И нагрянула черная рать... Монгольское завоевание Южного Урала. 1205–1245

Монгольское завоевание восточного Дешт-и-Кипчака и Юго-Западной Сибири, начавшееся с разведывательных рейдов их отрядов в 1205 году и продолженное большим походом Джучи против «лесных народов» в году 1207, подходило к своему логическому завершению. Зимой 1223/24 годов Чингис-хан, удовлетворенный разорением и подчинением большей части Государства хорезмшахов, «двинул войска в возвратный путь» [49, с. 325; 34, с. 130]. Местом первоначального сбора своих армий, направляющихся на восток весной — летом 1224 года, монгольский властелин избрал правобережье Сейхун, где на равнине Кулан-баши, в нескольких переходах от Сайрама, должен был состояться курултай [17, с. 257; 43, с. 144], на котором он намеревался отдать ряд важнейших распоряжений, касавшихся как завоеванных земель, так и земель, подлежащих завоеванию.

2.1. Курултай в Кулан-баши

Курултай 1224 года собрал весь цвет монгольской знати: на нем присутствовали близкие и дальние родственники, соратники и полководцы Чингис-хана. Именно там Субэдэй и Джебэ докладывали каану о результатах совершенного ими похода на запад, именно там, на большом съезде «у реки Фенакейской [Сыр-Дарьи]» [17, с. 257], подразумевавшем пышные приемы, бесконечные пиры и роскошную ханскую охоту, великий каан, направляя поводья своих туменов в Главный юрт и предварительно поставив «по всем городам Сартаульского народа охранных воевод и даругчинов» [27, с. 189], решал судьбу не только Дешт-и-Кипчака, то есть степного пространства, необходимого завоевателям в качестве территории для ведения кочевого хозяйства, но и всего «Западного края», включая и Русь, и Центральную Европу, и земли к северу от Яика.

Однако главным политическим актом, совершенным на курултае в Кулан-баши, следует считать официальное провозглашение нового государства — Улуса Джучи. Государство это, хотя и находилось пока в стадии формирования, да еще к тому же под жестким сюзеренитетом центральной власти, самим фактом своего рождения открывало новую страницу в истории Евразии. Примечательно, что «виновник торжества» — Джучи — не был замечен в числе царевичей, незамедлительно явившихся в ставку Чингис-хана. Так, Рашид ад-Дин сообщает по этому поводу следующее: «Когда он (Чингис-хан. — В.З.) дошел до реки Бенакета [т. е. Сыр-Дарьи], все сыновья, за исключением Джочи, собрались у отца и они устроили там курултай» [40, с. 226]. Тем не менее каан, находясь еще «в пределах Самарканда (зимой 1222/23 годов. — В.З.) послал к старшему сыну своему Туши гонца с приглашением приехать туда (по-видимому, на место проведения будущего курултая. — В.3.) из Дешт-и-Кипчака и позабавиться охотой» [17, с. 257]. Судя по дальнейшему ходу событий, Чингис-хан не был отсутствием Джучи ни удивлен, ни тем более возмущен. Надо полагать, что Джучи задержался в Деште не из-за сепаратистских настроений, а по причине улаживания проблем с местными племенами, недаром «свирепые псы», возвращаясь на восток, встретились с ним где-то за Яиком. Чингис-хан не мог об этом не знать, тем более что Джучи, и, конечно же, с разрешения отца, еще в разгар Сартаульской кампании «ушел в свое становище [утрук] и улус» [40, с. 257], где, по всей вероятности, и занимался с высочайшего соизволения государствоустроительством.

Как бы там ни было, но вскоре, как сообщает нам Джувейни, «Туши, старший сын Чингиз-хана… явился на поклон к отцу… прибыл к нему к пределам Кулан-баши», причем «в числе подношений он подарил отцу 20 000 серых коней» [17, с. 257]. Абу-л-Гази более помпезен: по его словам, Джучи «прибыл к отцу своему» и «привез ему богатые дары; коней доставил он в дар сто тысяч: из них двадцать тысяч были серые, двадцать тысяч были сивые, двадцать тысяч гнедые, двадцать тысяч вороные и двадцать тысяч чубарые. Хан со своей стороны изъявил свою любовь и ласку к Джучию» [1, с. 143]. По-видимому, на том же курултае, уже по сведениям Казвини, Джучи «вверены были область Хорезм, Дешт-и-Хазар, Булгар, Саксин, аланы, асы, русские, Микес, башкирды и те пределы» [17, с. 274]. Казвини вторит более поздний источник — «Родословие тюрок» («Шаджарат ал-атрак»): «…после завоевания Хорезма, по приказу Чингиз-хана, Хорезм и Дешт-и-Кипчак от границ Каялыка до отдаленнейших мест Саксина, Хазара, Булгара, алан, башкир, урусов и черкесов, вплоть до тех мест, куда достигнет копыто монгольской лошади, стали принадлежать Джучи-хану, и он в этих странах утвердился на престоле ханства и на троне правления» [17, с. 387–388].

Из сообщений «Сокровенного сказания», Джувейни, Абу-л-Гази, Казвини и «Родословия тюрок» вытекают как минимум несколько важных моментов, отображающих положение дел в Дешт-и-Кипчаке. Во-первых, совершенно очевидно, что Джучи получил во владение обширные степные пространства к северу от Сейхун, если и не приведенных к покорности, то, по крайней мере, «умиротворенных» еще во время похода 1216–1217 годов, а также «заочно назначен владетелем земель, которые только еще предстояло завоевать». Во-вторых, ясно и то, что, провозгласив тезис о предстоящих завоеваниях на западе, Чингис-хан в Кулан-баши окончательно похоронил лозунг единства тюркских народов. По мнению В. В. Трепавлова, «после 1223 года лозунг "единства", который так удачно применил Субедей на Северном Кавказе, потерял актуальность и уже не использовался. Все тюркские народы, что позднее оказались на пути монгольских армий, расценивались лишь как объекты покорения, а не потенциальные союзники[38]» [44, с. 58]. И наконец, именно на курултае 1224 года, меж пышных победных пиршеств и грандиозных ханских охот, великий монгольский каан активно продолжил строительство военной и административной системы нарождавшегося Улуса Джучи. Известно, что военная структура Джучиева юрта начала формироваться около 1206–1207 годов, когда Чингис-хан приставил в помощь сыну пятерых тысячников — Кутан-нойона (Хутана), Байку, Кете (Кэтэя), Хушитая (Тунгуй-тая) и Мунгуура (Мункеура) [13, с. 233; 27, с. 158, 176; 39, с. 274]. Соединения этих полководцев явились истоком будущей военной мощи Улуса Джучи, а сами перечисленные персонажи представляются предтечами будущие золотоордынских военачальников. Однако то было давно, нынешняя ситуация в Деште требовала новых решений. Чингис-хан, оставляя своего первенца «на хозяйстве», приложил максимум усилий, направленных на ускорение процессов, связанных с укреплением как имперской, так и местной (джучидской) власти в восточном Дешт-и-Кипчаке, и создание там абсолютно эффективного в экспансионистской политике государства, главной задачей которого в данный период было неумолимое продвижение на запад.

Летом 1224 года Чингис-хан перед тем как отбыть в Монголию, но все еще находясь в Кулан-баши [1, с. 143], напутствовал сыновей — Джучи и Чагатая, «назначив предварительно первого "главным правителем кипчаков"» [13, с. 229–230]. В помощь старшему сыну Чингис-хан определил Мунгэту-багатура, а верный сподвижник каана Боорчу, ведавший войсками: правой руки и бывший «главою эмиров» [40, с. 265, 267], а также, судя по всему, курировавший «западное направление» и, возможно, имевший личные интересы в Джучиевом улусе (иначе чем можно объяснить тот факт, что родственники «первого маршала»[39] — Хушитай и в гораздо большей степени, но чуть позже Бурундай — оказались на весьма высоких, а значит, и доходных воинских и административных должностях в Дешт-и-Кипчаке) по распоряжению своего властелина даже поучал его отпрыска. В частности, Лубсан Данзан повествует о том, как Боорчу наставлял Джучи, которому отныне предстояло править землями на западе:

Казалось бы, Джучи, уже имевший в уделе кипчакские земли (восточный Дешт) и занятый задачей административного оформления и дальнейшей их адаптацией в государственной системе Монгольской империи, получил новое задание по дальнейшему продвижению на запад. В этом случае представляется вполне реальным предположение, по которому «непроходимый перевал», о котором говорил Боорчу, — это не что иное, как перевал через Уральские горы, а река, через которую «нельзя переправиться», — это Яик, бывший в эпоху Средневековья гораздо более многоводным, чем в наши дни[41]. Следовательно, под народом, который защищал переправу через эту реку и перевал через эти горы, необходимо подразумевать башкир [1, с. 144–145]. Однако Чингис-хан, судя по тексту «Алтай Тобчи», отправил Джучи не куда-нибудь, а в уже «захваченную землю». Как известно, монголы Южного Урала хотя и достигли, но не захватили, а значит, под перевалом и рекой можно подразумевать какие угодно географические области Евразии, но отнюдь не Яик или Уральские горы. Более того, сам Джучи, выслушав наставление Боорчу, высказал недоумение:

Далее в полемику между «маршалом» и огланом вступил сам Чингис-хан, подтверждая наше предположение о назначении Джучи в земли, уже завоеванные в ходе монгольской экспансии.

«И еще Чингис-хан преподал наставление:

Тем не менее с Джучи, обремененного ныне ответственностью за полученные в управление земли, давнего отцовского распоряжения относительно завоевания «северных стран» (т. е. расположенных севернее Дешт-и-Кипчака), «как то: Келар, Башгирд, Урус…» [41, с. 78–79], никто не снимал, а сам царевич, по-видимому, на этот счет ожидал отдельных указаний: «как дойти до народа, еще не известного (в данном случае непокоренного. — В.3.» [13, с. 231]. И указания эти были получены, но не лично Джучи, а его советником Мунгэту-багатуром, которому Чингис-хан отдал следующие распоряжения:

По-видимому, Чингис-хан рассчитывал на Мунгэту, и, возможно, тому была уготовлена значительная роль в покорении запада, с которой впоследствии так блестяще справился Субэдэй… Однако это последнее упоминание в монгольских источниках о Мунгэту, и не исключено, что этот нойон уже в ближайшее время сложил свою голову где-нибудь за Эмбой или у подножия Уральских гор.

Другим монгольским полководцем, на которого Чингис-хан возложил ответственность за покорение земель на западе, был Хукин-нойон (Хуку-нойин), родной дядя царевича Джучи [39, с. 162; 40, с. 271][43]. Он обладал достаточно большими полномочиями, недаром Лубсан Данзан, возможно, не без поздних искажений, по этому поводу записал: «Когда Чингис-хаган выделял [для управления] землею оросутов и чэркисутов Хукин-нойана, он соблаговолил дать наставление:

Очевидно, что в данном случае речь идет о долгосрочной программе завоеваний, касающихся покорения монголами Северного Кавказа (черкесов) и Руси (оросутов) — замыслы Чингис-хана были обширны, но при всей грандиозности планов Хукин-нойон далее восточного Дешт-и-Кипчака не продвинулся и каких-либо известий о его участии в устроении Улуса Джучи, как и о Мунгэту-багагуре, более не сохранилось[44].

Оставляя Джучи своим наместником в Дешт-и-Кипчаке, Чингис-хан одними лишь мудрыми советами и назначением своих ближников в окружение сына не ограничился. Несмотря на то что еще в преддверии Сартаульской кампании великий каан в 1216–1217 годах назначил уделы своим ближайшим родичам, в том числе «выделил Чжочию 9 000 юрт» [27, с. 176][45], ныне, в году 1224, он не мог не усилить военную мощь сына дополнительным войском. Ярчайшим проявлением того служит образчик классических действий монголов на уже покоренных ими территориях, связанных сформированием воинских подразделений из числа народов, признавших власть Чингис-хана. Так, вездесущий Субэдэй «подал доклад [каану], чтобы "тысячи" (в данном случае военно-административная единица, обязанная выставить тысячу воинов) из меркитов, найманов, кирей, канглов-кангар и кипчаков — всех этих обоков — вместе составили одну армию. [Чингис-хан] последовал ему» [18, с. 228, 288]. Подобные действия, давным-давно «обкатанные» завоевателями в других регионах, но происходившие ныне непосредственно в восточном Деште, порождают в контексте событий, касающихся захвата монголами степных пространств Евразии и Южного Урала, несколько весьма важных моментов, обойти которые невозможно. Первое. Очевидно, что началось формирование соединений, состоявших как из племен, вытесненных в свое время монголами из Центральной Азии на запад, — меркитов, найманов, так и из числа издревле кочевавших в Деште — канглов-кангар и кипчаков. Второе. Это войско предназначалось не только для решения общеимперских задач (предстоял большой поход против тангутов), но и непосредственно для нужд Джучиева улуса. Неясно лишь, сколько «тысяч» из «всех этих обоков» мог оставить царевичу Чингис-хан. Но, как бы там ни было, и меркиты, и найманы приняли в недалеком будущем активное участие в процессе становления совершенно новой этнологической ситуации на Южном Урале и формировании башкирской народности, войдя соответственно в состав минской и катайской родоплеменных групп [28, с. 463, 466, 468]. И третье. В составе мобилизованных обоков названы киреи. Возникает вопрос: кто они такие?

В свое время Р. Г. Кузеев понятие и происхождение этнонима кирей соотнес с более поздней исторической фазой, с серединой или второй половиной XIII века, то есть со временем, когда государственные институты Улуса Джучи были уже сформированы, и увязывал его с приходом «в центр золотоордынского государства племен кунграт и кераит, их тюркизацией с последующей миграцией уже тюркизированных (кыпчакизированных) групп (в т. ч. и под этнонимом кирей. — В.З.) в состав некоторых народов Средней Азии и Восточной Европы» (узбеков, туркмен, казахов, киргизов, крымских татар и гагаузов) [28, с. 180–181, 466–467].

В этой связи невозможно не упомянуть о башкирском роде гэрэ (гэрэй), относившемся к кипчакской родоплеменной группе и сформировавшемся, согласно исследованиям Р. Г. Кузеева, в XIII–XIV веках [28, с. 466]. Однако в хронике «Юань ши», которая, к сожалению, еще не была опубликована на русском языке в момент работы Р. Г. Кузеева над его монографией, а следовательно, он не мог принять ее к рассмотрению, сведения о рекрутируемых «тысячах», в том числе и из киреев, относятся ко времени завоевания монголами жизненного пространства на западе вначале 1220-х годов. Исходя из этого, причислять их к кераитам следует весьма осторожно, хотя бы по той причине, что кераиты еще в 1203 году, после разгрома Ван-хана, были отмобилизованы Чингис-ханом в общеимперское войско и уже более двадцати лет верой и правдой служили ему. Так каких же киреев собирал под бунчуки своего повелителя Субэдэй, тем более что китайские хронисты (а надо полагать, это были дотошные исследователи) четко подразделяют обоки кераитов и киреев, обозначая их как разные народы? Вывод напрашивается сам собой… Впрочем, необязательно киреев из «Юань ши» отождествлять с гэрэями башкирскими, основываясь на фонетической близости двух названий. Необходимо учитывать, что и те, и другие были порождением Великой Степи, являвшейся гигантским «котлом», в котором «варились», непрерывно самопроникая друг в друга, десятки и сотни этносов. Поэтому лучше не строить фантастических гипотез, а лишь предположить, что башкирский род гэрэ (гэрэй) имел более глубокие корни, нежели предполагалось ранее, и кочевал по Дешту и Южному Уралу задолго до появления здесь монголов.

Летом 1224 года ставка Чингис-хана медленно передвигалась на восток, в сторону Иртыша, но Джучи рядом с ним уже не было. Джувейни свидетельствует, что «Туши… (из) Кулан-баши ушел назад (в назначенный ему улус. — В.З.)» [17, с. 257]. Более отец и сын никогда не увидятся.

2.2. Джучи. Краткое правление

Передав в управление Джучи большую часть территорий, захваченных монголами в течение 1207–1224 годов и, в первую очередь, относящихся к Дешт-и-Кипчаку, Чингис-хан поставил перед ним чрезвычайно сложную задачу, предусматривавшую не только удержание и освоение этих земель, но и завоевание стран запада. По существу, став властителем обширного удела (необходимо учитывать, что Юго-Западная Сибирь также входила в систему Джучиева улуса), царевич «в довесок» получал к реализации еще и во многом декларативную программу Чингис-хана, по которой земли «вплоть до мест, куда достигнет копыто монгольской лошади» [17, с. 388], должны были покориться его воле. Если учитывать непомерный аппетит повелителя монголов, это было, по мнению Г. Н. Гарустовича, «не столько наследство, сколько программа будущих завоеваний» [9, с. 59].

Джучи в 1224 году оказался в достаточно сложном положении. С одной стороны, он мог быть доволен тем, что, во-первых, получил в распоряжение огромные территории (о подобном его братья Угэдэй и Толуй не могли и мечтать, а удел Чагатая в Семиречье был неизмеримо меньше удела Джучи); во-вторых, практически, находясь в своем улусе, Джучи являлся соправителем отца, подобно го-вану (великому князю) Мухали (ум. в 1223 году), осуществлявшему от имени великого каана безраздельную власть над Северным Китаем, пребывая там в качестве наместника. С другой стороны, сил на «воплощение в жизнь» всеобъемлющего замысла Чингис-хана относительно дальнейшей экспансии на запад (в чем был просчет и самого каана!) у Джучи оказалось явно недостаточно. Отныне, когда монгольская армия удалилась в Центральную Азию, Джучи оставалось оперировать вверенными ему войсками, а именно: личной дружиной, соединениями, сформированными на основе «9 000 юрт» и прибывшими с ним из Монголии отрядами воинов, рекрутируемых из числа покорившихся завоевателям племен — меркитов, найманов, канглов, а также имперскими подразделениями, находившимися в ведении приданных царевичу военачальников (тех же Мунгэту-багатура и Хукин-нойона).

Исходя из вышеизложенного, можно (весьма приблизительно) подсчитать количество войск, имевшихся под рукой у Джучи. Во-первых, следует принять к рассмотрению изначальный контингент его подданных в подушном исчислении, то есть те самые «9 000 юрт». В данном случае, если учесть, что в одной юрте проживала семья из пяти человек (плюс-минус один-два человека, в зависимости от достатка[46]), получается, что в первоначальном ведении Джучи в 1216–1217 годах находилась орда, численностью около 50 тысяч человек, из них процентов двадцать могли реально участвовать в боевых действиях и составлять один тумен — 10 тысяч воинов, то есть чуть больше одного человека с юрты. Во-вторых, надо полагать, что воинский контингент из состава пленных и покоренных в Деште племен не был велик, потому как кочевое население уходило перед угрозой порабощения на север и запад, а подразделения, которые все-таки из них удалось сформировать, частью были направлены на восток, где началась война с тангутами, а частью оставлены Джучи, однако численность их не должна была превышать некоей критической массы, способной на заговоры или измену. Поэтому десятки и сотни монгольского войска, в рядах которого находились меркиты, найманы, канглы или даже кипчаки, могли составлять не более 10–30 % от числа всего войска самого западного монгольского улуса. В-третьих, личная дружина царевича, дружины ближних нойонов и военных советников хотя и состояли из батуров — профессиональных, прекрасно экипированных бойцов и являлись ядром военной организации Джучиева улуса, тем не менее были весьма немногочисленны и составляли, возможно, лишь несколько сот воинов[47]. Таким образом, следует предположить, что у Джучи «под ружьем» находилось около 20 тысяч человек. Учитывая огромную территорию, которую царевичу необходимо было контролировать, и поставленные перед ним Чингис-ханом задачи по дальнейшему продвижению монгольского влияния на запад, сил этих было явно недостаточно. Тем не менее, по крайней мере, на кипчаков (о башкирах и булгарах и речи нет!) Джучи в 1224–1226 годах оказывал планомерное давление.

Источники весьма скупо повествуют о войнах, которые Джучи вел в Приуралье, по Яику и, возможно, в Нижнем Поволжье. Так, судя по сочинению Плано Карпини, действия царевича сводились хотя и к победным, но все-таки рейдам в сторону кипчакских кочевий: «…он (Чингис-хан. — В.3.), — пишет Карпини, — несколько отдохнув (имеется в виду весна — лето 1224 года. — В.3.), разделил свои войска. Одного из своих сыновей Тоссука (Джучи. — В.3.)… послал против команов (кипчаков. — В.З.), которых тот победил в продолжительной борьбе, а после того как он их победил, он вернулся в свою землю» [24, с. 261]. Джузджани в «Насировых разрядах» лишь вскользь упоминает о тех событиях, да и то в контексте совместных действий Джучи и Чагатая (Чагатай тоже устраивал свой улус, что располагался по соседству с Джучиевым в Семиречье). «Туши и Чагатай, — читаем у Джузджани, — управившись с делами хорезмийскими, обратились на Кипчак и Туркестан, покорили и заполонили одно за другим войска и племена кипчакские и подчинили все [эти] племена своей власти»[48] [17, с. 250]. Более конкретно, но все так же немногословно о тех событиях сообщает в «Родословной туркмен» Абу-л-Гази: «Джучи с приданными ему нукерами из Ургенча пошел в Дешт-и Кыпчак. Кыпчакский народ собрался, и произошла битва. Джучи-хан победил и перебил [всех] попавших [ему] в руки кыпчаков; те из них, которые спаслись, ушли к иштякам (башкирам. — И.А.). Большая часть иштяков теперь является потомками тех кыпчаков» [1, с. 141].

Здесь мы вплотную подходим к проблеме обстоятельств вхождения башкирских племен в состав Монгольской империи, потому как, разгромив часть восточных кипчаков, завоеватели подошли к Яику в его нижнем и среднем течениях. Отныне эта река стала единственной границей между ними и башкирами, вытесненными на правобережье. Таким образом, к середине 1220-х годов Джучи подчинил степи, лежащие между Иртышом и Уралом [20, с. 141][49]. Не исключено, что в освоении земель Среднего Иртыша и Нижнего Тобола определенную помощь Джучи оказал лояльный к власти монголов легендарный вождь башкирского рода ирякте Майкы-бий, который, согласно шежере, был даже принят и обласкан Чингис-ханом [4, с. 371]. Самому царевичу, после того как он форсировал Яик, оставалось лишь выполнять приказ отца и продолжать покорять «вселенную». Одним из первых народов, оказавшихся отныне у него на пути, стали башкиры, обитавшие к западу от Уральских гор, а земли их, обширные и богатые, обойти стороной, исходя из все той же великодержавной доктрины Чингис-хана, в том числе и с точки зрения практического обеспечения безопасности северного фланга, представлялось невозможным.

Письменные источники показывают, что «страна башкир» в XIII–XIV веках располагается севернее Дешт-и-Кипчака с протекающим через него Яиком, который течет «с севера из земли Паскатир». Как писал Гильом де Рубрук: «Из Руссии, из Мокселя, из Великой Булгарии и Паскатира, то есть Великой Венгрии, из Керкиса (все эти страны лежат к северу и полны лесов) и из многих других стран с северной стороны, которые им (монголам. — В.И.) повинуются, им привозят дорогие меха разного рода…» Паскатиры (башкиры) — «пастухи, не имеющие никакого города; страна их соприкасается с запада с Великой Булгарией. От этой земли к востоку, по упомянутой северной стороне, нет более никакого города. Поэтому Великая Булгария — последняя страна, имеющая город». А у Плано Карпини описания даже более конкретные: «С севера же к Комании, непосредственно за Руссией, мордвинами и билерами, то есть Великой Булгарией, прилегают Баскарты…» Таким образом, данные письменных источников достаточно четко локализуют и пределы «страны Паскатир»: с юга — степи Дешт-и-Кипчака, с запада — Волжская Булгария, а с востока — как писал ал-Омари: «Страны Сибирские и Чулыман прилегают к башкирцам». Достаточно яркими и интересными являются описания башкир. Так, по Рубруку, «это — пастухи, не имеющие никакого города», но при этом живут в лесном краю и занимаются охотой на пушного зверя. Еще более яркими являются сведения венгерского монаха Юлиана: «Они язычники, не имеют никакого понятия о боге, но не почитают и идолов… Земли не возделывают, едят мясо конское, волчье и тому подобное, пьют лошадиное молоко и кровь. Богаты оружием и весьма отважны в войнах…». На первый взгляд, последнее сообщение никак не согласуется с мусульманской погребальной обрядностью захоронений чияликцев (башкир). Наверное, здесь нужно иметь ввиду, что между сведениями Юлиана, который побывал в Поволжье между 1235–1237 годами, и путешествием Руб рука, который через Волго-Уральские степи проезжал в 1253 году, есть хронологический разрыв почти в 20 лет. И, как писал сам Рубрук: «то, что я сказал о земле Паскатир, я знаю через братьев проповедников, которые ходили туда до прибытия татар, и с того времени жители ее были покорены соседними булгарами, и многие из них стали саррацинами (т. е. мусульманами)…». Что же касается богатства оружием и конями, то это довольно наглядно иллюстрируют грунтовые захоронения Охлебининского городища, датированные XII–XIV вв., в которых найдены сабли, стремена, удила и т. д. [20, с. 142–143].

Получалось, что к 1225–1226 годам Джучи, оказавшись оторванным от метрополии, испытывая недостаток в войске перед лицом «богатых оружием и весьма отважных в войнах» башкир, к которым на помощь в любой момент могли подойти, если уже не подошли, булгары (а максимальные мобилизационные возможности последних, как уже подчеркивалось, в экстремальных условиях достигали 45–55 тысяч воинов), не решился на эскалацию агрессии на западе. Пассивность Джучи также объясняется обустройством собственного улуса, достигшего к тому времени гигантских размеров — территории, равной сегодняшнему Казахстану, и тем, что центром пожалованных ему владений он, по-видимому, считал не области Эмбы, Тургая или Иргиза, а прииртышские степи, где, согласно Рашид ад-Дину, «находились его обозы», «была столица его государства» [40, с. 78] и куда царевич, возможно, откочевал в 1226–1227 годах. Наконец (и это весьма актуально), не исключено, что Джучи умерил свою активность на полководческом поприще, предоставив тем самым «мирную передышку» замершим в ожидании нашествия кипчакам, булгарам и башкирам, по причине серьезных проблем со здоровьем. Так или иначе, но Чингис-хан действиями оглана (а сообщение об этом следует отнести к 1227 г.) оказался недоволен, о чем снова красноречиво свидетельствует Рашид ад-Дин: «[Еще] раньше Чингиз-хан приказал, чтобы Джучи выступил в поход и покорил северные страны, как то: Келар[50], Башгирд, Урус, Черкес, Дешт-и-Кипчак и другие области тех краев. Когда же он уклонился от участия в этом деле и отправился к своим жилищам, то Чингиз-хан, крайне рассердившись, сказал: "Я его казню, не видать ему милости"» [41, с. 78–79].

Неизвестно, как бы события развивались далее (существует несколько версий относительно взаимоотношений отца и сына), но в 1227 году случилось то, что случилось, — весной умирает Джучи, а ранней осенью «вдень цзи-чоу (9 сентября)» [18, с. 161] — и сам Потрясатель вселенной… Однако незадолго до своей кончины Чингис-хан, узнав о смерти Джучи, сделал весьма важное назначение — передал престол старшего сына его сыну и своему внуку Бату. В «Родословии тюрков» по этому поводу говорится: «Батуй-хан, сын Джучи-хана[51], после смерти отца, по указу великого деда своего Чингиз-хана, поставил ногу на трон султанства Дешт-и-Кипчака» [17, с. 388].

С провозглашением Бату начинается новый период в истории не только Великой степи, но и всей Восточной Европы. Кто бы мог поверить тогда, что этот, судя по средневековому китайскому рисунку, пока еще совсем молодой, но чрезвычайно надменный принц крови, наряженный в модные одеяния китайского вельможи, заставит в недалеком будущем звучанием лишь одного имени своего трепетать и содрогаться страны и народы Запада?.. Тем не менее нельзя забывать, что плацдарм для будущих завоеваний, каковым являлся восточный Дешт, был подготовлен в том числе и не без прямого участия отца Бату — Джучи. Роль старшего из сыновей Чингис-хана в создании самого западного из монгольских государств была так велика, что государство это, окончательно утвердившееся к середине XIII века на территориях, завоеванных большей частью уже после его смерти, получило все-таки его имя — Улус Джучи.