И нагрянула черная рать... Монгольское завоевание Южного Урала. 1205–1245

Конец 20-х годов XIII века (1226–1229 гг.) ознаменовался ослаблением монгольского натиска на Поволжско-Уральский регион. Башкиры, кипчаки, булгары, с опаской поглядывавшие на восток, откуда с недавних пор с обескураживающим напором и яростью волна за волной появлялись воины неведомых даже вездесущим номадам племен, обнаружили, что пришельцы прекратили свое безудержное продвижение. И хотя кипчакские или башкирские удальцы порою и сталкивались с монгольскими разъездами, казалось, беда отступила, казалось, что там, в глубинах Центральной Азии, произошли события, способные повлиять на неумолимое продвижение завоевателей на запад, казалось, монголы, чего-то ожидая, как будто замерли в междуречье Яика и Уила. Действительно, нерешительность Джучи в продолжении дальнейшей экспансии, вызванная, по-видимому, болезнью, но прежде всего малочисленностью войска, имевшегося у него под рукой, а затем кончина как царевича, так и самого Чингис-хана и последовавшее за ней почти двухлетнее межвластие, когда империей на правах регента правил Толуй вплоть до воцарения на курултае в Кодеу-арале в августе 1229 года Угэдэя [18, с. 163], являлись теми факторами, которые способствовали наступлению затишья на восточных рубежах кочевий кипчаков и башкир. Но затишье это было временным.

Монгольские правящие элиты ни на толику не собирались отступать от планов завоеваний, завещанных им Чингис-ханом. Недаром первый «закон», который Угэдэй обнародовал после утверждения его на «престоле государства», гласил следующее: «Все приказы, которые до этого издал Чингиз-хан, остаются по-прежнему действительными и охраняются от изменений и переиначиваний…» [41, с. 20], а потому там же, на курултае в Кодеу-арале, незамедлительно были приняты долгожданные для воинствующей части монгольской знати военно-политические решения о продолжении полномасштабных агрессивных акций в нескольких регионах Евразии.

Наследники Джучи с Бату во главе присутствовали на курултае, причем имя Бату значилось в списке знатнейших людей империи вторым, сразу после имени Чагатая [27, с. 191]. По-видимому, именно тогда, в августе 1229 года, «когда Угедей-каан воссел на царство, он повелел Бату» свершить то, что не успел сделать Джучи, — «захватить все северные области как то: Ибир-Сибир, Булар, Дешт-и-Кипчак, Башгурд, Рус…» [41, с. 71–72][52]. Однако, несмотря на видимый почет, оказанный Бату Угэдэем, не исключено, что жест этот следует отнести в большей степени на счет искренней предрасположенности каана не только исключительно к царевичу, но и ко всему дому Джучи (у Рашид ад-Дина рядом с именем Бату мы найдем имена Орду, Шибана, Тука-Тимура и др. [41, с. 18–19]). Сам молодой царевич[53], несмотря на высочайшее назначение «на трон султанства Дешт-и-Кипчака» [17, с. 388], в первые годы правления Угэдэя хотя и находился под его отеческим покровительством, однако не имел в среде монгольской знати того положения и влияния, которыми обзавелся во времена Великого западного похода и обладал вплоть до своей смерти. Ну а тогда, в период с 1229 по 1235 год, Бату мог лишь наблюдать, да и то издалека, за процессами, протекавшими в его улусе. И хотя в среде Чингисидов никто не оспаривал приоритетов Бату, и он в многочисленных источниках запечатлен в качестве единственного законного наследника Джучи, тем не менее ему в определенный период приходилось находиться при Угэдэе — в 1229 году в Монголии, а затем с 1230 по 1234 год сопровождать его в походе против северокитайской державы Цзинь [38, с. 68–70].

По этому поводу Абу-л-Гази свидетельствует, что Угэдэй, отправляясь на войну в Китай, «дал повеление, чтобы и Бату-хан был вместе с ним в этом походе. Бату-хан с пятью своими братьями участвовал в этом походе» [26, с. 24]. Неизвестно, насколько проявил себя старший из Джучидов на полях сражений с чжурчжэнями. По всей видимости, в отличие от своих двоюродных братьев Мункэ и Гуюка, чье присутствие в передовых порядках войск было регулярным, Бату (буду откровенен) отсиживался в ставке своего дяди — великого каана, что, кстати, не помешало ему впоследствии получить во владение округ Пинъянфу, причем имя его значится первым среди наделенных Угэдэем «дворами» представителей «золотого рода» и военачальников [18, с. 172–173]. Сообщение Абу-л-Гази (1603–1664 гг.), несмотря на удаленность во времени от происходивших событий (без малого 400 лет), тем не менее ценно тем, что сам Абу-л-Гази являлся Чингисидом по линии Джучи, ведя свой род от брата Бату Шибана[54], а потому мог обладать достоверной информацией о «китайском» эпизоде в биографии своего предка [26, с. 24].

Красноречивым подтверждением, что Бату в 1230 году находился в Китае, а не в Деште, как ни парадоксально, является родословие башкирского племени мин, в котором есть следующая запись: «И в шестьсот двадцать седьмом году хиджры (627 г. х. приходится на 1229/30 год) Угедей-хан, и Чагатай-хан, и Бату-хан пошли на Хитай и покорили (этот) юрт. Из (каждой) сотни тысяч человек (в живых) осталось пять тысяч человек. Остальных поголовно истребили. Ханом Хитая в ту пору был Алтан-хан. Услышав об этом, он с чадами и домочадцами сжег себя на огне…» [4, с. 300]. Сказанное в башкирском родословии полностью совпадает с реально происходившими событиями. «Юань ши» свидетельствует, что в год «гэн-инь… осенью в седьмой луне (10 августа — 8 сентября 1230 года) государь (Угэдэй. — В.3.) лично повел войска в карательный поход на юг…» [18, с. 165]. Интересно и то, что составители родословия, судя по всему, увязывали (чисто хронологически) гибель Алтан-хана с нахождением в Китае Бату. Конечно же, имя Алтан-хан является условным, настоящего императора Цзинь, известного под храмовым именем Ай-цзун, звали Нинъясу [18, с. 272], но вот погиб он, согласно «Юань ши», следующим образом: «Цзиньский владетель бежал в Цай[чжоу]…[55] весной (31 января — 1 марта 1234 г.), владетель Цзинь передал престол отпрыску своей династии Чэнлиню, а затем повесился и [тело его] было сожжено» [18, с. 167–168]… Не правда ли, совпадение текстов башкирского шежере с китайским источником очевидно? Впрочем, с поразительными, пока еще не подвергнутыми исчерпывающему научному анализу совпадениями, а вернее, историческими закономерностями в описании одних и тех же событий, фигурирующих как в китайских хрониках, так и в башкирских эпических преданиях, мы еще столкнемся…

Следует констатировать, что Бату вплоть до 1235 года в Дешт-и-Кипчаке отсутствовал. «Неизвестен ни один источник… сообщающий, что Бату в эти годы (1229–1234. — В.3.) воевал в Поволжье» [38, с. 70]. Но то, что глава Джучидов пока не прибыл в свои владения, никак не отменяло агрессивных устремлений монголов, связанных с этими землями, а население Поволжско-Уральского региона, начиная с осени 1229 года, вновь почувствовало жесткий натиск с их стороны. Отныне война, казалось бы отступившая от булгарских городов и башкирских кочевий, разгорелась вновь, разгорелась, чтобы уже не угаснуть.

3.1. Грозный 1229 год

Между тем независимо от положения, которое занимал при дворце великого каана царевич Бату, и его дальнейшего местонахождения, на курултае в Кодеу-арале были приняты важнейшие стратегические решения о продолжении всеобъемлющей монгольской экспансии в западном направлении. Так, Угэдэй, согласно Джувейни, «послал» в сторону «Хара-сана и Ирака… Чурмагуна с несколькими эмирами и 30 000 храбрых людей. В сторону кипчаков, Саксина и Булгара он послал с таким же войском Куктая[56] и Субатай-бахатура» [17, с. 257]. Сведения Джувейни подтверждает Рашид ад-Дин: «В Иранской земле еще не успокоились волнения и смуты, и султан Джелал-ад-дин все еще проявлял высокомерие. [Каан] отправил против него Джурмагун-нойона с несколькими эмирами и тридцатью тысячами всадников, а Кокошая и Субэдай-бахадура послал с таким же войском в сторону Кипчака, Саксина и Булгара» [41, с. 21]. Наследников Джучи подобное решение Угэдэя не могло не радовать, и не только по причине того, что войско, направлявшееся в восточный Дешт было весьма значительно, но и потому, что дальнейшие операции на «кипчакском фронте» были доверены «главному специалисту» по странам «Западного края» Субэдэй-багатуру.

Субэдэй и Кокошай незамедлительно направились в прикаспийские степи, где к ним присоединились Джучиды со своими отрядами. Можно с уверенностью утверждать, что войско, находившееся в распоряжении монгольских военачальников, было отныне еще более многочисленным, способным к выполнению любых стратегических задач регионального уровня. Таким образом, на левобережье Яика на нескольких участках было сосредоточено около 40 тысяч воинов…[57] Крупномасштабное вторжение в междуречье Яика и Итиля началось зимой 1229 года. Можно согласиться с точкой зрения В. В. Каргалова, что это наступление носило фронтальный характер от низовий Яика до его среднего течения, то есть до района, где ныне находится город Оренбург [25, с. 113]. Но, атаковав на фронте в несколько сот километров, полководцы Угэдэя выделили направление, на котором был нанесен главный удар, а именно в сторону земель, контролируемых саксинами, в нижнее течение Итиля, где располагался их легендарный город Саксин, являвшийся, скорее всего, и не городом, а местом проведения торжищ, священных ритуалов и наибольшей концентрации в определенное время года жителей этого региона, по типу монгольской Аварги, славянской Хортицы или половецкой Шурукани[58]. Так или иначе, но в конце 1229 года «монголы дошли до Нижней Волги», дошли, чтобы уже не уходить.

Итак, в 1229 году открылась новая страница монгольских завоеваний на западе, причем, по некоторым данным (сочинению Ан-Нувейни [9, с. 59]), они, осуществляя вторжение, действовали с точки зрения тогдашнего международного права вполне легитимно, так как поводом к военной агрессии, и агрессии, в любом случае неизбежной, послужила просьба некоего кипчакского хана Аккбуля об оказании ему помощи в междоусобной борьбе [36, с. 170]. Воистину в трагедиях всех народов недальновидность и предательство выступают рука об руку [9, с. 59]. Естественно, обращение Аккбуля явилось подарком для изощренных в достижении своих целей монгольских политиков, которые, не промедлив, им воспользовались и, по словам Ибн Василя, «в 627 (1229/30) году вспыхнуло пламя войны между татарами и кыпчаками» [17, с. 49].

Развернув главное войско на север, Субэдэй двинулся по междуречью Итиля и Яика навстречу их течению, На этот раз он был в силе, наступая именно в тех местах, по которым они с Джэбэ пять лет назад уходили от булгарской погони, возвращаясь из Великого рейда, причем, надо полагать, что какие-то разведывательные отряды монголов, численно составляющие несколько сотен воинов, проникли и на правобережье Итиля, продемонстрировав свое присутствие кочевавшим там половцам. Скорее всего, именно тогда началась трагическая для половецкого султана Бачмана схватка с жестоким и беспощадным врагом, схватка, победителем из которой выйти ему было не суждено.

Монгольское вторжение 1229 года, направленное против кипчаков, на своем начальном этапе сыграло решающую роль в судьбе этого этноса, переживающего в тот период переломный момент своей истории. Здесь надо четко осознавать, что бесконечная межродовая грызня (и предательство Аккбуля яркий тому пример), в которой находили свою погибель лучшие представители половецкого рыцарства, сыграла не последнюю роль в этом процессе. Кипчакская знать — ханы и члены их семей — желала одного: войны с монголами до конца, потому как понимали, что эта война направлена захватчиками в первую очередь на их уничтожение. Им терять было нечего, а вот некоторые «бароны» были согласны на компромисс с пришельцами, который, однако, как они того не хотели, в тот год не состоялся. Половцы, обитавшие на правом берегу Итиля, по Дону и западнее, вплоть до Днепра, находились в состоянии замешательства перед стоящими на их границах завоевателями, ведь многие из половецких старшин помнили Калку не понаслышке, а по отметинам от монгольских мечей на своих спинах.

Согласно археологическим исследованиям, произведенным С. А. Плетневой, именно в этот период изменяется ритуал погребения половцев, появляется «обычай сооружать скрытые святилища», то есть возводить ложные захоронения, прятать надгробные статуи (бабы) в ямах на вершинах курганов и засыпать землей либо изготавливать их из дерева и также прятать от посторонних глаз в углублениях на местах могил. «Появление скрытых святилищ свидетельствует, очевидно, о неуверенности половцев в своих силах и в своем будущем в восточноевропейских степях. Они боялись за сохранность своих святынь и понимали, что не смогут защитить их в случае повторного удара монголов» [36, с. 174]. Также на основании археологических изысканий В. А. Иванова можно однозначно утверждать, что захоронений половецких ханов и их приближенных после 1220–1230 годов не наблюдается. Это является доказательством того, что представители монгольской правящей элиты по мере завоевания «Западного края» неукоснительно проводили в жизнь политику, завещанную Чингис-ханом, ключевыми аспектами которой были, во-первых, физическое уничтожение правящей верхушки кипчаков-куман-половцев, во-вторых — приобщение к «Ясе» простых аратов, которым, как правило, сохраняли жизнь при их полной лояльности к новым властелинам Дешт-и-Кипчака.

Однако не следует чрезмерно увлекаться размышлениями о некоем как будто имевшем место сверхмассированном ударе завоевателей в междуречье Итиля и Яика, так как войск, сконцентрированных монголами на этом направлении, было не то что предостаточно — их было в избытке. При «зачистке» Нижнего Поволжья и в войне с кипчаками Джучиды могли бы обойтись и собственными силами, ибо земли эти были достаточно пустынными. Местные номады, подвергнувшиеся нападению, чья численность и до пришествия сюда монголов была невелика[59], бежали ныне в Волжскую Булгарию, на правобережье Итиля и в области Южного Урала, занимаемые башкирскими племенами. Надо полагать, что поздней осенью — зимой 1229 года боевые действия между сторонами сводились к столкновениям местного значения и рутинному преследованию монголами противника, обремененного женщинами, детьми, стариками и обозным скарбом. В этой связи резонно возникает вопрос. По какой причине монголы сосредоточили в восточном Деште помимо соединений Джучидов три тумена первоклассных имперских войск, возглавляемых испытанными полководцами? Ответ однозначный: главный удар на западе в 1229–1230 годах монгольский генералитет готовил не против кипчаков и саксинов, а против Волжской Булгарии и башкир. И хотя в приказе Угэдэя последние не упоминаются, под топонимом «Булгар» следует подразумевать в том числе и башкирские земли.

Касаясь «качества» стратегии, продемонстрированной монгольскими полководцами в ходе зимней кампании 1229/30 года, следует отметить, что действовали они достаточно шаблонно, поставив перед собой первостепенной задачей разгром кипчаков и саксинов и обеспечение тем самым безопасности своих тылов в междуречье Итиля и Яика. Затем, достигнув Самарской Луки и «упершись» левым флангом в Итиль, монголы, двигаясь широким фронтом на север (войск хватало!) по водоразделам, преодолевая реки Самару, Кинель, Сок, Яик, Сакмар, с ходу атаковали и буквально смели «засечную черту», устроенную булгарами на правобережье Кинели и Сока[60] и состоявшую из нескольких укрепленных пунктов, сторожевых подвижных конных отрядов и засад, укрывшихся на переправах через реки. Субэдэй брал реванш за вынужденное отступление 1223 года! Эти события четко отображены в Лаврентьевской летописи и не допускают двоякого толкования: «саксины и половцы взбегоша из низу к Болгарам перед Татары и сторожеве Болгарьски прибегоша бьени от Татары, близ реки, ей же имя Яик» [37, с. 453]. Несмотря на то что в данном отрывке башкиры не упомянуты, не вызывает сомнений, что они присутствовали в составе сторожевых отрядов булгар — война вовсю стучалась в их дом! Да что там стучалась! Тот факт, что монголы их у Яика (район Оренбурга и, возможно, Орска) потеснили и перевели боевые действия на его правобережье, свидетельствует еще и о том, что агрессор вторгся непосредственно на территорию, населенную башкирами.

Весной 1230 года наступление монголов приостановилось: сказывались не только последствия их действий в Поволжье и Приуралье минувшей зимой, но и прошлогодний дальний поход трех корпусов из Главного юрта в Дешт-и-Кипчак. Субэдэй, лично испытавший еще в 1223 году булгар на прочность, а значит, имевший конкретное представление об их мобилизационных возможностях и наличии в их рядах тяжелой панцирной кавалерии, подкрепленной к тому же летучими отрядами башкирской конницы, не торопился с принятием решения о вторжении в Волго-Камье и на Южный Урал[61]. В данной ситуации и для него, и для Кокошая (их ставки, возможно, располагались где-нибудь на Яике или Сакмаре) важнее всего было дать отдых людям, но главное — перед решающими боями выгулять коней на сочных весенних травах, а уж потом… С огромной долей вероятности следует предположить, что уже в 1230 году монголы могли и разгромить Волжскую Булгарию, и покорить Башкирию, еще раз подчеркиваю — войск для этого хватало, однако события, произошедшие зимой того же года в тысячах километрах от Южно-Уральского региона, коренным образом поменяли ситуацию на «кипчакском фронте», отодвинув на несколько лет всепоглощающее монгольское нашествие.

Дело в том, что поздней зимой — весной 1230 года чжурчжэни нанесли поражение монголам. Назначенный недавно Угэдэем новый главнокомандующий в Китае Дохолху-Чэрби «сразился с цзиньскими войсками и был полностью разбит» [18, с. 164], «потерпел полное поражение» [24, с. 113], «обращенный в бегство, он отступил далеко назад, послал к каану гонца и просил подмоги» [40, с. 25][62]. Угэдэй, находившийся в это время на реке Тамир (район Каракорума), получив тревожное сообщение от Дохолху, незамедлительно принял меры, направленные на исправление ситуации, сложившейся в Китае. Одним из первых его распоряжений на этот счет был приказ об отзыве Субэдэй-багатура из Дешт-и-Кипчака: «предписано (было. — В.3.) Субуту идти к нему (Дохолху. — В.3.) на помощь» [24, с. 113], «…последовало повеление Субэдэю помочь ему» [18, с. 164].

Летом 1230 года Субэдэй, получив приказ великого каана, покинул башкиро-булгарское пограничье и направился на соединение с имперскими армиями, расположенными в Монголии и Китае. Учитывая статус Субэдэя, имевшего в распоряжении личные «тысячи» [27, с. 168], а по сути, тумен или даже более того, он снимал эти соединения с «кипчакского фронта» и уводил их с собой в Центральную Азию. Помимо этого (а положение дел уже на «чжурчжэньском фронте» требовало немедленного увеличения численного состава действовавших там армий), была отозвана и также возвращалась с Субэдэем на восток и другая, большая часть войск из состава 30-тысячного контингента, участвовавшего в зимне-весенней кампании 1229–1230 годов. Таким образом, монгольское войско, изготовившееся к броску на север, уменьшилось в разы, следовательно, ни о каких серьезных наступательных операциях на Южном Урале и в Волго-Камье отныне не могло быть и речи. Главным театром военных действий на ближайшие годы (1230–1234) становился Центральный Китай, а чжурчжэни. которые, возможно, и не подозревали о существовании булгар или башкир, своим сопротивлением отсрочили трагическую страницу в истории этих народов, связанную с монгольским завоеванием.

Итак, отзыв Субэдэя и трех туменов (или большей их части) на войну в Китае стал главным фактором, который не позволил осуществить захват и Волжской Булгарии, и Южного Урала уже в самом начале 30-х годов XIII века. Однако несмотря на то что в 1230 году завоеватели не смогли реализовать своих агрессивных устремлений, они тем не менее окончательно закрепились на вновь обретенных территориях междуречья Итиля и Яика, а булгары и башкиры с определенного момента оказались в фатальной близости от монголов, отряды которых отныне находились непосредственно на их землях. В этой связи невозможно обойти стороной тот момент, к которому еще в 50-х годах XX века пришла Н. Г. Апполова: в результате похода 1229–1230 годов завоевателями «были покорены многие местные племена, и монголы утвердились в юго-западной части Башкирии, превратив ее в главную базу для дальнейших завоеваний» [32, с. 42]. В довершение ко всему массовый исход кипчаков из восточного Дешта на правобережье Итиля и в пределы Волжской Булгарии, куда «половцы взбегоша из низу к Болгарам» [37, с. 453], не мог не коснуться и территории расселения башкирских племен. Между тем появление на Южном Урале вынужденных переселенцев, первые из которых откочевали сюда еще несколько лет назад (ведь именно тогда, по словам Абу-л-Гази, Джучи «победил кипчаков», а «те из них, которые спаслись, ушли к иштякам (башкирам)» [1, с. 141], по-видимому, не несло в себе очевидной угрозы последним, потому как не отражено в какой-либо негативной форме в их историческом эпосе, в отличие, например, от эпохи владычества ногаев (XV–XVI вв.), когда между сторонами существовал явный антагонизм [6, с. 190].

Проникновение кипчаков на Южный Урал хотя и представлялось явлением перманентным, вместе с тем происходило достаточно плавно, а сам процесс миграции в этом направлении кочевого населения Великой Степи, или «кипчакский этап в этнической истории башкир» [28, с. 463], находился в самом начале своего развития, очередным толчком для которого, вне сомнения, послужили события, случившиеся в грозном 1229 году.

3.2. Неизвестная, бесконечная война

Начиная с лета 1230-го и вплоть до 1234 года в истории монгольских завоеваний Южного Урала и Волго-Камья усматривается очередное «белое пятно». Доподлинно неизвестно, какое количество туменов находилось в регионе и кто ими командовал. Можно предположить (и возьмем эту гипотезу за основу, поскольку альтернатив ей не существует), что руководство войсками, да и вообще административное управление всей западной частью Улуса Джучи (Поволжье и Приуралье) осуществлял Кокошай (не следует забывать, что «Бату-хан с пятью своими братьями» [26, с. 24] участвовал в походе против Цзинь). Нельзя исключать, что Кокошай этой должности вполне соответствовал, недаром в недалеком будущем, в 1239–1240 годах, он фигурирует в летописи Рашид ад-Дина в качестве командира обсервационного корпуса, которому было поручено в преддверии похода на Южную Русь и в Центральную Европу занять часть Северо-Кавказского региона, а именно Тимур-кахалка (Дербент), и удержать область Авир [41, с. 39], то есть прикрывать тылы уходящей на запад армии. По существу, в 1230 году восточный Дешт представлял собой пусть и не тылы, но тем не менее территорию, которую необходимо было и охранять, и удерживать, а опыт подобных мероприятий у Кокошая, видимо, имелся…

Таким образом, Кокошай уже летом 1230 года оказался в весьма затруднительном, гораздо более сложном, нежели некогда Джучи, положении, находясь на задворках империи и с минимальным количеством боевой силы. Однако, несмотря на то что рядом с ним не было ни главы дома Джучидов Бату, ни тем более многоопытного Субэдэя, Кокошай (а он оставался в должности, по-видимому, вплоть до середины 1230-х годов) предпринял ряд рейдов на север, и самый значительный из них состоялся летом или осенью 1232 года. Так, Лаврентьевская летопись всего в двух строках сообщает: «В лето 6740 (1232)… приидоша Татарове и зимоваша, не дошедше до Великого града Болгарского» [37, с. 459]. Очевидно, что противостояние развернулось непосредственно на территории Волжской Булгарии, а «Великий град Болгарский» следует отождествлять со столицей государства — городом Биляром. Можно согласиться с версией И. Л. Измайлова о том, что вторжение осуществлялось из Приуралья, общим направлением через бассейн реки Шешмы в сторону Биляра, равно как и с тем, что сопротивление булгар — и полевых войск, и защитников крепостей — не позволило монголам прорвать оборону и осадить столицу [23, с. 170]. Вот только отступление монголов не было сиюминутным, а тот факт, что они все-таки «зимоваша, не дошедше до Великого города», свидетельствует, в первую очередь, в пользу достаточно продолжительного (несколько месяцев) их нахождения не только в глубинных землях Волжской Булгарии, но и на территории башкир. Нельзя исключать, что во многом, благодаря действиям башкир в тылу продвигавшихся в сторону центра Булгарского государства монголов, тем пришлось приостановить наступление и, обернувшись, принять все меры для охраны «орд и обозов», а затем и отступить в Дешт-и-Кипчак.

В башкирском предании «Биксура» с поразительной хронологической точностью описываются произошедшие тогда события. «До нашествия Чингиса и Батыя, — вещует Сказитель, — реки Агидель, Ик, Мэлле и Минзели были глубоководны, богаты рыбой, а долины их покрыты густыми лесами. В тех местах кочевали башкирские роды байляр и буляр. Жили они привольно. Скот, добытая пища принадлежали всем. Когда же через их земли прошел хан Батый со своим войском, мирной спокойной жизни башкирских родов пришел конец. Хан шел покорять страну булгар и по пути уничтожал башкирские племена, грабил их. <…> Это произошло в отсутствие Биксуры — старшего сына Карагай-атая. Когда Биксура возвратился с охоты и стал очевидцем содеянного захватчиками, он, потрясенный горем, вознегодовал. Выслушав рассказ матери, простился со своими родичами, сыном, что лежал в колыбели, сел на своего аргамака и поскакал к соседним родам: байлар, ыласын, буре. Там он собрал егетов, готовых пройти сквозь огонь и воду, и выступил против войска Батый-хана. Выследил и уничтожил врагов. Первое наступление Батый-хана на булгар было сорвано» [6, с. 168]. Как видно из приведенного отрывка, имя Бату фигурирует в данном случае в контексте событий 1232 года, хотя он в это время в регионе отсутствовал, а само упоминание о нем явно увязывается с событиями, произошедшими тремя годами позже, — началом монгольского вторжения 1235–1236 годов, которое предание помещает в строгие хронологические рамки. Так, далее по тексту «Биксуры», после слов «первое наступление Батый-хана на булгар было сорвано», говорится следующее: «Года через три Батый-хан снова направил большое войско в сторону булгар. Биксура со своими егетеми снова поднялся на борьбу» [6, с. 168]. Не требуется сложных математических расчетов, чтобы, увязывая две даты — 1232 и 1235 год и связующие их «три года», возвести этот фрагмент в ранг заслуживающего доверия исторического источника, подтверждающего «из первых уст» сообщения китайских, персидских, арабских, русских и западноевропейских авторов.

Несмотря на то что в 1232 году завоеватели смогли проникнуть вглубь башкирских и булгарских земель, вскоре им пришлось ретироваться в прияицкие степи, а первоначальный успех Субэдэя и Кокошая в 1229–1230 годах, когда территория Улуса Джучи расширилась на запад, свелся после назначения первого в Китай к ведению малоперспективной пограничной войны с булгарами и башкирами, в которой мимолетные победы сменялись столь же мимолетными поражениями. Монголы, как бы им того ни хотелось, не могли достичь богатых заволжских городов, что обусловлено несколькими факторами. Классически (и, к сожалению, это мнение глубоко укоренилось в отечественной академической науке) топтание агрессора на месте (вплоть до 1235 г.) объясняется достаточно просто: наличием и возведением в 1224–1227 годах на восточных и юго-восточных рубежах Волжской Болгарии огромных, почти неприступных земляных валов — засечной черты, а также постройкой крепостей. Действительно, и крепости-заставы (часть которых, кстати, в 1230, да и 1232 году была сметена!), и засечная черта существовали, однако возникает вопрос: а были ли в XIII веке такие твердыни, которых не могли бы взять монголы, неважно, штурмом или измором? Ответ однозначен — таких крепостей не существовало. Конечно, можно сослаться на ряд случаев, особенно в войне с Цзинь, когда захватчики обходили «неудобные укрепления». Однако не следует забывать и о том, как лихо форсировали орды Чингис-хана Великую Китайскую стену, и о том, что, наводнив страну войсками и опустошив окрестности городов, нейтрализовав засевшие за крепостными стенами гарнизоны, обреченные тем самым на бездействие, монголы в конце концов добивались успеха, и эти мощные фортификационные сооружения рано или поздно капитулировали без боя, как, например, казалось бы, неприступная чжурчжэньская твердыня — крепость Тунгуань в Китае, сдавшаяся (в том же 1232 г.!) вместе со 110-тысячным гарнизоном на милость победителя [16, с. 220; 24, с. 130–131].

В других случаях, когда осаду было необходимо довести до конца, не считаясь с потерями среди хошара — осадной толпы, набранной из пленных, которую завоеватели гнали на стены впереди своих штурмовых отрядов, их военачальники становились упрямы, решительны и беспощадны. Так, при осаде Фэнсяна в 1231 году, по свидетельству Сюй Тина, «татары били по городу […из камнеметов]… специально наносили сильные удары в один [выбранный] угол его стены… было установлено 400 камнеметов. Еще (у татар. — В.З.) имеются камнеметы на башнях» [18, с. 62]. А при осаде Кайфына в 1233 году «монгольские войска сделали за городским рвом земляной вал, который в окружности содержал 150 ли (более 80 километров! — В.З.). На том валу были амбразуры и башни» [24, с. 134]. Подобных запечатленных современниками примеров ведения осад, причем ведения грамотного, с соблюдением высших стандартов, с точки зрения тогдашнего (да и не только) военного искусства, можно привести десятки, если не сотни…

В этой связи вполне закономерно возникает вопрос: а при чем здесь Южный Урал и Волжская Булгария, они ведь так далеки от войны в Китае? Ответ напрашивается сам собой: главной причиной отсутствия победных реляций с западного направления в ставку Угэдэя являлось отсутствие там значительных войсковых соединений, способных самостоятельно, без поддержки имперского центра, решить задачу по окончательному покорению региона, так как лучшие, многочисленные и хорошо вооруженные части были перемещены в Северный Китай. Мы уже обращали внимание на определенный паритет между сторонами в численности войск или даже превосходство оборонявшихся перед монголами в первой половине 1230-х годов. Не исключено, что и башкиры, и булгары могли тогда консолидировать имевшиеся у них силы, нанести ответный удар и отбросить противника от своих границ в глубь Дешта, но этого не произошло, и, надо полагать, по следующим причинам: 1) булгары сконцентрировались на ведении пассивной обороны главных экономических центров своего государства; 2) «башкирские племена были разобщены и перед лицом монгольского нашествия действовали по-разному. Если приуральские башкиры, жившие в лесостепных и предгорных районах Южного Урала, то есть в удалении от степного театра военных действий, сопротивлялись монголам, то юго-восточные башкиры — усергены, кочевавшие в междуречье Урала и Сакмары, оказались совсем рядом с завоевателями. Фактически начиная с 1223 года (а возможно, как я подчеркивал, и с года 1216/17. — В.З.) от монголов их отделяла только река Яик» [20, с. 144], а это, в свою очередь, привело к тому, что они, по-видимому, в числе первых башкирских племен признали власть великого каана. Однако, хотя после «монгольского прорыва» в 1230–1232 годах усергены и не могли противостоять агрессору в открытой схватке, партизанскую войну они вели порою вполне успешно, что подразумевало ослабление натиска захватчиков после того, как они хотя и «зимоваша, не дошедше до Великого города Болгарского», но все-таки отступили из Волго-Камья, мягко говоря, не солоно хлебавши.

То, что монголам пришлось тогда ретироваться, нашло отражение в ряде эпических произведений башкир. Например, в легенде «Азан-таш», действие которой разворачивается в центре Южного Урала, на левобережье Агидели, в верхнем ее течении [6, с, 47], явно усматриваются события 1230–1232 годов. Легенда гласит: «В древние времена на башкир напали… монголы, и было их несметное войско. Башкиры сражались отчаянно, защищая свою землю, но не могли устоять перед многочисленным воинством врага и потерпели поражение. Остатки разбитого на поле боя войска скрылись в дебрях лесных чащ и теснинах гор. Здесь же скрывался некий просвещенный батыр. Он задумал собрать вокруг себя всех оставшихся в живых сородичей и отомстить врагу за поражение. <…> …разбредшийся по горам и лесам народ стал собираться воедино. Из этих людей батыр сколотил войско, отправил гонцов по всему Башкортостану, призывая нанести ответный удар по нашественникам. По прошествии зимы башкиры разгромили сильное войско захватчиков и прогнали их из своей земли» [6, с. 47]. Перед нами небольшой, но весьма яркий образец героического эпоса, в котором при внимательном прочтении обнаруживается аналог реально произошедшим историческим событиям. Особенно обращает на себя внимание последняя фраза: «по прошествии зимы башкиры разгромили сильное войско захватчиков и прогнали их из своей земли». Думаю, с определенными оговорками ее можно увязать все с тем же сообщением Лаврентьевской летописи, согласно которому монголы зимовали в 1232 году в пределах Волжской Булгарин, что, согласно военной доктрине Чингис-хана, не то чтобы не исключает, напротив, предусматривает облавную тактику ведения боевых действий (набегов) на «осваиваемой» территории и проникновение их чамбулов далеко на территорию Башкортостана[63]. Конечно, скорее всего, был разгромлен один из монгольских отрядов, оторвавшийся от главных сил и попавший в засаду, тем не менее башкирские воины, как и в 1223 году, наблюдали за отступлением вражеских кошунов в глубь Дешта, а потому праздновали победу.

С 1232 по 1234–35-е годы на Южном Урале проистекала «неизвестная война» — «неизвестная», так как никаких сообщений о ней, за исключением эпических произведений башкир, не сохранилось. Возможно, к этому времени относится фрагмент легенды «Усергены», в котором сказано: «Между Саракташем и Кувандыком тянется над Сакмаром горный хребет[64]. Там происходили особенно кровавые битвы. "Яутубэ" — "Горою битв" называет народ ту горную гряду. Название это осталось еще от тех времен. <…> Однажды на усергенов… напала саранча монгольских племен. Над долинами Яика и Сакмары были у усергенов сторожевые посты и крепости. В них-то и встретили они монголов. Произошло немало жестоких битв. С обеих сторон погибло множество народа. Правда, находившиеся в укрепленной обороне усергены потеряли значительно меньше людей, чем их враги» [6, с. 120]. В другом башкирском предании дается достаточно подробное описание этих укреплений: «В старину наши предки с китайцами (читай: с монголами) воевали. Выроют большую широкую яму, обложат ее со всех сторон насыпью, сверху жердями и бревнами заложат, потом берестой и землей накроют — и получалось надежное укрепление. А из оставленных узких отверстий можно было отстреливаться от любого противника. По-башкирски эта крепость маса называлась» [1, с. 154]. (Где они, грозные валы булгар?)

Подобные сообщения дают повод еще раз задуматься над вопросом о численности монгольских отрядов, сражавшихся на Южном Урале, а приведенные выше отрывки вновь красноречиво свидетельствуют о том, что большая часть их войск была перекинута из восточного Дешта на войну в Китае. Я не зря приводил примеры без преувеличения титанических усилий, на которые шли монголы, чтобы захватить города Цзинь. Помимо ухищренных методов ведения осады и использования огромного количества технических устройств для успешного овладения укреплениями, начиная с испытанного тысячелетиями тарана и заканчивая «огненными баллистами», которые Н. Бачурин (о. Иоакимф) ассоциировал с пушками (вернее, с каким-то их ранним аналогом. — В.3.) [24, с. 134], монголы задействовали десятки тысяч воинов — как собственно монголов, так и китайцев, перешедших на их сторону.

Ну а что происходило в это время на Южном Урале? Не стоит преувеличивать или преуменьшать масштабы ведущихся там боевых действий. Возможно, попытки захвата и удавшиеся захваты монголами сторожевых застав башкир были не столь многочисленны, как немногочисленны были и сами заставы. Тем не менее перед нами возникает следующая картина: несколько десятков (в лучшем случае) обороняющихся, засев в некоем небольшом земляном укреплении, отражают нападение нескольких десятков врагов, которые никак не могут этим укреплением овладеть. В данном случае констатируется деградация военной активности монголов, а вывод напрашивается один — с определенного момента война превратилась в вялотекущий конфликт, напоминающий собой не экспансионистскую акцию, а банальную разборку степных кланов, предусматривающую элементарный грабеж, причем грабеж обоюдный. Не потому ли в «Усергенах» Сказитель в полном соответствии с жанром торжественно сообщает о неудачах монголов, повествуя от их лица? «С трудом заняв несколько укрепленных, как крепости, сторожевых постов, монголы остановились на трех рубежах. "Что делать? Продолжать ли и дальше сражаться с этим народом? Этих людей невозможно побить на ровном, степном месте. Следует оттеснить их дальше, в глубь лесов и гор, там они сами себя уничтожат", подумали они, — и решили дальше, в чужие леса и горы не проникать, отрезать усергенов границей яицкого побережья…» [6, с. 120].

Однако эта «неизвестная война», этот «вялотекущий конфликт» по накалу страстей не уступал иным эпохальным столкновениям великих империй. И башкиры, и монголы использовали весь многовековой опыт ведения молниеносной степной войны, в ходе которой зачастую трудно было определить, кто наступал, а кто, заметая следы, уклонялся от прямолинейных схваток, дабы нанести удар из засады. Не следует забывать, что в тот суровый век противоборствующие стороны в равной степени проявляли ожесточенность. И башкиры, чьи земли попирали вражеские орды, готовы были защищать их любыми средствами. Иными словами, война, как зло, порождала еще большее зло, а потому не составляет труда смоделировать степень той самой ожесточенности. Стоит вспомнить, как в 1190 году Джамуха, в ходе подобной маневренной степной войны захватив в плен сторонников Чингис-хана — «княжичей» племени чонос, приказал их сварить заживо… [27, с. 112] По-видимому, классическая и весьма эффективная тактика монголов — тактика террора, которую они использовали тем активнее, чем строптивее были противники, — встречала со стороны башкир адекватное противодействие, а багатуры из Центральной Азии столкнулись с местными искусными поединщиками, воинами умелыми и суровыми. Поэтому не будет излишним, обратившись к источнику иной эпохи, наполнить палитру повествования о монгольском нашествии, о том воистину жестоком веке, новыми красками.

Как на деле башкиры защищали свои земли, свои кочевья, свои очаги, с поразительной реалистичностью повествуется без преувеличения в замечательном предании «Последний из Сартаева рода». Это предание, относящееся к эпохе заката Улуса Джучи (конец XIV в.) — ко временам войны между золотоордынским ханом Тохтамышем и Тимуром Тамерланом, когда орды последнего в 1391 году вторглись на территорию Южного Урала, повторяя и маршрут, и тактику монголов в 20–30-х годах XIII века, более каких-либо иных источников отображает накал борьбы и ярость противоборствующих сторон. Если учитывать, что менталитет средневекового номада (будем реалистами) находился и в XIII, и в XIV веках приблизительно на одном уровне, а род сарт, появившийся («обретший родину») на Южном Урале задолго до пришествия сюда монголов[65], не мог избежать войны с ними, то ссылку на более поздний источник следует считать вполне оправданной, а само предание — адаптированным в плане изложения и восприятия материалов, касающихся башкиро-монгольского противостояния.

Главный герой повествования — Джалык-бий, принадлежавший к воинской знати башкир, готов был не на жизнь, а на смерть защищать свою землю, и, когда в его кочевье появился вражеский переговорщик, требовавший символических знаков покорности — «землю и воду», он приказал немедленно подвергнуть его мучительной казни. «Я не отпустил его обратно, — рассказывал впоследствии Джалык-бий, — я приказал его вымазать медом и посадить в муравейник. Ха! Как он визжал тогда!» [6, с. 177]. Затем началась война. «В сердце каждого из нас, — продолжал бий, — тогда кипели отвага и ненависть. Мы шли защищать свои леса, защищать свои степи. Мы не хотели рабства… Я не раз ломал свои сунгю (копья) о крепкие щиты атабеков. Я не раз заставлял их грызть и царапать ее. Остроту своей сабли я испробовал о головы юз-баши (сотников) и темников, и простых сарбазов… Ах-хай. Я знал, что такое решимость, и верный удар с левого плеча… Мы дрались. Мы были все выносливы, мы были храбры, мы были яу. О нас пели песни…» Ну а после того, как погибли многие соплеменники, и в том числе сыновья Джалык-бия, Кармасан и Чермасан, сердце его окончательно ожесточилось. «Я не брал никого в ясыр[66]. Я только убивал. Стоны поверженного врага приятны воину. Мольбы о пощаде — веселят его сердце. Кто скажет, что это не так?! Но я заткнул уши перстами ненависти и в глазах своих носил только месть и огонь. Да, да! Я не брал никого в ясыр, я только убивал. Я вырывал всем глаза, я клал туда соль, я зарывал в землю. И это было хорошо… Я встретил Тугай-бея… Я настиг его. Я отрезал ему голову!» [6, с. 178]. Что здесь сказать?.. Наверное, свою Отчизну следует защищать всеми возможными и невозможными средствами…

Нет ничего удивительного в том, что великий каан Угэдэй в 1235 году, приняв решение об общеимперском походе на запад и поучая царевичей Чингисидов, ненароком напомнил им, что «народ там свирепый» [2, с. 192]. В свою очередь, Субэдэй докладывал Угэдэю о том, что «встречал сильное сопротивление со стороны тех народов (в т. ч. и «Бачжигит» — башкир. — В.3.)» [27, с. 191–192]. Учитывая положение дел на западе, в восточном Деште и на Южном Урале, следует с большой долей вероятности предположить, что и Угэдэй, и Субэдэй имели в виду, упоминая о «сопротивлении народов» и об их «свирепости», в первую очередь башкир и булгар, потому как к 1234–1235 годам иных, по-настоящему серьезных противников, способных противостоять агрессору, в этом регионе не существовало.

3.3. Барс готовится к прыжку

К середине 1230-х годов вектор геополитики, исповедуемой монгольскими властными элитами, начал постепенно перемещаться на запад. Обширные, изобилующие травами и зверьем степные пространства Восточной Европы, напоенные многочисленными реками, становились не только заветной целью монгольской феодальной верхушки, но и вожделенной мечтой родовых аратов. После падения столицы Цзинь Кайфына в 1233 году, а годом позже — гибели последнего императора чжурчжэней и пресечения их династии, управлявшей страной более ста лет, задачи по окончательному подчинению Северного и отчасти Центрального Китая завоевателями были выполнены. С уничтожением империи Цзинь завершился первый этап монголо-китайских войн, продолжавшихся практически непрерывно в течение двадцати двух лет. После этой победы могущество монголов на континенте в плане решения насущных политических задач по многим параметрам достигает своего зенита. Никогда до того, даже во времена правления Чингис-хана, ни тем более позже, при великих каанах Гуюке и Мункэ, несмотря на обширность географии ведения боевых действий и многочисленность армий, многонаправленность экспансионистских акций не превышала уровня агрессивной активности, проявленной монголами в период правления Угэдэя.

Важнейшими для всего дальнейшего хода евразийской истории — и не только для века XIII, но и грядущих веков — являлись курултаи монгольской знати, состоявшиеся в 1234 году в Далан-даба (недалеко от нынешнего города Цэцэрлэг) и в 1235 году — в Каракоруме [18, с. 168, 170]. Однако курултай в Далан-даба, отмеченный принятием новой редакции «Великой ясы» и устройством имперской администрации в Северном Китае, явно не отвечал интересам Джучидов в плане дальнейшего завоевания «Западного края». На том курултае было лишь подтверждено поручение Вату как правителю Улуса Джучи, возвращающемуся в свои владения, вести военные операции собственными силами, в том числе и соединениями Субэдэя, расположенными в Поволжье и Приуралье. Этих войск было явно недостаточно, а потому «партия войны» на западе, в лице наследников Джучи, которую (и это было существенно), возможно, поддерживал Субэдэй, приложила максимум усилий, чтобы склонить Угэдэя к принятию важнейшего политического решения. В 1235 году (февраль — март [18, с. 170]) был созван новый курултай, что, впрочем, в плане реализации разрабатываемых директив относительно будущей войны на западном направлении не являлось каким-то экстраординарным событием: это был не «беспрецедентный шаг» [23, с. 171], а всего лишь «творческое» развитие и претворение в жизнь заветов Чингис-хана.

Весной 1235 года, когда «были возведены стены города Каракорум и строился дворец Ваньаньгун[67]» [18, с. 170], состоялся курултай, сутью которого стало объявление войны… всему миру. Монгольские армии выступили против Кореи и империи Сун, в направлении Багдада и Закавказья, а главное — был объявлен общеимперский поход на запад. «Это решение[68] было очень смелым и самым фатальным в истории монгольской империи» [45, с. 278]. Несмотря на очевидные успехи в Китае, монголам не удалось быстро покорить Сун, война с ними затянется на десятилетия, и причиной этого, по мнению Дж. Уэзерфорда, является отсутствие там «единой точки приложения сил и помощи со стороны Субэдея… А вот европейская кампания, несмотря на постоянную грызню между младшими чингизидами, принесла ошеломляющий военный успех» [26, с. 278].

Но теперь по порядку. На начавшемся курултае Субэдэй подал доклад о состоянии дел на рубеже Итиля. При этом «Субэгэдэй-батор известил Угэдэй-хана, что народы», населяющие западные страны, «противоборствуют отчаянно» [51, с. 219]. Источники не сообщают прямо, какими еще аргументами оперировал первый полководец империи, доказывая необходимость скорейшего осуществления общемонгольского похода на запад, но решение Угэдэя и курултая подтверждает, что его доводы были существенны и что силами лишь Улуса Джучи «повоевать ханлинцев, кипчаков, бажигидов, русских, асудов, сасудов, мажаров, кэшимирцев, сэркэсцев» [51, с. 218–219] и прочих оказалось невозможно. Субэдэй и его партия напирали на то, что необходимо «исполнить волю Чингиз-хана — завоевать северо-западные страны и включить их в состав владений Джучи» [43, с. 206]. Решение Угэдэя было следующим: «Да отошлют властители уделов в сей поход самого старшего из сыновей своих! И те наследники, кои уделов не имеют, равно и темники, и тысяцкие, и сотники с десятниками и прочие, кто б ни были они, да отошлют в поход сей самого старшего из сыновей своих! И все наследницы и все зятья пусть старших сыновей в рать нашу высылают!» [51, с. 219]. В этой связи вполне уместно обратиться к родословию башкирского племени мин, в котором о «судьбоносном» решении Угэдэя говорится буквально следующее: «…Угедей-хан в шестьсот сорок[69]… (год хиджры) послал сына Джучи-хана (Бату. — В.З.), своего сына Гуюка, сына Толуй-хана, Мунке-хана и сыновей Чагатай-хана взять русский, черкесский, булгарский, туранский, башкирский и другие юрты. В ту пору… башкирским беком был Алакым-бек» [4, с. 300–301].

Объявленный поход на запад, или Великий западный поход, вне сомнения, беспрецедентный по своему размаху, с военной точки зрения был беспрецедентным и по количеству царевичей Чингисидов, участвовавших в нем. В сторону заката отправились более десяти потомков Чингис-хана и прочих близких его родственников. Не будем их всех перечислять и вдаваться в дискуссии, кто именно из огланов и в какое время принимал участие в военных действиях, потому как количество их колебалось за счет выбывающих и заступающих на должности в течение всей кампании. Но следует сразу же разделить Чингисидов по занимаемым ими должностям и выделить из них главнейших. На царевича Бури было возложено начальствование над всеми царевичами, Гуюк командовал выступающими в поход частями Центрального улуса [27, с. 192], Бату, по-видимому, руководил туменами из состава своего нарождающегося государства, и хотя существует мнение, что «верховное командование монгольской армией было поручено Бату» [43, с. 207], не стоит главнейшего из Джучидов, по крайней мере на начальном этапе похода, наделять полномочиями командующего всеми имперскими войсками. Вплоть до осени 1237 года, когда, по мнению И. Б. Грекова, на курултае, состоявшемся в низовьях Дона, было принято решение о назначении Бату джихангиром[70] всего предприятия [10, с. 58], управление монгольскими армиями осуществлялось отнюдь не коллегиально, а под жестким контролем все того же Субэдэя, наделенного после побед в Китае почетным званием великого полководца — да-цзяна [18, с. 243, 330]. Последний вплоть до завершения Великого западного похода в 1242 году оставался негласным главнокомандующим и военным лидером, пользовавшимся непререкаемым авторитетом среди принцев крови и в войсках.

Беспрецедентным было и количество войск, задействованных в этом походе, а великий спор об их численности не утихает в среде ученых уже долгие десятилетия (если не века), причем цифры разнятся от нескольких десятков тысяч (по Л. Н. Гумилеву, 30–40 тысяч [12, с. 116]), вплоть до «600 000 человек» [47, с. 279], согласно М. И. Иванину — представителю русской исторической науки XIX века. Исследования последних лет сводят количественный состав монгольской армии к пределам в 80–120–150 тысяч воинов, и цифры эти вполне приемлемы, тем более что отражают численность войск на разных этапах похода [1, с. 165; 16, с. 248–249; 23, с. 172–175]. Впрочем, в данной работе я не ставлю задачи углубляться в тему величины армий вторжения, равно как и числа представителей монгольской правящей элиты, участвовавших в этой кампании. С точки зрения рассматриваемой проблемы — завоевания Южно-Уральского региона монголами, наличие такого огромного количества войск и знати в его рядах служит в первую очередь подтверждением того, что в 1235–1236 годах на границах и в пределах башкирских кочевий оказалась исполинская армада, перед которой в недалеком будущем не смогли устоять ни Русь, ни Польша, ни Венгрия. Даже если на территории степного Приуралья и Южного Урала оказалась лишь какая-то часть огромного имперского войска, может быть, один-два, максимум три тумена, то противостоять им разрозненные и измотанные непрерывной, более чем десятилетней борьбой с захватчиками и оказавшиеся ныне на острие наносимого ими удара башкирские племена не могли.

Действительно, если решение о походе на запад было принято не позднее февраля — мая 1235 года[71], то надо полагать, что уже летом — осенью восточный Дешт стал наполняться имперскими войсками, двигавшимися на запад с интервалом во времени и по нескольким направлениям. Часть войск шла по северной кромке Дешта, по Иртышу, Ишиму, Тоболу к Яику. Другие соединения направлялись через центр степных пространств, через Прибалхашье к Сары-Су, Иргизу, Тургаю. Третьи — через Семиречье и далее по Джейхун: к Аралу на Эмбу, Уил и опять же к Яику и Итилю. Монгольские полководцы, рассчитывая маршруты продвижения своих корпусов и армий, осуществляли их перемещение не огромными массами, как это чаще всего описывают романисты, в жизни не бывавшие в степи и не представляющие, что даже по весенним травам одновременно провести и прокормить несколько тысяч лошадей невозможно[72], а соединениями в численности, скорее всего, уступавшими даже классическому тумену. Каждому отряду были определены места предварительной дислокации и пункты последующего сбора войск на отдельных направлениях с учетом наличия там и пастбищ, и водоемов. Все эти планы, разработанные монгольским «генштабом», в соответствии с которыми огромное количество войск было плавно перемещено на запад, позволили завоевателям избежать трудностей, с которыми полтора столетия спустя столкнулся Тимур Тамерлан.

Если принять во внимание тот факт, что исходные позиции (по существу, фронт) армий, которые должны были осуществлять вторжение на правобережье Итиля (западный Дешт), в Волжскую Булгарию и Башкирию, протянулись на несколько сот километров в длину по поймам и водоразделам Яика, Уила, Ахтубы, Самары и т. д., то становится очевидным: территории, занимаемые монголами, были столь значительны, что могли без труда и прокормить гигантское поголовье лошадей, и обеспечить продуктами (в т. ч. с помощью охоты) личный состав.

Таким образом, постепенно нарастив до максимума свой военный потенциал на исходных рубежах, монголы зимой — весной 1236 года были готовы начать полномасштабное завоевание стран Запада. Южным крылом выдвигающихся кошунов (2–4 тумена), действовавших в нижнем течении Итиля (от Самарской Луки до дельты), чьей жертвой должны были стать кипчаки, командовали царевичи Гуюк, Мункэ, Бучек. Северное крыло, насчитывающее, по всей видимости, несколько большее количество войск (4–7 туменов), возглавлял Бату. Рядом с ним помимо родных братьев — Орду, Тангута, Шибана и др. — находились самые значимые из монгольских полководцев — Субэдэй и Бурундай, а также младший сын Чингис-хана Кулкан, сын Чагатая Байдар[73] и внук Чагатая Бури [38, с. 98]. Рассматривая этот далеко не полный список монгольской военно-политической элиты, «осчастливившей» своим появлением Поволжско-Уральский регион, необходимо отметить, что одно лишь одновременное присутствие столь важных персон на границах территорий, контролируемых башкирами и булгарами, подчеркивает особую значимость покорения и тех, и других в планах завоевателей. Монголы, главной целью которых оставался скорейший захват благодатных степей от Итиля до Дуная и далее, вплоть до Венгерской Пункты[74], должны были поторапливаться с решением башкиро-булгарской проблемы. Противостояние между сторонами, продолжавшееся полтора десятилетия, вступило в свою решающую фазу.

3.4. Завоевание. Акт заключительный

Неизвестно, сколько времени отводилось монгольскими полководцами на подчинение Башкирии, — наверное, немного, однако тот же Субэдэй или Кокошай были прекрасно осведомлены о естественных препятствиях, существовавших на пути продвижения армии в глубь Южного Урала. Помимо гористых участков местности монголам приходилось преодолевать огромные лесные, таежные массивы, которые башкиры умело использовали в целях обороны или укрытия. «По данным на 1978 г., лесом покрыто около 38 % территории Башкирии, что почти вдвое меньше площади, занимаемой лесами 200–300 лет тому назад[75]. А какой же тогда была площадь лесов 700 лет назад?! Еще на «Карте Московии» Сигизмунда Герберштейна 1556 года территория Южного Урала почти вся «показана покрытой лесом, за исключением отдельных незначительных участков, отнесенных, вероятно, к степям»[76]. Истахри и Ибн Хаукал упоминают о башджиртах, живущих к югу от булгар в недоступных лесах[77]. Здесь не совсем верно указано направление, в котором жили башкиры, но монголы не могли миновать их территорию, чтобы дойти до булгар» [1, с. 155–156].

Нельзя исключать и того, что определенная часть башкирской знати, имея опыт отражения отдельных рейдов и набегов монголов в течение «неизвестной», «бесконечной» войны в период с 1230 по 1235 годы, питала надежды на то, что горы, реки, леса вновь окажутся серьезным препятствием на пути врага. Более того, не исключалась возможность даже нанесения вторгшемуся противнику прямого военного поражения. Так, один башкирский батыр из племени мин заявил: «Враг, перешедший через Яик, не пройдет дальше Демы, а перешедший Дему не пройдет через Яик» [6, с. 49][78]. Что же, как видно, перед нами во всей красе предстает весьма амбициозная воинственная риторика, свойственная решительным людям всех времен, предполагающая в данном случае полное уничтожение агрессора, возвращение которого на исходные позиции за Яик не предусматривалось. Однако в этот раз башкирам пришлось столкнуться не с отдельными отрядами монголов из числа «ополченцев» Улуса Джучи, а с многотысячной имперской конницей, недавно сокрушившей северо-китайскую империю Цзинь. Интересен факт, связующий тираду минского вождя с другой, произнесенной великим князем киевским Мстиславом Романовичем накануне столкновения с монголами на Калке в 1223 году. Тогда уязвленный непомерной гордыней князь, предварительно распорядившийся казнить монгольских послов, воскликнул: «Пока я нахожусь в Киеве — по эту сторону Яика и Понтийского моря[79], и реки Дуная — татарской сабле не махать» [33, с. 161]. Как известно, дальнейшая судьба Мстислава была печальна — русское воинство потерпело поражение, а сам он, оказавшись в плену, погиб, задохнувшись под дощатым настилом, на котором, празднуя победу, пировали Субэдэй и Джэбэ…

О подобном развитии событий не могли не догадываться башкирские бии, по крайней мере, те, чьи племена занимали земли на юге Башкортостана. Не исключено, что еще в преддверии вражеского нашествия многие из них, лишь прознав о начавших прибывать в Приуралье с востока новых крупных соединениях монголов, отнюдь не стремились к выступлению против врага с оружием в руках, а изъявляли готовность, занимая выжидательную позицию, к сотрудничеству с новыми хозяевами Дешт-и-Кипчака. За примером далеко ходить не надо, стоит вспомнить, как повел себя в 1237–1238 годах князь Ярослав Всеволодович, и пальцем не пошевельнувший для оказания помощи брату своему Юрию — великому князю владимирскому, наблюдая издалека за тем, как Орда испепеляет Северо-Восточную Русь. Естественно, в среде башкирских вождей присутствовали «свои» Ярославы, чью позицию, кстати, невозможно трактовать однозначно отрицательно, но были и личности, в свершенных подвигах и поступках равные Евпатию Коловрату или Васильку Константиновичу[80], и таких было большинство. Поэтому, когда ранней весной 1236 года монголы начали новое наступление, их ожидало, судя по всему, непродолжительное (по причине неравенства сил), но отчаянное сопротивление башкир. В башкирском историческом эпосе достаточно емко отражены несколько фрагментов, относящихся непосредственно ко времени монгольского вторжения 1236 года, причем достоверность «легендарного» материала вызывает определенный процент доверия даже в сравнении с такими хрестоматийными источниками, как «Сокровенное сказание» или «Юань ши», неоднократно пересекаясь, если не соперничая с ними в плане изложения случившихся событий и действий героев. Не будет излишним привести несколько фрагментов, посвященных последним актам прямого противостояния башкир вражескому нашествию.

«В старину хозяевами этих мест были башкиры, — гласит предание "Акман-Токман". — Богатство здешних земель и вод не описать словами. <…> Кочевали башкиры со своими стадами и табунами с одного кочевья на другое. Каждый род, аймак имел свое место на весенних, летних, зимних и осенних стойбищах. Но вот нагрянула с востока страшная черная рать. Было это летом[81]. Все люди, вся скотина были на яйляу, в лесу, в горах, в долинах рек. Через башкирскую землю шла только часть вражеской рати. Основные же силы проходили южнее, по прияицким землям. Вскоре затем монгольский хан послал к башкирам своих нукеров — воинов — и вынудил народ покориться» [6, с. 168]. Предание бурзян дополняет сказанное: «Жестокие битвы происходили во времена… Батыя. Народ охранял свои земли, старался не пускать ханские войска в леса и горы. Особенно кровопролитным был бой на Тимеровском хребте около деревни Тимерово нынешнего Бурзянского района[82]. От пролитой крови побурела вода в реке, что протекала рядом. После этого ту реку стали называть Бузарган (потемневшая, доел, посеревшая, помутневшая). Там же, на хребте, есть девятнадцать курганов. Говорят, это могилы погибших в том бою девятнадцати батыров. Местные жители скрывались от ханских воинов в горных ущельях» [6, с. 165]. Еще в одной легенде рассказывается: «Когда монголы подступили к нашим землям, башкиры все как один поднялись против пришельцев. Но силы были слишком неравны, и предкам пришлось уйти в леса. И воевали они как партизаны много-много лет. С тех пор про башкир пошла слава как об отчаянных воинах» [1, с. 157][83].

Действительно, после столь красноречивых свидетельств (а свидетельствам этим, пусть и эпическим, нет смысла не доверять) очевиден факт поражения башкир в открытом военном противостоянии с «черной ратью» завоевателей. Вместе с тем на деле все выглядело несколько иначе, и монголам пришлось пойти на беспрецедентный шаг, выражавшийся в установлении с неподдающимся народом прямых переговоров, направленных на скорейшее урегулирование конфликта. Этому способствовало несколько факторов, с которыми они столкнулись и которые в своей реализации путем дипломатической дуэли не противоречили военно-политическим принципам, исповедуемым монгольскими правителями.

Как известно, главной целью всего Великого западного похода являлось овладение Дешт-и-Кипчаком. Земли и государства, расположенные к северу от степного пояса, рассматривались завоевателями по большей части лишь в качестве вассалов, не лишенных традиционных форм управления, но обремененных определенной долей участия в общегосударственных, главным образом финансовых, вопросах — попросту, взимания дани (подобная стратегия в отношении сателлитов, в частности Руси, на протяжении нескольких столетий имела грандиозный успех). В 1235–1236 годах монголы, применяя на Южном Урале лозунг «кнута и пряника» и не пренебрегая предварительными устрашающими актами террора на части башкирских земель, направили в еще не тронутые разорением кочевья своего представителя, которому необходимо было «уговорить» противную сторону «добровольно» подчиниться.

Основной задачей завоевателей непосредственно в кампании 1235–1236 годов была Волжская Булгария — могучая держава, с подчинением которой крупнейший торговый путь, пролегавший по Итилю-Волге и Каме, переходил под их контроль. Субэдэй как «начальник штаба», тщательно спланировав действия монгольских корпусов против булгар, уже наметил и строгий график будущей войны в Восточной Европе в 1237–1240 годах. Жертвами должны были стать кипчаки и Русь. Наличие подобного графика продвижения войск в западном направлении отрицать не приходится — стратегия Чингис-хана подразумевала его существование как само собой разумеющийся весьма важный нюанс военного искусства. Ярким примером тому может служить знаменитый рейд Субэдэя и Джебэ 1220–1223 годов, когда Чингис-хан наказал им покончить «эти дела в трехлетний промежуток времени» [40, с. 209]. Экстраполируя обстоятельства планирования того похода на военно-политическую обстановку, складывающуюся на стыке Азии и Европы в 1235–1236 годах, следует предположить, что Чингисиды и их полководцы не могли счесть хоть как-то оправданной задержку даже небольшой части своих войск на Южном Урале. Орда уходила на Запад. Орда стремилась овладеть богатствами Запада, а уничтожать немногочисленные, но готовые сопротивляться вплоть до последнего человека башкирские племена, теряя при этом воинов и время, монгольские военачальники всех уровней не посчитали нужным и избрали путь переговоров, тем более что городов — торговых урбанизированных центров, где можно было поживиться богатой добычей, на Южном Урале не существовало.

Итак, переговоры начались. Венгерский монах-доминиканец Юлиан, совершивший в 1235–1237 годах путешествие в «Великую Венгрию», легендарную прародину венгров, располагавшуюся на территории расселения башкирских племен на Южном Урале, оставил по этому поводу весьма интересный фрагмент в своем докладе Папе Римскому Григорию IX. В частности, в его сообщении говорится, что автор «в этой стране венгров… нашел татар и посла татарского вождя, который знал венгерский, русский, куманский, тевтонский, сарацинский и татарский [языки]» [1, с. 263]. Пребывание Юлиана на Южном Урале четко датировано весной — началом лета 1236 года. В документе указано, что он «отправился в обратный путь за три дня до праздника св. Иоанна Крестителя (20 июня 1236 года)» [1, с. 263], что позволяет конкретизировать время проистекавших между монголами и башкирами переговоров. О том, что Чингисиды и монгольский генералитет придавали начавшимся переговорам весьма большое значение, свидетельствует фигура посла, отправленного ими в башкирские кочевья. Очевидно, этот человек, владевший несколькими, в том числе и европейскими, языками, являлся личностью неординарной, статусной, по-своему «штучным товаром» и использовался руководством в особо важных случаях. Следует предположить, что послом к башкирам был направлен некий… англичанин по имени Роберт — участник восстания 1215 года против короля Иоанна Безземельного, а затем, после подписания Великой хартии вольностей, бежавший в Святую землю, где он обнаружил в себе дар полиглота. Его способности были замечены монголами, к которым он вместе с несколькими купцами-мусульманами в начале 1220-х годов попал в плен, и с тех пор верой и правдой служил новым хозяевам [31, с. 307–308; 45, с. 299]. Именно Роберта, знавшего венгерский язык, Бату посылал впоследствии на переговоры к венгерскому королю Беле IV, и, по-видимому, именно о нем упоминает в своем докладе Юлиан. Впрочем, закончил свою карьеру Роберт плачевно: в 1241 году на подступах к Вене попал в плен к австрийцам, где его рассказ успел записать французский священник Иво из Нарбонны, ну а сам англичанин вскоре был казнен [31, с. 307–308]. Возможно, упоминание об этом авантюристе спорно, но, по-видимому, он являлся первым англичанином, побывавшим в Башкирии[84].

Возвращаясь к событиям весны — лета 1236 года, вновь обратимся к Юлиану, указывавшему на то, что в момент переговоров «татарское войско, находившееся тогда там же по соседству, в пяти дневках оттуда, хочет идти против Алемании (т. е. Германии, и не это ли еще одно доказательство тщательно планировавшегося похода на запад?! — В.З.), но дожидались они другого, которое послали для разгрома персов» [1, с. 263]. Приведенный фрагмент позволяет сделать как минимум два вывода: во-первых, монгольское войско, вернее, какая-то его часть, расположившаяся в районе Яика — Сакмары, верховий Ика, поджидало дополнительные соединения, и необязательно из Персии; во-вторых, если принять во внимание, что монголы находились в «пяти дневках» пути (и это с точки зрения монаха Юлиана, измерявшего расстояние в «одну дневку», скорее всего, максимум в 30–40 км), то, учитывая скорость, с какой могли передвигаться отряды завоевателей, совершая порой молниеносные переходы в 120–150 километров в день, становится очевидным, что их посол, имея за спиной столь веский аргумент, вел переговоры с башкирами, образно говоря, приставив нож к горлу, если под ножом подразумевать изготовившиеся к удару тумены[85]. Кто усомнится в том, что монголы могли в случае провала «переговорного процесса» внезапно «изгоном» обрушиться на земли башкир? Удар монгольской конницы был опасен еще и тем, что для нее не существовало созданных природой препятствий — будь то безводные на много переходов пустыни, безбрежная тайга или горы. История монгольских завоеваний буквально кишит экстремальными военными операциями. Если для военнослужащих иных веков переход через Альпы (неважно, Ганнибалом или Суворовым) или знаменитый «ледовый поход» эпохи Гражданской войны в России сами по себе представлялись воинским подвигом, то для монгольских соединений в XIII веке подобные акции были рутиной. Поэтому ни леса, коими в те времена был густо покрыт Южный Урал, ни горы не являлись преградой на пути завоевателей.

Юлиан, в свою очередь, не дождавшись окончания дипломатической дуэли, развернувшейся между башкирами и монголами, несмотря на то что «…венгры и пригласили его остаться[86], отказался (от их предложения. — В.З.)» [1, с. 263] и поспешил как можно скорее ретироваться из региона, который в считанные дни мог превратиться в арену ожесточенных столкновений и опустошительного нашествия. Весьма существенным в свете рассматриваемой проблемы представляется маршрут возвращения Юлиана в Центральную Европу, потому как «когда он пожелал вернуться, те венгры указали ему другую дорогу, по которой он бы мог быстрее добраться» [1, с. 263]. Действительно, отправившись из Башкирии 17 июня, Юлиан, путешествуя «то по воде (рекам Агидели и Каме. — В.3.), то по суше… верхом» [1, с. 263–264], через Северо-Восточную Русь и Польшу добрался к концу 1236 года до «своей» Венгрии, неся королю Беле IV тревожную весть о том, что монголы рассчитывают вскоре достичь Германии… Изменение прежнего маршрута, по которому Юлиан через Константинополь, Тамань, Северный Кавказ, Нижнее Поволжье прибыл на Южный Урал, легко объяснимо. Дело в том, что степи восточного Дешта, а следовательно, и все дороги-шляхи, пролегавшие через него, были отныне перерезаны монголами. Более того, положение дел усугублялось тем, что некоторые отряды из состава «южного крыла», переправившись через Итиль, начали операции на его побережье, «закупорив» низовья реки по обе стороны и прервав тем самым водный путь. К лету 1236 года монголы полностью контролировали ситуацию в регионе, «оседлав» территории от Каспия до Урала. На смену немногочисленным отрядам Джучидов, чье присутствие на этих землях было фрагментарным, явилась Орда, готовая достичь «последнего моря».

3.5. Время принятия решений. Муйтэн-бий

Надо полагать, немалое число представителей башкирской знати было в достаточной мере информировано о масштабах опасности, надвигающейся с юга, и осознавало всю сложность военно-политической обстановки, в которой оказались обоки и племена, ими возглавляемые, да и они лично. Несомненно, в среде башкирских вождей и батыров присутствовали герои, готовые сражаться до конца, однако существовали и прагматики, понимавшие, что в данный момент заключение мира с монголами на условиях последних, мира, предусматривающего безоговорочное подчинение воле великого каана, являлось единственным выходом из сложившейся ситуации. У башкир не было городов и крепостей — центров сосредоточения материальных ценностей, в которых они могли переждать опасность, а их сторожевые отряды, засеки и засады, находившиеся на перевалах и переправах, были в большинстве своем уже сметены врагом, война вовсю полыхала к северу от Сакмары. Монголы начали традиционную в таких случаях облаву, прочесывая леса, горы, степные урочища в поисках начавших партизанскую войну башкир. Булгары, которых на протяжении последних лет башкиры поддерживали, и поддерживали активно, не прислали помощи, так как сами, находясь в смятении, готовились к худшему…

Башкирские бии (доподлинно неизвестно, представители каких именно племен вели тогда переговоры с «послом татарского вождя») оказались перед сложным выбором: либо прекратить бесконечную, явно бесперспективную войну и признать власть великого каана, либо погибнуть. Башкиры могли по воле победителя превратиться, подобно меркитам, в «изгоев», подлежащих рассеиванию в пределах Империи, или, подобно татарам, племени, обитавшем на востоке Монголии, оставившим лишь имя свое, подвергнуться поголовному физическому уничтожению, а могли на вполне приемлемых для себя условиях, сохранив во многом систему внутреннего управления, существовавшую у них до монгольского нашествия, стать частью этой Империи. И башкиры выбрали последнее, направив в стан монголов переговорщиков, готовых не только принять условия завоевателей, но даже и поторговаться с ними, так как не запятнали себя убийством послов, чего, например, не скажешь о, казалось бы, «цивилизованных» китайцах, хорезмийцах или русских. Башкирская знать, по крайней мере большая ее часть, не желала себе участи меркитских вождей, уничтоженных по приказу Чингис-хана, или участи знати кипчакской, незавидная судьба которой была уже предопределена.

Переговорщики монголов, в свою очередь, использовали весь огромный дипломатический опыт, накопленный ими к этому времени. Вполне вероятно, что в качестве неопровержимых примеров они приводили акты добровольного и, казалось бы, обоюдовыгодного вхождения в состав Еке Монгол Улус некоторых крупнейших народов Центральной Азии, в частности карлуков и уйгуров. Известно, что в 1211 году глава карлуков Арслан «подчинился Чингис-хану», а индикут — владетель государства уйгуров — Барчук «явился представиться двору (Чингис-хана. — В.3.) как вассал» [18, с. 149]. Примечательно, что подчинение в году 1211 карлуков и уйгуров, а в году 1236 — большинства башкирских племен связывают события, произошедшие сразу же после признания ими власти великого каана. В обоих случаях «добровольное» их подчинение случилось накануне развязывания монголами крупнейших экспансионистских акций. В 1211 году (зима — ранняя весна) [18, с. 149], практически одновременно с изъявлением покорности карлуками и уйгурами, началась полномасштабная война в Китае, принесшая гигантскую добычу не только монголам, но и их союзникам, которые уже в недалеком будущем, возможно благодаря именно военным успехам и богатым трофеям, полностью интегрируются в систему государства Чингис-хана.

Нельзя исключить того, что в 1236 году, начав переговоры с башкирами, монголы приоткрывали перспективы в первую очередь военного сотрудничества с ними, естественно, на условиях, выдвигаемых завоевателями, то есть непосредственного участия в походах. Что сулили монгольские эмиссары башкирским биям в случае удачного (а иного, по их мнению, и быть не могло) исхода предприятия, догадаться не сложно, тем более учитывая мировосприятие человека, жившего в веке XIII (да и не только!): невозможно отрицать, что ради приобретения материальных благ, даже за счет несчастья других людей, он был способен и на разбой, и на грабеж… Достаточно вспомнить, что во времена правления золотоордынского хана Менгу-Тимура (ум. в 1280 г.) русские князья не отказывали себе в удовольствии поучаствовать в военных акциях Улуса Джучи, как то в походе против Литвы в 1275 году или в походе 1276–1277 годов на Северный Кавказ, когда объединенное русско-ордынское войско штурмом овладело городом Дедяковым. Тогда, «по данным летописей, русские войска "…полон и корысть велику взима, а супротивных без числа оружием избиша, а град их огнем пожгоша. Царь же (хан Менгу-Тимур. — Ю.С.) почтив добре князей Русскых и похвалив вельми и одарив, отпустил восвояси с многою честью, каждо в свою отчину"» [42, с. 129]. Следует добавить, что подобные действия ордынских правителей и их вассалов, неважно — русских, черкесов, канглов или башкир, являлись закономерностью, суровой правдой той эпохи.

По-видимому, переломным моментом в отношениях башкир с монголами и признания первыми сюзеренитета над собою власти Угэдэя было появление в одной из походных ставок завоевателей летом все того же 1236 года вождя племени усерген Муйтэна. Нет ничего удивительного в том, что усергены, подвергавшиеся на протяжении долгих лет непрекращающемуся давлению со стороны монголов и потерявшие в бесконечной войне с ними многих своих батыров, были вынуждены в конце концов покориться, как, впрочем, и другие башкирские племена. Вокруг личности самого Муйтэна (а в том, что он действительно существовал, сомневаться не приходится) накопилось достаточно противоречивых эпических свидетельств, так что впору задуматься над отдельным исследованием о нем как о первом башкирском владетеле, но отнюдь не мифическом, а управлявшем своими родовыми землями, входившими в состав централизованного раннефеодального государства, коим являлась Монгольская империя. Тем не менее Муйтэн «легендарный» из статьи в статью, из книги в книгу кочует, хотя и с оговорками, но все-таки в качестве переговорщика, и не с кем-нибудь, а с самим Чингис-ханом. Нет смысла вдаваться в полемику по поводу того, кем в евразийских масштабах являлся Чингис-хан и кем был Муйтэн — «весовые категории» разные, однако привести выдержки, имеющиеся в башкирском эпосе и шежере, отображающие как будто имевшее место непосредственное их общение между собой, вполне уместно.

Шежере башкир племени усерген гласит:

«3. Прошли [времена] детей Адама, 4. Наступила эпоха Чингиз-хана. 5. Прадед башкирского народа, 6. Сын бия Ток-саба, 7. Муйтен его имя… 23. Пять пар верблюдов он нагрузил [подарками], 24. Ездил он к Чингиз-хану. 25. Хан оказал ему почести, 26. Посадил его рядом с собой. 27. Получил он похвалу от хана, 28. Визиром сделал его [хан] за жизнерадостность, 29. Во всем он угождал падишаху, 30. Украшал его окружение, 31. Оказывал ему много почестей и уважения, 32. Если [хан] говорил пой — [он] пел, 33. Если просил рассказывать — рассказывал, 34. Каждое желание [хана] он исполнял[87], 35. Вернувшись оттуда, Муйтен-бий, 36. В своей стране был бием» [5, с. 84–85].

В свою очередь, отрывок из кубаира «Муйтэн» вторит вышеприведенному фрагменту шежере:

В реальности все было не так: с огромной долей вероятности можно утверждать, что Муйтэн-бий никогда не встречался с Чингис-ханом. Несмотря на то что еще во времена «сартаульской» кампании 1219–1223 годов Джучи и Чагатай совершали глубокие рейды в Дешт-и-Кипчак, в ходе которых не исключены были столкновения монголов с башкирами, говорить, что в результате этих рейдов усергены были хоть как-то подчинены воле великого каана, не приходится. Необходимо учитывать, что булгарские и башкирские сторожевые заставы и укрепленные пункты, расположенные на Яике, Сакмаре, Соке и представлявшие собой самый передний, пограничный рубеж их обороны, были сметены лишь в 1229–1232 годах. Вопрос: зачем Муйтэн-бию в начале 1220-х годов надо было ехать на поклон к Чингис-хану, коли в те времена монголы не без помощи башкир были отброшены от Волжской Булгарии, кипчаки искали покровительства и защиты у иштяков (читай, башкир), а земли собственно усерген находились под прикрытием сторожевых застав? Единственным местом, где гипотетически могла бы случиться встреча Чингис-хана с Муйтэном, следует считать местность Кулан-баши, где летом 1224 года состоялся курултай, но доказательств тому, даже косвенных, не существует.

Однако, если подходить к рассмотрению проблемы с точки зрения башкиро-монгольских переговоров лета 1236 года, становится очевидным, что Муйтэн-бий как реальный политик, стремившийся приспособиться к ситуации, сложившейся в регионе, все-таки побывал либо в «Золотой Орде» — ставке Вату, либо в ставках иных Чингисидов или главнейших военачальников. В данном случае появление его в стане монголов с подарками, навьюченными на верблюдов, кажется вполне логичным и разумным — Муйтэн, исполняя «каждое желание хана», спасал и себя, и всех усерген от продолжения нашествия, и, как видно, миссия его окончилась успехом. Ну а в том, что монгольская знать встретила его «как своего», ничего удивительного нет: известно, что особо покладистых русских князей ханы Улуса Джучи щедро одаривали, усаживая подле себя на почетные места. В числе подобных владетелей оказался и Муйтэн, ему как верноподданному вассалу были пожалованы его же владения, тем более что их южная часть — земли усерген в междуречье Яика и Сакмары и далее к Салмышу — уже были захвачены монголами, оставалось лишь надеяться, что вскоре новые хозяева уйдут на запад.

Возвращался Муйтэн в родные кочевья, имея на руках ярлык, выданный Бату от имени Угэдэя. «Муйтэн-бий привез от великого хана дарственную бумагу — битич, скрепленную печатью. На той бумаге было написано: "Сыну Тукхабы Муйтэну даруется звание бия. После его смерти звание должно перейти к одному из его сыновей. Оно будет передаваться по наследству Муйтэна, но не должно переходить к другим. В каждом поколении должен быть избранный бий рода Муйтэна. Роду этому будут принадлежать различные земельные угодья, леса, которые были испрошены Муйтэном…" [6, с. 171–172].

Итак, перед нами предстает, несмотря на «эпическое происхождение»[88], официальный по форме изложения документ, в существовании которого вряд ли следует сомневаться. Отметим, что священность подобных письменных актов была столь велика, что спустя столетия (300–400 лет) потомки обладателей тарханных грамот в самые торжественные или даже судьбоносные моменты их жизни извлекали из семейных «архивов» бережно хранимую реликвию, разворачивали свиток и с благоговением всматривались в писанные золотом имена некогда великих степных владык. Не были в данном случае исключением и потомки Муйтэна. Тем не менее для подобного документа несколько столетий существования — огромный срок (сколько войн, восстаний и бедствий пережили башкиры в последующие века!), а потому в оригинале он до нас не дошел[89]. Однако порою важней любой бумаги бывает память народная, из уст в уста перенесшая смысл той древней грамоты, ставшей судьбоносной и для Муйтэна, и для всех башкир. Важно и то, что бий усерген, признавая власть монголов, умудрился не только выторговать себе и своим потомкам определенные преференции в отношениях со складывающимся административным центром (аппаратом) Улуса Джучи (что, собственно, и отражено в предании), но главное (а это при заключении подобных сделок предусматривалось) — земли к северу от Сакмары не были подвергнуты вражескому нашествию, недаром Сказитель в адрес Муйтэна буквально выкрикивает дифирамб: «Если бы его не было, — родина была бы разорена!» Действия же отдельных башкирских вождей, направленные против завоевателей и случившиеся в ближайшие годы, монгольская правящая верхушка принимала не иначе как восстание подданных.

И еще. Странным образом из поля зрения ученого сообщества выпал один весьма важный аспект, касающийся получения Муйтэн-бием тарханной грамоты. Надо полагать, что это был один из первых подобных документов, родившихся в недрах ордынской канцелярии и дошедших до нас, пусть и в форме предания. Естественно, Чингисиды и раньше отмечали своих верных вассалов подобными милостями, но вот первый из зафиксированных ярлыков Улуса Джучи, а значит, и ярлыков золотоордынских был выдан не кому-нибудь, а башкирскому вождю Муйтэну.

С момента получения ярлыка Муйтэн, наделенный почетным званием «бий», впрочем, как и другие представители башкирской знати, изъявившие покорность завоевателям, превратился в улусбега. Как держатель улуса («Усерганцев подчинил он восемьсот дворов… Многоводная Сакмара вот владенье его…» [7, с. 196]) Муйтэн-бий отныне должен был расплачиваться с сюзереном не только ясаком, но и участием[90] со своими воинами в по ходах повелителя [20, с. 144]. Следует отметить, что монголами давным давно была опробована весьма эффективная система привлечения в ряды их войска отрядов из покоренных народов. Такая же схема рекрутирования воинов после заключения мира коснулась и башкир. Плано Карпини по этому поводу оставил красноречивое свидетельство. «Надо знать, — пишет Карпини, — что они (монголы. — В.3.) не заключают мира ни с какими людьми, если те им не подчинятся, потому что, как сказано выше, они имеют приказ от Чингис-хана, чтобы, если можно, подчинить себе все народы. И вот чего татары требуют от них: чтобы они шли с ними в войске против всякого человека, когда им угодно, и чтобы они давали им десятую часть от всего, как от людей, так и от имущества. Именно они отсчитывают десять отроков и берут одного и точно так же поступают и с девушками; они отвозят их в свою страну и держат в качестве рабов. Остальных они считают и распределяют согласно своему обычаю» [24, с. 283]. Как бы там ни было, но, скорее всего, уже летом — осенью 1236 года новоявленный вассал Угэдэя (Джучидов) — Муйтэн-бий во главе отряда, насчитывавшего несколько сот всадников, присоединился к монгольскому войску и участвовал в Великом западном походе. В одном из вариантов кубаира о Муйтэне сказано: «Все башкиры подчинялись ему… Бурзянский и кыпсакский бии протянули ему руки…» [7, с. 196]. Конечно, по поводу подчинения Муйтэну в 1236 году башкирских родов, относящихся к кипчакской группе племен и, как известно, большей частью появившихся на Южном Урале уже после монгольского нашествия, можно спорить. Однако исключать того, что кипчаки, оказавшиеся на землях усерген за несколько лет до описываемых событий, вынужденные туда бежать от непрекращающихся рейдов Джучи начала 1220-х годов и просившие убежища у их вождей, могли быть на этот раз мобилизованы Муйтеном в состав его кошуна, нельзя, точно так же, как сами башкирские отряды были мобилизованы в монгольские войска.

Тот факт, что башкирская знать выразила покорность монголам и была вынуждена участвовать в агрессии против запада, подтверждает «Юань ши». Согласно китайским хронистам, «Субэдэй набрал войско из хабичи… и прочих» [18, с. 231] «…и пятьдесят с лишним человек [их] це-лянь, которые усердно работали на него» [49, с. 503]. Следует пояснить, что термин «хабичи» обозначает людей, «подвластных» и находящихся «под феодальным протекторатом» [49, с. 539], а «це-лянь» — племенных вождей, беков, биев или князей покоренных народов. «Хабичи» и «це-лянь», по мнению Р. П. Храпачевского, являлись в первую очередь булгарскими, буртасскими, саксинскими, башкирскими, мордовскими и чувашскими князьями с их ополчениями [49, с. 381]. Не был исключением и Муйтэн-бий, в 1236–1240 годах участвовавший в войне против кипчаков и совершивший тогда, с точки зрения «привязанных» к Волго-Уральскому региону башкир, сверхдальний поход.

Усергены Доном, однако, не ограничились, а «вместе с тем (монгольским. — В.3.) войском направились на север и овладели рязанским княжеством» [6, с. 120][92].

Подобные сообщения наводят на мысль о том, что отряды башкир в составе монгольских соединений уже в 1240–1242 годах могли оказаться на территории центральноевропейских государств Польши и Венгрии и участвовать в сражениях при Лигнице и Шайо. Это ли не парадокс! Ведь всего несколько лет назад Юлиан, терпя ужасные лишения и теряя по пути на восток спутников, совершил, казалось бы, невозможное — достиг «другой», «старейшей» «Великой Венгрии» (Башкирии), и это было без преувеличения одно из самых замечательных путешествий XIII века. Но вот прошло пять лет, и «венгры-язычники» (башкиры), на поиски которых было затрачено столько усилий, сами, уже в рядах армии завоевателей, оказались на благодатных равнинах Пушты, на землях народа, с которым история разделила их несколько столетий назад, определив каждому свой путь и свою судьбу. И еще. Надо полагать, что башкирские воины, неважно, в каком качестве — вспомогательного войска или небольших подразделений, включавших в себя достойно экипированных багатуров, опередив столетия, стали предвестниками тех самых «северных амуров», которые поражали Европу в XVIII веке, во времена Семилетней войны, и в веке XIX, в эпоху наполеоновских войн, когда их курени располагались на Монмартре.

Что касается 1236 года и участия башкир в Великом западном походе, высвечиваются как минимум два фактора, упомянуть о которых необходимо.

Во-первых, военно-административная система Монгольской империи предусматривала использование института заложничества в качестве гаранта стабильных отношений между сюзереном и вассалом. Подобные отношения, безусловно, приносили свои плоды, и порою находившиеся в ставке каана «заложники», чей социальный статус в корне отличался от того, что мы наблюдаем сейчас, и предусматривал в том числе службу государю с оружием в руках, достигали на иерархической лестнице Чингисовой державы высочайших ступеней. Тот же Субэдэй хотя и начинал свою службу в составе гвардии Чингис-хана — кэшиге, тем не менее составителями «Юань ши» отмечен в качестве «сына-заложника» [18, с. 226, 288]. О Муйтэн-бие подобных сведений не сохранилось, но, учитывая специфику политики, исповедуемой монгольскими правителями, можно однозначно утверждать, что само его участие в походе на Запад являлось для завоевателей не только способом привлечения на свою сторону дополнительных войск, но и актом заложничества — условием, обеспечивающим абсолютную лояльность в отношении нового режима его соплеменников, оставшихся в тылу.

Во-вторых, несомненно и то, что привлечение завоевателями башкирской знати для решения общеимперских задач — неважно, разгрома кипчаков, нашествия на Русь или разорения Центральной Европы — повлияло на ее мировоззрение. Находясь в рядах одного войска, да что греха таить, прикрывая порой в бою щитом спину «коренного» монгола — недавнего врага, оглядев ситуацию изнутри, башкирские вожди, да и простые воины начинали по-иному воспринимать фактор монгольского присутствия не только на границах Южного Урала, но и в масштабах всего евразийского пространства. Не мудрено, что в условиях похода, когда на общеармейских сборах во всей своей пугающей мощи перед изумленными, не избалованными подобными зрелищами башкирами, да и представителями других народов, выходцами из периферийных областей, представали огромные массы степной конницы, можно было уже задуматься и о величии монгольского государства, и о сакральной, священной еще при жизни личности его создателя — Чингис-хана. Башкирские воины, участвовавшие в походе на запад, оказались в эпицентре идеологического пресса, который посредством чрезвычайно жестких форм дисциплинарного воздействия буквально «вколачивал» в их сознание неизбежность того, что и далее, в «гражданской» жизни, им придется следовать священным законам Чингисовой Ясы, предусматривавшей абсолютную покорность вассала сюзерену. Именно тогда башкирские вожди, удостоенные чести присутствовать в ставках царевичей-огланов и наблюдая там за церемониалами, богатством и роскошью (с их точки зрения) походной жизни Чингисидов, не могли не задуматься о самом Основателе как об объекте поклонения. Так или иначе, но внутри уже башкирской элиты в определенный момент зародился культ почитания Чингис-хана.

В свое время Р. Г. Кузеев (а актуальность его утверждения — смелого для своего времени[93] — не утрачена и в наши дни) заметил, что «в представлении башкирской родоплеменной аристократии… и рядовых башкир, все великое, могущественное связывалось с Чингис-ханом» [5, с. 201]. Нет ничего удивительного в том, что в шежере племен юрматы, мин, усерген, табын, кара-табын, бурзян, кыпчак, айли, иряктэ Чингис-хан фигурирует в качестве источника и символа власти [4, с. ПО, 138, 180; 5, с. 31, 84, 523, 165].

Появление создателя Монгольской империи на страницах такого достаточно социально направленного источника, каковым, в отличие от исторических преданий, является шежере, отражает начало нового этапа в развитии башкирского общества. Этапа, когда родовая верхушка башкир, приняв культ Чингис-хана и официально признав его «небесное» покровительство (ни разу с ним не встретившись!), попыталась (и успешно!) юридически оформить легитимность своей власти, дарованной ей не от иных представителей «золотого рода» — Угэдэя, Чагатая, Толу я, Гуюка, Мункэ или Бату, о которых также имеются упоминания в родословиях [4, с. 300–301; 5, с. 31], но непосредственно из рук Основателя. Красноречивым свидетельством на этот счет является отрывок из шежере племени юрматы, в котором родовые бии, конечно же, в более поздней трактовке именуются ни много ни мало как ханами, тем самым подчеркивая свой социальный статус: «63-й предок, Салим-хан, пребывал ханом сорок лет. От него Ильгам-хан. На его веку появился Чингиз-хан. Направились к нему, и Ильгам-хан присягнул [ему] на верноподданство. Говорят, что от Чингиз-хана повелось у всех народов прикладывать тамгу. В то время наш предок Юрматы и другие роды направились к Чингиз-хану и присягнули, говорят, ему на верноподданство. Наш предок Юрматы в [знак] верноподданства стал ловить диких зверей за голень. В ту пору не было таких, кто бы ловил зверей руками, [поэтому] Чингиз-хану [это] очень понравилось, и нашему предку Юрматы он сказал: «Деревом твоим пусть будет ива, птицей твоей — балабан, тамгою твоей — вилы, боевым кличем твоим — "Ак тюбя!"», — сказал и так установил» [4 с. 67][94].

Впрочем, наделение завоевателями отдельных башкирских племен тотемическими символами не означало окончательного признания последними их гегемонии над собой (подобные ситуации мы рассмотрим ниже) Необходимо помнить, что усергены, бурзяне и иже с ними в лице Муйтэн-бия, приняв в 1236 году решение о подчинении монголам, представляли только часть башкирского сообщества. Если южные их племена признали свою зависимость от завоевателей в середине 1230-х годов, то есть в момент начала концентрации монгольских войск на Итиле и Яике а племена, населявшие центральную часть Башкортостана, были к этому шагу готовы, то вот население северо-запада Башкирии, примыкавшего к Волго-Камью и находившегося в тесных, в том числе и экономических, отношениях с Волжской Булгарией, по-видимому, было преисполнено решимости встретить врага с оружием в руках.

3.6. Завоевание. Между реальностью и мифами

Интересной особенностью завоевания монголами башкирских племен являлось отсутствие в этом процессе важного компонента, а именно генерального сражения либо ряда крупных столкновений, обычно сопровождающих подобные крупномасштабные агрессивные акции. Отслеживая аналоги, усматриваемые на этот счет и случившиеся в ходе «нашествия Батыя» на Русь в 1237–1238 годы, следует заметить, что тогда, не считая партизанских действий со стороны русских, монголам два раза пришлось «ломать» их оборону в полевых условиях. Вначале на степном порубежье были опрокинуты рязанские полки, а затем в ходе битвы у Коломны, в которой с обеих сторон были задействованы десятки тысяч воинов, завоеватели доказали бесперспективность противостояния им в сражениях на открытых пространствах.

На территории Южного Урала ничего подобного не происходило — башкиры уводили свои обоки дальше в горы и тайгу, отбиваясь от наседающего противника, огрызаясь яростными арьергардными сшибками, к категории которых относится и «кровопролитный бой на Тимеровском хребте» [б, с. 165], ударами из засад или просто одиночными убийственно меткими стрелами, пущенными из лесной чащобы. Исторические предания дают достаточно информации по поводу того, что башкирам приходилось покидать родные места. «Местные жители скрывались от ханских воинов в горных ущельях», «вынуждены были скрываться в лесах и горах», «скрылись в теснинах гор» [6, с. 47, 165, 167]. Заметьте: в «горах» и «лесах», но не в крепостях!

Нигде в источниках мы и в помине не обнаружим упоминаний о каких-либо осадных мероприятиях, проводимых монголами на Южном Урале (захват сторожевых постов булгар и башкир по Яику не в счет, масштаб другой), а выстраивать мифологемы о якобы существовавших булгарских крепостях (?!) на территории, занимаемой башкирами, было бы не только ошибочно, но и неверно с точки зрения исторической справедливости в отношении как башкир, так и булгар. Речь идет об укрепленных городищах — Охлебининском, Шиповском и других, как будто впавших в запустение в эпоху монгольского нашествия [1, с. 156–157]. Прежде всего следует особо подчеркнуть, чтобы отбросить все поздние домыслы: эти археологические памятники, возведенные во второй половине 1-го тысячелетия до н. э., представляют собой яркий образец эпохи раннего железа и относятся к кара-абызской культуре. В качестве достаточно крупных населенных пунктов (Охлебининское городище — 200 тысяч, Шиповское — 150 тысяч м²), имевших оборонительные сооружения (ров, частокол), они функционировали до II–III веков н. э., а затем были заброшены на несколько столетий. Это означает, что ко временам монгольского завоевания никакого фортификационного значения городища не имели. Трудно сказать, находились ли вообще на их территории в начале XIII века какие-нибудь, даже временные, поселения, в которых проживали бы к тому же выходцы из Волжской Булгарии, так как материалы могильников, расположенных по соседству с городищами, никакого «булгарского следа» в себе не несут. Более того, внутри территории Охлебининского городища были обнаружены кипчакские погребения, относящиеся к домонгольскому периоду и датируемые рубежом XII–XIII веков. Находка этих захоронений автоматически снимает с повестки дня вопрос о существовании булгарских крепостей[95] в центре Южного Урала. Подумайте, кто согласится хоронить чужаков внутри собственной цитадели?

Отсутствие крепостей не означало, что монголам легко давалось продвижение в сердце страны башкир, однако в определенный момент они все-таки достигли глубинных районов современного Башкортостана. Ярчайшим свидетельством их проникновения на среднюю Агидель являются захоронения, исследованные археологами и известные как Азнаевский курганный могильник[96]. Обнаруженные там два воинских погребения относятся непосредственно ко времени монгольского завоевания, то есть ко второй четверти XIII века. Сами захороненные, судя по всему, принадлежали к офицерскому сословию — уровень сотника, а может быть, и выше. Подтверждением тому может служить найденная в одном из погребений тяжелая монгольская сабля, а, как известно, столь ценное оружие простым воинам в могилы не клали. Помимо этого, рядом с костяками находились ножи, наконечники стрел, накладки лука, стремена и седла, причем последние располагались под головами погребенных. В том, что эти захоронения покоили в себе останки выходцев из Центральной Азии, отряды которых находились в составе имперской армии, сомневаться не приходится еще и по следующим причинам: во-первых, погребальный обряд «азнаевцев» не соответствует погребальному обряду башкир, в котором уже тогда прослеживались элементы исламской традиции (отсутствие в погребениях каких-либо предметов); во-вторых, артефакты, обнаруженные в Азнаевском могильнике, являются образцом аскизской культуры (древние хакасы), распространенной в Саянах и на Алтае. Как подчеркивает В. А. Иванов, материалы аскизской культуры, обнаруженные в тысячах километрах от места ее зарождения и составляющие весьма тонкую прослойку (по причине малочисленности и скоротечности пребывания ее носителей) в археологическом «пироге» Волго-Уральского региона, подтверждают проникновение завоевателей в восточный Дешт и на Южный Урал[97].

Азнаевский могильник замечателен еще и тем, что здесь был обнаружен уникальный с точки зрения средневековой археологии Восточной Европы жертвенно-поминальный комплекс. В отдельном погребении, наполненном углем и золой, находился скелет отрубленной левой человеческой руки, которую когда-то положили в догорающий костер, так как явных следов обугливания на костях не наблюдалось (следует заметить, что оба костяка в других могилах были с обеими руками). На первый взгляд перед нами некий языческий обряд, и это абсолютно верно, но в данном случае и в контексте монгольских завоеваний вообще высвечиваются несколько моментов, обойти стороной которые невозможно, и связаны они с непомерной жестокостью завоевателей[98]. Для того чтобы представить весь драматизм ситуации в странах, подвергнувшихся нападению монголов, и личные людские трагедии, разворачивающиеся при этом, следует привести два фрагмента, которые если и не раскроют тайну «отрубленной руки», то, по крайней мере, позволят представить страшную картину нашествия.

Перенесемся в Северный Китай, в последние годы правления династии Цзинь, в момент, когда монголо-чжурчжэньская война, вступив в завершающую фазу, достигла крайней точки ожесточения. После сражения у горы Саньфэншань[99] весной 1232 года монголы пленили нескольких цзиньских полководцев и среди них «генерала» Чен-хо-шана, того самого, что двумя годами ранее разгромил Дохолху-Чэрби. Чен-хо-шан не был схвачен сразу, а укрывался какое-то время в тайном месте, когда же военные действия, «убийства и грабеж несколько утихли», сам явился в расположение монголов, в ставку Толуя, и объявил: «я полководец царства Гинь, желаю видеться с главнокомандующим". Монгольские конные взяли его и представили Тулую, который спросил его о прозвании и имени, "я генерал Чен-хо-шан, — отвечал он, — победы в Да-чан-юань, Вэй-чжоу и Дао-хой-фу мною одержаны. Если бы я умер среди волнующихся войск, то иные могли бы подумать, что я изменил отечеству. Ныне, когда умру торжественным образом, без сомнения некоторые в Поднебесной будут знать меня". Монголы убеждали его покориться, но не могли преклонить к тому. И так отрубили ему ноги, разрезали ему рот до ушей, но он, изрыгая кровь, еще кричал: "До последнего дыхания не унижусь". Некоторые монгольские генералы, одушевляемые справедливостью, возливали кобылий кумыс и, молясь, ему говорили: "Славный воин! Если некогда ты переродишься, то удостой быть в нашей земле"» [24, с. 128–129]. Несомненно, Чен-хо-шан заслужил почестей и в памяти народной достоин оставаться символом сопротивления и мужества, в равной степени как и русские витязи Василек Константинович и Евпатий Коловрат, как и кипчакский султан Бачман, ставший героем не только Степи, но и башкирских преданий.

Вообще, Бачман, как никто из кипчакских вождей, многие из которых, подобно хану Котяну, лишь завидев за Итилем вражеское войско, бежали на чужбину, заставил завоевателей «повозиться» с ним, а время, затраченное на его нейтрализацию, по-видимому, суммарно превышает время, потребовавшееся монголам на покорение Руси[100]. О том, что сопротивление, оказанное Бачманом монголам, было весьма упорным, свидетельствуют как восточные авторы в лице Джувейни и Рашид ад-Дина, подробнейшим образом описавших заключительный акт его борьбы с завоевателями, так и китайские хронисты, разместившие в «Юань ши» сообщения о нем в биографиях Мункэ и Субэдэя. В цзюани 121 излагается, как Угэдэй, напутствуя своего полководца перед походом, говорит: "[Мы] услышали, что Бачман имеет ловкость и отвагу, Субэдэй тоже имеет ловкость и отвагу, поэтому сможет победить его". Вследствие этого дал повеление [Субэдэю] быть в авангарде и сразиться с Бачманом, а затем еще приказал [ему] командовать главной армией» [18, с. 230]. То, что Субэдэю высочайше было поручено персонально во главе передовых частей разбираться с Бачманом, говорит о значимости для монголов операции по его уничтожению. Облава, устроенная Субэдэем на непокорного султана, вынудила того метаться по всей восточноевропейской степи. В конце концов Бачман был прижат к Абескунскому (Каспийскому) морю, возможно, в низовьях Итиля, местности, именуемой ранее Дешт-и-Хазар, и отступать, кроме как скрыться на одном из прибрежных островов, ему было некуда. Субэдэй в той погоне за Бачманом имел в распоряжении тумены, которые вели Мункэ и Бучек. Именно эти царевичи и добили султана. Но вначале были «захвачены жены и дети Бачмана у Каспийского моря» [18; с. 230], затем, как излагает «Юань Ши», «Бачман узнал о приходе Субэдэя, сильно оробел и сбежал в середину моря» [18, с. 230]. Что это была за «середина моря»? Так или иначе, султан был схвачен и доставлен к Мункэ, тот «повелел ему [Бачману] бить земные поклоны. Бачман сказал так: "Я являюсь владетелем страны, и разве стал бы любыми путями искать спасения? Мое тело не имеет горба [ «Я — не верблюд»], и разве от стояния на коленях он появится?» [18, с. 181]. Затем пленный попросил, чтобы Мункэ собственноручно убил его, но тот поручил совершить это Бучеку, который разрубил «[Бачмана] на две части» [18, с. 181, 276][101].

Сообщение «Юань ши» дублирует отрывок жизнеописания Мункэ в «Истории…» Н. Я. Бичурина (о. Иоакинфа). Там попавший в плен Бачман после приказания Мункэ встать перед ним на колени воскликнул: «Я был обладателем государства и могу ли дорожить жизнью? Сверх того я не верблюд, для чего мне становиться на колена?..» [24, с. 201]. Дальнейшая судьба Бачмана читателю уже известна.

На фоне вышеприведенных и достаточно часто цитируемых фрагментов, касающихся последних мгновений жизни Бачмана, упоминание о нем в башкирском историческом предании «Бошман-кыпсак батыр» обойти стороной невозможно. Предание гласит: «Тамьян, Кыпсак, Катай, Телявли, Бурзян, Юрматы — дети одного отца, родные братья. Их потомки в старину жили в долинах Ика, Яика, Агидели, Чулманидели[102], занимались коневодством. Не было счета их скоту. Косяки в тысячи голов покрывали землю. Они кочевали с одного пастбища на другое. Однажды со стороны Алтая пришла несметная ханская черная рать. Неожиданно появившаяся эта сила распространилась по бескрайним степям, опустошила земли катайцев, тамьянцев, кыпсаков, бурзян, телявлинцев, юрматинцев. Кыпсаки, катайцы и бурзяне пытались дать врагу отпор, но не смогли устоять перед его бесчисленной ратью, вынуждены были скрыться в лесах и горах. Кыпсаков было много, и они оказались более стойкими. От Кыпсака пошли Гирей-Кыпсак, Бошман-Кыпсак и еще неизвестно сколько родов, отличавшихся воинственностью. Поэтому вражеский хан решил их подкупить, перетянуть на свою сторону. Стал он одаривать кыпсакских воинов подарками. И тогда, сказывают, часть кыпсаков ушла вместе с его войском. Бошман-Кыпсак батыр не повиновался, не склонил головы перед ханом — подался на север, в горы, леса. Там он собрал войско и дал бой ханскому воинству. Говорят, он долго воевал. Однако из-за одного предателя войско его было окружено и уничтожено, а самого батыра хан приказал казнить. Перед казнью хан велел доставить Бошмана к себе. Он хотел все-таки перетянуть его на свою сторону, предложил стать военачальником. Но батыр не согласился. «Верблюд не сгибает колен, сокол не умирает, склоняя голову», — сказал он» [6, с. 167].

Конечно, рассмотрение этого отрывка в качестве полноценного исторического источника может вызвать у определенной части ученых мужей снисходительную улыбку, и в первую очередь по той причине, что Бачман никогда не жил на Южном Урале и, соответственно, не выступал в качестве защитника родовых земель башкирских племен тамьян, катай, бурзян или юрматы — полем битвы для него был Дешт-и-Кипчак. Тем не менее игнорировать легенду о кипчакском батыре было бы весьма опрометчиво, потому как на основании ее текста не составляет особого труда в очередной раз проследить за поэтапным подчинением башкир монголам. Более того, Сказителем, выступающим от имени всех башкир, весьма лаконично, лишь в нескольких фразах, раскрыта и динамика, и перманентность событий, случившихся на Южном Урале в середине 1230-х годов. Итак, фраза первая: «Кыпсаков было много, и они оказались более стойкими (в сопротивлении врагам. — В.3.)». Очевидно, что в данном случае отображен момент первоначального сопротивления башкир, когда «нагрянула с востока страшная черная рать» [6, с. 168]. Фраза вторая: «вражеский хан решил их подкупить, перетянуть на свою сторону». В данном случае ясно, что монголы с ходу, изгоном, малым числом не смогли добиться успеха, а потому послали к башкирам переговорщика, и случилось это вначале лета 1236 года. Фраза третья: «Стал он (вражеский хан. — В.З.) одаривать кыпсакских воинов подарками». Вот вам и яркий образчик имперской политики «увещевания». В числе тех, кто был особо отмечен «подарками», оказались башкирские бии, согласившиеся изъявить покорность, и среди них бий Муйтэн. Фраза четвертая: «И тогда, сказывают, часть кыпсаков ушла вместе с (ханским. — В.З.) войском». По этому поводу особо добавить нечего, так как выше уже говорилось об участии усерген в походе на запад. Однако высшей точкой повествования о Бачмане, конечно же, являются слова, сказанные им в ответ на предложение хана сдаться военачальникам монгольского войска. «Верблюд не сгибает колен, сокол не умирает, склоняя голову», — ответил гордый султан и был казнен…

Эта фраза, произнесенная Бачманом, несет в себе поразительное сходство сюжета башкирского предания с китайскими источниками «Юань ши» и «Историей первых четырех ханов из дома Чингисова». Более того, это не первый случай, когда башкирское предание перекликается с информацией, изложенной в одном из самых авторитетных источников по монгольским завоеваниям, каким, вне сомнения, является «Юань ши». Вспомним схожесть сообщений «Юань ши» и родословия племени мин, в котором прослеживается удивительная идентичность в описании гибели последнего китайского императора из чжурчжэньской династии Цзинь. Каким образом данные китайской хроники, переведенной на русский язык и изданной относительно создания шежере и исторического эпоса совсем недавно, перекочевали в сюжеты башкирских родословий и легенд, непонятно, и, по-видимому, требует более глубокого исследования. Можно лишь предполагать, что сородичи Бачмана, вероятные свидетели его гибели, остались в живых и впоследствии бежали на Южный Урал. Не исключено, что род бушман, входящий в состав кипчакской группы племен Башкирии и появившийся на ее территории в XIII веке [28, с. 179], происхождением своим напрямую связан с именем Бачмана[103].

Касаясь проблемы башкиро-монгольского противостояния, острая фаза которого завершилась летом — осенью 1236 года, невозможно не задеть тему покорения завоевателями Волжской Булгарии, тем более что часть северо-западных башкир, находившихся с булгарами в союзнических (но отнюдь не вассальных) отношениях, еще не ощутила на себе всю мощь монгольского натиска, и натиска этого долго ждать не пришлось. Осенью 1236 года началось массовое вторжение монголов на правобережье Итиля и в пределы Волжской Булгарии. Задачей войск южного крыла, находившихся под началом Гуюка и Мункэ, было проникновение в глубь половецких степей — в сторону Дона, Прикаспия и областей Северного Кавказа. Но следует сразу же оговориться: царевичи, переправляясь через Итиль, посматривали на север, дожидаясь сообщений о разгроме булгар. И лишь получив его, зимой 1237 года устремились к намеченным целям[104].

Необходимо подчеркнуть, что в отношении булгар монгольская дипломатия поработала так же активно, как и в отношении башкир, и отчасти добилась положительных результатов, недаром Юлиан по этому поводу сообщал: «Там (в Булгаре. — В.3.) было два князя: один князь со всем народом и семьей покорился владыке татар, но другой с немногими людьми направился в весьма укрепленные места, чтобы защищаться, если хватит сил» [38, с. 99]. Рашид ад-Дин, в свою очередь, даже назвал поименно булгарских владетелей, преклонивших колена перед Чингисидами: «Пришли тамошние вожди Баян и Джику, изъявили царевичам покорность, были [щедро] одарены и вернулись обратно…» [41, с. 38]. И вновь перед нами классическая, прямолинейная, но эффективная схема воздействия монголов на оппонента. Как и в случае с башкирами, они действовали по принципу: вы нас признаете в качестве властителей — мы вас одариваем… с той разве разницей, что через пару-тройку лет (1238–1239 годы) Баян и Джику «опять возмутились», а Субэдэю пришлось их усмирять. Но в 1236 году подавляющее большинство булгарской знати — воинственно настроенное и опиравшееся на мощное во всех отношениях войско — намеревалось монголам противостоять. Тем не менее как и в Башкирии, крупного полевого сражения между сторонами не произошло, а битва, описанная Рашид ад-Дином и расположенная в его сочинении в контексте монгольских завоеваний в Волго-Камье, представляет собой не что иное, как описание сражения при Шайо, случившегося весной 1242 года. Очевидно, что «башгурды», о которых там идет речь, и «булгары», представлявшие собой, по словам персидского летописца, «многочисленный народ христианского исповедания» [41, с. 37], никак не являются башкирами и булгарами в буквальном смысле слова — под ними Рашид ад-Дин в данном случае подразумевает, ничем не поясняя своих мотивов на этот счет, венгров и поляков.

Вторжение монголов в Волжскую Булгарию носило, впрочем, как все их подобные акции, главной целью которых было обеспечение безопасности северного фланга «кипчакского фронта» (ведь именно Дешт-и-Кипчак был основной целью завоевателей), молниеносный характер. Сосредоточив большую часть своих войск на булгарском направлении, монголы, создав подавляющее численное превосходство над противником, который к тому же «затворился во градах», надеясь в осадных боях пересидеть нашествие, всей невидимой доселе для восточноевропейцев силой обрушился на Волго-Камье. «Царевичи, — пишет Джувейни, — для устройства своих войск и ратей отправились каждый в свое становище и местопребывание, а весной выступили из своих местопребываний и поспешили опередить друг друга. В пределах Булгара царевичи соединились: от множества войск земля стонала и гудела, а от многочисленности и шума полчищ столбенели дикие звери и хищные животные. Сначала они [царевичи] силою и штурмом взяли город Булгар, который известен был в мире недоступностью местности и большою населенностью. Для примера подобным им, жителей его [частью] убили [частью], пленили» [17, с. 258–259]. О трагических событиях, происходивших в тот год в Прикамье, повествует Лаврентьевская летопись: «В лето 6744 (1236 г.)… тое же осени приидоша от восточные страны в Болгарьскую землю безбожнии татары и взяша славный великий город Болгарьский, и избиша оружьем от старца и до унаго и до сущаго младенца, и взяша товаров множество, а город пожогша огнем, и всю землю их плениша» [32, с. 42][105]. В свою очередь, Юлиан, непосредственный свидетель событий, находившийся в это время на Руси, описывая завоевание Башкирии — «Великой Венгрии» монголами, свое сообщение о падении Волжской Булгарии не обособил от военных действий, которые те осуществляли в течение 1236–1237 годов в нижнем и среднем течении Итиля, в том числе на его правобережье. По словам Юлиана, «завладев ими (башкирами. — В.3.) и обратившись к западу, [татары] в течение одного года или немного большего [срока] завладели пятью величайшими языческими царствами: Сасцией, Фулгарией, взяли также 60 весьма укрепленных замков, столь людных, что из одного могло выйти пятьдесят тысяч вооруженных воинов. Кроме того, они напали на Ведин, Меровию, Пойдовию, царство морданов» [1, с. 264][106].

Отсутствие в официальных источниках сведений о сопротивлении северо-западных башкирских племен — юрми, байлар, буляр и других, населявших земли по Ику и Мензеле [28, с. 318–329], которые, согласно преданию «Биксура», еще в 1232–1233 годах оказали булгарам помощь в отражении крупного рейда монголов, не означает, что их не коснулось очередное вражеское нашествие, волны которого после уничтожения главнейших городов Волжской Булгарии докатились и до района среднего течения Камы. Возвращаясь к легендарному повествованию о батыре Биксуре (а в этом случае нельзя в очередной раз не отметить поразительного соответствия эпического материала материалу исторических источников хотя бы в той его части, где сообщается об интервале между случившимися вторжениями монголов), следует подчеркнуть, что определенная часть знати племени байлар, к которой относился герой предания, попыталась оказать сопротивление завоевателям. «Года через три, — вещует Сказитель, — Батый-хан снова направил большое войско в страну булгар[107]. Биксура со своими егетами снова поднялся на борьбу. В одном из сражений его тяжело ранило. Со своим другом Ахметом он скрылся в лесах горы Тикей. Спустя какое-то время силы покинули Биксуру, и он скончался. Это было в том месте, где сейчас находится кладбище деревни Ново-Ахметово. Ахмет похоронил друга, а сам на том месте обосновался. Когда вражеские войска ушли, Ахмет взял под свой кров оставшихся сородичей Карагай-атая (отца Биксуры. — В.3.) и построил новый аул» [6, с. 166–167].

Действительно, Биксуре и его соплеменникам вновь пришлось отражать вражеское нашествие. Не исключено, что в составе облавных кошунов находились и башкирские чамбулы, подчиненные, возможно, тому же Муйтэн-бию[108]. Не стоит гадать, было ли так на самом деле или нет, но в перехлесте событий того сурового и трагичного для башкир 1236 года два эпических героя — Муйтэн-бий и Биксура — гипотетически вполне могли встретиться на поле боя, скрестив мечи в яростной схватке… причем чисто из практических целей монголы использовали своих вассалов усерген против пока что еще не покоренных байлар. Завоевателям, добравшимся до глухих таежных урочищ Чулманидели, были необходимы проводники и переговорщики из числа башкир, уже признавших власть великого каана, и поэтому нельзя исключать их участия в увещевании проживавших там племен юрми и байлар. Монголы, ворвавшись на любую территорию, подлежавшую подчинению и на которой они активнейшим образом проводили политику террора и насилия, в то же время не упускали возможности договориться с отдельными областями или городами о добровольном изъявлении покорности. Надо сказать, если покорность действительно проявлялась, то население хотя и бывало начисто ограблено, а частью рекрутировано на службу в хошар, избегало, по крайней мере, самого ужасного — поголовного уничтожения. Известен (один из многих) хрестоматийный случай, когда сдавшиеся на милость победителя города Гарч и Гур в северо-западном Афганистане не были тронуты проходившими мимо них в 1220 году туменами Субэдэя и Джэбэ [41, с. 220]. На Руси в 1238 году подобным образом уцелел Углич, правда, по какой-то причине этот факт обычно замалчивается.

Не вследствие ли переговоров, в ходе которых из двух зол приходилось выбирать меньшее, северо-западные башкиры, как и башкиры южные, тогда же, в 1236 году, признали над собою суверенитет монголов? Судя по всему, так оно и было. Свидетельством тому, с одной стороны, является умолчание в эпических произведениях северо-западных башкир, кроме предания «Биксура», о монгольском нашествии, с другой — о событиях в Волго-Камье пишет Рашид ад-Дин, причем в этом случае, так как указано точное время похода, упоминаемые в летописи «булары» и «башгирды» соответствуют не полякам и венграм, а народам, населявшим Волго-Камский и Южно-Уральский регионы — булгарам и башкирам. «Царевичи, — читаем мы в его летописи, — которые были назначены на завоевание Кипчакской степи… все сообща… двинулись весною бичинил, года обезьяны, который приходится на месяц джумад 633 г. х. [11 февраля — 11 марта 1236 г. н. э.]; лето они провели в пути, а осенью в пределах Булгара соединились с родом Джучи: Вату, Ордой, Шейбаном и Тангутом, которые также были назначены в те края. Оттуда Вату с Шейбаном, Буралдаем и с войском выступил в поход против буларов и башгирдов и в короткое время, без больших усилий, захватил их» [41, с. 37]. Однако, как уже подчеркивалось выше, никаких «эликсиров жизни» завоеватели покоренным народам не несли. И если некоторых башкирских старшин ждала такая же судьба, как сотоварища Биксуры Ахмета, который после острой фазы противостояния все-таки остался в родных местах и основал новый аул, а следовательно, хотя и об этом предание умалчивает, попал в среду действия ханских баскаков, то другие представители башкирских племен, и необязательно старшины, были вынуждены искать убежище на западе, достигнув пределов Северо-Восточной Руси.

Здесь необходимо вновь обратиться к записям Юлиана и его письму «…о монгольской войне», адресованному епископу Перуджи. Письмо это датировано 1238 годом и отображает события 1236–1237 годов в момент, когда угроза монгольского вторжения нависла над русскими княжествами. «Ныне же, — писал брат Юлиан, — находясь на границах Руси, мы близко узнали действительную правду о том, что все войско, идущее в страны запада, разделено на четыре части. Одна часть у реки Этилъ на границах Руси с восточного края подступила к Суздалю. Другая же часть в южном направлении уже нападала на границы Рязани, другого русского княжества. Третья часть остановилась против реки Дона, близ замка Воронеж, также княжества русских. Они, как передавали нам словесно сами русские, венгры и булгары, бежавшие перед ними, ждут того, чтобы земля, реки и болота с наступлением ближайшей зимы замерзли, после чего всему множеству татар легко будет разграбить всю Русь, всю страну русских. <…> Не умолчу и о следующем. Пока я вновь находился при римском дворе, [на пути] в Великую Венгрию меня опередили четверо братьев моих. Когда они проходили через землю суздальскую, им на границах этого царства встретились некие бежавшие пред лицом татар венгры-язычники, которые охотно приняли бы веру католическую, лишь бы добраться до христианской Венгрии. Услышав об этом… князь суздальский вознегодовал и, отозвав вышеуказанных братьев, запретил им проповедовать римский закон помянутым венграм, а вследствие того изгнал вышесказанных братьев из своей земли, однако без неприятностей. <…> Мы же с товарищами, видя, что страна занята татарами… и успеха делу не предвидится, возвратились в Венгрию…» [1, с. 265].

Если попытаться проанализировать весь поток информации, содержащейся в этом фрагменте письма, не сомневаюсь, получится отдельное исследование, высвечивающее многие грани военно-политической ситуации, складывавшейся накануне монгольского вторжения в пределы Северо-Восточной Руси. Для нас же на общем фоне глобального противостояния сторон важен факт появления на землях Великого княжества Владимирского венгров-язычников — башкир, а так как другие источники об их пребывании там умалчивают, следует констатировать, что это были первые представители Южно-Уральского региона, побывавшие на Руси официально, ибо о их появлении был уведомлен «суздальский князь»[109]. В данном случае мы вновь сталкиваемся с одним из многочисленных парадоксов того времени, вызванных монгольским переустройством «вселенной». Получалось, что башкиры одновременно находились по разные стороны фронта: одни из них, гонимые завоевателями, искали убежища вдали от родной земли, другие в рядах войска все тех же завоевателей, хотя и не по своей воле, участвовали в походе на запад.

1236 год следует считать переломным в истории башкирского народа. Отныне, когда отдельная стадия в эпохе монгольской экспансии завершилась завоеванием восточного Дешт-и-Кипчака, Южного Урала и Волжской Булгарии, народы этой части Евразии оказались вовлечены в сферу военно-политической и экономической гегемонии единого государства, каковым вначале были Монгольская империя, а несколько позже Улус Джучи.

3.7. Конец и вновь начало[110]

Иоанн де Плано Карпини, совершивший в 1240-х годах «по поручению апостольского престола» путешествие в Центральную Азию ко двору великого каана, оставил в своей «Истории…» отдельный параграф, в котором перечисляются более полусотни стран и народов, завоеванных к этому моменту монголами, и среди них упоминаются и башкиры (баскарт), что в очередной раз подтверждает статусность произведенного завоевания[111]. Однако процесс окончательного вхождения башкирских племен в состав Монгольской империи 1236 годом не окончился. На протяжении еще нескольких лет, а может, и десятилетий Южный Урал оставался «горячей точкой» на карте Улуса Джучи, а башкиры, не забыв былые вольности, пытались с оружием в руках противостоять центральной власти. Подобные процессы не были редкостью на завоеванных монголами пространствах: те же киргизы или хори-туматы (народы, близкие башкирам по менталитету и образу жизни) спустя долгие годы после, казалось бы, «окончательного» подчинения восставали, вынуждая правящую имперскую верхушку проводить против «выпрыгнувших из узды» улусников крупномасштабные армейские операции. Не был исключением в череде подобных ситуаций и Южный Урал, и в этом случае нам вновь придется обратиться к историческому эпосу башкир.

В предании «Акман-Токман» повествуется о событиях, произошедших в Башкирии через несколько лет после свершившегося ее подчинения. О том, что племя катай к этому времени находилось в зависимом состоянии, свидетельствует Сказитель, сообщая следующее: «Земля и воды были распределены (монголами. — В.З.) между родами. Каждому роду предназначалась своя тамга, оран (клич), дерево, птица. Наш китайский род получил тамгу — багау, клич — Салават, дерево — сосну. После получения земель и тамги башкиры должны были платить хану ясак. Сначала это показалось не особенно обременительным. Пушнина поставлялась хану вовремя. Но однажды от хана пришел новый указ. Молодые мужчины и парни со своим конем, снаряжением призывались в ханское войско. Стали угонять косяками коней, скот» [6, с. 168]. Очевидно, в данном случае перед нами предстает вполне обычная для золотоордынского общества картина, которую можно было наблюдать не только на Южном Урале, но и собственно в Деште — неважно, в дремучем степном захолустье в каком-нибудь бедном улусе или, напротив, в улусе богатом, где ханские баскаки, как и их коллеги в Персии или Китае, были заняты одним и тем же делом — пополнением казны своего повелителя и мобилизацией в его войско новых рекрутов. По мнению И. В. Антонова, «воинскую повинность башкир (в том числе и катайцев. — В.3.) нельзя считать чем-то неожиданным, так как она была предусмотрена соглашением (условиями договора и тарханной грамоты. — В.3.), заключенным между Бату и Муйтэн-бием. Очевидно, эта повинность не была регулярной. Башкирские воины требовались золотоордынскому хану для проведения каких-либо крупных военных мероприятий. После возвращения из похода на Запад они были отпущены домой, а потом долго не призывались, так что об этой повинности, наверное, успели забыть. Теперь же башкирские воины потребовались хану вновь» [1, с. 193]. Подобные действия центральных властей привели к восстанию и даже, возможно, первому из восстаний, которыми в грядущие века будет наполнена история Башкортостана и о котором, что чрезвычайно важно, сообщает Сказитель, а потому следует привести предание полностью.

«Невмоготу стало башкирам, и они стали подниматься против хана. Среди них был храбрый егет Сураман. Он собрал довольно большое войско и уничтожил ханских нукеров, собиравших ясак. Некоторым удалось сбежать. Хан послал против Сурамана войско, но тот еще долго продолжал воевать. Вместе с ним сражалась и его жена. Со временем люди стали приноравливаться к сложившимся обстоятельствам. Укрывшись в лесах и на горах, повстанцы стали подстерегать ханских сборщиков ясака, неожиданно нападали на них. Завязывалась схватка. Скот заранее угонялся в глубь лесов и гор. Так проходило лето. В бездорожные зимы, когда леса и горы покрывались снегом, ханские отряды не могли пробраться в глухие места. Зимой было спокойнее. С наступлением лета снова начинались бои.

Долго продолжалась борьба против хана. Она то стихала, то снова усиливалась. Стал стареть предводитель повстанцев Сураман, который включился в борьбу еще совсем молодым егетом. В одном из жестоких боев он погиб, после чего борьбу возглавила его жена. Однажды в бою ее сильно ранило. Перед смертью она призвала к себе своих сыновей (их было двое: старший — Акман, младший — Токман) и сказала им так: «Дети мои, настал мой час, я ухожу вслед за вашим отцом. Когда он погиб, вы были еще маленькими. Умирая, отец ваш сказал: "Чем жить на коленях, лучше умереть стоя". Сыновья мои, вы теперь выросли, стали егетами, не забудьте завет отца».

Акман и Токман продолжили борьбу, которой не было видно конца. Однажды, взяв с собой сотню самых надежных воинов, они ушли на зимовку в глубь Уральских гор. Но среди них оказался предатель. Как-то раз ночью он сбежал и указал ханским приспешникам место зимовки Акмана и Токмана, получив за это вознаграждение. Хан послал туда войско. Батыров прижали к горам. С трудом, путая следы, им удалось скрыться и выйти в Зауралье. Но там их поджидали враги[112]. Это было ранней весной, когда снег то таял, то замерзал. Начались сильные бураны. У беглецов кончились продукты, негде было им укрыться и передохнуть: голая степь, невыносимый буран. Акман, Токман и их боевые спутники, голодные и измученные, замерзли. Лишь некоторым удалось добраться до ближайшей деревни. Но там тоже находились ханские войска. До последнего дрались егеты и погибли до последнего. Среди них были две храбрые девушки. Их тоже схватили и жестоко замучили чужеземные захватчики» [6, с. 168–169].

Переходя от героизации поступков и действий персонажей предания (а в их истинном героизме сомневаться не приходится) к реалиям наступающей золотоордынской эпохи, необходимо подчеркнуть, что и Сураман, и Акман, и Токман вели свою борьбу уже не против завоевателей, но против суверенов. Действительно, на фоне притеснений, творимых ханскими баскаками, к середине XIII века определенная часть башкирской знати готова была отстаивать «свои права», но права эти были правами удельных князьков, желавших ради сохранения прежних вольностей или исходя из элементарной кровной мести, как в случае с Акманом и Токманом, мстивших за гибель отца Сурамана и матери, продолжать «борьбу, которой не было видно конца» [6, с. 169]. Вступив на абсолютно бесперспективный путь сопротивления Джучидам и наместникам великого каана, некоторые башкирские бии, несмотря на всю свою личную храбрость, как, например, легендарный батыр Бошман, тем самым обрекали и себя, и единоплеменников на репрессии и жестокие расправы со стороны центральной власти.

Весьма характерен для этого времени (по-видимому, 1240-е годы) фрагмент уже из предания «Биксура», в котором сообщается о бесчинствах, творимых на землях башкир ханскими чиновниками и карателями. «За неповиновение предводителю ханского войска Карагай-атая высекли перед всем родом. Обезглавили всех взрослых мужчин. Женщин и девушек завоеватели пленили, захватили весь скот…» [6, с. 116]. Страшная картина кровавой расправы и насилия предстает перед нами, однако в ней прослеживается не что иное, как жесткая рука хозяина — именно хозяина, а не вторгшегося агрессора, единственной целью которого было бы уничтожение всех и вся. Заметьте, Карагай-атая «высекли перед всем родом», всего лишь высекли. Это жестокое и бесчеловечное наказание свидетельствует в первую очередь о том, что расправу над бием племени байляр следует рассматривать как расправу над нерадивым данником, не заслужившим за свои проступки смертной казни, которого следует подвергнуть унизительной для главы рода прилюдной показательной порке… Вот она, имперская политика «кнута», правда, о «пряниках» предание умалчивает…

При более пристальном рассмотрении военно-политических процессов, происходивших в середине XIII века в пределах «Западного края», где государства и племенные образования, находившиеся на разных уровнях общественного и экономического развития и пребывавшие вначале в юрисдикции Каракорума, а затем Улуса Джучи, высвечиваются определенные, во многом схожие тенденции в отношениях центральной власти с вассалами и наоборот. Парадоксально, но весьма знаковые события, случившиеся тогда в Северо-Восточной Руси, зеркально отображали, хотя, естественно, в других масштабах, события, проистекавшие на Южном Урале. Несмотря на все ужасы недавнего монгольского нашествия, и на Руси, и в Башкирии местная знать, будь то князья или бии, имевшая свои представления о взаимоотношениях с завоевателями, делилась зачастую на враждебные друг другу группировки, оказавшись по разные стороны баррикад. Если на Руси существовала мощная антимонгольская «партия войны», возглавляемая великим князем владимирским Андреем Ярославичем, то в Башкирии аналогом его действий были действия Биксуры, Сурамана и других; если на Руси появился лидер, главной целью которого было обеспечение мира на своих землях, в лице Александра Невского, то в Башкирии (и даже несколько ранее!) за политику, направленную на «мирное сосуществование» с Ордой, ратовал Муйтэн-бий. Весьма примечательно, что «партия войны», или, вернее, «партия непокорных», и на Руси, и в Башкирии потерпела сокрушительное поражение. Некоторые представители местных национальных элит так и не осознали до конца, что в лице завоевателей, явившихся из Центральной Азии, явившихся «всерьез и надолго», они обрели противника, вооруженное сопротивление которому изначально было обречено на провал.

Монгольская (золотоордынская) власть, вначале огнем и мечом выжигавшая любые акты неповиновения и сопротивления, а затем буквально «кнутом» вгоняя целые страны и народы в рамки империи, созданной Чингис-ханом, к середине XIII века добилась того, что практически весь Дешт-и-Кипчак и Восточная Европа оказались вовлечены, и вовлечены насильственно, в «совместное проживание» внутри Улуса Джучи. Тем не менее Улус Джучи, окончательно сформировавшийся территориально к середине 1240-х годов и имевший, как и Еке Монгол Улус, федеративное устройство [16, с, 169], а следовательно, представлявшийся образцом монархического федерализма, включал в себя «субъекты», наделенные разным статусом. Это в первую очередь касается территорий с отличными от номадических формами хозяйствования, как, например, Русь и Хорезм, основой экономики которых было земледелие, шли же окраин, периферийных областей государства, к которым принадлежала и Башкирия [21, с, 100], где кочевой (полукочевой) уклад жизни населения хотя и занимал подобающее место, однако в силу географического расположения страны подразумевал не такие жесткие, строго вертикальные, как в главном домене золотоордынских властителей, отношения вассала с центральной властью. При этом приоритетом отношений между сторонами оставалось безусловное подчинение вассала своему сюзерену.

Таким образом, положение башкирских племен, в 1240-х годах окончательно инкорнированных в состав державы Джучидов, оказалось схожим с положением русских княжеств, что предусматривало обязательную выплату ханского ясака, участие воинских контингентов в военных походах, тыловое обеспечение армии и т. д. При этом монголами, в отличие от кыпчакско-половецких племен, у башкир была сохранена правящая верхушка. Так, Муйтэн-бий, «вернувшись оттуда (из похода на запад. — В.3.)… в своей стране был бием» [20, с. 145]. Кроме него башкирские предания сообщают о своих биях у бурзян, кыпсаков, тамьянцев, которых Муйтэн подчинил себе. В общем-то, схема управления, очень схожая с той, которую монголы установили для Руси: главный правитель, утвержденный и поддерживаемый монгольскими (золотоордынскими) ханами, и подвластные ему удельные князья (бии). «Как на Руси был великий князь владимирский, который отвозил в Орду дань, собранную с удельных князей, так и в Башкирии был глава сильнейшего племени, власть которого распространялась и на другие племена. Подобно тому, как на Руси ярлык на в ели к. о е княжение Владимирское по воле хана переходил от одной княжеской династии к другой, так и в Башкирии ярлык верховного бия мог переходить от одного племени к другому. Монголы и сами не были заинтересованы в чрезмерном усилении одного из башкирских племен. Поэтому верховными биями в разное время могли быть предводители усергенского и бурзянского племени. В преданиях усерген подчеркивается, что именно их племя было сильнейшим, а в преданиях бурзян таким лее статусом наделяется бурзянское племя» [2, с, 17]. Если и дальше проводить аналогии с Русью, столь полезные в изучении проблемы, нельзя исключать того, что башкирские бии (улусбеги), как и их русские коллеги, враждовали между собой за обладание ханским ярлыком, а это красноречиво подтверждает имперскую позицию, занимаемую верховной властью, действовавшей по принципу «Разделяй и властвуй!» В этой связи утверждение о том, что «Монголо-башкирская война… окончилась вничью» [1, с. 166], выглядит достаточно нелепо, хотя бы по причине регулярных наездов ханских баскаков и акций устрашения, творимых ордынцами на землях башкирских племен. И наконец (и еще раз о Руси!): никто же не утверждает, что положение Руси (кстати, не поставлявшей рекрутов в ордынское войско[113]) в политической, экономической и военной системах Улуса Джучи даже во времена Ивана Калиты, выторговавшего у хана Узбека привилегию взимания дани, напоминало положение страны независимой, страны, «сыгравшей» с монголами в 1237–1240 годах «вничью»…

Впрочем, на протяжении многих десятилетий дискуссия по поводу монгольского завоевания Южного Урала была хотя во всех случаях и негативной в отношении агрессора, но тем не менее остра и в разные годы, в зависимости уже от политической ситуации в России в новейшее время, претерпевала метаморфозы. Так, в первом томе «Очерков по истории Башкирской АССР», увидевших свет в 1956 году и являющихся, несомненно, важнейшим академическим трудом той эпохи, достоинства которого непреходящи[114], красной нитью проложена идея о классовости золотоордынского общества, а также «феодальном гнете», которому башкиры, наряду с другими завоеванными народами, были подвержены. Развивая идею о том, что «монгольское нашествие привело к значительному разрушению местных производительных сил» [32, с. 45], советские историки, четко выполняя «генеральную линию» (как будто у них был выбор!), сводили историю практическую в область господствовавшей тогда идеологии, то есть к бесконечным размышлениям на тему притеснения башкир (рядовых аратов), творимых правящей верхушкой Улуса Джучи. По этому поводу писалось следующее: «Положение трудящихся масс Башкирии под властью Золотой Орды было исключительно тяжелым. Кочевавшие в стране с суровым климатом башкиры… жили в постоянной нужде, "ибо это не оседлые люди, у которых есть посевы, и сильная стужа губит их скотину". Завоеватели обложили башкир тяжелой данью, которая становилась невыносимой в те годы, когда случался падеж скота вследствие обильных снегов и гололедицы. В таких случаях трудящиеся башкиры продавали своих детей для покрытия податных недоимок. Особенно тяжелой была военная повинность, когда башкиры должны были во время подготовки золотоордынского хана к очередному походу поставлять в его войско вооруженных людей с годовым запасом продовольствия» [32, с. 46–47].

Подобные определения абсолютно правдивы в плане изложения материала, касающегося непосредственного освещения реального положения дел в Башкирии в XII–ХIV веках, тем более что оно основано на данных Ибн Фадлаллаха ал-Омари[115]. Но по мере накопления материала и переосмысления множества окаменелых догм в современной России этот некогда сверхполитизированный вопрос, касающийся монгольских завоеваний, нашел новые формы выражения. Думаю, не будет лишним процитировать Н. А. Мажитова и А. Н. Султанову, писавших по этому поводу следующее: «Место завоевательных походов татаро-монголов и созданного ими государства, в том числе Золотой Орды, в мировой истории в советской исторической науке получило неоднозначную оценку. Как в любом, а тем более в сложном историческом, явлении прослеживаются как негативные, так и прогрессивные черты. А последнее проявлялось не в происходивших тогда событиях, а в их результатах. В частности, мы не можем классифицировать исторический путь, пройденный народами, населявшими Золотую Орду, в числе которых были и башкиры, как шаг назад в ходе поступательного развития истории» [29, с. ЗЗ1–332]. Соглашусь с этим тезисом, так как вхождение башкир, а в некоторых случаях вхождение добровольное в состав Улуса Джучи — раннефеодального и, что немаловажно, по многим своим параметрам федеративного государства, было, несомненно, шагом вперед, переходом на новую ступень социального развития. Полтора столетия спустя Шараф ад-Дин Йезди, описывая войну Тимура с Золотой Ордой, отмечал, что хан Тохтамыш, выступив против Тамерлана, «собрал со всего Улуса Джучи огромное войско. Из русских, черкесов, булгар, кипчаков, аланов [жителей] Крыма с Кафой и Азаком, башкирдов… собралось войско изрядно большое» [17, с. 357–358]. Это ли не подтверждение единения (пусть и на время войны) под скипетром одного монарха самых разных народов Джучиева улуса? Не может не обратить на себя внимание и тот факт, что в первой половине XIII века именно эти народы подлежали покорению в первую очередь, о чем неоднократно сообщают и «Сокровенное сказание», и Рашид ад-Дин, и «Юань ши».

Весьма эффективно используя лозунг «Разделяй и властвуй!», монголы на захваченных территориях устанавливали порядки, полностью отвечавшие внутренней и внешней политике, исповедуемой ими. Но надо отдать должное правителям, а затем и ханам Улуса Джучи, которые со времен Бату не использовали башкирские земли в прямой ущерб местным племенам и не расселяли на них многочисленные кочевые обоки, нахлынувшие в результате завоеваний в Дешт-и-Кипчак из Центральной Азии, «ограничившись покорностью населения, выплачивающего дань — ясак. Все это вместе позволяет говорить об определенной автономности башкирского населения в составе Золотой Орды» [20, с. 146]. Более того, неизбежное самопроникновение народов, их интеграция, возможные в условиях сосуществования в рамках централизованного государства, исключавшего на протяжении многих десятилетий внутренние военные конфликты, государства, являвшегося в эпоху «золотого века» правления хана Узбека гарантом мира и стабильности, коснулись и территории Южного Урала. Весьма уместно здесь привести слова Л. Н. Гумилева, писавшего, что «монгольское войско вышло из этой тяжелой войны (с башкирами. — В.З.) не ослабленным, а усиленным» [11, с. 429]. Это утверждение абсолютно верно, только вот великий евразист, увязывая успех монголов с событиями 1236 года, не проецировал свою мысль на историческую судьбу башкир, развитие их как нации, а не акцентировать на этом внимания невозможно. Невозможно отрицать, что башкиры, пройдя сквозь череду тяжких испытаний, связанных с монгольским нашествием, также вышли из противостояния с ними «не ослабленными, а усиленными», и усиление их было отнюдь не единовременным.

На протяжении достаточно длительного периода, в XIII–XIV веках, родовая паноплия башкир обогатилась пришедшими с востока племенами сальют (салджуиты), катай, меркит (меркиты), гэрэ (кераиты) [28, с. 233, 235, 311, 466] и многими другими. Это не только доказательство удивительной способности номадов выживать в крайне невыгодных для себя условиях, но и показатель того, что на Южном Урале, впрочем, как и в других регионах Евразии, именно в эпоху владычества монголов и Золотой Орды возникли условия для поступательного развития местного социума и появления у него перспектив исторического развития.

Эпоха монгольских завоеваний, опалившая в XIII веке практически весь цивилизованный мир, не могла обойти стороной башкир. Монголо-башкирское противостояние, продолжавшееся почти полвека, начавшееся со встречи передовых разъездов Джучи в 1207 году с неким башкирским родом, кочевавшим в Зауралье и Южной Сибири, закончилось к 1236 году полномасштабной войной на собственно башкирских землях, а затем в середине столетия подавлением носящих, по мнению центральной власти, сепаратистский характер выступлений нескольких признавших за собою сюзеренитет великого хана башкирских племен. История не приемлет сослагательного наклонения: «что было бы, если б не монгольское нашествие…», но надо полагать, что случившиеся, вне сомнения, трагические события послужили, и уже в не таком по историческим меркам далеком будущем, осознанию башкирами своей национальной идентификации — как единого народа, как единой нации.