И ВОССТАНЕТ ВЕТЕР Баллады - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Даниэль Клугер (ДОРОГИ СУДЬБЫ) #4

ДОРОГИ СУДЬБЫ

КАПИТАН ИСПАНСКОГО ФЛОТА

Рабби Эзра де Кордоверо

(Это имя давно забыто)

Шел на площадь во славу веры

В размалеванном санбенито.

А дорога вела от порта —

Каравеллы да кабаки.

И вослед поминали черта,

Суеверные моряки.

Он чуть слышно звенел цепями,

О пощаде просить не смея.

А потом поглотило пламя

Обреченного иудея.

И, не выдержав отчего-то,

Тихо молвил: «Шма Исраэль…»

Капитан испанского флота

Дон Яаков де Куриэль.

Он рожден был в еврейском доме,

Окрещен был еще мальчишкой.

Ничего он не помнил, кроме

Странных слов — да и это слишком.

Ни злодея, ни супостата

В осужденном он не признал.

Он увидел в несчастном брата

И прощальный привет послал.

Что за игры — паук и муха?!

Благородство — и без награды?!

И молитва достигла слуха

Инквизитора Торквемады.

И опять палачу работа:

Шел, с усмешкою на устах,

Капитан испанского флота

В санбенито и кандалах.

Рев раздался, подобный грому,

Грохот, будто на поле бранном:

Моряки, накачавшись рому,

За своим пришли капитаном.

Разбежались монахи, хору

Спеть «Те Деум» не стало сил:

Разношерстную эту свору,

Видно, дьявол с цепи спустил!

Нет отчаяннее ватаги!

Не страшились свинцовой вьюги,

И, кастильские сбросив флаги,

Добрались они до Тортуги.

Он с молитвой смешал проклятья,

Под картечи шальную трель.

Месть раскрыла тебе объятья,

Дон Яаков де Куриэль!..

«У меня на Эспаньоле побывал Яков Куриэль — ты его знаешь как Яго де Сантахеля. Он прибыл на андалузской «Санта Марии», но ему нужны были еще два судна для экспедиции. Я помог ему купить каравеллу и галеру».

Губернатор о. Эспаньола Бартоломео Колумб в письме племяннику Диего, 1495

«Отправленный галеон с грузом мексиканского серебра был ограблен пиратами Якова Иудея, совсем недалеко от Эспаньолы. Я слышал, что он собственноручно убил находившихся на корабле инквизиторов Мигеля Хименеса и Хосефа Арахонеса».

Из воспоминаний Эрнана Кортеса, 1506

…Как-то вечером, после боя

Он, задумчив, стоял у грота,

Разговаривал сам с собою.

Он шептал: «Хороша охота…

Только ночи мои пустые,

Поскорее бы новый день…»

Услыхал он шаги чужие

И увидел чужую тень.

И спросил он: «Ты не был с нами

Ни в Сант-Яго, ни в Да-Пуэрте?»

Незнакомец сверкнул очами

И ответил: «Я — Ангел Смерти!

Сделал ты океан могилой

Всем встречавшимся на пути.

Ты молился с такою силой,

Ты заставил меня прийти!

И хочу я сказать по чести,

Хоть душе твоей будет больно, —

Я помог этой жаркой мести,

Но теперь я прошу: «Довольно!»

Я с тобою был не однажды,

Книгу Смерти с тобой листал.

Утоление этой жажды

Невозможно — а я устал».

И, оплакав свою подругу —

Шпагу, сломанную у гарды,

Капитан услал на Тортугу

Каравеллы своей эскадры.

«Забирай меня, гость проворный!

Я остался на берегу».

Но потупился ангел черный

И ответил: «Я не могу…»

«Прибыл корабль из Венеции, на нем один старик по имени Яков Куриэль. Он провел на море всю жизнь, пиратствовал, командуя тремя кораблями, и считался среди своих людей кем-то вроде князя».

Рабби Хаим Виталь Калабрезе. «Книга видений»

…Он омыл в океане руки,

Сшил одежду из парусины.

На борту турецкой фелуки

Он добрался до Палестины.

Дуэлянтом, бретёром, с целью

Бросить вызов, послать картель —

Так ступил на Святую Землю

Дон Яаков де Куриэль.

И, раввина найдя святого,

В синагоге старинной, в Цфате,

Пожелал он услышать слово

О прощении или расплате.

И раввин отвечал: «Посланник

Мне поведал — из Высших стран:

Не осудят тебя, изгнанник,

Не простят тебя, капитан».

Слово режет подобно бритве,

И душа поддается горю.

Он все дни проводил в молитве —

А ночами мечтал о море.

Жизнь, раздвоенная тоскою,

Не плоха и не хороша.

Может быть, потому покоя

Не находит его душа.

Он является в лунном круге —

Неподвижен, одежды белы:

Не идут ли за ним с Тортуги

Быстроходные каравеллы?

Сотни лет, каждой ночью лунной,

Из-за тридевяти земель

Ждет корсаров своих безумный

Дон Яаков де Куриэль…

Дон Яаков де Куриэль, он же Яго де Сантахель д’Акоста похоронен в Цфате. Его могилу можно видеть и сейчас, недалеко от могилы святого рабби Ицхака Лурия Ашки-нази. Последний потомок Куриэля — Морис Куриэль ныне живет на острове Кюрасао и занимает пост президента еврейской общины этой голландской колонии.

МЕСТЬ ПРЕКРАСНОЙ ДАМЫ

В старом еврейском квартале Севильи, ныне именуемом

«Санта Крус», есть небольшая, на два дома,

улочка, с пугающим названием «Калье де ла Муэрте» —

«Улица Смерти». Над входной дверью одного из домов

находится очень странное украшение — небольшая

керамическая табличка с изображением черепа.

Ниже — мемориальная доска, и на ней написано следующее:

«Здесь, над дверью дома на Улице Смерти, была помещена

голова Сусанны де Шошан по прозвищу Прекрасная Дама

в соответствии с ее завещанием, в знак того,

что она стала виновницей мучительной смерти своего

горячо любимого отца».

ПРОЛОГ

Был кем-то изменен

Видений темных ряд.

Фундаментом времен

Казался тонкий яд,

Терялся слабый след

Под пальцами невежд.

Считался чей-то бред

Вместилищем надежд —

Ну что за беда…

Чернильница, перо,

Пергамент, серебро,

Потрепанный словарь,

Псалтырь и календарь,

Колеблющийся дом

И тени на стене.

Оставим на потом

Вопросы к тишине —

Листаем года…

И словно наяву

Пейзаж или портрет,

Короткую главу

Очертит зыбкий свет.

Короче говоря,

Бессонница, заря,

Как будто на щеке,

На подоконнике —

Сейчас и тогда…

Бегущая вода,

Чужие берега.

Удобная среда —

Ни друга, ни врага.

Чернильница и черт

В пустом монастыре.

Давно хозяин мертв,

И осень на дворе —

Уже навсегда…

БАЛЛАДА О СВЕЧАХ

Кострами так напугана Севилья!

Великий инквизитор Торквемада

Над городом свои расправил крылья,

Ему костры — утеха и услада.

И многие в последний раз денницу

Увидели под смертный барабан.

И среди прочих брошен был в темницу

Несчастный дон Диего де Шошан.

И дочь его, красавица Сусанна,

В накидке черной, укрывавшей плечи,

Явилась в трибунал, и, как ни странно,

Сам Торквемада вышел ей навстречу.

И, преклонив колени пред монахом,

В наряде скорбном, траурном чепце,

С безумною надеждою и страхом

Она спросила о своем отце.

«Его греховность вижу я бездонной.

Бывает на причастии — и что там?

Глумится над распятьем и Мадонной

И зажигает свечи по субботам!..»

Сусанна не поверила навету:

«От юности до нынешних седин

Он верен был церковному обету,

Он оклеветан, он — христианин!

Его позор и пытка ожидают,

А клеветник прикроется личиной!

И после казни — это каждый знает —

Доносчика одарят десятиной!

О господин мой, в этом нет сомненья,

В его вину поверит лишь слепец!

Не милости прошу и не прощенья,

А справедливости, святой отец!»

«О дочь моя, однако ты упряма! —

Сказал монах, заслышав эти речи. —

Отец твой грезит возрожденьем Храма

И по субботам зажигает свечи!

Ответь сама: ужели не причина?

Утешься же и слез пустых не лей.

Ты, может быть, наивна иль невинна,

Но дон Диего — тайный иудей.

Его не пожалеют и святые,

Его двуличье душу разъедает.

Он тайно ждет еврейского Мессию,

И по субботам свечи зажигает…

А ты живи без скорби и боязни.

Никто тебе не смеет угрожать.

Но по закону ты должна при казни

Со мною рядом у костра стоять…»

…Невеселы воскресные парады.

Тревожным утром в солнечной Севилье

Стояла одесную Торквемады

Сусанна в черной кружевной мантилье.

Произнесла легко слова пустые,

И улыбнулась раннему лучу.

Но накануне, может быть, впервые

Она зажгла субботнюю свечу…

НОЧНАЯ СЕРЕНАДА

Ночью шорохи и вздохи тихо вторят серенадам.

В опустевшем темном доме, в доме рода де Шошана

Анфиладой пышных залов смерть и страсть проходят рядом.

С женихом своим Родриго тайно встретилась Сусанна.

Скоро тени побежали от бойницы к изголовью,

Скоро тени побежали от портала до портала.

И, устав от поцелуев, опьяненная любовью,

На возлюбленного глядя, вдруг Сусанна прошептала:

«Мой отец погиб в мученьях, на костре, не в поле бранном.

Дон Диего был богатым, да богатство отобрали.

Но в темнице, перед казнью, он поведал о приданом —

Мараведи и дукаты он оставил здесь, в подвале.

Он приданое оставил, и хочу сказать тебе я:

Лишь о золоте узнает инквизиторская свора,

Ни дуката не получит дочь сожженного еврея,

Но богатства не отнимут у кастильского сеньора!

Он был против нашей свадьбы, но в темнице согласился,

Дал свое благословенье сквозь тюремную ограду.

Но просил он перед смертью, чтобы ты на мне женился

По закону Моисея, по еврейскому обряду».

Он услышал эти речи и невольно содрогнулся:

«Я готов к венцу, но все же — что за странная идея?

Что за дикость, дорогая? Я пока что не рехнулся!

Мне венчаться у раввина — превратиться в иудея!»

И нахмурилась Сусанна и заметила бесстрастно:

«Кроме нас и рабби Симхи знать о том никто не будет.

Успокойся, мой любимый, испугался ты напрасно.

Он послушен мне без меры — все, что следует, забудет».

И сказал жених беспечно: «Ты права, чего бояться?

Нарушать отца веленье не желая и не смея,

Дорогая, я согласен хоть сегодня обвенчаться

По еврейскому обряду, по закону Моисея!»

После этих слов внезапно распахнулись двери спальни.

Никуда ему не деться от безжалостного взгляда!

Заложив за спину руки, головой качал печально

Сам великий инквизитор, фра Томмазо Торквемада.

И промолвил инквизитор: «Я отказывался верить!

Ради золота чужого ты готов Христа оставить?

Кто падение такое согласился бы измерить?

Кто испорченную душу согласился бы исправить?»

И от этих слов дохнуло палачом и эшафотом,

И холодное дыханье, по карнизу пробегая,

Вдруг чела его коснулось и покрыло смертным потом.

Дон Родриго пошатнулся, прошептал: «О дорогая…»

А она смотрела, словно ничего не замечала,

Равнодушно возлежала на разбросанных подушках.

Он воскликнул исступленно: «Это ты меня поймала,

Вероломная еврейка, искушенная в ловушках!»

Жениху на обвиненье так ответила Сусанна:

«Накануне на свиданье мне раскрыл глаза Создатель!

У тебя на пальце перстень из сокровищ де Шошана!

Это значит, мой любимый, ты — доносчик. Ты —

предатель».

…И опять ночные звуки тихо вторят серенадам.

В опустевшем темном доме, в доме рода де Шошана

Анфиладой пышных залов страсть и смерть проходят рядом.

Вспоминает о любимом вероломная Сусанна…

Дон Родриго де Кардона, возлюбленный и жених Сусанны де Шошан, прозванной Прекрасная Дама, был сожжен как вероотступник и еретик 6 февраля 1481 года, через месяц после казни Диего де Шошана. Донья Изабелла-Сусанна де Шошан поселилась в монастыре, но через год бежала оттуда и, как повествуют хроники, «ударилась в распутство». Часть отцовского наследства, оставленная инквизиторами, быстро иссякла, и столь же быстро увяла ее легендарная красота. Умерла Прекрасная Дама в нищете. Перед смертью она завещала пригвоздить над дверью дома, в котором жила последние годы, свой череп — «в назидание распутным девицам и в память об ужасном грехе, ею совершенном». Ее последняя воля была выполнена. Дом получил название «Дом Прекрасной Дамы», а улица — «Улицы Смерти», Калье де ла Муэрта. О каком страшном грехе говорила она перед смертью — о том ли, который совершила, открыв сердце любовнику, выдавшему отца, или о вероломстве собственной мести, — неизвестно.

ЭПИЛОГ, или ВАЛЬС ПРИЗРАКОВ

Ветер играет в сумрачном доме,

Стены мерцают в темном огне.

Тени на стенах, лица в альбоме,

Странным пасьянсом кажутся мне.

И наудачу брошены кости,

В сумраке плотном вязнут стихи…

Нынче приходят поздние гости —

Тени — не тени, блеклы, тихи.

И музыканты в полном параде,

И замыкает месяц кольцо.

…Дама кружится в черном наряде,

Черной вуалью скрыто лицо…

Ветер мешает карты сомнений,

Струны едва продолжают звучать.

Сколько осталось хрупких мгновений?

Время прощаться, время прощать.

И на руинах старого храма,

Чуть освещенных бледной луной,

Тихо кружится черная дама

В призрачном вальсе — передо мной…

В тридцатых годах XIX столетия по многочисленным просьбам горожан дом был снесен, а череп захоронен на кладбище. Рассказывают, что долгое время он не давал покоя обитателям Калье де ла Муэрта, издавая по ночам странные и страшные звуки, в которых можно было услышать стоны, плач и проклятья.

Ныне на месте Дома Прекрасной Дамы построен совсем другой дом. Но над дверью нового дома в память об этой старой истории красуется табличка с керамическим изображением черепа и надписью «Сусанна».

БАЛЛАДА ОБ ИСААКЕ ДЕ ПОРТУ

Среди гор и лесов, будто жизни черту

Подводя — и чураясь людей,

Жил в Гаскони вдовец Авраам де Порту

И растил четверых сыновей.

Собирался в Париж старший сын де Порту,

Исаак, восемнадцати лет.

Среди старых нарядов одежду не ту

Он нашел — и померк белый свет.

Побледнел Исаак, так что краска с лица

Словно в смертный отхлынула миг:

На одежде начертано имя отца

И пониже — «еврей-еретик»…

Он уехал в Париж, осененный крестом,

И лицо было мокрым от слез.

И семейный позор мушкетерским плащом

Он прикрыл и назвался — Портос.

Но пришла из Гаскони печальная весть —

И в плаще с королевским крестом

Мушкетер скачет день, скачет три, скачет шесть,

Поспешая в родительский дом.

И в плаще голубом, с королевским крестом

Пред отцом умиравшим предстал.

Но с насмешкою странной во взгляде пустом

Авраам перед смертью сказал:

«Мушкетер, на меня не смотри свысока,

Ведь порою позор — не позор.

Просто смерть на войне иль дуэли — легка,

А попробуй взойди на костер!

Ты с помоста глядишь — растеряться не грех,

Над тобою хохочут враги.

И не видно родных, нет сочувствия в тех,

Кто кричит — то ль «распни», то ль «сожги»…

Я сломался тогда — на колени упал,

Словно пулей сраженный в бою.

Я слова покаяния громко сказал

За себя и невесту свою…

Лишь в Гаскони покой обрели беглецы,

От костров и темниц вдалеке.

На плечах и запястьях остались рубцы,

И позорный наряд — в сундуке».

…Не успеет ответить отцу мушкетер:

Что страшнее — костер или бой?

И ни разу не вспомнит былой разговор —

До минуты своей роковой.

Вспомнит он — и поймет, погружаясь во мрак,

Уходя в леденящий огонь,

Что уже не Портос, а еврей Исаак

Никогда не вернется в Гасконь.

На «санбенито» — одежде для еретиков, осужденных инквизицией, — обычно писали имя осужденного, его грехи и рисовали либо языки пламени, направленные вверх (если приговаривали к сожжению), вниз (из милосердия приговоренного предварительно удавливали) и без пламени — если еретик приговаривался к покаянию. После покаяния позорная одежда с именем раскаявшегося грешника торжественно вывешивалась в церкви.

Первый известный историкам де Порту — Авраам де Порту, судя по фамилии, выходец из Португалии, живший в провинции Гасконь (королевство Наварра). Португальские и испанские мараны (крещеные евреи), как правило, стремились бежать в протестантские страны (Наварру, Голландию, Англию), поскольку там не существовало инквизиции. Согласно мнению современных историков, прототипом Портоса для Александра Дюма стал Исаак де Порту, сын (или внук) Авраама.

ЧУДОТВОРЕЦ

Вражеский лагерь огнями залит,

Что именинный торт.

Старый вояка по имени Шмит

Мрачен и зол, как черт:

Шведы из пушек по стенам палят

И готовят таран.

А у него — двенадцать солдат,

Горсточка горожан.

В городе жил один иудей,

Старый, нищий, больной.

Слухи ходили, что он — чародей,

Знается с сатаной.

Шмит прошептал: «Не нужен мне рай,

Нечего мне терять!

Знаешься с чертом, старик, — спасай!

Душу готов продать!»

«Что же, — ответил солдату еврей, —

Может, не нужен черт.

Ну-ка, приятель, шагай веселей,

Жди меня у ворот!

Я заколдую пули — а там

Ты положись на них…»

Каждую пулю поднес к губам,

Молвил над каждой стих.

Выстрелил первым красильщик Симон

И закричал: «Попал!..»

Выстрелом первым был поражен

Вражеский генерал.

Шведский трубач, заката алей,

Выдал хриплую трель.

Пули летели тучей шмелей,

Каждая — точно в цель.

Был горожанами приступ отбит.

Шведам — кровавый бал.

И после боя растерянный Шмит

Так еврею сказал:

«Если б не чудо твое, ей-ей,

Нам бы уже не жить.

Ты научил бы меня, еврей,

Эдак вот ворожить!»

Молвил старик:

«Люблю рисковать...

Вот тебе мой ответ:

Я не умею, солдат, колдовать,

И колдовства тут нет.

Если душою, по воле небес,

Тянешься к чудесам,

Чудо большое из малых чудес

Ты сотворишь и сам».

В зале городской ратуши в немецком городе Кисингене долгое время хранилась статуя еврея, которому, как утверждают, город был обязан тем, что отбился от шведов, осаждавших Кисинген в Тридцатилетнюю войну. Предание гласит, что во время осады этот еврей чудесным образом отливал пули, всегда попадавшие в цель.

КУКОЛЬНАЯ КОМЕДИЯ

Воскресным утром был сожжен

Какой-то иудей.

Под пыткою сознался он

В греховности своей.

На казнь глядели сотни глаз

Сеньоров и сеньор.

И слышал он в свой смертный час

Толпы нестройный ор.

То ль крик, то ль карканье ворон —

И корчился злодей.

Вокруг лишь кукол видел он,

Похожих на людей.

А тем же вечером, когда

И в ложи, и в партер

Пришли все те же господа,

Любители премьер,

Веселый смех не умолкал

И был не показным,

И зал охотно подпевал

Куплетам озорным.

На сцене — кукольная боль,

А в зале все сильней

Рукоплесканья кукол, столь

Похожих на людей.

Кричали в зале: «Автор! Бис!

Сюда! Качать его!..»

Но автора не дождались,

Не ведая того,

Что у него — иной удел

И что встречались с ним.

Что утром это он смотрел

На них сквозь едкий дым.

Сквозь обступавший душу мрак,

В час гибели своей

Он видел только кукол, так

Похожих на людей…

Антониу Жозе да Сильва, по прозвищу Жудеу («Еврей»), — португальский драматург, маран, автор многочисленных комических опер для театра марионеток (публика называла их «оперы Еврея»), по доносу своей служанки был арестован инквизицией и обвинен в тайном исповедании иудаизма. Поскольку это был уже второй арест, то да Сильва, несмотря на ходатайство короля Жуана, был приговорен к сожжению на костре. Казнь состоялась в Лиссабоне 19 октября 1739 года. В этот день в лиссабонском театре Байр-ро-Альто шла одна из комедий да Сильвы, и ей рукоплескали те же зрители, которые утром с жадным интересом наблюдали за казнью.

ШАХМАТНАЯ БАЛЛАДА

Небо над Римом похоже на сон —

Странные тучи, смутные тени.

Жил здесь когда-то рабби Шимон

Бен-Элиэзер — шахматный гений.

Ах, невеселая эта пора!..

Рабби Шимону вручили посланье:

Первосвященник, наместник Петра,

Римских евреев обрек на изгнанье.

«Срок нам дается лишь до утра,

Вот и солдаты ждут у порога,

А от изгнания и до костра

Очень короткой бывает дорога.

Я отправляюсь просить во дворец,

Милости, право, не ожидая

Но говорил мне покойный отец,

Пешку за пешкою передвигая:

Жизнь человека подобна игре —

Белое поле, черное поле.

В рубище или же в серебре

Пешка чужой подчиняется воле.

Станет ладьею или ферзем,

Только не стоит этим гордиться —

Пешка не сможет стать королем Д

аже в конце, на последней границе».

И ожидали раввина с утра

Слуги, епископы, два кардинала.

Первосвященник, наместник Петра,

Молча стоял средь огромного зала.

Не посмотрел на просителя он,

Был погружен в размышленья иные.

Только заметил рабби Шимон

Шахматный столик и кресла резные.

Первосвященник, наместник Петра,

В белой сутане, тяжелой тиаре

Всех приближенных услал со двора

И произнес: «Я сегодня в ударе!

Вот и остались мы с глазу на глаз.

Как шахматист ты умен и опасен.

Хочешь, сыграем на этот указ?»

Рабби ответил: «Сыграем. Согласен».

Жизнь человека подобна игре —

Белое поле, черное поле.

В рубище или же в серебре

Пешка иной подчиняется воле.

Станет ладьею, станет ферзем,

Право, не стоит этим гордиться —

Пешка не сможет стать королем

Даже в конце, на последней границе.

Тени тянулись от стройных окон,

А на доске развивалось сраженье.

И озадачен был рабби Шимон,

И растерялся он на мгновенье:

«Строил игру мой покойный отец

Именно так…» — он сказал изумленно.

Первосвященник поправил венец

И на раввина взглянул отрешенно.

Был словно жаром охвачен раввин,

Двигая пешку слабым движеньем:

Ход оставался всего лишь один —

И завершался его пораженьем.

И ощутил он дыханье костра

Или изгнанья дорогу крутую…

Первосвященник, наместник Петра,

Вдруг передвинул фигуру другую.

И увенчалась победой игра,

И, выполняя свое обещанье,

Первосвященник, наместник Петра,

Перечеркнул указ об изгнанье,

Остановился перед окном

И, усмехнувшись, молвил чуть слышно:

«Пешка не сможет стать королем.

Я понадеялся — тоже не вышло…»

А через месяц — или же год —

К рабби Шимону в дверь постучали:

«Друг мой, я сделал ошибочный ход

Мы ведь с тобою не доиграли!»

Первосвященник, наместник Петра —

В скромном наряде простого монаха.

В комнату следом вошло со двора

Лишь ожидание с привкусом страха.

Доску властитель легко разложил,

Неторопливо фигуры расставил.

Партия та же — и гость победил,

И капюшон аккуратно поправил,

И улыбнулся, и прошептал:

«Думаю, ты обо всем догадался.

Я поначалу тебя не узнал —

Только когда ты в игре растерялся.

«Пешка не сможет стать королем!» —

Этим отцовским словам не поверив,

Я не жалею сейчас ни о чем,

Собственной мерой дорогу измерив.

Бегство из дома, проклятье отца,

Ложь и интриги старого клира…

Но, по ступеням дойдя до конца,

Стал я властителем Рима и мира.

Брат мой, ты разве не помнишь меня?

Шахматы, игры, детские споры?

Все забывается… День ото дня

Память сплетает иные узоры.

Так почему ж я помиловал вас?

Видимо, встреча была не случайной.

Эта игра и злосчастный указ

Вдруг приподняли завесу над тайной:

Прав был отец — все сведется к игре:

Белое поле, черное поле.

В рубище или же в серебре,

Пешка иной подчиняется воле.

Даже пройдя по доске напролом,

В клетке последней, перед порогом,

Пешка не сможет стать королем —

Так человеку не сделаться Богом…»

В некоторых версиях этого предания утверждается, что имеется в виду раввин из Майнца Шимон бен-Калонимус по прозвищу Шимон а-Гадоль («Шимон Великий»), узнавший во время игры в шахматы в своем сопернике — Римском Папе — то ли сына, то ли брата. Это случилось в XII веке.

ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР

Изгибается плавно зеленое море,

В горизонт упираясь холодным стеклом.

И не видно конца в затянувшемся споре,

Входят прежние тени в заброшенный дом.

Кружит в медленном вальсе Прекрасная Дама,

И глядит отрешенно надменный корсар.

Их шаги шелестят средь бумажного хлама,

И слова их похожи на черный пожар.

И еще один призрак лишает покоя —

Этот страшный монах с потемневшим лицом.

Он коснулся виска ледяною рукою,

Он смотрел, будто все еще грезил костром.

И в запавших глазах — не глазах, а глазницах —

Так сверкали частицы иного огня!

Он похож был на черную хищную птицу,

Он промолвил: «Ты тоже не понял меня…

Я карал за предательство и лицедейство! —

И внезапная боль исказила уста. —

Не за то, что вернулись они в иудейство,

А за то, что признали победу креста!

Вероломство и пытки, жестокость без меры —

Я согласен, но все же в конце-то концов

Это было защитой поруганной веры,

Малодушно отброшенной веры отцов…»

Было так неуютно от темного взгляда

И от горького яда безумных речей…

И спросил я его: «Кто же ты, Торквемада?»

И ответил мне призрак: «Последний еврей…»

Он сказал — и ушел… Разговоры о Боге,

О любви и судьбе показались пусты…

Кто за нами придет? Кто стоит на пороге?

Разрушаются стены, ветшают мосты…

Слухи о еврейском происхождении фра Томмазо де Торк-вемады появились еще при его жизни и не закончились со смертью. По сей день не утихают споры о том, что было истинным мотивом поступков этого человека.