Хранитель воспоминаний

Глава 2

Коридор, совершенно прямой и без каких-либо ответвлений, казалось, возник из самой бесконечности. Дан и не заметил, как температура начала падать. Сначала он ощутил легкую дрожь – такую, от которой невольно втягиваешь голову в плечи. Потом холодные, стеклянные нити поползли по рукам, забираясь под одежду.

Собственное дыхание начало играть с ним злую шутку: впереди, в узком луче фонаря, появлялись призрачные облачка пара. Он замер, зачарованно наблюдая, как они рождаются у губ и медленно растворяются в неподвижном воздухе. Это не был просто холод. Это ощущалось как нечто чужеродное, неестественное и пугающее. В пространстве вокруг не чувствовалось ни малейшего движения, ни дуновения – только мертвенная статичность, пропитавшая всё кругом. Казалось, стужа исходила не из воздуха, а из самой пустоты.

И именно в этом царстве неподвижного молчания его настиг настоящий страх, тихая, леденящая уверенность: он заперт. Не просто в ловушке, а внутри огромного, равнодушного механизма, настолько древнего, что тому нет дела до человеческого существования. Прежняя решимость, ровно горевшая в груди, теперь едва тлела, отдавая последние искры тепла. Дан чувствовал себя песчинкой, случайно оказавшейся между гигантскими жерновами.

Он остановился, прижав лоб к ледяной стене в попытке удержать расползающиеся мысли.

И в этот миг пол дрогнул; там, где секунду назад находилась твёрдая поверхность, внезапно разверзлась пропасть. Короткий миг невесомости – и неуклюжее падение во что-то мягкое, податливое и невероятно пыльное. В воздух взметнулся столб пыли, горькой и приторной на вкус, забивающей нос и горло.

Дан лежал, судорожно кашляя; сквозь слёзы, вызванные едким облаком, проступали очертания – балки, доски, кучи вещей под толстым серым налётом.

Свет, проникавший через узкое слуховое окно, оказался неожиданно тёплым, живым, домашним. Дан тяжело поднялся, отряхивая с одежды клочья ваты и истлевшей ткани, и пальцы, всё ещё дрожавшие от холода, наткнулись на неровную поверхность старого сундука.

Он узнал резную ручку. Узнал скрип половиц – тот самый, неприятный, доводивший до мурашек в детстве. Сердце, казалось, остановилось, скованное ледяным ужасом узнавания, а потом рванулось – бешено и оглушительно, заглушая остальные звуки.

Это было невозможно. Дом давно снесли. Но это место… оно было настоящим. С настоящей пылью, настоящим деревом, настоящим запахом – затхлым, сладковатым, пахнущим забвением и старыми яблоками.

Чердак. В доме деда.

Дан побрёл вперёд, как во сне, задевая знакомые вещи. Вот корзина с ёлочными игрушками, бережно завёрнутыми в пожелтевшую газету. Вот старый велосипед «Кама», покрытый ржавыми потёками, со спущенным колесом. Взгляд скользнул по балке, задержался на стропилах. Среди теней проступила низкая дверь, врезанная в скат крыши: потемневшая от времени доска, железная ручка.

Дверь в дом. В его прошлую жизнь.

Рука сама потянулась к ручке. Дверь открылась бесшумно, будто её только что смазали.

Дан застыл на пороге, не в силах сделать ни шага.

Запах ударил в него плотной, обволакивающей волной. Густой, тёплый, такой знакомый. Пахло старыми книгами, воском для мебели, свежеиспечённым хлебом и – тут сердце болезненно сжалось – едва уловимым, вечным ароматом дедовского табака. Этим особенным, душистым запахом, который был для него признаком дома, безопасности и детства.

Он стоял, впитывая аромат, пока дрожь в коленях не утихла, а сердце не перешло на ровный, но всё ещё учащённый ритм. Потом, медленно, боясь спугнуть видение, он переступил порог. Комната была… нет, она не была «точной копией». Она была той самой.

У окна – старый стол, знакомый до мельчайших царапин и вмятин. На нём – стакан в подстаканнике, тяжёлый, с треснутым стеклом. Рядом чайная ложка с отколотым краем – он сам в семь лет пытался расколоть ею орех. На столешнице темнел круглый след от свечи, упавшей много лет назад. Дед тогда лишь сказал: «Пусть останется. Вещам не вредят следы памяти».

Ни одна деталь не изменилась. Ни одна пылинка не лежала не на своём месте. Только хозяина не было.

Каждый предмет врезался в сердце занозой воспоминания. На подоконнике стояла пепельница из толстого стекла. Дед всегда ставил её туда, хотя давно бросил курить. «Привычки остаются дольше, чем вещи», – говорил он когда-то. В углу под столом притаилась табуретка, которую Дан в детстве обклеил марками, найденными на чердаке. Несколько марок всё ещё держались на её ножках – выцветшие, почти стёртые.

Создавалось ощущение, что сама память материализовалась, и теперь стены хранили её в себе. Здесь не было ничего пугающего, но от этого становилось только тяжелее.

Дан подошёл к полке у стены. Там стояли книги деда – настоящие, с потрёпанными корешками и закладками из записок и обрывков бумаги. Он провёл пальцем по корешкам и остановился на одной – тонкой, в серой обложке. Это была школьная тетрадь, в которую он когда-то записывал всё, что хотел сделать в жизни.

Аккуратно снял её с полки, раскрыл. Первые страницы исписаны его детским почерком – крупным, неровным, с сильным нажимом. «Подняться в горы. Не бросать начатое». Листал, и перед ним оживали грубые схемы маршрутов, первые планы восхождений, наивные, но полные жара наброски. Помнились не сами маршруты, а то безграничное желание, что гнало тогда вперёд.

Затем тетрадь обрывалась. Дальше шли пустые, нетронутые страницы. Словно жизнь в какой-то момент остановилась и так и не смогла продолжиться.