И плач, и слёзы...

"Жалеем, что ты не работаешь у нас. Тебя все любили. Ты русский, с которым нам всем было хорошо. Мы знаем, что из таких русских, как ты, состоит вся Россия, хотя ты и белорус..."

Больше ехать в Германию я не хочу.

Деревня Федюки

После съемок в Гродно я поехал в Федюки. Мама встретила меня, как с погоста,— причитала, обнимала.

— Снял? — спросила, как опытная кинематографистка.

— Снял!

Околдованный тишиной деревни, тишиной, подобной которой не бывает в городах, я отдавался в ее полную власть. Спал двое суток и не хотел просыпаться. Порой чудилось, что я на съемочной площадке в окружении Сталина, Хрущева, Брежнева и Чапаева, но тут же за окном кричали петухи, напоминая, где я нахожусь.

"Этого не может быть! — думал я с какой-то странной радостью, и все, чем жил последние месяцы, казалось незначительным и жалким.

Я вышел на улицу. Деревня была в тумане. Луна плыла по небу так же, как и миллионы лет назад. Заглядывала в окошки домов и озаряла неверным светом людей, готовых уже подниматься, чтобы снова па­хать, сеять, убирать урожай. Этот повседневный труд и есть их жизнь.

Через огороды я вышел на выгон, и если посмотреть со стороны, наверное, выглядел привидением. Все вокруг было накрыто белой ска­тертью тумана, и в этом тумане двигались только я по земле и луна в небе! Невыразимое спокойствие великой и безнадежной печали овла­дело мною. Я думал о людях, когда-то живших в этой деревне, исчезно­вения которых с земли не заметила даже луна. Одно я знал: есть что-то высшее, есть тайна, которая молчаливо таилась в этой ночи. И впер­вые мне пришло в голову, что, может быть, то, ради чего мы живем, мучаемся на этой земле,— это ощущение самой жизни, умение рас­твориться в молчании ночи, стать частью ее. Чтобы с восходом солн­ца принять его лучи и радоваться своему обновлению. Приходит но­вый день, и ты уже другой, но в памяти запечатлелась эта молчаливая ночь, и ты всю жизнь будешь о ней помнить. И ночь, и туман, казалось мне, опустились на землю только затем, чтобы я еще больше любил и ценил утро.

Я не пошел до конца выгона, так как начиналось болото, повернул назад и замер. Навстречу мне, в белой, длинной, до пят, домотканой сорочке, сливаясь с туманом, двигалась мать. Я узнал ее и пошел быстрее. Всякий раз, когда я ночью шел на выгон или в поле, она шла за мной и всякий раз спрашивала, зачем я это делаю? Для нее этот выгон, этот белый туман были обычными, как сам уклад крестьянской жизни. Они были такими же, как эта луна, в которой она тоже не видела ничего особенного. Для нее особенным было одно — мое пове­дение. Она протянула мне куртку, пристально вглядываясь в глаза.

— Простудишься!

И все, больше ни слова.

Во дворе меня ждал дед Пивош — муж моей родной по отцу тетки Мани. За всю свою жизнь он из деревни никуда не выезжал, если не считать трех лет службы у Пилсудского под Варшавой. Он приходил рано утром и ждал, когда я встану, приду на кухню и мы с ним выпьем за мой приезд.

— Здорово, дядька!

Мы обнялись и трижды поцеловались.

— Здоров, здоров!

Он поставил на стол бутылку своей собственной продукции.

— Все гонишь? — спросил я.

— Сегодня все гонят. В Федюках нет хаты, чтобы не гнали. Ты попробуй! Свежак!

Чокнулись, выпили, закусили.

— Ну, как там Кремль?

Этот вопрос всегда задавал дед Пивош, когда встречались.

— А чего Кремль? Как стоял, так и стоит. Хозяева меняются, а он стоит,— ответил я,— Как наш сельсовет.

— В селе болтают, что ты их в кино снимаешь? Это правда?

— Кого — их?

— Усатого, Никиту и этого, носатого...

Дед разлил еще по одной.

— Так это же кино! Там артисты!

— Все одно... Ты же видел их?

— За ручку здоровался,— соврал я.

Деду это понравилось.

— Ну, давай!

И он одним махом опрокинул стакан.

— Я тебе так скажу...

Дед Пивош пил и никогда не закусывал.

— Я прожил жизнь, никого из них не знал, не кричал, как все кричали: "Слава Сталину!", "Слава Брежневу!" — я пахал, сеял, пил го­релку, баба моя рожала детей, твоих двоюродных братьев...

Он замолчал.

— Ну и что? — допытывался я.

— Кол им в глотку! Век бы их не знать! Ни тебе, ни мне!

Это было мнение народа.

— Никто из них ничего хорошего для меня не сделал! Все сам тянул, как лошадь! Всех в колхоз гнали, а я не пошел! Сибирью угрожа­ли, а я им ... показал! Нате, выкусите!

Это была больная тема для моего дядьки.

— Я — единоличник. Так они меня назвали. Я сам по себе. Они меня со всех сторон обрезали. Сотки земли не дали. А я выжил! Трудом своим выжил! Вот этими пальцами!

Губы у него задрожали, и он заплакал.

— Налогами душили... Тюрьмой угрожали... А я держался... Все ждал, думал, вот-вот они рухнут... Дождался, слава Богу!

— А как же ты все эти годы жил?

— Как?

Пивош помолчал, глядя в одну точку.

— С топором жил. Сорок годков людям дома строил. Если их все в одном месте поставить — целые Барановичи будут. Я твоей матери говорил: не лезь, Маня, в это, не лезь! Так нет, до звеньевой добралась! Что, не так?

И он пристально посмотрел на мать.

— А что мне оставалось делать? Чем его кормить?

Мама говорила обо мне, как о маленьком.

— Ты — мужик! Голова, руки, а тут две бабы!

Это старый спор в нашем доме, когда собиралась родня.

— Лезла, медалей все хотела, как сучка, по утрам бегала, баб в колхоз загоняла! Что, не так?

Дядька был на взводе.

— И что теперь? Добегалась, из больниц не вылазишь!

Мать от печки кинулась к столу.

— Я его кормила, в институте учила! Он пишет: мама, не на что рубашку купить! Вот и бегала, чтоб его выучить!

— А в депутатки чего лезла? Кто тянул?

— Никто не тянул! За мою работу люди выбрали!

— Нашли дурную, потому и выбрали. Никто не хотел, одна ты лезла!

Мать не выдержала, залилась слезами.

— Ну что ты, дядька! Заладил: лезла да лезла! Никуда мать не лезла, работала, как и все работали!

— Я правду говорю!

— Какая правда? Что ты мелешь? Одна правда — нищета! Горе без мужика жить!

Она подошла к печке, отвернулась и тихо завыла.

— Прекрати, дядька!

Я поднялся и вышел в сени.

Всходило солнце, деревня просыпалась.

Я вслушивался в деревенское утро, до боли знакомые звуки, и мне казалось, что никуда я не выезжал, прожил всю жизнь среди этих звуков. Одно бередило сердце — за все эти годы я не снял ни одного фильма о деревне, не считая "Знака беды", где героями были бы мои знакомые люди, знакомые звуки, жизнь, которую я хорошо знаю.

Дед Пивош нашел меня у калитки.

- Зачем вы так? — не сразу спросил я у деда. — Мать и так еле держится! А вы...

— За все надо платить, сынок! Баба Лиза твоя уже отплатила, теперь мать платит, а потом будешь платить ты!

- За что?

Дед повернулся ко мне, неторопливо закурил, настраиваясь на долгий разговор. Затянулся самосадом, помолчал.

- За то, что дом бросил! Все твои ровесники в Барановичах работают, кто на стройке, кто на заводе, к родителям в деревню ездят, по хозяйству помогают, а ты все на двух баб свалил. Одной уже нет, и другой скоро не будет...

— Я учился...

- Кому нужна была твоя учеба? На кого ты выучился?

Мать вышла на крыльцо, слушала наш разговор.

— Мне нравится моя профессия...

- Вы все там врете! И усатые, и носатые, и ты тоже!

— В чем я вру?

— Думаешь, в селе дураки живут, ничего не знают? Все знают!.. Читали в газетах, как ты по Федюкам плачешь, крокодиловы слезы льешь! Кому они нужны? Кто тебе поверит? Слезы не там, а тут! Только плакать людям нечем. Всё выплакали.

Дед помолчал.

— Гдe это было видано, чтоб так над народом издеваться! У какого правителя такое может быть? Сколько себя помню, столько издеваются. То колхозы, то налоги, то заем. Без паспорта всю жизнь прожили. Я его до сих пор не имею. На хрена он мне! На тот свет он не нужен, туда и так пустят.

Дед сплюнул, выругался и пошел.

Больше я его не видел. Через год он умрет — приедет на велоси­педе на стройку, начнет тесать бревно, поднимет топор, всадит в сосну и умрет. Вызовут "скорую" и не смогут оторвать от топора руки. Перепилят топорище и похоронят на нашем деревенском клад­бище в Дареве.

Я услышал за спиной шаги и вздрогнул — мать подошла к калитке, стала рядом со мной. Мы долго молчали, глядя на выгон, с которого улетало белое покрывало тумана.

— Не слушай его,— сказала мама, вглядываясь в даль.— Что за­думал, то и делай. Это не я послала тебя на твою работу, Бог по­слал...

Утро набирало силу, выгон стал прозрачным, деревня зажила своей обычной жизнью: загромыхали двери в хлевах, затопали бабы в сенях, зазвенели ведра от первых упругих струй молока.

Вечером я уехал в Минск и завалился спать. К утру увидел сон, который постоянно вижу по возвращении из деревни.

Сны

Все во мне ликовало!

Я сидел на сиденье рогатого польского "ровара" и визжал от вос­торга: отец катал меня по огромному полю взошедшей ржи.

— Это все твое, сынок...— шептал он мне на ухо.— Поле, земля... На ней пахали твой дед, прадед... Запомни это!..

И все кружил, кружил по зеленому полю...

Я вздрогнул и проснулся. Лиля спала рядом и ничего не слышала. Я вышел на балкон, закурил, глядя на Машеровский проспект.

Этот сон — мое единственное воспоминание о живом отце. Я его никогда не видел, он мне снится таким, каким запечатлелся на сохра­нившейся фотографии. Всю жизнь буду помнить этот сон: огромное зеленое поле за Федюками, и отец все кружит и кружит меня на велосипеде, который и поныне лежит на чердаке дома в деревне.

И шепот, который я слышу всю жизнь:

— Это все твое, сынок! Поле, земля... На ней пахали твой дед, прадед. Запомни это!..

Я уже двадцать пять лет живу в Минске, и всякий раз, просыпаясь утром, испытываю одно и то же ощущение: я там и я здесь, еще в родной деревне, но уже и в Минске.

Когда учился и жил в Москве, было точно такое же ощущение; я и в Москве, и в Федюках. Это удивительное чувство: ты еще спишь, а перед тобой стены московского общежития Литературного института, где мы жили, когда были слушателями Высших режиссерских курсов Госкино СССР.

Бог дал мне память, которая сохранила до мелочей всю мою жизнь, начиная с деревенского детства. Как будто было предсказание, что придет время и надо будет все это записать.

Помню свой первый сон.

Мне еще не было шестнадцати, я заканчивал среднюю школу № 41 в Барановичах, и вдруг вижу, что иду по набережной Москва-реки к высотному дому на Котельнической набережной. Это я потом узнаю, что это Москва, а тогда, во сне, шел по набережной к высотному дому, и в этом доме вспыхивали огни, с первого этажа до последнего. Я лишь поражался: как же так? Была ночь, а настал яркий день, и не от солнца, а от огней высотного дома.

Я рассказал сон маме. Мама рассказала бабе Лизе.

Баба Лиза заплакала и тихо сказала мне;

— Уедешь ты... Покинешь нас, баб...

Я стал студентом режиссерского факультета московского Высшего театрального училища имени Б. В. Щукина. Нашел в Москве эту набе­режную, узнал высотный дом на Котельнической. А когда закончил училище и меня оставили работать в Московском театре "Ромэн", получил комнату рядом с этим высотным домом...

Через три года я поступил на Высшие режиссерские курсы Госкино СССР, жил в гостинице "Центральная", что на Тверской улице в Москве, снова увидел этот сон: опять иду по набережной, и так же загораются огни высотного дома, однако на макушке горит не простая звезда, а рубиновая, кремлевская.

— Сон в руку, — скажет перед смертью баба Лиза.— Ты к нам никогда не вернешься...

Моей дипломной работой стал полнометражный художественный фильм "Про Витю, про Машу и морскую пехоту". Он получил Гран-при на Международном кинофестивале в Испании, и я приехал работать на киностудию "Беларусьфильм".

Больше я уже не ходил по Котельнической набережной...

Европа. Фестивали

Я благодарен Господу Богу, что он так щедро осыпал мою жизнь своими дарами и был так милостив ко мне, грешному. С первого фильма я ощутил то, чего многие мои коллеги не знают всю жизнь.

Мне казалось тогда, что снять хороший фильм — чепуха, никаких затрат: ни душевных, ни физических. И в награду — призы в Европе!

Я глубоко заблуждался. А причина моих заблуждений — в моем деревенском прошлом. Все, кроме деревенской жизни, ее трудового уклада, казалось легким, а уж снять кино — одно удовольствие! Ну что такое написать, придумать сценарий — чепуха! Это же не рубить дро­ва, не пахать, не сеять, не таскать мешки с картошкой. Это не работа!

Мне все давалось легко.

Если в школе я учился плохо и, начиная с шестого класса, в первые две четверти имел по несколько двоек, особенно по математике, физи­ке, геометрии, химии, то с первого курса Щукинского училища я летал. Все эти этюды на память физических действий, отрывки, наблюдения я щелкал, как белка орешки. Мне не составляло никакого труда придумать любой этюд, скажу больше, я придумывал отрывки с текстом, подписываясь другой, вымышленной фамилией. Придумывал не толь­ко себе, придумывал всему курсу. Я обманывал всех ради одного: как отнесутся к отрывку педагоги? А они всякий раз хвалили мою очеред­ную писанину, интересовались: откуда автор, что-то они не слышали такой фамилии?

Я открыл свою тайну на выпускном банкете. Был полный "отвал"!

Татьяна Ивановна Запорожец, мой педагог по сценической речи, ужаснувшись, спросила:

— Может быть, вы, Миша, и по сценречи писали себе отрывки? — Она мучительно вспоминала, что я читал на госэкзамене.

— Я читал монолог Гамлета. Помните? "Быть или не быть..."

— Шекспира вы не переписывали?

— Еще нет, Татьяна Ивановна! Весь текст Вильяма Абрамовича не запомнишь, поэтому я его компилировал.

— Какого Вильяма Абрамовича?

— Шекспира. Мы его так звали на курсе — Вильям Абрамович.

— Господи! С вами, Пташук, не соскучишься. Каким вы пришли на первый курс, таким и уходите.

Это точно! Я так боялся "переучиваться", мне так не хотелось нарушать свою "природу", что я жил и учился по своим душевным пра­вилам. Хотелось идти на занятия — ехал на трамвае через всю Москву на Арбат и слушал лекции. Не хотелось — шел на макаронную фабри­ку и грузил ящики с макаронами, зарабатывая в день пять рублей, а тогда это были большие деньги, если учесть, что бутылка водки стоила два шестьдесят три. На пять рублей и выпить можно было, и закусить.

С такой же легкостью я ставил первые спектакли в театре, снимал первый фильм "Про Витю, про Машу и морскую пехоту". Мама до самой смерти не понимала тяжести моей профессии. Да, трудно, но снимать фильм, работать с артистами — это наслаждение! Сегодня я согласен с ней, хотя ощущения легкости в нашей профессии добива­ешься адским трудом.

Нас учили с первого курса, что все надо делать легко: играть, ставить, двигаться по сцене, быстро схватывать, быть внутренне по­движным, легким, изящным, иначе это не искусство. Это завещание Евгения Багратионовича Вахтангова, это школа моего учителя Бориса Евгеньевича Захавы. За пять лет учебы меня так вымуштровали в училище, что я не понимаю другой школы, не понимаю другого отно­шения к искусству. Это я не только запомнил сам, но и передал своей дочери, хотя она закончила другую школу - Высшее театральное учи­лище имени М. С. Щепкина при Малом театре России. Любой момент пребывания на сцене — радость!

— Мне лучше на сцене, чем в жизни! — говорит она матери.

Я верю ее словам, потому что мое любимое место — съемочная площадка. Я не представляю свою жизнь без этого колдовского места. Именно на нем родились все фильмы, принесшие мне столько радос­ти в жизни, что хватило бы на всех коллег на студии "Беларусьфильм".

Я уже называл города Европы, в которых состоялись премьеры "Нашего бронепоезда". Но больше всех наград досталось "Кооперативу “Политбюро”".

После окончания производства фильма я разослал кассеты на все крупнейшие кинофестивали Европы, Азии и Америки. Не было ни одного фестиваля, где картина не прошла бы предварительного кон­курса для участия в основном.

Все началось с Польши. Стояло лето; до основных фестивалей было далеко, они начинались весной или осенью, и я поехал на Меж­дународный кинофестиваль стран Центральной и Восточной Европы в Польше. Картина вызвала огромный ажиотаж, до последнего момента шла на Гран-при, но в последний день конкурсной программы была показана картина знаменитого венгерского режиссера Иштвана Сабо, которую он снял в Голливуде.

Я видел этот фильм. История художника, который не может сми­риться с коммунистической системой в Венгрии, бежит в Америку и там находит себя. Это история самого Иштвана Сабо, сыгранная вен­герскими и американскими актерами. Жюри отдало предпочтение его картине, а мне вручили серебряный приз фестиваля.

Это был первый приз моей картине! Это было начало!

Затем передо мной встал вопрос: ехать на фестиваль класса "Б" в Германию или в Италию. Однако только что открывшееся посольство Италии в Республике Беларусь не смогло за короткое время оформить визу, и я поехал в Германию, в небольшой город Котбус. С директором того фестиваля я познакомился в Польше. Франц Хаттенбах пригласил меня к себе не для участия в конкурсе, а для премьеры моего фильма в Германии, так как его фестиваль проходил под девизом "Молодое кино Европы", а по возрастному цензу я не подходил.

Фестиваль открывался "Кооперативом “Политбюро”". В молодеж­ном немецком центре в огромном зале состоялась премьера, после которой участникам и гостям фестиваля был дан роскошный банкет. На следующее утро состоялась пресс-конференция с журналистами, аккредитованными на фестивале. Они представляли всю Европу, так как это единственный фестиваль, где вручаются призы только первой или второй картине режиссера, преимущество при этом имеет первая.

— Как приняли картину в бывшем СССР?

Этот вопрос мне задавали на каждом фестивале.

— Картину никто не видел! — отвечал я,— Сценарий не приняли, а когда снимали фильм, СССР развалился, так что сдавать фильм, как сдавали раньше, уже не надо было. Это частная картина. В ней я и режиссер, и продюсер. Это первая моя попытка совместить две кине­матографические профессии.

- Как повлияло ГКЧП на судьбу фильма?

Это второй вопрос, который задавали журналисты.

- Никак!

- Как приняли фильм в Белоруссии?

Это был третий вопрос на всех фестивалях.

- Дома никто фильма не видел. Его не хотели снимать — это другой вопрос, а что касается уже готовой картины — премьера в Белоруссии впереди. Я сознательно ее никому не показываю.

- Почему? — голос из зала.

- Не хочу раздражать публику.

- У вас были сложности в реализации темы?

- Нет.

- Вам никто не мешал?

- Им было не до меня! Валилась страна, надо было выжить.

- Вы бывали в Беловежской пуще?

- Да.

Это все вопросы из зала.

- Что вы можете рассказать о развале СССР?

Я подумал. Зал молчал. Ждал.

- Сцену, в которой Сталина принимают на обкомовской даче, я решил снимать в Беловежской пуще, там, где подписывали договор о разделе СССР. Мы приехали за две недели до подписания, осмотрели резиденцию...

- Что она собой представляет?

- Это место охоты польских и литовских королей. В пятидесятые годы Беловежскую пущу посетил Иосип Броз Тито. К его приезду Хрущев построил дворец. Он считался резиденцией Генерального сек­ретаря ЦК КПСС. Дворец всегда находился в готовности номер один. На столе Генсека каждое утро перелистывали листок календаря в ожи­дании хозяина. Каждые две недели меняли запас продуктов.

- Вы были там после подписания?

- Был.

- Как вели себя Ельцин, Кравчук и Шушкевич?

- Это политический вопрос, не имеющий отношения к фильму.

Я не стал рассказывать о том, что узнал от сторожа дворца. Когда подписали документ о развале СССР, все сильно напились. Ельцин в одной рубашке вышел на улицу, пошел к вольеру, где находились зубры, требовал оружия, хотел залезть на площадку, откуда стреляют в зверей, но его туда не пустили. За ним по пятам ходил Шушкевич... Потом пошли звонить в Америку... Потом Горбачеву... Пили и гуляли до самого утра.

Все эти вопросы задавала мне Розалинда Сарторти, немка итальян­ское "разлива", профессор Свободного университета Западного Бер­лина. Она подошла ко мне после пресс-конференции.

— Я хотела бы пригласить вас в Западный Берлин,— сказала она, когда мы познакомились.— Хотела бы показать ваш фильм нашим студентам. Это очень интересная публика, они представляют Европу.

— Спасибо.

— Когда вы могли бы приехать?

Мне нравятся такие вопросы. Им кажется, что я могу в любой мо­мент купить билет и прилететь в Германию. А паспорт? А виза? А очереди в МИД? Им не понять, что мы с ночи занимаем очередь, чтобы через сутки попасть к чиновнику МИДа; в МИДе над тобой поиздеваются от души, заставят несколько раз переписать документы. Это наша социалистическая реальность, и Западу никогда не понять наш менталитет.

— Университет вышлет вам визу. Я работаю в Институте Восточ­ной Европы и занимаюсь проблемами советского кино.

— Вот как?

Я был приятно удивлен, что нами еще кто-то занимается.

— Что вас интересует?

— Постсоветское кино. Мы мало знаем, что сегодня происходит в белорусском кинематографе. Ваш фильм — приятная неожиданность для нас. Вы первый, кто так серьезно посмотрел на свою собственную историю. Вас примет вся Европа! Вас будуг знать!

Я не верил ее словам.

— Кого вы знаете из белорусских режиссеров?

— Виктора Турова. Его первые фильмы...

— "Через кладбище", "Я родом из детства",— напомнил я.

— Да, да! Мы мало кого приглашали из советских режиссеров в наш институт... Алексей Герман, Элем Климов...

— У нас много замечательных режиссеров.

— Я знаю.

Мы медленно шли по тихой улочке Котбуса.

— Я маленькой девочкой была в этом городе. Потом много лет жила в другой Германии. Не узнаю этот город. Люди другие! Ваша идеология сумела перестроить даже немцев!.. Я никогда не была в Минске. Только проездом, в берлинском поезде.

— В московском...

— В берлинском,— твердо сказала Розалинда,— Немцы не говорят московском — только берлинском. Я ничего не знаю о Белоруссии. Знаю только от своего отца, прошедшего всю войну, что немцы в долгу перед белорусами.

— Кто знает нашу историю, скажет вам, что не только немцы в долгу перед белорусами. Вся Европа! Немцы, французы, шведы, италь­янцы... Даже поляки, хотя мы близки с ними и по обычаям, и по языку.

У кирхи мы остановились, обменялись визитками.

— Должна вам сказать, что сегодня никто никому ничего не дол­жен. Европа сама построила свое счастье. Своим трудом! Никто так не работает, как европейцы! Я знаю, что вы не согласитесь со мной, но нашему народу всегда помогают политики. Мы мало верим им, но это правда. У вас другое мнение?

— Я не знаю ваших политиков, знаю своих. Они тоже заявляли, что живут ради своего народа!

— Хрущев обещал вам, что будете жить при коммунизме?

— А живете вы! — улыбнулся я.

Розалинда не сразу поняла, о чем я говорю.

— Нам коммунизм обещали, а живете при коммунизме вы,— пояс­нил я.

Розалинда рассмеялась.

— Упаси Бог!

Мы простились, и она пошла в кирху.

Эта прогулка по Котбусу и наш разговор с Розалиндой стал мости­ком для моих дальнейших связей с университетом Западного Берлина.

После Польши и Германии я поехал на кинофестиваль в Прагу. Это один из ведущих европейских фестивалей класса "А". Раньше он про­ходил в Карловых Варах, но в тот год его перенесли в Прагу. Организа­торами были чехи, а хозяевами — американцы. Они дали деньги, от­бирали фильмы в конкурсную программу, руководили всеми службами по организации. В жюри пригласили ведущих режиссеров мира из Англии, Австралии, Мексики, США, Германии и Италии. В конкурсную программу было отобрано восемнадцать фильмов из разных стран мира, в том числе и мой "Кооператив “Политбюро”".

С первого дня пребывания на фестивале я почувствовал особое отношение американцев. Началось с того, что ко мне подошел моло­дой человек в черном костюме и кипенно-белой рубашке и спросил по-английски:

— Вы — Пташук?

— Да.

Это был Джон Райн, директор программ с американской стороны.

— Как хорошо, что вы приехали!

Оказывается, за день до открытия фестиваля состоялась пресс-конференция, и на вопрос журналистов, какой фильм получит Гран-при "Золотой Голем", Джон Райн назвал мой "Кооператив “Политбю­ро”". Это была первая информация, которую я получил в день аккреди­тации. Она была опубликована во всех газетах Праги. Поэтому все девять дней фестиваля я был под особым наблюдением у журналистов. Не было практически дня, чтобы пресс-служба фестиваля не приглаша­ла меня на интервью.

Я смотрел все фильмы конкурсной программы. Одни мне нрави­лись больше, другие меньше, но все картины были сильные. Особенно китайская "Спелая трава". Когда я посмотрел ее, то понял, что Джон Райн ошибся. Я был уверен, что именно она получит "Золотой Голем". В ней было все: прекрасный сюжет, прекрасно сыгранные роли, пре­красное изображение и удивительная музыка. Она напоминала мне лучшие советские фильмы шестидесятых годов. Позже я узнал, что режиссер этого фильма — ученик педагога, который закончил наш ВГИК, в годы китайской культурной революции был посажен в тюрьму и после реабилитации выпустил первый набор режиссеров в Пекин­ской академии киноискусства. Режиссер "Спелой травы" сумел взять от своего учителя все лучшее, что дал ему наш ВГИК.

Во время показа "Кооператива..." зал Дворца искусств Праги был забит до отказа журналистами и гостями фестиваля. Столько же наро­ду собралось на следующий день во время пресс-конференции.

Задавали те же вопросы, что в Германии и Польше, но одна болгар­ка спросила:

— Я видела ваш фильм в Германии. Почему вы участвуете в праж­ском фестивале, когда по статусу фестиваля класса "А" фильм не имеет права вторично участвовать в конкурсной программе?

Это был гром среди ясного неба! В зале зашумели, а потом насту­пила гнетущая тишина: все ждали, что я отвечу.

— Картина не была в конкурсе фестиваля в Германии, — сказал я. — Если вы были на фестивале, то должны помнить, что моим филь­мом открывался фестиваль "Молодое кино Европы". По своему возрас­ту я уже не могу быть участником молодежного фестиваля Европы.

Мне не поверили. Не успел я вернуться в отель, как раздался звонок, директор фестиваля сказал, что со мной хочет встретиться Джон Райн. Я сел в машину, и меня привезли во Дворец искусств Праги.

— Это правда, господин Пташук, что ваш фильм уже участвовал в конкурсной программе фестиваля в Германии? — спросил Джон Райн.

В кабинете Джона было много народу — руководители всех служб фестиваля — как чехи, так и американцы.

— Им открывался фестиваль "Молодое кино Европы", но в конкурсной программе его не было,— ответил я.

— Мы должны проверить,— сказал он.— Если вы нас обманыва­ете, то это ЧП для нашего фестиваля. Мы должны будем исключить ваш фильм из нашей программы.

— Проверяйте!

— Назовите город в Германии и месяц проведения фестиваля.

Я назвал.

— Подождите, пожалуйста, в холле.

Я вышел. Не прошло и десяти минут, как по компьютерной связи Джон Райн связался с Европейской ассоциацией кинофести­валей в Париже и тут же получил ответ. Меня пригласили обратно в кабинет.

— Извините,— сказал Джон Райн,— но мы должны были прове­рить. Завтра в прессе будет информация о вашей пресс-конференции и на основе этого факса,— он показал мне факс из Парижа,— мы дадим опровержение. Еще раз извините!

Он улыбнулся, как улыбаются все американцы, и подал мне руку.

За обедом в ресторане для "виповских" гостей фестиваля ко мне подошла знакомая журналистка из Болгарии.

— Извините,— сказала она,— из-за меня у вас будут неприятнос­ти. Извините меня! Мне очень нравится ваш фильм! Я уверена, что он получит "Золотой Голем"!

Она присела рядом. Мы долго молчали.

— То, что сделали вы, могут сделать только славяне,— сказал я.

— Я могу рассчитывать на ваше интервью?

Я пристально посмотрел на болгарскую журналистку.

— Я там все объясню...

— Завтра в прессе все объяснит американец, — сказал я жестко.— Извините. Я хочу есть.

Она не сразу поднялась и ушла.

На следующий день в пражской прессе было опубликовано опро­вержение оргкомитета фестиваля.

Ежедневно в посольствах стран-участниц фестиваля проходили приемы. Я был на таких приемах в посольствах России, Китая, Италии, Венгрии, Польши и Кубы.

Я знал, что в Праге открыто белорусское посольство, и в первый день приезда позвонил послу, сообщил, что наша страна является участ­ницей пражского кинофестиваля. Он пообещал прийти вместе со все­ми сотрудниками на показ белорусского фильма.

Никогда не забуду этот день. До последней минуты я ждал их во Дворце искусств Праги, но никто из них не пришел. Не позвонил, не пригласил режиссера в посольство, не познакомился, не спросил, как прошел конкурсный показ, а ведь я представлял Беларусь!

У меня нет обиды ни на посла, ни на его сотрудников. Мы уже давно привыкли к тому, что у нас не так, как у людей, но поинтересо­ваться, хотя бы ради приличия спросить, как жюри приняло белорус­скую картину, могли бы. Это их работа, они представляют нашу страну за рубежом.

На фестивале класса "А" перед конкурсным показом представляют прежде всего страну-участницу, а потом уже фильм и режиссера, со­здавшего его. Это международный этикет. На сцену выходит посол или атташе по культуре, представляет страну-участницу, и только потом предоставляется слово режиссеру. Это престиж страны и прежде всего ее руководства. Не знаю, научимся ли мы когда-нибудь этому?

Нас никто не знает, нас путают с русскими. Каждый раз приходит­ся долго объяснять, где находится Беларусь, но каждый раз, получая награды, чувствуешь их зависть, потому что кинематограф для Запада сопряжен с достоянием нации. Страна, которая снимает фильм, имеет национальную киностудию,— богатая страна!

Сегодня кинематограф требует огромных средств, и если мы сни­маем, значит, мы живем, а если еще и получаем призы, то наша культура чего-то стоит. Жаль, что в нашей стране не придают этому значения. Для всех в мире уже давно ясно, что культура, и только культура определяет духовность нации, поэтому на приемах в посоль­ствах заводятся знакомства, проводятся встречи, намечаются програм­мы культурного сотрудничества.

В день закрытия фестиваля позвонила Мирра, атташе по культуре чешского посольства в Москве.

— Я прошу вас не покидать отель до восемнадцати часов вечера,— сказала она.

— Уже известно решение жюри? — не выдержал я.

— У вас вторая премия! Специальный приз жюри!

Я прирос к трубке, а потом закричал от радости:

— Не может быть!

— На Гран-при шло два фильма: ваш и китайский. Мнения разде­лились. До трех ночи жюри решало, кому отдать первое место! Одним голосом победила китайская картина!

— Я это знаю!

— Откуда? — удивилась Мирра.

— Я видел "Спелую траву". Она лучше "Политбюро"!

Говорю, а сам был бы рад получить Гран-при.

— Часть европейского жюри и американцы были за вас! Категори­чески не приняли фильм члены жюри из Мексики и Индии! Они неевропейцы, не понимают наших проблем! То, что сняли китайцы, в Европе уже давно снято! У вас все свежо и ново!

Я молчал и был счастлив.

— Что вы молчите? Не согласны с решением жюри? Говорите! Что вы молчите?

Я от радости плакал.

— Миша! Пташук! Ну, скажите что-нибудь!

— Я никуда из отеля не уйду! — сказал я после паузы.

— У вас с собой костюм, белая рубашка и галстук?

— Даже осталась бутылка белорусской водки.

Мирра испугалась, голос вздрогнул.

— Не пейте! Все будет потом! Мы поедем на прием к президенту Вацлаву Гавелу. Я за вами приду в 17.00. Не подведите меня!

Я не находил себе места. Каждый час звонила Мирра и интересо­валась моим состоянием, боялась, что как славянин не выдержу и напьюсь от радости.

— Хочешь, я дыхну в трубку? — говорил я ей по телефону.

— Это все серьезно. Вы первый режиссер, кому будут вручать "Золотой Голем". Будьте в форме. Вы и так принесли много проблем фестивалю.

Я мотался из угла в угол. День казался вечностью. Много раз надевал костюм, перевязывал несколько раз галстук, гладил рубашку.

Мирра привела меня в комнату, где находились члены жюри, по­четные гости фестиваля — члены американской Академии киноискус­ства и призеры: китайский режиссер, чешская актриса, получившая приз за лучшую женскую роль, и английский актер, обладатель приза за лучшую мужскую роль. На столах стояло много шампанского, возле американцев крутились молодые красивые женщины в роскошных нарядах. Все говорили на английском, громко говорили, громко смея­лись, подчеркивая свою свободу и независимость. С бокалом шампан­ского ко мне подошел Джон Райн. С ним была переводчица — чешка, хорошо знавшая русский.

— Я поздравляю вас! У меня был другой прогноз, но решение жюри для меня закон! У вас почетный второй приз! — сказал он.

— Специальный приз жюри!

— Других призов у нас нет. Всего четыре: Гран-при, второй приз, мужская и женская роль.

— Спасибо!

Мы чокнулись, выпили по бокалу шампанского.

— Я хотел бы, чтобы вашу картину увидела Америка. Моя компа­ния найдет вас в Минске. Нам нужен ваш сюжет.

(Через год я получу письмо из Беверли Хилз, сердца Голливуда, с предложением продать сюжет "Кооператива “Политбюро”" для амери­канской адаптации. Потом получу их сценарий, но Женя Григорьев откажется с ними сотрудничать.)

— В вашем фильме много оригинального, чего Голливуд боится. Наши продюсеры не хотят идти на риск. Это все деньги. За вас!

Мы еще раз чокнулись, и в этот момент вошел Никита Михалков. В рамках фестиваля проводилась ретроспектива его фильмов. Он сразу налил бокал шампанского и подошел к нам с Джоном.

— Я поздравляю тебя!

Мы обнялись и трижды поцеловались.

— Спасибо!

Мы знаем друг друга со Щукинского училища, учились на парал­лельных курсах: он на актерском, я на режиссерском факультетах. Он всех знал, и все знали его. Он вел себя легко, шутил, балагурил, подли­вал шампанское женщинам, всех подкалывал. Для меня он оставался таким, каким я знал его раньше.

— Джон! — он обратился к Джону Райну на "ты".— Почему ты не сдержал свое слово: обещал белорусу первое место, а дал второе? Ты же американец! Держи честь нации! А ты? — Никита легко говорил по-английски и тут же мне переводил.— Нехорошо! Ты подорвал автори­тет американцев в Европе! Россия вам этого не простит!

Джон Райн опешил от напора Никиты Михалкова.

— Оказывается, американцам нельзя верить,— продолжал Ни­кита, вовлекая в свою игру всех присутствующих.— Вы говорите одно — делаете другое. Мой брат уже давно это понял. И я ему верю.

— Ты плохо знаешь Америку,— сказал Джон Райн.

— Зато хорошо знаю Россию. Если русский говорит "да" — да. Если он говорит "нет" — это нет. Я понимаю, что вам всего двести лет, а Россия имеет тысячелетнюю историю. Верю, что вы еще дорастете до нас,— спикировал Никита Михалков и снова налил шампанского — мне, Джону Райну и себе.— Если серьезно, то достойны две картины: китайская и белорусская. Но индусу я не прощу!

— Почему? — спросил я.

— Его голос решил судьбу китайцев.

— Но голосование же было тайным.

— О чем ты говоришь! К трем часам ночи европейцы уже ничего не соображали, перепутали, где Китай и где Белоруссия. Европейцы в это время спят, а китайцы и индусы просыпаются, полные сил и энергии. Потом не забывай, у них одна религия.

— Какое отношение имеет религия к призам?

— Ого-го! Ты плохо знаешь этот мир! Если бы в жюри были мусульмане, а вместо твоей картины была картина из Пакистана, они все голосовали бы за Пакистан. Это я уже давно понял, поэтому никогда не езжу на их фестивали. Для нас с тобой один фестиваль - Канны

— Кто не мечтает о Каннах...

— Вот они! — воскликнул Никита Михалков и указал на Джона Райна.— Думаешь, им нужны Канны?

— Я не знаю режиссера, не мечтающего о Каннах,— сказал Джон Райн.

— Чепуха! Девяносто девять процентов вашей продукции не нуж­ны Каннам.— Никита был в раже, он носился по всей комнате, широко размахивая руками.— Вам нужны деньги! Вы испортили Европу!

— И Россию тоже!

— Ну, это мы еще посмотрим! Пусть никому не кажется, что Россию можно испортить или подмять под себя. Русский медведь рано или поздно проснется.

Через несколько лет Никита Михалков получит "Золотую пальмо­вую ветвь" в Каннах и "Оскара" в Америке, а тогда в Праге он мечтал об этих наградах и достойно шел к мировому признанию.

Став председателем Союза кинематографистов России, он оказал­ся изгоем в своем родном доме. Михалков не получил ни одной награ­ды в России.

На церемонии вручения призов фестиваля Никите Михалкову вру­чили "Золотой Голем" за вклад в европейский кинематограф. Такой же приз был вручен Американской академии киноискусства, и только потом на сцену вышел председатель жюри, известный английский режиссер Карел Райз.

Зал замер, все ждали решения жюри.

— Я не знаю этой страны! — услышал я в наушниках голос пере­водчика.— Никогда не думал, что в этой маленькой стране есть пре­красный кинематограф! Я был приятно удивлен. Еще больше был удив­лен фильмом. С первого показа он не отпускал меня, и я стал думать о маленьком народе, для которого XX век стал тюрьмой.

Я прилип к креслу.

— Жюри единогласно присудило фильму "Кооператив “Политбю­ро”" вторую премию фестиваля. Специальный приз жюри вручается режиссеру Михаилу Пташуку. Республика Беларусь.

Я не бежал — летел через огромный зал Дворца на сцену. Карел Райз вручил мне золотую статуэтку "Золотого Голема", и я подошел к микрофону. Все слова, приготовленные заранее, вылетели из головы.

Я не видел зала, не видел глаз людей — только вспышки фотока­мер и слышал тишину зала. Я подбирал слова, знал, что в зале сидит Никита Михалков, и чувствовал перед ним свою ответственность.

— Я благодарю директора фестиваля Джона Райна за то, что мой фильм был включен в конкурсную программу фестиваля. Я благодарен жюри за высокую оценку фильма. Я благодарю вас, господин Райз, за эту награду.

Я уже не волновался. Я знаю себя — стоит начать и волнение уходит, работают только мозги, голос становится грудным и низким.

- Для белорусов Прага всегда была счастливым городом. Отсюда начиналась наша культура. Четыре века назад пражский университет закончил первый белорусский просветитель Франтишек Скорина. Он принес моему народу слово Божье, перевел на белорусский язык Библию.

Больше я ничего не помню, только вспышки фотокамер и апло­дисменты зала. Потом нас повезли на прием к президенту Вацлаву Гавелу. В 1987 году в этом же Испанском зале состоялся прием по случаю открытия Дней советского кино в Чехословакии, посвященных 70-летию Советской власти. Я вспомнил выступление Жени Григорь­ева, сравнил с тем, как чувствовал себя я теперь, и понял, что это уже другая страна.

После приема в саду президентского Дворца были накрыты столы, и там мы гуляли до самого утра. Я уже не помню, сколько было выпито шампанского, сколько состоялось знакомств и встреч.

Я встретил ее в саду случайно. Оглянулся и поймал на себе взгляд — это была Вера Хитилова, та самая Вера Хитилова, защищавшая мой "Знак беды" от секретаря парторганизации советского посольства в 1987 году. Я узнал ее и бросился навстречу.

— Вы помните?.. 1987 год...

— И вас, и ваш "Знак беды" помню...

Вера Хитилова — легенда чешского кино. Это наш Андрей Тарков­ский в Чехии. При коммунистах она была изгоем, ей запрещали сни­мать, но правдами и неправдами она снимала, и каждый ее фильм становился событием в мировом кинематографе.

— Поздравляю вас! Я много слышала о вашем фильме!

Мы чокнулись и выпили.

— Я не видела китайской картины, но моя подруга говорит, что она достойна Гран-при.— Вера Хитилова говорила с сильным акцен­том, подбирая слова,— Вам не обидны мои слова?

— Нет.

— Не знаю, как вы, а я страшно не люблю быть второй. Для меня это проигрыш. Лучше ничего не получить!

Я был подавлен и не знал, о чем с ней говорить.

— У меня сегодня ужасное насгроение. А знаете почему? Я не люблю счастливых людей. Мне интересно, когда я сама создаю свое счастье на экране и оно нравится другим. Парадокс, но это правда.

Вот она, правда талантливого художника!

— У вас сегодня праздник, а тут, как у вас говорят, какая-то баба морочит голову. Извините, но я не соврала, я действительно не люблю быть второй и не люблю видеть счастливых людей.

Она закурила и долго молчала.

У меня было испорчено настроение. Мне ничего не хотелось. Меня таскали от стола к столу и все время наливали. И чем больше пил, тем больше трезвел. Для Запада мы все пьяницы, они думают, что встаем и ложимся со стаканом водки в руках. Я это уже давно понял. На всех встречах, приемах, банкетах, узнав, что ты русский, наливают тебе больше всех. Себе — рюмку, тебе — фужер. Не знаю, хорошо это или плохо. Однако с нами они любят выпить "на халяву". И выпить много. В своем кругу скромничают, стараются не пить, но если появ­ляется русский — оживают, зная, что их ждет мощная "халява". Я каж­дый раз, когда еду за границу, никаких подарков не везу — только водку. Сто граммов русской водки — лучший подарок для любого мое­го коллеги на Западе.

— От вас, русских, нам, чехам, никуда не деться! — Это была опять Вера Хитилова.

Она ходила от стола к столу и наткнулась на меня. За ней плелась известная в Чехии актриса, которую из фильма в фильм снимала Вера.

— Это судьба! — сказал я.

— У тебя есть что выпить?

Я повел их к русскому столу, там были аккредитованные на фести­вале журналисты, представители российского посольства. Представил им Веру Хитилову, и все дружно чокнулись.

— Живете вы плохо, но выпить у вас всегда есть! — сказала Вера Хитилова. — От вас жизни нет! Я правильно сказала? — Она поверну­лась ко мне.— Или надо сказать, что от вас нет жизни?

— Можно и так,— сказал я.— Все равно без нас у вас жизни не будет. Это судьба!

— Пташук! Вы не должны обижаться! Ваша Белоруссия в таком же положении, как моя Чехия. Маленькие страны всегда зависимы от больших. Но это было, как вы говорите, при "совдепе", а сейчас време­на изменились, и у вас не должно быть комплекса перед Россией.

— У нас его никогда не было.

— У всех нас был один комплекс — страх. И мы от него никогда не избавимся, до самой смерти. Мы лишены единственного комплек­са— пить водку. В вашем законе даже статьи такой нет. Я не знаток вашей конституции, но там про водку ничего не сказано.

Уже светало, все расходились, по всему саду президентского дворца валялись пустые бутылки, все походило на огромное побоище и ничем не отличалось от такого же "побоища" в моей родной деревне, с той лишь разницей, что рядом стоял президентский дворец, а не колхозная конюшня, что ходили с подносами в руках официанты в белых костю­мах и белых бабочках.

У выхода я опять встретил Веру Хитилову. Она сидела с подругой на садовой скамейке, у ног валялись пустые бутылки шампанского.

— Пташук! — окликнула меня.

Мне не хотелось подходить.

— Господин Пташук!

Я подошел, сел рядом.

— Вы обиделись на мою правду?

— Разве можно обижаться на правду?

Она вдруг вскочила и с трудом удержалась на ногах.

— Почему вы один? Вы наш гость, и мы не можем вас оставить одного. Посмотрите на нее, — она указала на свою подругу,— между прочим, замечательная актриса. Это русский режиссер из Москвы.

— Не из Москвы, а из Минска! И не русский, а белорусский!

— Извини! — Она перешла на "ты".— Для меня все одно, что Мос­ква, что Минск. Главное, что ты мне нравишься.

Мы познакомились.

— Ты хотела сегодня мужчину, я тебя познакомила с настоящим мужчиной, — сказала Вера. — Проводите меня домой, а потом забе­решь Пташука к себе. Ты когда уезжаешь?

— Сегодня вечером.

— Тебе повезло,— продолжала режиссировать ситуацию Вера Хи­тилова.— Мы покажем тебе Прагу. Лола, тебе нравится этот белорус?

Лола пожала плечами.

— Его очень много!

— Когда много всего — это не порок.— Вера входила в азарт: ка­залось, что она трезвела.— Он чем-то похож на чеха. Наши такие же крепкие, как ты. Чешские женщины довольны ими. Не знаю, как бело­руски, но иметь такого мужика в постели — одно наслаждение.

— Девочки! — сказал я,— Хочу в отель! Я устал! Я ничего не хочу!

Вера поднялась и долго смотрела на меня.

— Лола! Мы его придумали! Мы из него сделали секс-гиганта, а он бежит от нас. Нехорошо, белорус!

— Они все, русские, такие! — сказала Лола, — Поматросят и бросят!

Я возвращался в гостиницу один. Я никогда не видел утренней Праги, никогда не хотел жить нигде, кроме Минска, но какую Прагу я открыл для себя в то утро — никогда не забуду. Помню все до мелочей, и если бы мне сегодня пришлось выбирать, в каком городе жить, после Минска выбрал бы Прагу. Это действительно славянский город. Не зря наша культура так связана с этим городом. Такое же чувство у меня осталось от Югославии, от сербского народа, но Прагу никем и ничем заменить нельзя. До сих пор не могу опомниться от ощущения, что все, что я видел в то утро,— сон. Каждое лето мне хочется в Прагу — пройтись по узким утренним улочкам, насладиться тишиной еще спя­щего города, выйти к центру и долго стоять на старой площади, вслушиваясь в уникальный бой часов на ратуше.

Позже я бывал в Китае, Англии, Италии, пытался сравнивать уви­денное. Понимал красоту каждой из этих стран, но душа моя тянулась в родную деревню. Как ни странно, все, что я видел в жизни, в какой бы стране мира ни приходилось быть, все сравнивал со своими Федюками. Ничего не могу с собой поделать: иду по Пекину, еду в метро в Лондоне, хожу по улочкам Венеции, лечу в самолете над Альпами, гуляю по набережной в далекой Шотландии, а вижу свои Федюки.

Воспоминание седьмое

Меня мучила совесть. Прошло два года, а я не поставил памятник на могиле мамы. Два лета был занят фильмом "Момент истины", сни­мал в пятидесяти километрах от дома, а сделать ничего не мог. Еже­дневные изнурительные съемки доконали меня, и только закончив их в Слониме, я поехал к маме на кладбище.

Положил на могилу цветы, налил в рюмки водку: маме, отцу, деду, бабке, прабабке, прапрабабке, двум братьям меньшим — Иванку и То­лику. Долго стоял с рюмкой у их могил, выпил за них и не заметил, как ко мне подошел наш сельский священник, отец Александр. Он венчал моих родителей еще до войны, крестил меня в 43-м, хоронил отца в 46-м и мать в 98-м. В 56-м, когда я закончил Федюковскую семилетку, настоятельно отправлял меня в духовную семинарию. Мы вспоминали с ним об этом в день похорон мамы и теперь снова вернулись к тому разговору.

— Я всегда любил ваш дом,— признался мне батюшка.— В нем жили очень набожные люди. Верю, что и ты такой!

— Я всегда живу с Богом в душе,— ответил я.— Моя дочь вышла замуж за священника. Моя жена очень верующая женщина.

— Слава Богу! — сказал отец Александр и перекрестился.

— Я всегда осознавал и осознаю, что не сам пришел к тому делу, каким занимаюсь, что это воля Божья и всё, что я сделал, сделал тоже по воле Бога! Я часто анализирую время и прожитые годы, анализирую ситуации, в которых мне приходилось принимать решения, и всякий раз прихожу к выводу, что не я шел — меня вели, с того момента, когда вы крестили меня в этой церкви.

— Я тогда только начинал службу. Я открывал эту церковь. Людям навязывали католицизм. Простому человеку не было никакого хода в жизни, если не примет католическую веру. Посмотри, с одной сторо­ны Щары стоит величественный костел, а с другой наша маленькая церквушка, которую ежегодно ломали и обворовывали.

- Был бы я богатым человеком, как новые белорусы... Ничего не хотел бы, кроме как построить в своей деревне Храм,— сказал я и посмотрел на батюшку.— Поверьте, я говорю вам правду!

- Не знаю, как построить, но обновить этот давно надо. Раньше и по деревням ходил, собирал деньги на ремонт нашего Храма, а теперь у меня уже нет сил. Каждый день прихожу сюда и вижу, сколько народу уже нет. В 46-м могила твоего отца была окраиной кладбища, а теперь, видишь,— на километры раздвинулось! Раньше люди умирали реже, чем сегодня.

— Может, из-за Чернобыля?

— Раньше веры было больше!

Узкой тропинкой мы пошли к Церкви. Маленькая бревенчатая из­бушка, обитая снаружи вагонкой,— это и была моя Церковь, где венча­лись мои родители, где в январе 1943 года крестили меня в честь Архангела Михаила и где с 1940-го служит отец Александр.

Он открыл дверь, и мы вошли в Храм моего детства. Бумажные иконы, хоругви, Царские Врата, оклеенные бумажными цветами, тум­бочки для исповеди — все это выглядело убогим и нищим, и человеку постороннему показалось бы не годным для Храма Господнего, но если внимательно ко всему присмотреться, то и от бумажных икон и ста­реньких хоругвей, которые несли во время похорон моей мамы, и бумажных цветов, украшавших Царские Врата и иконы, веяло такой теплотой и негой, что я сразу расслабился и не мог сдвинуться с места. Все всплыло в моей памяти; молодая мама ведет меня к причас­тию. Уже будучи вдовой, она искала уединения в Церкви, в молитве и каждый праздник водила меня на причастие в Храм. Мы шли через луг, через поле босиком, мама впереди, а я сзади. Мама часто останавлива­лась и поджидала меня, а подходя ближе к Церкви, мы вслух читали "Отче наш" и крестились. И еще я помню слезы. Они душили меня всякий раз, когда начинал петь деревенский церковный хор. Я и сегод­ня не могу избавиться от этих слез. Всякий раз, когда прихожу в Храм, независимо где, в Минске или в Москве, в Храме Христа Спасителя, и когда начинает петь хор,— я плачу. Ничего не могу с собой поделать, слезы душат меня, я задыхаюсь и выхожу на улицу.

— Это моя обитель,— сказал отец Александр.— В ней я прослужил больше шестидесяти лет. И если сподобится, Господу Богу хочу слу­жить еще.

Я стоял посреди Храма и не мог опомниться от нахлынувших на меня чувств. Я помнил отца Александра молодым, стройным, с низким голосом и чистой, светлой улыбкой. Теперь передо мной стоял старец, весь белый как лунь, но с такими же чистыми и светлыми глазами. Вдруг показалось, что ничего не произошло, я такой же, как и прежде, и стою не один, а с мамой, она держит меня за руку и в момент, когда надо креститься, подталкивает меня к кресту.

"Всемилостивая Владычица моя, Пресвятая Госпожа, Всепречистая Дева, Богородице Марие, Мати Божия,— обратился отец Алек­сандр к иконе Божьей Матери,— несумненная и единственная моя надежда, не гнушайся мной, не отвергай меня, не остави меня! Засту­пись, попроси, услыши! Виждь, Госпоже, помози, прости, прости, Пре­чистая!..

— Знаешь историю этой молитвы? — обратился ко мне отец Алек­сандр.

— Нет.

— Запиши ее и молись каждый день.

Я записал.

— В 1928 году, перед арестом и ссылкой на Соловки, иеромонах — позже иеросхимонах — Самсон увидел во сне Серафима Саровского, который читал ему эту молитву. Она спасала его в лагерях и тюрьмах. Его пытали, расстреливали. Он был духовником советских академиков Павлова и Филатова. Его судьба уникальна! Вот что делает Вера и Дух! Желаю и тебе пронести ее через всю твою жизнь.

Я запомнил эту молитву на всю жизнь. Называется она "Всемилос­тивая".

Мы перекрестились и вышли из Храма.

— Иисусова молитва — сила ограждающая, утешающая и успока­ивающая. Признаюсь тебе: моя жизнь теперь — почти непрестанная молитва.

Мы долго шли молча, и я понимал, что происходит на душе у отца Александра. Когда остановились у его дома, он сказал:

— Может, мы с тобой больше не увидимся, я хочу, чтобы ты кое-что запомнил. Первое. Бойся не иметь самого любимого занятия в жизни, радости и потребности — молитвы. Бойся молиться не умом и сердцем, а вычитывать механически, "попугаем". Бойся людям жало­ваться на свое здоровье, на неудачи. Ни о ком ничего плохого не говори, не злословь. Приучай себя к радостной мысли, что жизнь без вечности - абсурд, ложь, обман, а Христос воистину — не миф, не выдумка, а единственный смысл жизни. Второе. Богоматерь — живая, видит и слышит нас, и нам дана Заступницей. А тысячи угодников Божьих — живые наши помощники.

Я стоял возле старца и чувствовал в себе такую легкость, будто парил в небе. А когда вошли к нему в дом, я был поражен увиденным: ни одной лишней вещи. Над кроватью вместо обычных ковриков — коврики из молитв. Вот один из них:

"Господи Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя! Помилуй мя по вели­кой милости Твоей; и мя помилуй; не осуди мя по деяниям моим, не осуди мя по делам моим, не осуди мя, милостив буди ми. Не осуди мя, не отступи от мене! Спасе мой и Боже мой — помилуй мя! Буди милостив мне, грешнику!"

— На земле только одно счастье для всех: жить с Богом, быть ра­бом Господа Иисуса Христа! — тихо сказал отец Александр.— Все ме­шающее этому — есть вражда на Бога и на самого себя.

Он проводил меня до калитки.

— Помни! Первейшая наша забота — молитва, беседа с Небом! Но чтобы молиться, надо беречь себя, то есть свой язык, свои чувства, свои глаза и уши, беречь свою совесть, свой ум от гнусных, вредных и злых мыслей, желаний, стараться быть собранным, помнить, что Бог все видит, слышит, стараться приучать себя к непрестанной молитве идя, сидя, лежа, за столом, беседуя, отвечая, рассуждая. Но чтобы никто об этом не знал, даже ваш самый близкий человек! — И как бы зная мое состояние, добавил: — Не терзай свою душу! Освободишься н поставишь матери памятник. Даст Бог мне здоровья, я отслужу на ее могиле молебен. Верю, что все будет хорошо. И за кино свое не волнуйся! Я каждый день молюсь, чтобы у тебя получилось!

Мы долго молчали.

— Вся моя жизнь здесь — вот эта тропинка. От дома до Церкви. Другой жизни я не знаю.— Он опять помолчал.— В природе ничего не изменилось: этот луг, река Щара... Только деревья на кладбище выросли. Я уже ко всему приготовился... Пошли, я тебя провожу

Мы медленно пошли по тропинке.

— Вторая наша забота после молитвы — любовь к окружающим. Апостол Павел говорил: "Любовь не умеет завидовать, не гордится, не знает дерзости и наглости, не умеет и не знает на своем настаивать, не сердится, не раздражается, не умеет думать про что-то плохое, плачет, когда видит и слышит неправду, насилие, обман, ликует и радуется радости у ближнего, всех любит, всем верит и всем доверяет!" Я мало читал, мало знаю, но последнее мое потрясение - Гоголь! Церковь должна причислить к лику Святых! Он посланник Божий! Он не брал перо в руки до тех пор, пока не помолится! "Рожден я вовсе не затем, чтобы произвести эпоху в области литературной. Дело мое проще и ближе: дело мое есть то, о котором прежде всего должен подумать всяк человек, не только один я. Дело мое — душа!" Это сказал Николай Васильевич! Я рад, что ты открываешь для себя этого писателя. Его идеи о преобразовании жизни в духе Православия до сего дня ждут воплощения. Вопрос возврата русской культуры к Святому Правосла­вию — это вопрос жизни будущей России! Это тоже Гоголь! Не будучи постриженным, он вел жизнь инока. У него не было собственного жилища. Свою долю наследства он разделил между родными и нищи­ми. Гоголь никогда не был женат, не был близок ни с одной женщиной. Он всю жизнь пребывал в послушании у своего духовного отца.

— А его смерть...

— За несколько часов до смерти Гоголь повторил несколько раз: "Да­вай, давай! Ну что же?" Потом закричал: "Лестницу, поскорей давай лест­ницу!" Это он просил лестницу, возводящую к Богу. И Пушкин за не­сколько минут до смерти схватил за руки сидящего рядом Даля и тоже закричал: "Ну, подымай меня, идем... да выше, выше... идем..." Потом от­крыл глаза, лицо прояснилось: "Кончена жизнь",— сказал тихо и умер! Много тайн мы еще не знаем! Их откроют уже другие поколения!

Я смотрел на батюшку. Его не было рядом со мной. Взор его был обращен куда-то далеко-далеко. Я не знал, о чем он сейчас думает, где были его мысли, я видел только одно: глаза его светились и в них было столько чистоты и мудрости, что я боялся разрушить этот миг, боялся помешать батюшке общаться с Богом!

— Последние слова, сказанные Гоголем в полном сознании перед смертью, были: "Как сладко умирать!" Зная, что именно страх смерти был основой его всежизненного покаяния, мы можем прикоснуться к величайшей тайне, сокрытой за этими словами, несущими глубочай­ший смысл.

Батюшка помолчал, потом перекрестился и начал читать:

— "Никтоже притекаяй к Тебе, посрамлен от Тебе исходит. Пре­чистая Богородица Дево, но просит благодати и приемлет дарование к полезному прощению!" Это молитва, составленная Гоголем к Пресвя­той Деве Марии Богородице. Ее очень любил государь Александр III и Бисмарк, а также иноки Афонского скита.

— Я пойду...

Сказал, а сам не двинулся с места.

— Иди!

Глаза его впились в мои глаза.

— Имей обязательную ежедневную привычку: отходя ко сну, про­смотреть пройденный день, обязательно записать все укоризны твоей совести и под впечатлением этого пережитого — принести свои мо­литвы на сон Богу и Божьей Матери, умоляя о прощении и о помощи все это возненавидеть и не повторить! И еще... Никогда не поправляй­ся, никогда не извиняйся, если ошибся. Бойся бояться осуждений тебя.

Не бойся, а радуйся, если о тебе будут думать и говорить плохо. Смиренно сердце радуется, когда о нем говорят плохо. Терпи всегда только молча, не умей злиться или обижаться. Ведь они радостей наших совсем не знают!

— Спасибо!

Он перекрестил меня.

— Я буду молиться за тебя!

У машины я оглянулся. Отец Александр стоял среди огромного поля сжатой ржи. Я возвращался в Минск и чувствовал его молитву:

"Всемилостивая Владычица моя, Пресвятая Госпоже, Всепречистая Дева, Богородице Марие, Мати Божия, несумненная и единственная моя Надежда, не гнушайся меня, не отвергай меня, не остави меня. Заступись, попроси, утешь. Прости, прости, Пречистая!"

Момент истины

"Прости, прости меня, Пречистая!"

Я повторяю эти слова ежедневно, совершив в своей душе грех,— согласившись снимать фильм по роману Владимира Богомолова. Я солгал всем: и Министерству культуры РБ, и Национальной киносту­дии "Беларусьфильм", и всем редакциям газет, дав интервью, что начи­наю снимать фильм "Момент истины". Правды ради скажу: осенью 1998 года меня вызвал заместитель министра культуры Ю. Н. Цветков и предложил снять фильм по знаменитому роману В. Богомолова.

— Я хочу прочитать роман заново,— сказал я.

— О такой постановке мечтает каждый режиссер,— сказал мне Юрий Николаевич.— Правда, одна попытка уже была и закончилась, ты знаешь чем?

— Богомолов через суд закрыл фильм Жалакявичюса!

Я перечитал роман восемь раз. И каждый раз я находил в нем все новые и новые оттенки в поведении и характеристике персонажей. Я был потрясен романом, как были потрясены им все семидесятники, когда он появился в "Роман-газете", но глубоко внутри мне не давала покоя мысль, что об этом я уже снял фильм, что "Наш бронепоезд", по сути своей, тоже об НКВД, о системе власти сталинского периода, но первичное чувство, вызванное прекрасной литературой, победило мое предчувствие. Я дал согласие. Юрий Николаевич передал мне сцена­рий Богомолова. И когда я внимательно прочитал сценарий, то понял, что он написан Богомоловым двадцать лет назад. Это не был сцена­рий, это был разрезанный ножницами прекрасный роман. С кинодра­матургией он не имел ничего общего. Я думал, что Богомолов перепишет сценарий, подойдет к нему творчески, но от этой работы автор отказался, и передо мной встала безумная задача — весь этот огром­ный роман с десятками линий перевести на киноязык. Я понимал, что вместить его в двухчасовой киновариант невозможно, будут огромные потери, как понимал и другое: то, что убедить Богомолова в своей версии тоже будет невозможно, а писать киносценарий он отказался.

— Владимир Осипович человек творческий, и ты найдешь с ним контакт,— успокоил меня заместитель министра.

И это была моя первая ошибка. Нельзя было давать согласие на сырой киносценарий. Меня все успокаивали: мол, есть роман, роман уникальный, и ты там найдешь все, что понадобится для фильма. Это да, но у меня другая профессия, мое дело не литературой заниматься, а ломать мозги, как ее перевести на экран средствами движущейся фо­тографии. За результат работы будут спрашивать не с Богомолова, а с меня: зачем брался?

Я поехал в Москву, и мы действительно нашли творческий контакт с Богомоловым. Я стал членом семьи в его доме. У нас было так много общего, если только имею право об этом говорить, что я великолепно чувствовал себя в его присутствии. У меня было много идей, и я не скрывал их от Владимира Осиповича. Меня настораживало только одно: почему они так долго дружили с Василем Быковым и почему сегодня он так плохо к нему относится?

Мои московские коллеги пугали меня Богомоловым. Он закрыл первый фильм по рассказу "Иван" — "Иваново детство", что потом снял Андрей Тарковский, он закрывал "Зосю", но не получилось, студия имени М. Горького отстояла готовый фильм, он закрыл Витаса Жалакявичюса, снявшего три четверти "Момента истины", и что это стоило жизни Жалакявичюсу.

— Я попытаюсь,— говорил я своим московским коллегам.— У меня сложились замечательные отношения с Богомоловым.

— Он очень жестокий человек! — убеждали меня.— Он беском­промиссный! Он чекист! Сталинской закваски!

Я слушал их и никому не верил. Я верил себе, не зная, что меня ждет впереди. Я приезжал в Москву, с вокзала звонил Богомолову и ехал к нему на Протопоповский переулок у станции метро "Проспект Мира". У него замечательная супруга, Раиса Александровна, милейший, добрейшей души человек, как и сам Владимир Осипович. В моем представлении это были истинно русские люди, какими их понимают белорусы. "Но почему, почему он так плохо думает о Быкове, с которым так долго дружил?" — не давало мне покоя. Если бы Быков в это время жил не в Финляндии, а в Минске, я задал бы ему этот вопрос. Потом эти сомнения ушли, я глубоко в душе привязался к Богомолову, не представляя себе лучшего взаимопонимания между автором и режис­сером.

"Прости, прости меня, Пречистая!"

Я написал режиссерский сценарий, начались пробы актеров на главные роли, но приступать к съемкам мы не могли — не хватало денег. Для всех стало ясно, что необходимо выходить на Россию, надо снимать совместную картину двух стран. Я позвонил Станиславу Го­ворухину, и он предложил мне выйти на депутата Государственной думы РФ В. В. Семаго.

— Поговори с ним, может, он возьмется за этот проект,— сказал Говорухин.— Я сейчас снял его в маленьком эпизоде в "Ворошилов­ском стрелке". Знаешь, с ним можно работать!

Сказал об этой идее Богомолову, и тот в течение суток навел все справки о Семаго. Позвонил мне и категорически заявил:

— Не надо с ним связываться! Он вор и жулик!

— Откуда вы знаете?

— Я про него и его жену все знаю! Какие у них фирмы, сколько казино, и вообще он человек не чистый! Я категорически против!

Я вышел на Семаго. Это было первого апреля 1999 года. Я пришел к нему в Думу и познакомился с человеком, внешне обаятельным, но хитрым, ловким и с очень отрицательной энергетикой.

— Мои корни в Беларуси,— сказал мне Владимир Владимирович.— Вы сам белорус?

— Да.

— Прислушайтесь, как звучит: Се-ма-га, Се-ма-а-га-а! Чисто бело­русская фамилия! Дед у меня из Любани. Это, кажется, Минская об­ласть? Какие-то родственники там остались, но я никого не знаю.

Он согласился стать продюсером "Момента истины".

— Миша, я перепроверил через своих друзей, генералов КГБ,— он вор и жулик,— решительно заявил Богомолов.— С ним не надо связы­ваться! Я вас предупредил!

— А где я достану денег?

— Сколько надо?

— Миллион долларов минимум!

Эта цифра подействовала на Богомолова.

— Беларусь не в состоянии вытянуть весь фильм?

— Не в состоянии!

— Может, обратиться к Президенту?

— Я считаю, надо выходить на Госкино России и снимать совмест­ный проект. Русский писатель, действие романа происходит в Запад­ной Белоруссии. Белорусский режиссер! Мы все кричим о союзе двух стран. Разве это не конкретный повод для сотрудничества?

Россия согласилась на коонродукцию с Беларусью. Договор между Министерством культуры РБ и Госкино РФ подписали, но деньги на производство из России не поступали, а уже начиналось лето, были подобраны актеры, необходимо было выезжать в экспедицию.

- Михаил! — трезвонил через день Богомолов.— Я настаиваю от­казаться от Семаго! Он обманет вас! Он повязан с уголовным миром! Разве вы не видите, как он себя ведет в Думе? Стыдобище!

— У нас нет выхода! Уже натура уходит! Лето кончается! Когда снимать будем? Зимой?

— Надо принять решительные меры!

— Уже поздно! — сказал я Богомолову.— Он берет кредит, чтобы начать съемки!

— Сколько?

— Пятьсот тысяч долларов!

Эта цифра тоже подействовала на Богомолова.

— Я вас предупредил!

И положил трубку.

Я поехал в Москву. Семаго собрал у себя в казино на Таганке помощников, друзей-бизнесменов, сели мы за большой стол, и Влади­мир Владимирович сказал:

— Мы чего здесь собрались? — Он язвительно посмотрел в мою сторону.— Кино Пташуку помочь снять? Или подумать, сколько мы можем отстегнуть себе от сметы фильма? Ну, какие предложения?

Первым заговорил Олег Могучев, исполнительный продюсер:

— Надо увеличивать смету!

— За счет чего? — спросил Семаго.

— Вот пусть Михаил Николаевич думает, он режиссер, он должен предложить нам объем работ, мы просчитаем.

— Вы уже работали в кино, на сколько потянет бюджет этого фильма? — спросил Семаго у Могучева.

— По моим прикидкам, миллионов пять долларов!

Стол оживился. Семаго воспрял духом.

Михаил Николаевич! — обратился он ко мне.— Вы согласны с Олегом Николаевичем?

— Для нашего фильма это очень большие деньги! За такую сумму можно снять два фильма! — сказал я.

— Ваши слова неубедительны! — парировал Семаго.

— История в романе носит камерный характер. Все сконцентри­ровано на психологии людей! Потом учтите, согласно договору, основ­ные затраты на съемки берет Беларусь.

- Какие?

- Министерство обороны РБ поставляет нам армию! Почти тыся­чу солдат в течение двух месяцев. Белорусская железная дорога ре­монтирует два паровоза сороковых годов и готовит два состава двухос­ных платформ, которые Министерство обороны загрузит военной тех­никой. Кроме этого, военный авторемонтный завод переделывает пять­десят "ЗИЛов" под американские "студебеккеры". И за все платит бело­русская сторона! Это основные затраты, я не говорю о зарплате съе­мочной группе, оплате гостиницы, суточных, съемочной техники, ав­тотранспорта.

Это не понравилось Семаго.

— Вы не правы, Михаил Николаевич! — сказал Олег Могучев.— На российскую сторону ложится валютная оплата актеров, а вы пригласи­ли очень дорогих актеров: Миронов, Петренко, Беата Тышкевич! Мас­совые сцены мы сделаем на компьютере! Сегодня уже никто не снима­ет массовку вживую! А звук? Вы же хотите сделать фильм в системе "Долби-стерео"?

— Хочу!

— Для этого надо купить у англичан лицензию!

— Это пятнадцать тысяч долларов!

— А пленка, обработка?

— Ну не пять миллионов! Нам никто не поверит!

— Все зависит от нас! Насколько мы правильно обоснуем наши затраты! — вмешался Семаго. Он был явно недоволен разговором.

Эту сцену в казино я пересказал Богомолову.

— Жулики! Жулики и воры! — кричал Владимир Осипович.— Я вас предупреждал: не связывайтесь с Семаго! Он давно на крючке КГБ! Неуже­ли вы не понимаете, что ваше кино для него — идеальный отмыв денег!

Я не знал, что делать.

— Вы доложили об этом министру культуры? Что он?

— "Потрачено много денег, надо начинать съемки!" Безвыходное положение! Его и использует Семаго!

Богомолов из угла в угол ходил по кухне, где мы всегда сидели.

— Надо принимать решительные меры!

— Какие?

— Вплоть до остановки картины!

— На это никто не пойдет! Уже затрачены большие деньги! Прези­денту пообещали картину к 9 мая 2000 года! Один выход: контроль над поступающими из России деньгами и четко просчитать всю смету фильма!

— Михаил! Какую ерунду вы, извините, несете! — Богомолов не­истовствовал.— Кто будет считать? Семаго? Он уже представил свой вариант! Пять миллионов долларов! У нас в России полное беззако­ние! К власти пришли воры! Они всегда договорятся! Наивный вы человек!

19 июля мы начали съемки в Гродно на военном полигоне. Семаго был против, но мы не могли ждать: уходило лето. На стороне группы было руководство Министерства культуры РБ.

Никогда не забуду этот день!

Я снимал массовые сцены в телесериале "Время выбрало нас". Десять дней по пять тысяч человек Это был немецкий концлагерь, который мы снимали на натурной площадке в Смолевичах под Мин­ском. Но то, что я увидел на полигоне под Гродно, привело меня в ужас. Съемочная площадка длиной в полтора километра была заполнена армией и техникой. И вдруг вся эта армада по одному моему слову: "Начали!" — двинулась! Видавшие виды командиры гродненского во­енного корпуса тоже пришли в ужас! Пыль, тридцатипятиградусная жара, машины, люди, и все это без отдыха — с раннего утра до поздне­го вечера. А случалось — с утра и до утра! По ночам, под проливным дождем, который мы "делали", шла и шла огромная колонна на "запад", к Берлину. Так было задумано. Потом Богомолов скажет: "Зачем такая огромная масса народу?" Я мысленно отвечал ему: "Если нет этой массы, если нет скопления военной техники — что здесь делать вражь­им радистам, которых так активно ищет группа Алехина?"

Через неделю съемок я выдохся, не узнавал себя. Возвращался в гос­тиницу и падал с ног. Мне ничего не хотелось, кроме одного — вы­спаться! Я уставал физически. Лицо кровоточило от солнечных ожогов.

Съемочная группа работала на износ. Администрация, осветители, костюмеры — все работали на износ. Я не могу ни в кого бросить камень. Потом, через какое-то время, все будут вспоминать, какой это был ад! Были дни, когда я молил Бога, чтобы Он послал дождь, чтобы тот лил несколько дней и мы все смогли отдохнуть! Дождя не было! Мы сгорали от жары, один только мой пятилетний Мишка носился по съемочной площадке как угорелый и был счастлив видеть живых сол­дат, боевые машины и настоящее оружие. Это останется в его памяти на всю жизнь.

— Лучше неделя учений, чем один день съемок! — так говорили мне старшие офицеры, наблюдавшие ежедневно за работой группы.

Были минуты, когда я оставался на площадке один, все падали от усталости и жары, и мне необходимы были помощники в лице офице­ров, чтобы поднять солдат. Я искал их и не мог найти. Они прятались за кустами полигона, не желая конфликтовать с солдатами.

— Почему вы прячетесь? — спросил я одного майора.

Он не смутился, ответил прямо:

— За вашу работу мне никто не платит!

— Но мы платим Министерству обороны, и довольно большие деньги. За каждого солдата, за каждого офицера.

— Я этого не чувствую!

Я убедился, что армия уже стала другая. И офицеры другие!

— Кто к нам приходит? — жаловались офицеры на солдат.— Нар­кота, уличный сброд! От них родители отказываются, а мы — воспи­тывай!

— Не все же наркоманы!

— Нормальные ломаются, не выдерживают!

— Сильного не сломаешь! — упирался я.

— Казарма — старая хозяйка! Там кого угодно сломают! Не подчи­нится — после армии найдут, из рук жены или матери вытянут!

После каждого дубля солдаты падали как снопы. Удивительное зре­лище: съемочная группа держалась, а солдаты и офицеры падали!

Это — горькое воспоминание, но оно меркнет перед тем, что меня вдало дальше. Из Гродно мы переехали в Слоним. С нами перебазиро­валась армия и поселилась в палаточном городке воинской части. В первых числах августа к нам приехал Семаго вместе с женой и сыном. Они вели себя как баре, или, как говорят в народе,— "барье". Я с тру­дом сдерживался, противно было наблюдать за их хамством, особенно его жены, чувствовавшей себя хозяйкой фильма.

— Михаил Николаевич,— обратился ко мне Женя Миронов, ис­полнитель главной роли — Алехина.— Я прошу вас — пусть они поки­нут площадку, я не могу работать! Мы пашем, а они семечки лузгают! Противно! Кто они такие? Кто он, Семаго? Вор!

— Успокойся! Они завтра уедут!

— Я такое впервые вижу! Это — хамство!

Миронов был прав. Был прав и тогда, когда Семаго рвался играть роль Полякова, вторую главную роль. И Женя уперся "рогом", сказал:

— Если он будет сниматься, я уйду с фильма!

С этого все и началось!

Для всех московских СМИ он сказал: "“Момент истины” — это не только его дебют как продюсера, но прежде всего — актерский!"

— Представьте, Михаил Николаевич, что в нашем фильме одну из главных ролей играет Жириновский! — говорил Женя Миронов.— То же самое с Семаго! Это позор для картины! Если вы согласитесь, я уйду!

Я не согласился и снял Семаго с роли.

— Теперь ты пожизненный враг Семаго! — сказала дома жена.

— Ты же у меня не рвешься на главные роли, как жены многих режиссеров! Почему, по какому праву он должен играть одну из глав­ных ролей? Меня никто не поймет! И тут Миронов прав!

А он к этому времени заключил сам с собой контракт на исполне­ние роли Полякова. Без согласия режиссера. На каждом контракте с актером в кино режиссер ставит свою визу. Семаго не счел это нуж­ным делать: утвердил сам себя, и все! Нравится, не нравится — сни­майте меня! Притом, что все были на моей стороне: и Министерство культуры РБ, и Богомолов, и даже вся съемочная группа, которая в этих вопросах не играет решающей роли, но она является душой любого фильма и, как никто другой, чувствует — подходит актер к роли или не подходит. Это истина, которую никогда не следует сбрасывать со счетов. И если группе не нравится актер, то и отношение к нему будет как к нелюбимому актеру, и всякий тонко чувствующий актер поймет это, а в целом все отразится на качестве фильма.

"Прости, прости меня, Пречистая!"

Каждый день съемок давался мне кровью. Семаго не платил людям зарплату, группа нервничала, это отражалось на работе, но справедли­вости ради следует сказать — все были уверены, что я их не подведу. Со многими я работал начиная с 1974 года, когда снимал свою первую картину на "Беларусьфильме". У всех поднималось настроение, когда второй оператор привозил из Москвы отснятый материал,— это осо­бые дни съемочного периода любой группы. Люди смотрят на свою работу, и если это хороший материал, то гордость за снимаемый фильм возрастает. Многие режиссеры не показывают рабочий матери­ал съемочной группе. Я показываю. Все смотрят со мной вместе. Я смотрю первый раз, первый раз смотрит и группа. Это очень важный психологический момент: люди понимают, что от них никто ничего не скрывает. Даже больше: на следующий день я собираю группу, и мы обсувдаем отснятый материал. На всех этапах работы — монтаж, озву­чание, первую редакцию — я приглашаю группу смотреть тот или другой вариант фильма. Я рад обсудить будущий фильм с любым членом съемочной группы, независимо от того, кем он работает: води­телем, рабочим, осветителем или вторым режиссером. Все они внесли свою долю в каждый отснятый кадр.

Из голливудских дневников

3.04.02. Голливуд. США

Прилетел в Лос-Анджелес. Долго не пропускали в аэропорту — нет адреса, где я буду жить.

Поселили в г-це "Best Western", № 231, 2-й этаж.

Поужинали в ресторане "Узбекистан — Голливуд". Завтра работа на студии. Всё по-новому. Другой мир. Другая жизнь. Все, все другое. Огромный город. Лето. Тепло. Никто никуда не торопиться. Уверенная жизнь. Все друг другу улыбаются, здороваются утром, днем, вечером... Как будто давно знакомы. Вот чудо, так чудо, где такое может быть?

Я открываю для себя Америку!

4.04.02 США. Голливуд

Первый рабочий день в кампании звука. Подкладывали и проверяли английские реплики.

Прослушали и уточнили музыку.

Рабочий день был с 9.00 до 19.30 вечера.

Компания в восторге от музыки и фильма.

Женя, он ведет пост-продакшн, великолепно чувствует материал фильма, монтаж и весь звук.

Американец Дэн великолепно чувствует речь.

Звонил Лиле. У нас было утро, а в Минске вечер.

5.04.02. США. Голливуд Лос-Анджелес

С 10.00 подкладывали музыку, потом проверяли все спецэффекты. Вся голливудская компания в восторге от фильма. Они даже снизили цену за свою работу и увеличили качество - "долби" будет такой, как в США.

Все они носятся со мной, готовят нам обед, предоставляют все, что необходимо.

Работаем до 21.00 с Женей, потом он привез меня в "Best Western", по дороге купил я бургундского красного вина в американском супермаркете. Приехал в свой "Western", выпил его и лег спать.

Завтра - выходной!

6.04.02. США. Голливуд. Лос-Анджелес

Суббота. Выходной. Утром попил бургундского, помылся, попил кофе и еду в путешествие по Лос-Анджелесу и Океании, Калифорнии.

С Женей были на "Юниверсал", посмотрели весь Голливуд, поехали на Беверли-Хилз, потом в Санта-Монику, погуляли по набережной оке­ана. В 19.00 сидели в японском ресторане в Санта-Монике: я, продюсер в его окружение.

7.04.02. США. Голливуд Лос-Анджелес

Я проснулся в Голливуде. Темно. Первое воскресенье в жизни — в Америке и, по-видимому, последнее! Так хочется пойти в церковь! Православную! И поблагодарить Бога за всё, что Он сделал для меня!

Спасибо, Господи!

В 12.00 меня повезли по музеям Лос-Анджелеса. Я потрясен. Пили кофе, и я придумал весь рисунок "Американской матери". Гуляли до 17.00. К 18.00 поехал на такси в русский ресторан "Нью-Йорк" с армянским таксистом за 8 долларов. Русский ресторан был очень "русским".

8.04.02. США. Голливуд. Лос-Анджелес

Работаем с утра. Завтра — перезапись.

Перезапись — "микс" — не получилась!

Целый день убили только на одну сцену — начало войны.

Американцы — профессионалы высокого качества, но образную структуру фильма не чувствуют и не понимают! Что видят на экра­не, так и делают звук, и прекрасно делают, но кино — это не только то, что видим в кадре, но что и за кадром! И, может, это важнее всего!

Встретился с земляком — Женей Лазаревым из "Маяковки". Три года живет здесь с женой, преподает в университете. Многое мне открыл, но так ли это?

Работали до 20.00! Заехали в офис. Опять встретился с Лазаревым, передал брату деньги — 140 долларов. Вот так! Не больше и не меньше — 140! Для Минска и это деньги!

Я опять сражаюсь, что в Минске, что в Лос-Анджелесе! Не чувству­ют американцы того, что я чувствую и как всё надо делать! В этом и суть моей профессии!

Лос-Анджелес — чудный вечером! Но это не Лас-Вегас и не Сан-Фран­циско. Это город искусства! Я вчера был поражен Беверли-Хилз! Там жи­вут звезды! Как наши "новые" русские! И неизвестно, кто лучше живет!

Купил на вечер бургундского, выпил несколько бокалов и с чистой совестью ложусь спать!

Моя идея "Американской матери" будет обсуждаться до моего отъез­да! Мэрил Стрип — главная роль? Стара!

9.04.02. США. Голливуд! Вторник

Работаем с раннего утра. Выяснилось, что к моему отъезду не успеем сделать перезапись.

Бен, звукорежиссер, сказал:

— Майкл! Без вас мы не сделаем фильм!

— У меня вылет 13-го!

— Вы должны остаться!

Вечером перезвонил продюсер и предложил остаться еще на неделю.

— Хорошо! — сказал я.— Но у меня целевой билет, и его, мне сказали, нельзя переделать!

— Я постараюсь,— ответил продюсер.

Вся студия, все американцы в восторге, как мы всё делаем! Это говорят мне в глаза и за глаза. Я чувствую по ним, по их отношению ко мне!

Сейчас 8.28 вечера. В Минске — утро! Должна звонить Лиля. Я предупредил ее, что задерживаюсь на неделю.

Купил еще вчера бутыль (1,5) бургундского вина и сейчас замеча­тельно себя чувствую.

Какие здесь супермаркеты! Что здесь лежит на прилавках! Господи!

Нам и не снилось!

Лиля не позвонила!..

Потом выяснилось — не могла ко мне дозвониться! А жаль...

Связь Лос-Анджелеса из-за гор Голливуда просто отвратительна...

10.04.02. США. Голливуд. Лос-Анджелес

Здесь 7 утра, а дома 7 вечера. Там подо мной, под "шариком" заканчивается среда 10.04.02, а здесь только начинается новый день — 10.04.02. Среда. Моя Беларусь опережает Америку...

Женя не может работать на звуке!

Сегодня столкнулся с американцами. Они сделали мне звук, но не то, что мне надо. Они не понимают образного решения сцены в звуке, подкладывают то, что видят, а это в корне неверно. Дал им ......., и они вздрогнули!

Позвонила Лиля — 22.30 вечера, в Минске — 8.30 утра...

Сказала: 26—28 быть в Москве на "Нике". Выдвинули три картины: мою, Сокурова, Евстигнеева. По шести номинациям идет "Август...":

1. 3а лучший фильм.

2. Оператор В. Спорышков.

3. Звукорежиссер И. Майоров.

4. За лучшую мужскую роль — Е. Миронов.

5. Роль второго плана — А. Панин.

6. Открытие года — В. Галкин.

11.04.02. США. Голливуд. Лос-Анджелес

Гулял до обеда по городу, в 14.00 с продюсером едем на презента­цию "Кодака" в Голливуде. Там покажут новые технологии "Кодака".

Завтра — перезапись! Очень волнуюсь. Не за себя, а за то, как американцы будут все это делать! Технари они хорошие, но по творче­ству — мы выше!

Я обалдел от Голливуд-бульвара, вдоль которого "звезды" на тротуа­ре. И по ним никто не ходит, все только фотографируются. На улице одни туристы — Японии и Австралии...

Купил своим маленькие "реликвии" Голливуда. Пусть останется па­мять, может быть, больше уже никогда в своей жизни не буду в Америке.

Слава Богу! Надо молиться, чтобы всё сложилось хорошо!..

...Надо общаться, а я языка не знаю! Одно мое лишь преимуще­ство — мой экран! И всё! Больше ничего!

Вернулся с "Кодака". Увидел уникальную вещь: компьютер делает любой цвет и печатает на негатив.

На улице жара — белорусское лето в середине апреля. Продюсер с польским оператором привез меня к магазину, и вот я в номере. Пытаюсь учить английский и дурак дураком — отшибает память, ни одного слова не могу запомнить.

12.04.02. США. Голливуд

В 9.30 начало перезаписи. Впервые в своей жизни у меня переза­пись в Голливуде, в голливудской студии.

Я уже прошел их школу. И могу с уверенностью сказать — мы на высоте! То, что предлагал я,— им в голову не приходило! Они "торча­ли" каждый день! Это всё было, когда подкладывали звук Джеф сказал: "У вас потрясающее чутье на экран!"

Господи! Неужели это случилось! Я нашел то, чего в фильме не было,— нашел прекрасную интонацию всего фильма. Бен (звуко­режиссер) в восторге! Случилось то, о чем я и предполагать не мог!

Продюсер приехал, убедился, что все в порядке, и уехал. Боже мой, все были в восторге! Американцы, как дети!

Господи! Как я молился Тебе, чтобы выжить в Москве на "Августе...", так я молюсь, благодаря Тебя за то, что происходит в Америке.

Я никогда не думал, что Америка в лице этой студии будет молить­ся на меня!

Завтра, 13.04.02, я должен был уезжать из США, но мне перенесли отъезд на 17.04.02. На среду! 19.04.02 я должен быть в Минске! И всё!

13.04.02. США. Голливуд. Лос-Анджелес

Сегодня моя вторая суббота в США. Пойду гулять по Голливуду, по центру Лос-Анджелеса.

Запишу заявку сценарную — "Американской матери".

С Женей поехали в магазин и купили Мишке подарки — водяную пушку и пистолет.

Вернулся в гостиницу "Best Western" и работаю над заявкой, кото­рую я должен завтра передать продюсеру.

Уже как-то привык к гостинице, к Голливуду, к людям, с которыми я работаю, и они, я чувствую, тоже привыкли ко мне. С Беном мы прекрасно понимаем друг друга.

Оказалось, что они в студии смотрели мой "Август..." и он им очень понравился.

В воскресенье у продюсера будет день рождения. В машине он пригласил меня. Спасибо! В этот день моей дочери 34 года! У нее тоже день рождения! Вот это совпадение!

Господи! Помоги мне здесь!

Лиля попросила Мишке купить детский автомат или пистолет. Он очень просит ему это купить! Думаю, что в Лос-Анджелесе смогу это сделать!

14.04.02 США. Голливуд. Лос-Анджелес

Сегодня моей доченьке 34 года. Господи, как пролетело время! Лучше бы я не видел этой Америки! Только отсюда, здесь я понял, как мы жили и живем...

Здесь утро, а дома поздний воскресный вечер! Мои любимые уже посидели и отпраздновали день рождения доченьки! 34 года! Ее надо привезти сюда!

Я уже здесь больше десяти дней. Уезжать не хочется: тепло, хоро­шо, мир другой, жизнь другая...

В 13.15 уезжаю к продюсеру на день рождения. Будем гулять в каком-то парке Лос-Анджелеса...

...Собралось много народа из России, Франции и т. д.

Потом стало мало и уехали в Санта-Монику в итальянский ресто­ран... Поели итальяно-пельмени, попили их вина, и меня привезли домой в "Best Western".

Вечером звонила Лиля... Я так был рад ее звонку...

15.04.02. США. Голливуд. Лос-Анджелес

Весь рабочий день делали "микс". Голова прошла только во второй половине дня. Бен — хороший звукорежиссер, чутье отличное, вкус хороший, но размаха нет— всё чего-то боится! Я прихожу к выводу, что здесь у всех какой-то страх.

16.04.02. США. Голливуд. Лос-Анджелес

Весь день работали на "миксе"...

Потом посидели поужинали в ресторане... И всё! Сегодня мой последний вечер в Америке! Может, уже больше никогда я здесь не буду!

Господи! Верни меня в Америку! Какая страна, какой народ! Какой чудный Лос-Анджелес!

Женя привез мне лекарство от гипертонии бесплатно! Свой, белорус, это сделал! Женя Лазарев из Минска. Лекарство на 960 долларов — 24 коробки по 40.

Я не устал, но нет радости на душе оттого, что завтра уезжаю на Родину.

Трудно покидать Америку! Трудно согласиться с тем, что уже всё! Две недели, как один день!

17.04.02. США. Голливуд. Лос-Анджелес

Мой последний день (полдня) в Америке. Сегодня должен улететь, если всё будет хорошо! В Москву...

Господи! Помоги мне!..

ПРОЩАЙ, АМЕРИКА! ПРОЩАЙ!!!

Доехал до аэропорта в Лос-Анджелесе... Провозился с Мишкиными подарками и улетел...

18.04.02. США - РОССИЯ. Перелет.

В Москве! Вечером на поезд и домой, в родной Мінск!

19.04.02. Дома! Какая радость у Лильки! Боже мой!

25.04.02. С Лилей выехали в Москву на "Нику".

26.04.02. Москва! Завтра "Ника". Номинирован в шести номина­циях...

Лиля пошла в церковь!..