И ВОССТАНЕТ ВЕТЕР Баллады

Ах, какие над Невой яркие зарницы!

Только звон колоколов и тяжел, и груб.

Погоди-ка, погляди, капитан Возницын, —

Для тебя давно готов тут смолистый сруб.

«Колот шпагой, пулями в двух местах прострелен,

И горел я, и тонул — вел со смертью спор…

Но не ведал, Борух, что жребий уж отмерен:

Нам с тобою — палачи да Гостиный двор…

Борух, что так плачешь ты, мой дружок еврейский?

Вон они, солдатики — все двенадцать в ряд.

Погоди-ка, погляди ты на люд рассейский!

На миру и смерть красна — правду говорят.

А жена законная курвой оказалась:

Ей — поместье, ну а мне — муки да позор.

Побежала, донесла — и судьба досталась

Нам с тобою — палачи да Гостиный двор…

Борух, ты спроси, зачем я в жиды подался?

Знаешь, братец, никому не был я своим.

Погоди-ка, погляди — чужаком остался!

Чужаком уйду сейчас в этот черный дым...

И далек родимый дом — да и нету дома.

И вовек не добежать до высоких гор...

Да и сердце давит мне смертная истома:

Нам с тобою — палачи да Гостиный двор…

Говорил нам твой сосед — добрый малый Тóвит:

Мол, бегите вы в Литву, убирайтесь с глаз…

Погоди-ка, погляди — баньку нам готовят,

Чтобы до костей прогреть нас в последний раз.

Помолись — и не пускай слезы на ресницы,

О себе — и обо мне, помня уговор.

Не тужи — с тобой идет капитан Возницын!

Что нам сруб да палачи — да Гостиный двор!..»

В небе гаснут без следа яркие зарницы.

День уйдет, и побегут тени по земле.

Погоди-ка, погляди, русская столица —

То ли облако летит, то ль курьер в седле.

Черен пепел, горек дым и мутна водица.

Не гудят колокола, не горит костер…

А на облачке сидит капитан Возницын

И глядит,

глядит,

глядит

на Гостиный двор.

Знамена да ружья, трава да песок,

За лесом овраги да логи.

Французская армия шла на восток

По старой Смоленской дороге.

Солдатская жизнь — то поход, то привал,

И в кости играет, и в прятки.

Солдатам полковник Вержé приказал

У рощи поставить палатки.

А тусклое солнце заходит уже,

И ночь в ожидании скором.

И близкую рощу полковник Вержé

Велел осмотреть гренадерам.

Из рощи солдаты пришли не одни,

К палатке Вержé прошагали,

Ему доложили, что в роще они

Торговца-еврея поймали.

Полковник вскричал: «Ты лазутчик, еврей,

Для русского войска старался!»

Торговец твердил, что случайно, ей-ей,

Он здесь на французов нарвался:

«Купил для вола на базаре ярмо,

Про лагерь солдатский не знаю!»

Но в сумке большой у еврея письмо

Нашлось — к генералу Барклаю…

«Ну что же, теперь можешь врать иль молчать,

Нам правду бумага сказала!»

Шпиона полковник велел расстрелять,

И кликнул солдат и капрала.

…Слезою лазутчик усы оросил,

Не глядя в солдатские лица.

А после капрала еврей попросил,

Позволить ему помолиться.

Ответил капрал: «Скоро солнце зайдет,

Пора!» И добавил сурово:

«Тебя без молитвы Всевышний поймет,

Коль выписан пропуск свинцовый».

Рукою взмахнул и скомандовал: «Пли!»

Лес дрогнул от птичьего крика.

И залп прогремел. В придорожной пыли

Остался лежать горемыка.

Солдаты нескоро отправились спать,

Хоть новый поход на пороге —

Под бой барабанов им завтра опять

Шагать по Смоленской дороге.

Забвенья искали в дешевом вине,

Потом разбрелись по палаткам.

Мечтали они о предутреннем сне,

Солдатском — глубоком и кратком.

…Капрал у костра оставался один.

Лишь хмурое утро подкралось,

Из ранца достал он сидур, и тфилин,

И бережно сложенный талес.

А где-то вдали грохотала гроза,

И ветер раскачивал крону…

Прочел он молитву еврейскую за

Еврейскую душу шпиона.

Он молча стоял пред халифом,

В крови — и своей, и чужой.

Звучали хвалебные речи,

И молвил владыка: «Герой!

Ты шел без кольчуги и шлема

В сраженье, с открытым лицом!

Примером был воинам в битве,

Был из храбрецов — храбрецом!

Так дай же свой меч благородный,

Хочу я тотчас приказать

Украсить смарагдом, рубином,

Алмазом — его рукоять!»

Ни пятнышка крови не видно.

Как зеркало, светел клинок.

«Когда же, о воин, оружье

От крови очистить ты смог?»

И воин владыке ответил,

Не пряча лица своего:

«Не нужно оружие чистить,

Коль не обнажаешь его.

Я шел впереди, не склоняясь,

Чтоб воинов в битву вести.

Но в гуще сраженья удара

Ни разу не смог нанести.

Я клялся тебе, о владыка,

В сраженьях быть первым — и вот

Я первый в бою и сегодня,

Но враг — иудейский народ.

Рожден иудеем, но позже

Я веру иную познал,

Отверг я Завет и душою,

И сердцем Пророка признал.

Но клятву принес я тогда же

Себе — не вождю, не царю, —

Что кровью несчастных собратьев,

Оружия не обагрю».

Халиф, отослав приближенных,

Промолвил: «Ты должен уйти.

Тебя мои воины ценят,

Но дальше нам не по пути.

Что воин подумает, глядя,

Как славный его командир

Нарочно себя подставляет

Ударам мечей и секир?

Ты, друг мой, отважен и стоек.

Такое не всем по плечу.

Ступай. Ты был верен, и все же

Я видеть тебя не хочу».

Рассветное тусклое солнце

Светило над пылью дорог.

На запад отправилось войско,

А воин ушел на восток.

…Но в древнем Иерусалиме

Героя не помнит никто.

Лишь путник шагает усталый

С улыбкой на темном лице.

Это было на западе Польши

В незапамятные времена.

Шесть веков — или, может быть, больше —

Пронеслись за волною волна…

То ли ветер шумит перелеском,

То ли шепчет чуть слышно трава:

Жили-были в предместье еврейском

Сендер-коэн и Рейзел-вдова.

Слух прошел по предместью весною,

Повторяли не раз и не два:

«Скоро Сендеру станет женою

Молчаливая Рейзел-вдова».

И тогда отворачивать взоры

Стали добрые люди от них.

Пересуды пошли, разговоры...

И к раввину явился жених:

«Рабби Ицхак, хочу я жениться,

И невеста скромна и тиха.

Полюбил я вдову, не девицу!

Чем же эта невеста плоха?!»

Был раввин непривычно спокоен,

Только руки дрожали сильней:

«Ты — из рода священников, коэн,

Ты жениться не можешь на ней!

То ль злонравие мужа причиной,

То ли так уж сложилось само,

Но супруг перед самой кончиной

Подписал разводное письмо.

Были мутные сплетни в народе,

Но свидетелей есть имена,

И выходит, что Рейзел в разводе,

По закону запретна она!»

И воскликнул тогда Сендер-коэн:

«Коли так ты ведешь разговор,

Коль закон твой бездушно устроен,

Мы пойдем в христианский собор!»

…Шли к собору при полном молчанье.

Город будто от страха застыл.

Перед самым началом венчанья

Им дорогу раввин преградил.

Лик его был печален и темен,

А слова походили на стон:

«Отвергаешь ты Господа, коэн!

Покарает отступника Он!»

Только взгляда он был удостоен.

Показались пустыми слова.

Не услышал его Сендер-коэн,

Не услышала Рейзел-вдова.

И внезапно раскатами грома

Был нарушен небесный покой.

Тьма спустилась на город, истома

Души полнила смертной тоской…

И взметнулось подземное пламя,

И в колодце вскипела вода,

И разверзлась земля под ногами,

И сошлась, не оставив следа!..

Не воротятся аисты в гнезда

У давно обмелевшей реки,

А немые свидетели — звезды —

Безучастны и так далеки.

Пролетели века незаметно,

Не растет за оградой трава.

Здесь когда-то исчезли бесследно

Сендер-коэн и Рейзел-вдова.

Наказание или награда?

Ведь разлуки не дал им Господь:

В небесах или в сумраке ада

Стали двое — единая плоть.

И беззвучно танцуют пылинки

В серебристом сиянье луны.

…А у Рейзел глаза, словно льдинки, —

Так прозрачны и холодны…

Дальний Восток, гарнизонный оркестр,

Робкие взгляды, простые слова…

Музыка, музыка льется с небес,

Звонкой струною дрожит тетива.

Музыка, музыка вместо письма,

Пена слетает с могучей волны —

То ли оркестр, то ль природа сама

Дарит сегодня прозрачные сны…

Плавно Амур свои воды несет…

Музыка вечно над ними плывет…

Бьют барабаны и трубы трубят…

Медные волны уходят в закат…

Что ж, музыкант — и чужая жена…

Нынче печален могучий поток,

Тусклою стала речная волна.

Вальса напев не проступит меж строк.

Он — на войну, а она — в Петербург.

Тысячи верст между ними легли.

Воздух морозный сегодня упруг.

Звуки летят, как посланья любви…

Где-то Амур, где-то снова война.

Здесь — революция, там — тишина…

Тают надежды и гаснут огни.

Больше вовек не встречались они.

Время густеет — в Одессе, в Москве

И в Петербурге… Полуденный зной.

Музыка снова плывет в синеве.

Звуки ли, тучи парят над землей?

…Дальний Восток, гарнизонный оркестр,

Берег амурский и тих, и суров.

Где-то на Тихвинском — каменный крест.

В гетто — телами заполненный ров…

Только Амур свои воды несет…

Музыка вальса над ними плывет…

Тусклою медью окрашен закат…

И не вернуть те минуты назад…

Небо синее раскрылось, будто звездный веер.

Жил в местечке на Волыни арендатор Меир.

То поляки, то козаки, будто волки, рыщут,

Меир наш сидит в подвале или на горище.

Годы черные умчались, он живым остался.

Как-то поздно, на подводе Меир возвращался.

Вдруг козак навстречу вышел и взмахнул рукою:

«Неслучайно повстречались ночью мы с тобою…»

Над рекою туча ходит, черной птицей рея.

Над рекой козак зарезал Меира-еврея.

То не туча разметалась, не седая буря —

То судья спросил козака, грозно брови хмуря:

«Ты ли горло перерезал Меиру-еврею?»

И козак ответил твердо: «Я — и не жалею!

Я скажу, судья вельможный, я тебе откроюсь.

Ты меня казнить прикажешь, я и успокоюсь.

Меир был моим соседом и единоверцем.

И пришел я в вашу веру не с открытым сердцем.

Мой отец — Рувим-сапожник, мать звалась Рахилью.

Их могил не сыщешь нынче, занесло их пылью…

А еще была дивчина — душу мне открыла.

Я любил ее, панове, — и она любила.

Да бедна была дивчина, сам я беден тоже.

И просватал Хаву Меир — что ж ты сделал, Боже?!

Арендатору мамаша много задолжала…

Как узнала то дивчина — сразу прибежала.

Но стоял я рядом с нею и не чуял лиха!

А она ко мне склонилась и сказала тихо:

«С нелюбимым жить не буду…» — и взглянула жгуче.

Ночью бросилась на камни с той проклятой кручи.

И от крови стали камни красными, как маки.

Бросил я родную веру — и ушел в козаки!»

И сказал судья сурово: «Будешь ты, козаче,

Завтра предан лютой смерти — и никак иначе.

Но священника пришлю я, ты ему покайся.

Он тебе грехи отпустит, ты не сомневайся!»

«Не священника пришли мне — ты пришли раввина.

За еврейского молиться, за дурного сына.

А в могилу положите мне щепотку праха,

Та щепоть меня спасала от беды и страха.

Прах из Иерусалима, из Святого града,

Ну а больше мне, панове, ничего не надо».

Как-то раз надумал Довбуш к рабби Бешту в дом вломиться,

Чтоб разжиться у раввина и деньгами, и вином.

Вышиб дверь и на пороге встал: в одной руке рушниця,

А другой сжимает саблю, сердце ходит ходуном...

Было то в канун субботы. Видит легинь — стол накрытый.

И хозяин с полным кубком во главе стола стоит.

И воскликнул грозно Довбуш, тот разбойник знаменитый:

«Подавай сюда припасы да вино, поганый жид!»

Но как будто не услышал ватажка хозяин дома,

Молча он смотрел на кубок, лишь губами шевелил.

Разозлился крепко легинь: «Тут клинок, а не солома!»

Ухватил он рабби Бешта и тряхнул что было сил.

Покачнулся реб Исроэль, покачнулся полный кубок,

Капля винная упала на разбойничий клинок.

И тотчас Олексе будто смертным льдом сковало губы,

И разжались пальцы сами, отпустили черенок.

Испугался грозный Довбуш — что за чудо приключилось?

Ухватил разбойник саблю, а поднять ее не смог!

Лег клинок у ног Олексы... Капля алая дымилась...

И попятился разбойник, и споткнулся о порог.

Рабби Бешт благословенье дочитал и улыбнулся.

«Проходи, — сказал негромко, — с миром ты, так пей и ешь!»

С той поры во все субботы Довбуш сабли не коснулся:

Больно тяжкой становилась от вина, что прóлил Бешт.

И пошла молва в Карпатах: по субботам Довбуш славный

Безоружен, беззащитен, будто малое дитя.

Собрались враги Олексы, и сказал им вóрог главный:

«Коли так — пойдем в субботу и возьмем его шутя!»

Вот тишком они подкрались, вот они ввалились в хату,

Что стояла за пригорком, на окраине села.

Как тут голыми руками отобьешься от проклятых?

А они в лицо смеются: «Довбуш, смерть твоя пришла!»

Только Довбушева сабля, что лежала в ножнах тихо,

Вдруг взлетела и влетела прямо в руку ватажку.

И взмахнул Олекса саблей, да еще присвистнул лихо,

Побежали прочь злодеи по весеннему снежку!..

Было так, иль сочинили — неизвестно и поныне,

Только все же верят люди в те чудесные дела.

С тех времен по эту пору говорят на Буковине,

Будто силой капли алой сабля душу обрела.

Встретились в Коломые праведник и разбойник —

Храбрый Олекса Довбуш, мудрый Исроэль Бешт.

Был ватажок обличьем бледен, что твой покойник:

«Вот и промчалось, друже, время былых надежд…»

Сели в шинке еврейском, выпил разбойник водки,

Молвил — и сам дивился тихим словам своим:

«Знаешь ты все на свете, путь укажи короткий,

Чтоб убежать отсюда в град Иерусалим!

Много пролил я крови, много добыл я злата,

Стала душа томиться, и опостылел свет.

Может быть, за горами легиня ждет расплата,

Может быть, в светлом граде буду держать ответ!»

Только ответил скорбно праведник — реб Исроэль:

«Мы ведь туда дорогу сами себе творим.

Но так и быть, Олекса, путь я тебе открою,

Ночью пойдем с тобою в град Иерусалим!»

В сердце Карпат спустились — из самоцветов стены,

Пляшущим, зыбким светом были озарены.

Духи ли из могилы, бесы ли из Геенны

Вились под сводом — свитком призрачной пелены.

Темным подземным ходом, страхам уже не внемля,

Внемля одной лишь вере, ведомой им двоим,

О, как попасть спешили оба в Святую Землю,

Довбуш и реб Исроэль — в град Иерусалим!

Только Господень Ангел им преградил дорогу.

Ярко сиял в деснице огненный смертный меч:

«Вам воротиться должно!» — крикнул Посланник строго.

Грозно нахмурил брови, молвил такую речь:

«Поздно ты вышел, Довбуш, поздно ты спохватился.

Будет тебе награда здесь по делам твоим.

Ты же, раввин Исроэль, слишком поторопился.

Нет вам пути-дороги в град Иерусалим!»

…Оба они вернулись — Довбуш и реб Исроэль.

Вышли из гор Карпатских и побрели домой.

Медленно, краем сонным, утреннею порою,

Только сердца объяты плотной глухою тьмой.

Очи смотрели долу, были печальны лица,

А по траве струился призрачный терпкий дым…

Небо над ними — словно царская багряница.

Плыл в этом алом небе град Иерусалим...

Небо словно синий бархат в серых облачных заплатах,

Тропы тайные скрывает горный перевал...

Жил да был Олекса Довбуш, он разбойничал в Карпатах —

Отнимал он у богатых, бедным раздавал.

Жил в Карпатах реб Исроэль, рабби Бешт — мудрец известный.

И пришел к нему разбойник, раненый, без сил.

Рабби Бешт отвел погоню и молитвою чудесной

Раны вылечил, водою горной напоил.

И сказал ему Олекса: «Заживает быстро рана,

Я уеду нынче утром», — а раввин в ответ:

«Видел как-то в Коломые друга твоего Ивана

Знай же, что измена ходит за тобою вслед».

Помрачнел Олекса Довбуш, по лицу скользнули блики,

Почему-то охватила легиня журба.

И промолвил реб Исроэль — рабби Бешт, мудрец великий:

«Ходит друг твой мимо церкви и не крестит лба».

Засмеялся тут разбойник: «Я тебя не понимаю,

Ты ж не веруешь в Исуса, в нашего Христа!

Ну, не крестится — так что же? Я его с юнацтва знаю,

Верен мне Иван, и совесть у него чиста!»

Но ответил реб Исроэль: «Не развеешь ты тревогу,

Не напрасно я печалюсь о твоей судьбе.

Он не крестится на церковь, своему неверен Богу,

Так с чего ж ему, Олекса, верным быть тебе?»

…Вместе с другом ехал Довбуш, засмотрелся он на птицу,

А Иван отстал немного, да на бережку

В первый раз перекрестился, зарядил свою рушницю

И послал лихую пулю в спину ватажку.

Прошептал он: «Надоело с жебраками целоваться,

Ночевать то в чистом поле, то в глухих лесах.

Надоело брать богатство, да тотчас его лишаться,

Щеголять в дрянном каптае, старых чоботах!

И ушла душа Олексы да к последнему порогу,

Слышал он слова раввина, будто наяву:

«Он не крестится на церковь, своему неверен Богу...»

Кровь горячая стекала в желтую траву.

Историю эту нам ветер напомнит,

Она прорастет сквозь седое быльё:

Ромео работал на каменоломне,

Джульетта солдатам стирала бельё.

Жизнь выкинуть может лихие коленца,

Он был из Варшавы, из Лодзи — она.

А вот познакомил их лагерь Освенцим,

Когда по Европе катилась война.

Случайно друг друга они увидали:

Прожектор светил им, не в небе луна.

Его звали Эдек, а девушку — Мали.

Поляком он был, и еврейкой — она.

Но все ж не Верона вокруг, а Освенцим,

И в лагере нет театральных чудес.

Не соединил их священник Лоренцо —

Помог им бежать офицер из СС.

Сначала погоня прошла стороною,

Но нынче — не сказочные времена.

Любовь не желает считаться с войною,

С любовью не станет считаться война.

Какая свобода — не быть осторожным!

Не сдерживать больше ни чувств, ни речей!

И нашим влюбленным в лесу придорожном

Судьба подарила двенадцать ночей.

Всего лишь двенадцать — и песня допета,

Попались следы на глаза патрулю,

И черные тени, дождавшись рассвета,

Тринадцатым утром стянули петлю.

Спроси — но уже не дождешься ответа,

Во что превратится сверкающий рай…

Уходит Ромео, и следом — Джульетта

Покинет навеки безрадостный край.

А время играет спектакли без грима,

По новому руслу струится вода,

И десятилетия тянутся мимо,

И память уносится с ветром туда,

Где синее небо, и вечное лето,

Где счастье, которого не потерять,

Где Эдек — Ромео, и Мали — Джульетта,

И тот офицер, что помог им бежать…

Он мальчишек учил Торе,

Он указывал путь во мраке.

Но не в хедере — вот ведь горе…

Он учил по ночам, в бараке.

Он подобен был мудрой птице.

Сохранив страницу Талмуда,

По единственной той странице

Он мальчишек учил думать.

Говорил он им: «Миру нашему

Три основы есть:

Есть учение, есть служение…

А добро? Бог весть…»

И, касаясь его плечами,

Улыбаясь ему незримо,

Приходили в барак ночами

Мудрецы Иерусалима.

Приходил к ним рабби Акива,

Вел под руку рабби Шимóна,

Вот Гилель, вот Шамая грива,

Рядом с ними — Ниттай и Хóне.

Говорил он им: «Миру нашему

Три основы есть:

Есть учение, есть служение…

А добро? Бог весть…»

Только тает ночное пламя,

И злодея тень — у порога,

От барака к расстрельной яме

Тех мальчишек ведет дорога.

Но укрыл их туман небесный,

Вместо них, по туману, мимо,

Вереницей прошли чудесной

Мудрецы Иерусалима.

Говорил он им: «Миру нашему

Три основы есть:

Есть учение, есть служение…

А добро? Бог весть…»

Встал у ямы рабби Акива,

Взял за руку рабби Шимóна,

И качнулась Шамая грива,

Встали рядом Ниттай и Хóне —

Чтоб живыми остались дети,

И мелáмед читал им Тору,

И рассказывал им о Свете,

И Добро им пришлось бы впору.

Говорил он им: «Миру нашему

Три основы есть:

Есть учение, есть служение...

И добра не счесть…»

Гур-Арье, раввин из Праги, ведал суть небесных знаков,

И в минуту роковую не терялся никогда.

Потому-то и приехал тот мудрец однажды в Краков

Перед праздником еврейским — знал: случится там беда.

Той порой, когда от спячки пробуждается природа,

И ручьи бегут, и в небе плавно реют журавли, —

Словом, перед самой Пасхой, перед праздником Исхода,

У еврейского квартала тело мертвое нашли.

В тех краях такой напасти не припоминали сроду:

Перерезал кто-то глотку попрошайке-нищеброду.

И тотчас священник местный отпевание назначил,

И в собор со всей округи прихожане собрались.

И с амвона пастырь громко обличать евреев начал,

И его слова по нраву черни тамошней пришлись:

«Иудеи перед Пасхой рыщут в поисках добычи,

Так Иуды злое племя нрав выказывает свой!

Пусть они сполна заплатят за кровавый тот обычай,

За жестокое убийство пусть ответят головой!

Жаждут крови христианской иудеи год от года,

Потому они убили попрошайку-нищеброда!»

После проповеди этой никого не стало в храме,

Грозной яростью и гневом был объят окрестный люд.

Шли к еврейскому кварталу с топорами и ножами,

Впереди шагал священник, призывая Божий суд,

Проклиная иудеев, обещая наказанье.

Над толпою плыл убитый в черном струганом гробу.

Посреди людского моря он один хранил молчанье,

Он ни гневом, ни враждою не испытывал судьбу.

Даже небеса дивились пышному тому исходу:

Честь такая и не снилась попрошайке-нищеброду.

Преградил толпе дорогу Гур-Арье, раввин из Праги.

Он решительно и гордо поднял руку к небесам

И воскликнул: «Нож еврейский не касался бедолаги,

Не берите грех на душу, внемля злобным голосам!»

Но сказал священник мрачно: «Кто тебе, еврей, поверит?

Погляжу я, вот и ныне ложь в устах твоих смердит!

Все мы знаем, сколь умело иудеи лицемерят.

Пусть слова твои католик правоверный подтвердит!

Всякий скажет: иудеев кровожадней нет народа,

Кто еще зарезать мог бы попрошайку-нищеброда?»

И сказал раввин негромко: «Только двое правду знают,

И она сейчас над нами невидимкою кружит.

Прежде правду об убийстве знает тот, кто убивает, —

И убитый, что недвижно в струганом гробу лежит».

А церковник рассмеялся: «Ждешь раскаянья злодея?

Что ж, попробуй, может, сам он вдруг объявится сейчас!»

Смех умолк, когда раздался тихий говор иудея:

«Может статься, что покойник все же вступится за нас…

Чтобы не текла ручьями кровь невинного народа,

Я хочу услышать слово попрошайки-нищеброда!»

Обративши лик свой к небу, Гур-Арье промолвил: «Боже,

Если Ты, лишь на минуту, жизнь подаришь мертвецу

Ради тех, кто невиновен, кто погибнуть может — что же,

Дай минуту — и отдам я десять лет моих Творцу!»

Он сказал — и в небе тучи вдруг воронкой закружились,

И над площадью раздался грома грохот, ветра вой,

Пыльные столбы взметнулись и в воронку устремились,

И глухой раздался голос из-под крышки гробовой:

«Помолчи, священник, знаю подлую твою породу,

Лучше дай-ка слово молвить попрошайке-нищеброду.

Смертной муке, муке тленья я противиться не смею,

Скоро я уйду навеки в темный ад иль светлый рай,

Но хочу я на прощанье посмотреть в лицо злодею.

Ты убил меня, священник, лицемер и краснобай!»

Отскочила крышка гроба, в небе вспыхнула зарница.

Всех, кто это видел, ужас леденящий охватил:

Вот глаза раскрыл покойник, поднялась его десница…

Тут убийца содрогнулся и распятье уронил.

И сказал ему покойник: «Ты теперь перед приходом

Уличен, злодей, убитым попрошайкой-нищебродом!»

И продолжил он негромко, тусклыми повел очами:

«А потом подбил ты паству, чтоб квартал еврейский сжечь,

Чтоб расписки долговые поглотило злое пламя,

Чтоб твои долги евреям адская сожрала печь».

Мертвые сомкнулись очи, жизнь оставила бродягу.

В тот же день злодей-священник пред судом держал ответ.

Гур-Арье, мудрец великий, воротился в город Прагу.

Говорят, на свете прожил тот раввин сто десять лет.

Десять лет из долгой жизни, что дала ему природа,

Обменял он на минуту попрошайки-нищеброда.

Танцует Франсиска Óрдас — не радуясь, не печалясь,

Танцует Франсиска Ордас в неверном свете костра,

И смотрит Диего Ордас, и смотрит Хуан Гонсалес

На этот безумный танец для тех, кто ушел вчера.

Солдаты глядят безмолвно, не двигая даже бровью,

К тяжелым ладоням словно навек приросли мечи.

Изодраны их колеты, кирасы покрыты кровью,

И слышится только шорох в недоброй чужой ночи.

Танцует Франсиска Ордас, красотка с надменным нравом,

Танцует Франсиска Ордас, и сыплются искры в ночь.

Сражение было долгим, безжалостным и кровавым,

От горстки заморских бесов бежали индейцы прочь.

Солдаты пьяны от крови, швыряют в траву монеты,

Сплетается с верой алчность, с жестокостью спорит честь.

А хворост пылает ярко, трещит, будто кастаньеты,

А тени бегут с востока, числа их уже не счесть…

Танцует Франсиска Ордас, в глазах ее стынет пламя,

Танцует Франсиска Ордас и видит огонь иной.

И видит она картину, которую держит память:

Уходят евреи Ордас навеки в смертельный зной...

Уходят евреи Ордас, и, значит, одна дорога

Осталась сестре и брату — с Кортесом за океан.

И верить, упрямо верить, что, может, угодно Богу,

Чтоб шли они в эту землю, как предки шли в Ханаан.

Танцует Франсиска Ордас, стремительная испанка,

Танцует Франсиска Ордас, и танец, как нож, остёр.

А где-то цветут Альгамбра, Севилья и Саламанка,

В Мадриде на кемадеро разложен другой костер.

В Мадриде костер все больше, огонь угрожает крыльям,

Тяжелые тучи скоро накроют и этот край.

Танцует Франсиска Ордас… Танцует еврейка Мирьям…

И джунгли застыли, словно подножье горы Синай.

Индейцы Вéнта-Приéта читают Талмуд и Тору.

Орлиные перья гордо качаются в такт словам.

Когда-то предпочитали неспешному разговору

Сражения, споры, ссоры, набегов немолчный гам.

Солдаты и землепашцы, ацтеки, а может, майя,

Бежали от шпаг и пушек, от страшной судьбы своей.

Горели поля и стены, и в сердце чужого края

Привел их один бродяга по имени Моисей.

Индейцы Вéнта-Приéта не знали иной дороги

Сквозь заросли, дни и ночи, под солнцем и под дождем.

В молчании, стиснув зубы, изранив босые ноги,

Упрямо они шагали за странным своим вождем.

А он говорил негромко, загадочно и невнятно,

Что будто враги за веру искали убить его,

Что верою в Новом Свет спасался он многократно,

Что в сумке хранится Книга — и более ничего.

Индейцам Вéнта-Приéта он Тору читал, как сказки —

Стихи ему возвращали родного угла уют…

Теперь над его могилой в своей боевой раскраске

Читают индейцы кадиш и слезы скупые льют.

Так Слово легло на душу, Писание стало впору.

Священный язык давно уж не кажется им чужим.

Они в мексиканских джунглях читают Талмуд и Тору.

И снятся им стены Храма, святой Иерусалим…

Жил мудрец в местечке Яворицы —

Рабби Фишер, с белой бородою.

Люди его славили и птицы,

Даже рыбы в речке, под водою.

Находить умел такие краски,

Говорить умел такие речи!

Как-то раз пришел к раввину Хаскель —

Балагýла, живший недалече:

«Рабби Фишер, право и не знаю,

Сглаз ли то, проклятье ли довлеет —

Молоко вожу да караваи,

Молоко скисает, хлеб черствеет.

Что б ни делал — никакого толку!

Езжу быстро, лошадь не хромает...

Скоро зубы положу на полку,

Ведь меня никто не нанимает!»

И, вздохнув, ответил рабби Фишер:

«Белый снег не превратится в сажу.

Балагула, я все время слышу,

Костеришь ты лошадь иль поклажу».

Хаскель услыхал — и ну смеяться:

«Рабби, это ж и младенец знает —

Не доедешь, коли не ругаться!»

Только рабби головой качает:

«Ты запомни истину простую:

Есть цена и слову, и поступку.

Чертыхнулся — думаешь, впустую.

А беда приходит не на шутку.

Ну — вожжа порвалась, ну — подкова

Отлетела, ты же в круговерти

Крикнуть норовишь лихое слово —

А ведь от него родятся черти!

Потому-то молоко скисает,

Потому-то хлеб черствеет сразу,

Чертыхнешься — черти прилетают

И приводят за собой заразу».

«Что же делать?» — «А не чертыхайся,

Даже если лошадь захромает.

Балагула, помолись, покайся.

Сквернословие чертей рождает.

Верь мне, балагула, то не сказки.

Вот дорога пред тобой простерта.

Но запомни, что молитва, Хаскель,

Ангела рождает, а не черта».

Поздно ночью, свой Талмуд читая,

Вздрогнул рабби от глухого гула.

Что за чудо? Улица пустая,

Только молча едет балагула.

Выпала старинная закладка:

Рабби вдруг увидел в подворотне

Ангелов могучих два десятка

И чертей едва ли не полсотни.

Но косматых ангелы лупили,

И рогатых за рога таскали,

Крыльями и кулаками били,

Черти выли, ангелы орали!..

Ай да Хаскель! От его молитвы

Ангелы драчливые, как черти,

Родились — и гром ужасной битвы

Поднимался до небесной тверди,

До ворот небесного чертога,

Где заря вечерняя алеет...

Рабби Фишер помолчал немного

И сказал: «Но хлеб не зачерствеет!»

Вам отныне каждый побожится —

Мельник, арендатор, однодворец, —

Что живет в местечке Яворицы

Балагула Хаскель — чудотворец,

Что обходят черти лес и речку,

Потому как ангелов хватает.

Не черствеет больше хлеб в местечке,

Молоко в местечке не скисает!