Хорошо!

Петербургские окна.

Синё и темно.

Город

сном

и покоем скован.

Но

не спит

мадам Кускова.

Любовь

и страсть вернулись к старушке.

Кровать

и мечты

розоватит восток.

Ее

воло́с

пожелтелые стружки

причудливо

склеил

слезливый восторг.

С чего это

девушка

сохнет и вянет?

Молчит…

но чувство,

видать, велико́.

Ее

утешает

усатая няня,

видавшая виды, —

Пе Эн Милюков.

«Не спится, няня…

Здесь так душно…

Открой окно

да сядь ко мне».

— Кускова,

что с тобой? —

«Мне скушно…

Поговорим о старине».

— О чем, Кускова?

Я,

бывало,

хранила

в памяти

немало

старинных былей,

небылиц —

и про царей

и про цариц.

И я б,

с моим умишкой хилым,—

короновала б

Михаила.

Чем брать

династию

чужую…

Да ты

не слушаешь меня?! —

«Ах, няня, няня,

я тоскую.

Мне тошно, милая моя.

Я плакать,

я рыдать готова…»

— Господь помилуй

и спаси…

Чего ты хочешь?

Попроси.

Чтобы тебе

на нас

не дуться,

дадим свобод

и конституций…

Дай

окроплю

речей водою

горящий бунт… —

«Я не больна.

Я…

знаешь, няня…

влюблена…»

— Дитя мое,

господь с тобою! —

И Милюков

ее

с мольбой

крестил

профессорской рукой.

— Оставь, Кускова,

в наши лета

любить

задаром

смысла нету.—

«Я влюблена»,—

шептала

снова

в ушко

профессору

она.

— Сердечный друг,

ты нездорова —

«Оставь меня,

я влюблена».

— Кускова,

нервы,—

полечись ты…—

«Ах, няня,

он

такой речистый…

Ах, няня-няня!

няня!

Ах!

Его же ж

носят на руках.

А как поет он

про свободу…

Я с ним хочу,—

не с ним,

так в воду».

Старушка

тычется в подушку,

и только слышно:

«Саша! —

Душка!»

Смахнувши

слезы

рукавом,

взревел усастый нянь:

— В кого?

Да говори ты нараспашку! —

«В Керенского…»

— В какого?

В Сашку? —

И от признания

такого

лицо

расплы́лось

Милюкова.

От счастия

профессор о́жил:

— Ну, это что ж —

одно и то же!

При Николае

и при Саше

мы

сохраним доходы наши.—

Быть может,

на брегах Невы

подобных

дам

видали вы?