком с длинной седой бородой, которою он так гордился и к которой, по обычаю, никто не смел прикасаться, и вот уже выходят замуж его милые дочки… Древняя поэма проводит нас через многие горестные и счастливые минуты жизни своего героя и через много местностей его любимой Испании. И сквозь всю поэму проходит рядом с образом Сида образ Химены, рядом с темой битвы — тема любви.

Народные романсы, родившиеся позднее из отрывков больших поэм, на все лады воспели, разукрасили и дополнили историю этой любви. Пересказывая по-своему отдельные мотивы и эпизоды, перекраивая и переставляя события, переосмысливая чувства, придумывая новые происшествия и подробности, они согрели историю Сида и Химены чистотой и наивностью народной песни, со всей её вековой тоской и вековым трепетом радости — они создали свою, лирическую и романтическую, биографию Сида. И примечательно, что в этой биографии Мой Сид и его Химена представали людьми, которым близки простые и мирные идеалы каждодневной народной жизни, о чём свидетельствует, например (как один из многих примеров), отрывок из старого романса, содержащего жалобы Химены на свою судьбу:

И поражает своей жгучей, своей вечной «современностью» скупой ответ Сида на жалобы Химены из того же старого романса:

Именно эту вечную, общечеловеческую «современность» и внесла народная поэзия в биографию исторического Сида. История и легенда слились в его образе неразрывно. Поэтому-то Мой Сид принадлежит каждому, кто верит в светлый идеал свободы, поэтому-то Мой Сид на протяжении всей истории Испании всегда оказывался рядом с теми, кто защищал достоинство его родины. Знаменитый поэт нашего века Антонио Мачадо видел его образ доблестной тенью, сражающейся в рядах борцов народной Испании против фашизма, и во время национально-революционной войны 1936–1939 годов защитники Мадрида пели знаменитый «Гимн Риего», где говорилось: «Шар земной видит в нас сынов Сида!»

История Сида, воспетая древней эпической музой, рассказанная в старинных хрониках, исследуемая учёными на протяжении долгих лет, перевоплощённая драматургически испанцем Гильеном де Кастро и знаменитым французом Корнелем, естественно должна была найти своё место в художественной прозе Испании, питаемой вдохновением народных традиций и народной борьбы. Наше время, быть может более чем какое-либо другое, требовало своего толкования и воплощения истории-легенды исконного героя испанского народа — Сида Воителя.

У каждого писателя есть главная тема, главная любовь его литературной жизни. Иной раз он сразу встречает эту любовь, иной раз ищет до конца дней своих. Но не он один ищет: тема тоже словно ищет тот мозг, то сердце и ту писательскую руку, что могут воплотить с наибольшей интенсивностью и полнотой всё то, что заложено в этой теме. Встреча писателя с его главной темой никогда не бывает случайной. Испанская писательница Мария Тереса Леон с детства жила и росла в атмосфере своей главной темы. Уроженка города Бургоса, землячка Сида, племянница учёного, посвятившего эпохе Сида свои труды — Рамона Менендеса Пидаля, Мария Тереса Леон все детские и юношеские годы как бы воочию видела перед собою «Сидово время», которое бережно и немо хранили древние камни города. Это «Сидово время», как эхо первой борьбы за свободу и честь Испании, несла она в себе и позже, когда, совсем ещё молодой женщиной, но уже писательницей и уже коммунисткой, рядом со своим мужем, известным поэтом-коммунистом Рафаэлем Альберти, ездила по фронтам национально-революционной войны 1936–1939 годов вместе с «театральными дружинами», организатором которых была и благородной миссией которых было нести людям, сражающимся за родину, радость встречи с неувядающим испанским искусством, с живым родником задорной, печальной и вечной народной песни. Они недаром назывались «театральные дружины», эти маленькие отряды энтузиастов прекрасного: они и впрямь напоминали партизанские отряды, и им тоже приходилось карабкаться по неприступным горам… с боевой песней на устах…

Глава Театра искусств и пропаганды в революционном Мадриде, разделившая с Антонио Мачадо вице-президентство Национального совета театра, писательница, чей творческий путь начался книгой рассказов «Злосчастная в любви», навеянной мотивами старинных народных песен, Мария Тереса Леон всегда несла в себе традицию испанского народа, его страданий, чаяний и борьбы, традицию, сгустком которой явилась тема Сида и его эпохи. Тема эта оказалась автобиографичной для Марии Тересы Леон. На протяжении всей своей жизни писательница шла к своей главной теме. Она сроднилась с ней ещё более чем прежде, когда, покинув свою Испанию после захвата власти фашизмом, добровольной изгнанницей скиталась по разным странам — Франция, Аргентина, Италия, — неся в себе ту же правду, какой жила её героиня Химена, — неудержимую любовь к родине и страстную тоску по её свободе. Так тема Сида и Химены, тема борьбы за родину, выходила из рамок средневековой истории Испании и сливалась с современностью, с темой борьбы против фашизма. Этим объясняется неувядающая злободневность книг Марии Тересы Леон, посвящённых Сиду и его эпохе, и особая лирическая теплота, проникающая эти книги, — теплота, вызванная не только любовью к тем, далёким, героям вековой битвы за испанскую свободу, но и глубокой внутренней связью судеб. Страданья, чувства и мысли Химены, боль разлуки с родными местами, муки неизвестности, страх за будущее — всё это обретает под пером Марии Тересы Леон жгучую современность, заставляя всё время помнить о многих простых людях нашего времени, которых враждебные человеку силы заставляют вот так же страдать в разлуке, так же отчаиваться и так же надеяться — в разных странах и на разных континентах…

Таким образом, вынашивая в течение многих лет свою главную тему, Мария Тереса Леон сумела перенести далёкие образы средневековья в наши дни живыми и полнокровными, тем самым внеся свой вклад в вековую традицию неувядающей «темы Сида». Вплотную к этой теме подходила Мария Тереса дважды и посвятила ей две ярких своих книги — повесть для юношества «Сид Воитель» и повесть для взрослых «Химена». Книги эти различны как по цели и замыслу, так и по исполнению.

В первой из них писательница ставит себе нелёгкую задачу: развернуть перед подрастающим поколением, с первых классов начальной школы получившим основные исторические сведения о Сиде и о реконкисте, всю глубину, поэтичность, народность этого образа, научить читать сердцем все сокровища старинной народной поэзии, связанные с этим образом, объединить в уме и памяти юных читателей Сида исторического с Сидом поэтическим и традиционным. Задача эта требовала от автора огромной работы, исторических и филологических изысканий, а главное — трудных поисков того пути, который помог бы найти и выразить основу образа Сида — его глубокую народность. Задача эта выполнена в повести «Сид Воитель» с глубиной, простотой, поэтичностью, жизненной правдой и художественной силой обобщения. Благодаря всем этим качествам повесть для юношества перешагнула возрастной барьер и стала «книгой о Сиде» для многих поколений читателей разных стран и народов.

В предисловии к русскому изданию «Сида Воителя» замечательный советский испанист, поэт, переводчик и историк литературы Фёдор Кельин отмечает основное качество книги — народность её центрального образа: «Для того чтобы правильно нарисовать фигуру народного вождя, защитника угнетённой феодалами и захваченной вторженцами Испании, Марии Тересе Леон необходимо было воссоздать атмосферу далёкого от нас XI века и прежде всего ответить на вопрос, кто был подлинным носителем идеи реконкисты, её основной ведущей силой. И писательница совершенно правильно отвечает на этот вопрос, делая главным героем своей книги испанский народ, представителем интересов которого и является в её изображении исторический и песенный Сид. Действительно, на всём протяжении своей повести Мария Тереса Леон не только описывает подвиги Сида, но и даёт им народную оценку, вкладывая её в уста простых людей Испании XI столетия — горожан, дружинников, бродячих певцов, ткачей, пилигримов, ремесленного люда. От этого образ Сида, народного вождя, национального героя, приобретает особую рельефность и силу, особую величавость». И далее: «Мария Тереса Леон наделяет Воителя в своей повести положительными чертами испанского национального характера: честностью, прямотой, горячей любовью к родине, глубоким пониманием нужд народных, бескорыстным служением идее — словом, всеми теми чертами, которые нашли себе такое яркое выражение в годы борьбы народной Испании против объединённого лагеря мировой реакции. Образ Сида Воителя в повести Марии Тересы Леон является по существу образом собирательным и перекликается с революционной действительностью Испании наших дней, служит делу прославления борющегося испанского народа».

Так из народности образа логически вытекает его «вечная современность», злободневность, непреходящесть, его огромная гуманистическая сила, его принадлежность Человечеству и Человечности. Так описание событий и битв старого времени проектируется на новое время.

Эта проекция на современность ещё сильнее, чем в первой, выражена во второй книге Марии Тересы Леон — повести «Химена». Книга эта сложнее и многограннее по своему замыслу, чем первая. Уже то обстоятельство, что повествование ведётся не «со стороны Сида», героя и участника главнейших событий эпохи, а «со стороны Химены», верной его спутницы по жизни, для которой основные коллизии Сидовой борьбы оборачиваются совсем по-другому и наполняются другим эмоциональным и психологическим содержанием, ставит перед автором очень тонкие и сложные задачи. Образ Химены проходит и через всю первую книгу о Сиде, проходит как символ чистоты, верности, стойкости, большой нравственной силы. Но если в первой книге Химена — свидетель и зачастую участник Сидовой борьбы, то во второй — она и летописец, верный и страстный. Хотя повествование ведётся от имени автора, но вся книга — это как бы внутренний монолог Химены, и действие в ней то и дело прерывается потоком мыслей, переживаний и чувств Химены, да и само действие, и все картины, какие развёртываются перед читателем, окрашены душевным строем Химены, её внутренним, неповторимым «я», её исторически сложившимся характером, несущим в себе и всю насыщенность народной традиции, и непреходящую ценность честной, простой и любящей души. Мы не оговорились — простой. Ибо образ Химены, несмотря на всю историческую точность, с которой обрисованы в повести события её жизни, максимально приближён к образу простой женщины из народа, что ещё раз доказывает, что не может существовать «чисто исторического» повествования о Сиде, ибо мощность народного вдохновения на веки веков украсила, оживила, поправила историю. Химена в повести Марии Тересы Леон выступает как бы в разных лицах, видится в разных гранях и преломлениях. И от этих граней тянется неразрывная нить к стилевым приёмам книги, к разным аспектам выполнения её социального, психологического и эмоционального замысла.

Одна Химена — это Химена истории Испании, и воплощение этой грани её образа взаимосвязано с тщательной реалистической разработкой самых мельчайших деталей эпохи, обычаев, нравов, быта. Каждодневный фон исторических событий показан в книге с необычайной полнотой и тщательностью, с поэтическим реализмом, благодаря которому «вещный мир», окружающий героев, предстаёт как нечто тесно с ними связанное, как одно целое, в котором каждая деталь занимает своё, строго необходимое место, создавая обстановку эпохи, в которой персонажи движутся, действуют и живут с необычайной естественностью. Служа достоверным указанием эпохи, этот «вещный мир» в то же время как бы приближает к нам героев, делая их живыми людьми, поддерживая атмосферу близости и словно доверия между героями книги и современным её читателем:

«Хорошо работается в тёплой кухне под уютное бульканье котлов. Надо всем веет тёплая сырость от кипящих бульонов и резкий запах свежей капусты. Ставни плотно притворены, и только, если какой-нибудь поварёнок откроет на мгновенье дверь, со двора врывается ослепительный блеск снега и порыв ледяного ветра… Отведя глаза от этой голубизны, Химена садится в сторонке одна, погружённая в свои мысли и заботы о детях и доме, словно ничего кругом не замечая. Но рабыни и служанки недаром так истово хлопочут — меткий взгляд хозяйки следует за ними повсюду. Время от времени из кипящих котлов падают жемчужные капли прямо на раскалённые уголья, от которых с шипеньем подымаются язычки пламени».

На этом бытовом фоне эпохи, показанном так свободно, безо всякой натяжки, естественно входят в общую панораму повести подробные описания Сидовых битв и походов, разукрашенные всем тяжеловесным боевым убранством того времени:

«Вот Родриго уже в броне, и сверкает его белая туника, а шлем его покуда откинут, чтоб все могли видеть его лицо и благородную бороду, какой нет ни у одного человека, рождённого женщиной на земле. Одевающие его не вручают ему щита, а один лишь меч. Химена горестно опускается пред ним на колени».

Так из самого быта эпохи рождается достоверность исторического пейзажа, окрашенного величественной приподнятостью древнего эпоса.

И здесь мы подходим ко второй грани, второму воплощению центрального образа. Вторая Химена — это Химена эпоса, и образ её, как бы уже заложенный в строках из «Песни о Сиде», предпосланных в качестве эпиграфа каждой главе, отвечает размеренному, торжественному слогу повествования, с риторическими фигурами и архаическими словами и выражениями, какой употребляет автор для описания Сидовых битв, для хроники исторических событий. Страницы, связанные с этой стилевой линией повести и с этой гранью образа Химены, кажутся порою поэмой в прозе, прозаическим воплощением эпического начала народной традиции испанской поэзии:

«— Господин мой, иди в добрый час на битву, а я буду стеречь эти стены от врага и сердца дочерей моих от горя.

— Химена, подымись с ними на башню поглядеть, как зарабатываем мы свой хлеб. Сердце во мне вырастает, коль вижу тебя пред собою».

Песенно-эпическая стихия описаний и диалогов, перемежаемых строками из народной поэзии, подводит нас вплотную к третьему воплощению образа Химены. Третья Химена — это Химена романсов, и эта грань образа потребовала от автора особенно тонкой шлифовки, ибо вбирает в себя всю пышность и богатство народной традиции, всю человечность народно-поэтического толкования, всю силу воспетой романсами трудной Химениной любви — и ревность к инфанте Урраке, и юность, рядом с Родриго, в садах любимой Кастилии, и разлуку с родными местами и с любимым, и многое, многое другое, чем наивное, чистое, неистощимое народное вдохновение на все лады разукрасило жизнь и страданье верной подруги Моего Сида. Поэтому книга о Химене зачастую переходит как бы в песню, как бы в народный романс в прозе, и сама проза в таких местах становится ритмической, напевной, приподнято-эмоциональной. Голос автора словно сливается с голосами безвестных певцов-хугляров, нараспев сказывающих средневековой толпе приключения и случаи, связанные с любимыми героями: «О горе, — думает она, — вспомнить только, какую боль причинила мне эта инфанта Уррака, с сердцем, полным злобы! Как смотрела она на моего Сида: „Ты помнишь, Родриго, как вместе в Саморе детьми мы играли с тобою?“ А ведь по завещанию её отца, короля Фернандо, владелица Саморы инфанта должна была проводить дни свои в обществе одних лишь монахов и прелатов… Какую ревность вызывала она во мне…»

Однако все особенности стиля книги, связанные с различными гранями центрального образа, — это не только стилизация. Автор как бы «глоссирует» легенду, уточняя, разъясняя, подчёркивая в ней наиболее важное, согласуя её с историей, приводя в равновесие обе эти силы — легенду и историю, — и поэтому стиль повести так органически связан с её замыслом: замысел и стиль взаимно проникают друг друга. Эту органичность отмечает и Рамон Менендес Пидаль в своём письме автору после прочтения книги: «Дорогая Мария Тереса, ты не представляешь себе, какие чудесные минуты пережил я, читая твою „Химену“, следуя за твоим повествованием, таким ярким, таким насыщенным историческими воспоминаниями, таким живым, взволнованным, поэтическим, таким истинно кастильским…»

Мы говорили выше о трёх гранях центрального образа книги и связанных с ними стилевых слоях. Но есть ещё одна грань, ещё одна Химена, быть может главная, с которой связана общая направленность всей повести. Это простая душа, ощущающая своё кровное родство с простыми женщинами из народа, жёнами Сидовых воинов, как и они, мужественно, стойко и кротко переносящая разлуку со всем, что ей дорого, не сетующая на своё одиночество, лишения и беды, чистотою, добром и силой духа одна поднимающая и воспитывающая детей, идущая со скромной и благородной готовностью на любые жертвы во имя любимого и святого дела, которому посвятил он свою жизнь, сама готовая отдать и труд свой, и жизнь свою за любимую родину, за то, чтоб была она свободна и покойна, чтоб жилось в ней широко и радостно таким вот простым людям, крепкими корнями связанным с родной землёй. Химена, такая, как многие, счастливая тем, что она — такая, как многие; Химена, чей удел терпеть, с достоинством, без слёз, без жалоб, и ждать любимого в своём гордом одиночестве, долгие годы ждать, ждать, ждать… Не так ли ждали своих мужей с поля битвы тысячи и тысячи женщин во время гражданской войны в Испании, не так ли ждали во время нашей Великой Отечественной войны? Образ Химены — женщины из народа, рождённый ещё безвестными певцами средневековья, распевающими по дорогам Испании романсы о Сиде, находит в книге современной испанской писательницы своё лирическое, поэтическое, тёплое воплощение. Мы видим Химену, неудержимо любящую жизнь, обожающую весёлую песню и задорную шутку, встречающую звонким смехом возвращение стад, радующуюся, как крестьянская девчонка; при виде милых своих овечек, с переполненным сердцем упивающуюся наивными и прекрасными обычаями народных празднеств:

«Здравствуйте, мои жесткошёрстые, милые вы мои! Вы пришли, не подав заранее весточки, как те, что возвращаются домой. Здравствуйте, мои курчавые, рыжие, коротконогие, круглоголовые… Да какие же вы пропылённые, перепачканные после долгих переходов по пустынным равнинам Кастилии в поисках пастбища… А уж в горле-то у вас пересохло, верно, по долгой дороге…»

Народные сцены, такие, как встреча стад, описание празднеств, беседы простых людей, — лучшие в книге, лучшие и самые современные, несмотря на архаичность описанных в них обычаев и целый ряд архаических выражений, встречающихся в них. Ибо они выражают характер испанского народа, те лучшие его качества, о которых говорил в предисловии к первой книге Марии Тересы Леон о Сиде Фёдор Кельин, — честность, прямоту, горячую любовь к родине…

«В Испании лучшее — это народ», — писал Антонио Мачадо. Книга Марии Тересы Леон «Химена» ещё раз подтверждает эту высокую мысль.