И все-таки море

Спускаясь на лифте вниз, думаю, что этот мудрый молодой человек подарил мне информацию к размышлению, поскольку по первой основной специальности занимаюсь воспитанием будущих моряков и давно заметил, как не часто среди них встречаются преданные морской работе полностью и бескорыстно. Тут же ловлю себя на мысли: стал на точку зрения капитана. Капитан рассуждал с позиции производственной необходимости - и только. Конечно, на ремонте желательно иметь постоянного старпома, но этот трубит уже полтора года без отпуска и ему, по-человечески, отдохнуть летом жизненно необходимо. Выходит, оба - старпом и капитан - правы, каждый по-своему. Что важнее, какая позиция?

В данном случае проиграло производство. Не только этот дошлый старпом улизнул с судна. Капитан, старший механик, третий механик и половина рядового состава оказались новыми. Причем многие на судно такого типа попали впервые, и необходимые практические навыки им пришлось приобретать на ходу в буквальном смысле. Глобальное и энергичное внедрение достижений НТР даром не проходит. А в конечном счете происходят или, во всяком случае, должны происходить какие-то изменения психологического характера в людях.

Додумавшись до такого, я понял, что не миновать мне в описании предстоящего рейса частых и пространных рассуждений технического характера: получается, что техника и нравственность смешаны здесь в адском коктейле.

В тот момент я уже стоял у аппарели, подъемной платформы, по которой завозят груз внутрь судна. И вдруг почувствовал себя маленьким, слабым и... ненужным. Вряд ли так думают люди, управляющие всем этим громадным и сложным хозяйством, хотя и не все они считают себя гигантами. Просто они здесь необходимы, тут их работа, важная часть их жизни. И здесь их судно, их "коробка", а что такое судно для кадрового моряка - не просто объяснить.

"В море - дома". - эти слова адмирала Макарова широко известны. Правда, трактовать их прямолинейно не стоит, дров наломать можно. Но в них присутствует часть большой правды. Как бы то ни было, через неделю-другую даже сухопутные пассажиры начинают воспринимать судно как свой дом. Объяснений этому можно найти много. Думаю, однако, главное то, что, когда скрываются берега, человек инстинктивно понимает: доверил он свою жизнь металлическому огромному сооружению, теплоходу или пароходу, и бежать уже некуда. И будет человеку хорошо, если судно довезет его до земли, но земля эта часто чужая, и, возвращаясь с нее на судно, люди говорят или думают: "Иду домой!" Тем более отчетливо это сознают моряки, специалисты, которые обслуживают судно и приводят его к родным берегам.

Конечно, я сейчас упращаю суть. Для моряков, проплававших долго на одном судне, оно становится уже и чем-то естественно-живым, как бы продолжением их тела. Видимо, острее подобное ощущение у судоводителей, когда они поворачивают штурвал или меняют ход. Признался мне один опытный капитан, что при швартовке он порой в уме разговаривает со своим теплоходом: "Давай, милый, ну, давай!"

А когда морской человек уходит по каким-то причинам с судна, на котором - худо ли, счастливо ли - проплавал много лет, этот его дом тоже уходит, уплывает от него. Не имеет морской дом твердо ограниченного, зафиксированного в пространстве места, и потому морякам вовсе не сладко...

Вернувшись назавтра уже с чемоданом на "Магнитогорск", получив от нового старпома каюту, я так и подумал: вот теперь мой дом, на полтора-два месяца тут теперь моя квартира. Шикарная, такой я еще в жизни не имел, уходя в моря, - не меньше двадцати квадратных метров, с душем, с унитазом, с необъятно широкой койкой, а стены-переборки отделаны под орех или дуб, и на палубе - мягкий темный ковер. И два просторных окна.

От такого великолепия - праздничное настроение. Сразу, правда, опять подумалось о штатных моряках: для них-то завтра будни начнутся, нельзя забывать этого, поправку в свои восторги внести надо.

...Прилег я на свою новую койку - не слишком мягко, но упруго. Что тут надумаю,, с чего начать? Нет, ничего выдающегося в башку не лезет.

Тогда я поднялся через внутренний вход в штурманскую рубку. Огромная и просторная, множество приборов, есть мне незнакомые. Как всегда на стоянке в порту, пустынно здесь и оттого грустно и уныло. Нет здесь еще жизни. Нет хозяев, которые где-то прощаются с домом и берегом...В рубке опять подумалось, что не миновать мне разговоров о технике.

Когда я еще учился в высшем мореходном училище, нас, судоводов, звали "извозчиками", подчеркивая, что извозчики мы ломовые, а не лихие легковики. И стесняться этой роли могли лишь такие глупые сосунки, какими мы были тридцать лет назад. Потому что в самом деле назначение торгового флота возить грузы. И чтобы грузы поскорее обрабатывались, то есть поменьше задерживались в портах, непрерывно идет технический поиск, развитие флота.

Вот поэтому и надо, не мудрствуя лукаво, начать с описания современного теплохода нового типа. Тем более, что вызывает он сильное впечатление даже у человека подготовленного, каким я себя считал, вступая на борт "Магнитогорска".

13.О7.78 Уже в дороге. Окно моей каюты смотрит прямо по курсу, до носовой оконечности судна 170 метров, и носа не видно: на палубе контейнеры в три яруса. Со стороны - приходилось мне встречать в море такие суда картина странноватая и, пожалуй, по видимости даже несерьезная: идет теплоход, заставленный разноцветными кирпичиками, прямо "конструктор для юного строителя". Никак ведь не подумаешь, что кирпичики эти имеют длину шесть или двенадцать метров, а высоту - без малого два с половиной. Впрочем, и сейчас, когда я все такое знаю давно, непривычно и странно. Для человека, связанного с морем, особенно непонятным кажется видимое отсутствие креплений этих ящиков. Качнет - и завалятся, думаешь, кирпичи. Но есть, конечно, крепления, простые, как все гениальное: такие фигурные задвижки, фитингами называются. Повернут в порту лом-рукоятку - и намертво. Ну, верхний ряд еще раскреплен в стороны стальными растяжками. Мне странно, какая у нас короткая передняя мачта - на метра два поднимается над контейнерами... Да не короткая, опять тороплюсь с выводами. От воды до палубы - больше десяти метров, тройной слой контейнеров - еще семь с половиной, плюс два метра выше...

Увлекательно начинаю, с арифметики. По законам гармоничности надо подпустить и лирики.

...С утра небо хмурое, наше - балтийское. К вечеру прояснело, но Таллинн прошел слева невидимый, за горизонтом. Много раз я вот так его проходил, и что-то кололо в сердце., От того, что оставляешь в своем городе, так просто не отмахнуться. И все-таки одна из прелестей морской жизни именно возможность "отмахнуться", уйти от сложностей, неясностей, противоречий сухопутного существования. Когда моряки уединяются в своих каютах в первые часы рейса, они, безусловно, не чувствуют себя безмятежно и бесконфликтно. Особенно если оставили дома эти самые неразрешенные конфликты - семейные ли, служебные или еще какие. Они, кроме того,и просто отдыхают физически, потому что измотались: куча дел домашиних, встречи и застолья тоже, а уж по служебной линии - тут береговые организации всенепременно постарались выжать из морячков остатки сил и потрепали им нервы всласть. Но проходит день-другой, стучит машина, бегут-меняются цифры в окошечке счетчика лага - пройденные мили, и привычно-постепенно улетучиваются, растворяются заботы, горести, усталость. Люди не замечают, что одновременно взамен этого оседают, как из насыщенного раствора, мельчайшие кристаллы новой, морской усталости и тоски, - незаметны они поначалу и проявятся где-то на третьем месяце рейса. А пока - самое хорошее, спокойное время. Вряд ли его можно назвать отдыхом, потому что в рейсе, даже на ходу, забот и дел хватает. И все же недаром психологи рекомендуют смену образа жизни, перемену впечатлений как верное лекарство даже нервно-больным.

Дня через три более или менее познакомился с судном. Сначала спустился на лифте в трюмы - их здесь называют "палубами", потому что они тянутся от кормы почти до самого носа. Там тесновато: стоят МАЗы, КрАЗы, "Лады", "рафики" - несколько сот штук. Сквозит от мощной вентиляции, как в донбасской шахте, куда я лазил с братом пятнадцать лет назад. И, конечно, я подумал, что здесь, на судах "ро-ро", нет ни одной сплошной поперечной переборки, а значит - не обеспечена непотопляемость. После увидел в ходовой рубке веселенький стенд - типичные случаи возможных аварий с последствиями. В двух вариантах внизу красными чернилами подведен итог-вывод: " Судно затонет через З5 секунд", "Судно затонет через 45 секунд". Спросил позже штурмана на вахте, как они относятся к этому стенду, а он лишь пожал плечами.

Себя-то я успокоил просто: не слышал еще ни об одной аварии с "летальным исходом" теплоходов "ро-ро". Танкеры все чаще лезут на рифы, взрываются и сталкиваются, а лишенные водонепроницаемых переборок быстроходные "ролкеры", которые обречены, получив пробоину в районе ватерлинии, затонуть через З5 секунд, благополучно избегают столь печальной участи. Должны быть этому объяснения, и одно из них очевидно: управляющие такими судами люди всегда помнят о тех двух типовых аварийных вариантах, потому вдойне, втройне бдительны и осторожны...

Конец марта 1997 года

Вторгаюсь в тот давний текст почти через двадцать лет. Зря я тогда себя успокоил.Впрочем, и после неоднократно приходила мысль: это же смертельно опасно - плавать без переборок. А если такое судно пассажиров будет возить?

Стали возить и пассажиров. Автомобилей и людей, сотни и тысячи доверивших свою жизнь флоту людей. И - уже тысячи погибли, самая страшная беда произошла вблизи моего города, когда паром "Эстония" унес на дно более восьмисот человек.

Сегодня сообразил: вот плата за самонадеянность человечества технологической эры. Иного и быть не могло - жертвы были запрограммированы. А все - от погони за выгодой, за скоростью обработки. Быстрее, проще, дешевле! Но ведь и сейчас многие страны, где паромные перевозки стали категорически необходимыми, не желают переделывать "ро-ро", устанавливая преграду воде в трюмах. Дороговато это для них - по миллиону и больше долларов...

...А тогда, решив не додумывать ситуацию до конца, пошел "на экскурсию" по верхней палубе, по узкому проходу между контейнерами. И вдруг остановился: что-то было не так, словно чего-то не хватало. Понял - тишина. Полная, абсолютная - не слышно шума двигателя, не ощущается вибрация. Тут, в носовой части, свой микроклимат: солнышко, тепло, безветренно.

Потом меня повели в машинное отделение. Вылез из лифта - окунулся в грохот. Главные двигатели - два ряда нежно-зеленых цилиндров, наклонных, почти лежащих на боку. Это чтоб меньше высоты забирали, вверху ведь одна из грузовых палуб. ЦПУ - центральный пост управления, просторное помещение, тихо - звукоизоляция, прохладно-искусственный климат, кондишен. Побродил по машинному отделению - людей не видно, как в диком лесу. Так и положено, механизмы работают автоматически.

Ходовая рубка - тут мои главные интересы. Очень здесь просторно, приборы собраны в компактные пульты. В штурманском помещении на переборке укреплен небольшой ящик, на темном табло горят, вспыхивают четкие красные цифры. Подхожу, читаю: "широта, долгота, скорость". И вздыхаю - спутниковая система навигации, мечта штурмана. Сюда я буду часто приходить - это точно.

В каюте разбираюсь в чертежах судна. Конструкция "Магнитогорска" необычная: огромная коробка с двойными бортами (промежуток между ними пять метров). От днища до верхней палубы - 22 метра, от борта до борта - 31 метр. Вспоминаю, что каравелла Колумба имела в длину 25 метров. Да ладно, что там ее тревожить. В молодые годы я сам плавал на морском буксире - от носа до кормы сорок метров. По Баренцеву морю, между прочим, ходили, зимой, в восемь баллов. Упокоив себя этим бодрым воспоминанием, разбираюсь в чертежах дальше. Теплоход может принять 1400 контейнеров или 1000 автомашин. Имеются собственные погрузочные средства - шести- и двенадцатитонные автопогрузчики и даже самоходная коляска, чтобы объезжать грузовые палубы. Ну, а светофор я видел раньше.

Не слишком удивляюсь, когда узнаю, что "Магнитогорск" - самое большое судно этого типа в мире. Такие же есть, но больше - нет.

И на таком мне предстоит пересечь океан.

17.07.78 В 16 часов вышли в океан. Он тих до неестественности, дымка, низкие клубы испарений. Ветер крепкий, прохладный, но будто и не касается его дыхание спокойной, уверенной глади, лежащей вокруг нас. Океан отдыхает иначе не скажешь.

Почему он так волнует, интригует меня? Мне не часто доводилось проходить его от края до края, чаще он лишь возникал справа или слева. И пусть с другого борта тоже берегов я не видел, но все равно - хотелось смотреть не в море, а в океан. И ветер оттуда казался иным, более свежим и крепким, и волны шли длинные и пологие, - надо было плыть вдоль края моря, а тянуло туда, где начинался он. Ведь какая разница - дело только в обширности пространства, в количестве миль впереди, да и то не всегда. Три тысячи четыреста миль от Таллинна до Неаполя (десять раз ходил по этой дороге), три тысячи четыреста шестьдесят - от скалы Бишоп, которую мы сейчас миновали, до пролива Провиденс, где снова увидим землю. Равные количества - и совсем другое качество.

Бывало, на уроках я говорил молодым ребятам, собирающимся стать штурманами: "Помните, что пока не пересекли океана, вы не можете называть себя настоящими судоводителями". Они слушали почтительно и ничего, конечно, не понимали, хотя у нескольких я замечал в глазах внезапную пристальность, совсем особый огонек. Эти уже задумывались. Но еще не знали, как это - когда нет земли до полюса... Да и сам я - много ли понимаю, кроме того, что я уже здесь, вышел в океан, подпал под власть Его Величества...

А теперь к тому же собираюсь писать о нем. Наверное, в наши дни переплыть его легче, чем написать о нем. Океан не только изъезжен-перепахан, но и все о нем исписано-переписано. И только отвага и бесстрашие тех, кто пускался через него на утлых суденышках тысячи раз, поддерживают меня и прибавляют необходимого нахальства, чтобы взяться за столь неверное и малоперспективное дело.

Вот почему о нем я буду вспоминать и рассказывать часто. Он заслуживает того. Потому что его так много - три четверти поверхности нашей планеты. Потому что он - главная гарантия существования и сохранения жизни на Земле...Все мы из него вышли, в него же и приходим. Тропическими теплыми ливнями, плавным течением рек, солью своего пота, бурлящими вихрями воздушных потоков.

...В сиянии огней прошла слева огромная нефтебуровая вышка. Их много сейчас появилось в Северном море, в Адриатике. Но я не знал, что люди пытаются выдвинуть вышки и в океан.

У людей свои заботы, тревоги, поиски. А у него - своя жизнь, неподвластная нам.

Может, я потому оформляю свои миысли так высокопарно, что сам - редкий здесь гость, да к тому же не связанный строгим распорядком дня, остается время порассуждать. Но ведь решил уже: самое ценное, когда есть возможность спокойно и как бы со стороны подумать.

И помимо всего прочего - а вернее, над всем! - ощущение Его огромности, сдержанной и скрытой сейчас силы и мощи.

18.07.78 К вечеру разошлись и исчезли тучи, пропали волны, поверхность воды сгладилась, приобрела графитовый оттенок. Зашло солнце, и вскоре прямо по курсу, в розоватой дымке зари зажглась белая искорка, быстро набирающая яркость и голубизну. Это Венера. Потом слева и повыше оранжевой капелькой возник Марс, а сзади светила Луна, большая и спокойная.

Простоял на мостике часа два, опершись на приступку лобового стекла, глядя вперед. Есть какая-то притягательная прелесть в этом как будто малопродуктивном занятии - стоять и смотреть вперед из рубки. Легкая дрожь палубы, шипение струи по бортам, ровный гул машины сзади и вода - до горизонта, за горизонт, а движения почти не заметно... Вообще-то кажется, что ни о чем и не думаешь в такие часы. Но нет - мысли текут где-то во втором слое сознания и рано или поздно находят свое выражение. Хотя часто думается вовсе и не о морских делах. Особенно когда наступает вторая половина рейса и идешь к дому, к родине.

Но это - особая статья. А сейчас мы лишь в начале пути, на генеральной карте Атлантики наш маршрут показан ломаной линией, и пройдены только первые десятки миль из предстоящих нам.

Вернулся в каюту около полуночи и взялся за интересную, толковую статью, которой разжился от спутника - соседа по каюте (скоро он тут объявится во всем великолепии). И во втором абзаце прочитал такую фразу: "Дальнейшее развитие НТР на морском транспорте несомненно затронет организацию и технику линейных перевозок грузов". Сразу ехидно подумал, что ученые братья не решились доводить свои выводы до сферы духовного. Или это не их задача - поразмыслить, как всесильная НТР переворачивает наши души?

Но пока надо хорошенько разобраться в технике. В применении к "Маганитогорску" вместо "затронет" правильнее сказать "перевернет"... Но, прочитав всю статью, решил, что ребята из ЦНИИМФа не даром хлеб едят. И уснул под едва слышный рокот винта.

19.07.78, утро. Постоял на крыле мостика - оно здесь как бы висит над водой, и если смотреть вдаль, кажется, будто летишь-паришь над океаном. Он по-прежнему милостив к нам, добродушен. Водное пространство лишь чуть колышется - медлительное, важное движение. Цвет синевато-серый. Очень четко ощущаю толщу, массу воды под нами. Пять километров воды внизу. Позади уже 900 миль, а впереди... лучше не считать.

19.07.78, вечер. Над водой слева идут странные облака - низкие и быстрые, буровато-черные, а сверху светит Луна, призрачный таинственный свет пронизывает слой туч неровными потоками - вот справа, наискось от борта, будто световой туннель образовался. С чем это сравнить? Бесполезно и пытаться.

И постоянно в сознании сидит мысль о том, как много воды вокруг тебя. Она давит на психику. Наверное, матросы Колумба этого не чувствовали, потому что их адмирал всячески скрывал, как велик океан. Излишнее знание (обилие информации, как сейчас говорят) отнюдь не способствует укреплению нервной системы.

И все-таки знания - наш хлеб, воздух. Выжал из соседа по каюте блестящую лекцию по проблемам линейных перевозок на современном этапе. Соседа зовут Эдуард, он на голову выше меня и на два пуда тяжелее, но почему-то хочется называть его Эдиком, а иногда - Эдя. Да еще и фамилия у него - Лимонов. (Тогда писатель-скандалист Э. Лимонов только-только начинал, но мой Лимонов уже его стеснялся).

В своем деле Эдик великий спец, но попозже выяснилось, что и в мою писательскую сферу не прочь активно вторгнуться. А сейчас я попросил его говорить поэлементарней, попроще, ибо в его области я полный профан. Эдя усмехнулся: "Знаем мы вас, профанов с литдипломами... Потом пропишете". Я возразил, что вопросы линейных перевозок входят в программу моей стажировки (кстати, сочинил ее самолично, поскольку на такие суда наших еще не посылали).

И Эдик раскрыл мне глаза, его лекция прозучала как гимн Системности, строгой организованности. А позже, при выгрузке в Гаване и в США, я увидел все это сам.

Когда родилась идея доставки грузов в одинаковой постоянной таре, сразу решили твердо стандартизировать это дело. За основу была взята единица площади - грузовое место. И все перегрузочные устройства изготовляют, умножая элементарную площадку на целые числа.Так был выбран размер платформы на колесиках, ролл-трейлера, на ней грузы возят внутри порта, а еще есть автотрейлеры - они прицепляются к машинам-шасси и едут в другие города. Тара - контейнеры, их два типа - двадцати- и сорокафутовые. В портах строятся специальные районы - терминалы, где простор, особое устройство причалов, чтоб было, куда вывалить аппарель. На территории терминалов кажется, что смотришь научно-фантастический фильм, - уж очень своеобразные, диковинные там механизмы. Вилочные автопогрузчики, которые втыкают свои щупальца в особые дырки в контейнерах и бодро поднимают их, чтобы отвезти, куда надо. Или второй тип погрузчиков, имеющих впереди одинарную вилку с изломом, смешно ее называют - гузнак. Подъедет такой желтый красавец к ролл-трейлеру, воткнет гузнак в отверстие, поднимет слегка, завалит на себя - и поехали. Угрожающне мигая оранжевой лампой, тянет платформу этот таг-мастер, даже в его названии чувствуется сила и мощь.

Судно - часть этой стройной системы, поэтому оно и необычное. И немало стоит: "Магнитогорск" в три раза дороже океанского сухогруза 60-ых годов. Но его рейс по кольцу Ленинград - Куба - США - Европа дает при хорошей загрузке в пять раз больше валютной выручки.

Потом Эдик скромно признался, что именно его ученая группа обосновала необходимость заказов на такие суда. Я, понятное дело, выразил почтительное восхищение, и мы еще поговорили о литературе, а в заключение я подсунул Эдику свое последнее напечатанное творение и пообещал дать еще неопубликованное, в рукописи. Попозже, правда, пожалел об этом.

20.07.78 Меня, как магнитом, тянет в штурманскую рубку, где по указанию капитана мне, выражаясь по-морскому, предоставлена "свободная практика". Чудес там хватает, как на хорошо организованной выставке.

Вот, например, щит управления подруливающим устройством. В носовой части судна имеется поперечный туннель, в котором расположен солидный, диаметром в два с половиной метра, винт, вращаемый двигателем на полторы тысячи лошадиных сил (лесовоз "Баскунчак", доставивший меня в юности из Архангельска во Владивосток, имел главную машину в тысячу сил). Поворотом небольшой рукоятки с мостика можно изменять направление потока воды - и судно разворачивается почти на месте. Видел я потом в Хьюстоне, как мы швартовались: смотреть было жутко, потому что предстояло залезать в узкий бассейн-корыто и разворачиваться в канале, ширина которого явно была меньше длины судна. Американцы дали крошечный буксирик с машиной на 150 сил, толку от него никакого. Капитан сказал тогда лоцману: "Вон на берегу ваш "кар", у него, небось, двигатель мощнее?" Конечно, на американских "бьюиках" моторы под триста сил! Но мы пришвартовались лихо и мягко, даже толчка о причал не было. И якорь у нас можно отдавать прямо из рубки и по циферблату следить, сколько якорь-цепи ушло в воду.

Несколько дней я не мог привыкнуть к спутниковой системе навигации. Красные цифры на табло-дисплее показывают расстояние до пролива Провиденс: "2049,73", сотые меняются быстро, но ведь сотая часть мили - это 18,5 метра. О такой точности мы и не мечтали недавно. А вот зажглась надпись вверху "No3". Третий спутник из группы где-то там над горизонтом, ведет обсчет положение орбиты, наша скорость, курс. Ему надо 15-18 минут, чтобы справиться с этой невообразимо сложной работой. Я стою, жду, и маленький бесшумный ящик кажется то ли волшебным, то ли живым существом. Пришло опять это сравнение, когда осваивал миниатюрный компьютер: он помогал мне решать астрономическую задачу (курсанты пыхтят над ней два часа и поначалу обычно получают полную ерунду). Приняв программу, компьютер несколько секунд мигает нулем - думает, считает. Потом пишет ответ, неправильный лишь в том случае, если ты сам напутал и нажал какую-то неверную клавишу.

Рассказывали мне как-то, что иногда профессиональные программисты забавляются: задают машине заведомо бессмысленные, нерешаемые задачи. И получают вполне человеческие ответы: "Не могу, не хватает данных!", "Повторите задание, повторите задание!" Как крик - ЭВМ ведь не понимают юмора. Вряд ли подобные забавы украшают род людской, это все равно что смеяться над потерявшим разум. Впрочем, у этой крошки, помогающей мне, именно разум, кажется, есть, только работающий в одном направлении. И хочется, записав ответ, сказать ей: "Спасибо!"

Шума, бесчисленных домыслов, предположений вокруг кибернетики хватает с момента ее возникновения до наших дней. Одни фантасты чего только не нагородили, есть даже рассказ, где механические киберкрабы досамоусовершенствовались до того, что слопали своего создателя.

Но чаще всего в этой действительно серьезнейшей проблеме видят почему-то лишь одну сторону, выбирают при ее рассмотрении лишь один угол зрения: что получаем и будем получать от машин мы, люди. Однако, ответ, возможно, надо искать в ином подходе. Почему бы не предположить, что результат величайшей из технических революций зависит от того, какими мы будем сами, как отнесемся к умным и бесстрастным пока помощникам нашим, которых сами и придумали.

Вот написал это и малость перепугался: получилось, что ратую за человечность в отношении к бездушным механизмам. Но почему бы и нет? Люди должны быть человечными всегда и везде...

Апрель 1997 года

А сегодня, в конце ХХ страшного века, снова подтвердилась истина, которую открыл давно, но всерьез не принимал. Будущее лучше всех мыслителей и политиков предсказывают великие писатели-фантасты. Все происшедшие огромные перевороты, меняющие жизнь людей кардинально, были описаны 20-30-50 лет назад в книгах фантастов. И вот настала очередь последнего, видимо, переворота: открыли клонирование, создание людей по одной единственной клеточке их организма. И уже предложил кто-то ЮНЕСКО - организации от ООН! то есть народам мира подбирать претендентов на воссоздание, на бессмертие. Никакая атомная и водородная бомба не сравнится по вредоносности с этим предложением. Надо топить, вешать, сжигать открывателей такого метода. Но поздно. Джинн вышел из бутылки. Конец ясен - драка, война, свалка за право возникнуть снова... Да ведь и при твоей жизни возможно появление твоего двойника!

Еще: вчера услышал по ТВ, что какой-то английский гений предсказал появление новой генерации сверхлюдей - гениальных и практически бессмертных. А все остальные станут вторым сортом.

И наконец, арабская фантастка прозорливо сообразила, что клонирование приведет к ликвидациии, к ненужности мужчин - зачем размножаться старым путем, когда можно проще и точнее выращивать "гомо сапиенсов" из клеточки?

Сколько лет понадобится на внедрение подобной методики? Вряд ли много. Нашим детям - и тем более внукам! - придется расхлебывать всю эту пакость.

22.07.78 Прошли уголок Ньюфаундлендской банки. Почти сразу потеплело, и океан стремительно изменил цвет. Был буро-серый, а тут впереди показалась зеленая, почти синяя широкая полоса. Это уже Гольфстрим, сорок лет назад я услышал о нем, а сейчас вот увидел так четко. И теплый ветер, и солнце скоро оно задаст жару.

Потом вынырнули дельфины. Сверху, с мостика, они кажутся маленькими, игрушечными. Выпрыгивали дружно, по четыре-пять зараз, строгим строем, словно договорились показать нам свою организованность. Хотя как будто на нас внимания не обращают, а все равно кажется, что это они для нас прыгают так лихо и согласно. На подходе к Гибралтарскому проливу дельфинов бывает тьма, и если у них время свободное есть, устраивают представление. У меня даже фотография хранится, снимал с носа, перегнувшись через борт: взлетели в воздух мама-дельфиниха и три детеныша, изображение смазано от скорости. А вообще тогда они в прыжке переворачивались на бок и успевали взглянуть вверх на меня и даже, казалось, хитро улыбались: "Давай поиграем, а?" Мне этот факт больше доказывает их разумность, чем многочисленные ученые книги. Рассказал про дельфинью улыбку одному знакомому, который уже лет двадцать изучает их на Карадагской биостанции, и он почти с грустью признался: "Такое нам неизвестно, мы их поодиночке исследуем да в неволе..." В то время в бассейне биостанции находилась лишь пара дельфинов - вялые полусонные звери (так их здесь и зовут), опутанные, словно космонавты, многочисленными датчиками и проводами. Выяснилось, что возникли неожиданные трудности: облисполком издал постановление, запрещающее "скармливание рыбы скоту", дельфины попали в эту категорию, и корм им пришлось выписывать аж из Мурманска, а размороженную треску звери ели неохотно, без аппетита. Надо полагать, если б они узнали, из-за чего страдают, их мнение о нашей людской разумности изменилось бы не в лучшую сторону...

Очень они мне симпатичны, помахал им рукой: "Привет, ребята!"

Промелькнули недалеко две птицы, белые, незнакомые, а днем видел другую птицу, погибающую. Она билась в воде, потом вырвалась, низко пролетела несколько метров и опять погрузилась, пропала. Летела она в сторону Америки, значит, успела одолеть 2000 миль. Самому не верится, но ближе земли нет. И очень жаль птицу.

В общем,нетрудно найти объяснение, почему в дальнем море возникает желание уберечь всякую живность: окружающий мир настолько суров и огромен, что появляется инстинктивная потребность держаться друг за друга и выручать тех, кто попал в беду или кто слабее и беспомощнее тебя в данный момент.

А человеку в море чаще безопасней, чем птице, рыбе или даже дельфину. Хотя частенько к добру наша уверенность в себе не приводит. На больших современных судах ощущение опасности притупляется даже у опытных мореманов. Анализ аварий супертанкеров подтверждает такой вывод. Пожалуй, лишь столкновений судоводители "суперов" остерегаются, потому что понимают: навстречу топают такие же мастодонты, как и твой собственный. И сталкиваются обычно суда разного размера: большой, вероятно, полагает, что его должны бояться, а маленький или тупо придерживается обязательных правил, или надеется вывернуться в последний момент. В 1960, кажется, году наш тогдашний супер "Пекин" в ясную погоду у берегов Алжира врезал какому-то малышу, своротил себе нос до первой переборки и в таком живописном виде пришел на Кубу. В газетах тот рейс "Пекина" подали как пример геройства, но ясно, что штурману, который это организовал, не поздоровилось.

Но как раз в открытом океане вероятность столкновения невелика и вера в свое судно, в его надежность, должна быть крепче всего. Тем более, если судно столь огромно и мощь имеет колоссальную.

Вот сегодня ветер сильный, "в зубы", как говорят моряки. Я не сразу сообразил, что он сильный от нашей собственной скорости: "Магнитогорск" проходит в секунду 10 метров, а ведь по шкале Бофорта это - 5 баллов и называется "свежий ветер". Получается, что создание рук человеческих, судно, соизмеримо с природным процессом - ветром. Верно ли так судить?

Это я могу задать себе подобный вопрос. Маловероятно, что кто-нибудь из нашего экипажа особо задумывается, как велика масса воды кругом и как бесконечно мал по сравнению с ней "Магнитогорск". И вообще, полагаю, прочитав мои глубокомысленные "исследования", моряки лишь пожмут плечами: "Чего он заливается? Чего особенного - океан?"

Для судоводителей, например, океанское плавание чаще всего - нечто вроде отдыха, а для многих наш рейс рядовой, не слишком длинный и долгий: до Австралии, пока вновь не открылся Суэцкий канал, топали 30 суток, 12000 миль, а нам предстоит пройти 5000 с небольшим в один конец. Простая арифметика, но за ней - многое.

...И все-таки я не могу понять, чем живут моряки в таких рейсах. Чем душу занимают? Возможно, еще рано делать выводы, но не могу понять, почему так затянулся период обособления, почему все пока еще прячутся по каютам. В нашем великолепном спортзале, где бильярд, пинг-понг, велоэргометры, имитаторы гребли, штанги и шведская стенка, тоже пустовато, и мне трудно найти соперника на бильярде (Эдик не в счет, из трех ударов по шару у него два приходится по воздуху). Кстати, тоже чудо: посреди Атлантики катать шарики - качки нет совсем.

Казалось бы, пора объединяться в компании, на миру-то веселей, а компании собираются только в обеденном салоне или у плавбассейна.

Частичное объяснение ситуации пришло позже, и стало даже стыдно, что раньше не додумался. У людей здесь ведь масса дел и обязанностей, для многих судно незнакомо и ново, а я привык к обстановке учебных судов, где всегда немало свободных, не занятых в данный момент товарищей. Сейчас таких тут не больше десяти - мы, стажеры, да несколько пассажирок, возвращаются к своим мужьям на Кубу. Доктору еще наверняка скучно.

А вот капитан - особая статья. Давно я убедился, что капитанам легко не бывает никогда. Ну, отоспится, отойдет, успокоит нервы после напряжения (пройти Бельты, Па-де-Кале, Ла-Манш не просто), а потом что? Самый демократичный капитан должен соблюдать дистанцию между собой и прочими членами экипажа. И здесь видно, как мается наш капитан. Он ведь тоже новый. Как вышли на простор - начал маяться. Потом Эдик подсунул ему сборник "Таллиннские тетради", и капитан исчез. Эдя смеется: "Изучает вашу повесть! Держитесь - специалист!"

Да, специалисты - не лучшая категория читателей, потому что невольно ищут - и находят кучу огрехов. По мелочам, но от этого автору не легче.

23.07.78 Резко потеплело, с утра вода в океане плюс 27 градусов, воздух - тоже. Налетел короткий бурный ливень, никакой от него прохлады. А вода все синее и синее, хотя, кажется, это уже и невозможно.

Вечером закат - просторный, как бы двухслойный. Задний фон облаков фиолетово-розовый, передний - лиловато-серый. Венера пробивается мутным пятном, слева вылез красный Антарес, "Глаз Скорпиона".

Знаю, что когда буду рассказывать обо всем этом дома, у многих слушателей поймаю во взглядах какое-то отчуждение, пустоту. Не хотелось бы обвинять их в том самом нелюбопытстве, о котором еще Пушкин писал ("Мы ленивы и нелюбопытны"). Скорее, здесь проявляется качество человека нашей эпохи, когда все и все знают, слышали уже, читали или видели на разных экранах. Или срабатывает естественная реакция людей, которые сами не могут этого видеть и потому внутренне ощетиниваются.

А может, зря авансом обижаю кого-то? Может, начала действовать вредная и ненужная привычка противопоставлять водоплавающих - сухопутным? И за собой где-то на третьем месяце плавания замечал такое, а уж кадровые, постоянные моряки как будто поголовно заражены этим вирусом. Понять их можно, но оправдывать - не хочется. Никто не может быть лучше кого-то, если исходить из преимуществ профессии, специальности.

Кстати, пожалуй, и нас тут, на судне, все-таки за водоплавающих не признают. Так - гости, "научники" (придумал кто-то не шибко удачный термин), по не слишком понятной морякам милости начальства оказавшиеся на борту. А я, один из тех, кого тут не принимают за настоящего моряка, собираюсь еще поточнее, поправдивее и, насколько возможно, пошире рассказать о жизни на море.

Когда я там, посреди Атлантического океана, додумался до такого, сразу бросил писать, отложил дневничок и пошел к бассейну - загорать. Логика сработала примитивная: ах так, я не моряк, ну и ладно, буду наслаждаться жизнью. Еду в тропики, на Кубу, а потом в США - чем плохо?

Через день, впрочем, я отошел, сообразил, что нельзя так подходить к проблеме. Надо все это отобразить прежде всего для себя самого: а что мне дает рейс, что я получаю от моря, от судна, которое несет меня через море? И еще - нельзя забывать о людях, живущих здесь постоянно. Себя понимаешь лучше через других - истина давняя.

Естественно, когда размышляешь о жизни, хочется опереться на собственный опыт, а так как опыт твой всегда принадлежит прошлому, - на воспоминания. В удобной, начиненной разными умными приборами рубке "Магнитогорска", где в жару прохладно, а в сырые промозглые дни - тепло и сухо, я вспоминал, как трудились мы, штурмана 50-ых годов, как гнали нас капитаны на крыло, в ревущую морозную ночь, где-нибудь под семидесятым градусом северной широты, в декабре. И надеялись мы лишь на свои глаза и уши, даже радаров тогда не было.

А сейчас, легче ли сегодня водить теплоходы? И если легче, то как изменились морские люди? Чем живут, к чему стремятся?

Я вот отчетливо помню, что в свои двадцать пять мечтал подальше уплыть, так как рейсы по Белому и Баренцеву морям не давали ценза для диплома штурмана дальнего плавания.

Проще всего и приятнее сделать вывод: ты был хороший, сильный, а сегодняшние - плохие и слабые. Но не имею я права идти по столь избитой и несправедливой дорожке. На море не бывало легко никогда. Ни во времена Магеллана, Кука, Крузенштерна, Лухманова, ни сегодня. А люди прежде всего разные, как всегда и везде в этом мире...

И опять сначала о капитане. И снова тянет на общие разговоры, на теорию. Однако какое-то шестое чувство протестует уже, сигнализирует о нарушении меры. Многовато у меня общего. Постараюсь поприжаться.

Что капитан всегда один и нет у него помощников - не в процессе ведения судна, а в принятии решений, почти всегда в море единственных, это уже было. Но сейчас пришло одно конкретное доказательство, практический пример, подтверждающий такое мнение. Вот летают над нами уже шестой месяц космонавты, чудо-ребята, не бронзовые им бюсты надо на родине ставить золотые. Но ведь за каждым их вздохом - буквально за каждым! - за каждым словом и движением следят сотни людей с Земли. И с курса их корабль не собьется, и мели им не страшны, и до угрозы столкновения с другими подобными же "судами" очень еще пока далеко. А морскому капитану с Большой Земли дают общие указания: "Зайти в Антверпен, принять семьсот тонн оборудования, следовать в Неаполь". И заходит он, выискивает среди сотен огней Шельды нужные ему, и принимает ящики с оборудованием, расписывается в бумагах за ценности, стоящие миллионы, и ведет теплоход через Шельду, Ла-Манш, Бискай, Гибралтар - в Неаполь, а уж на этом пути он не просто бог и царь, - он и Центр управления, и глава Системы жизнеобеспечения, и глаза и уши, и твердая бестрепетная рука, лежащая на рукоятке машинного телеграфа. А попробуй ему посочувствовать, попытайся помочь советом - турнет в лучшем случае с мостика, и прав будет.

Нашему капитану нелегко вдвойне, потому что он делает первый рейс на "Магнитогорске". Управлять такой громадиной - дело тяжкое, изнурительное для нервов и всегда чреватое возникновением нелепых, необоримых ситуаций. А он в себе уверен - я наблюдал его еще в коридорах Балтийского пароходства, когда он даже судна не видел. На опыте основана его уверенность. И на знаниях. В первые дни он частенько копался у приборов, постигал их, старался понять возможности, и во всем разобрался гораздо быстрее, чем можно было предположить. Впрочем, он из новой формации, недавно учился в Гренобле на международных курсах по управлению суперлайнерами. Поэтому так просто, без суеты и дерганья, вел себя в сложнейших условиях швартовки в Хьюстоне (вообще-то талант швартоваться - особый и не всем капитанам, даже хорошим, дается). А когда мы выходили оттуда, в узком и неудобном канале под форштевень нам полез какой-то встречный грек. Я стоял на ярус ниже и глядел: Геннадий Митрофанович сделал лишь один шаг к пульту управления двигателями. И сразу остановился: грек проходил чисто, как говорят моряки, свободно.

Потом выяснилось, что мы с Геннадием Митрофановичем даже жили в одном кубрике (огромный он был, на сто пятьдесят человек, потому теперь и не признали друг друга сразу). Вспомнили ребят, нашу веселую жизнь, и капитан еще между прочим высказался о своей профессии: "Не люблю усложнять себе существование. Ну, якорь потеряешь, выговор схлопочешь, премии лишат - да пропади она пропадом! В моем положении погореть - тысячи возможностей". Вместе мы пожалели одного общего знакомого: недавно посадил в стокгольмских шхерах судно на камни. "Не повезло!" Знаю, что со мной не согласятся начальники из Службы мореплавания, однако это истина: в капитанской судьбе подчас все зависит от везения, от фарта. Слишком много, как говорят в математике, переменных внещних факторов воздействует на морское судно. А капитан - всегда один.

Мне капитан понравился. Даже тем, что имея огромный опыт дальних плаваний (Бразилия, Япония, Австралийская линия, Арктика), заметно скучал, искал себе занятие. Для себя я вывел несколько схематичное, упрощенное правило: ежели человек в море скучает, значит, еще не отупел, значит, ищет его душа нечто иное - пищу ищет.

Колоритный у нас старпом, тот самый Макс, о котором вспоминал Борис Васильевич на отходе. Это - сокращение от "Максимилиан", впервые вижу человека с таким римским именем.

Его обладатель - очень большой и спокойный. Поначалу казался молчуном, но это он присматривался, примерялся. Выбился в начальники из матросов, потому, пообвыкнув, первым делом принялся за боцмана - выискивал закоулки, где грязь и непорядок. Еще - у него среднее специальное образование, а уже давно взята твердая установка на искоренение со старших командных должностей специалистов, имеющих дипломы средних мореходных училищ. Но среди них немало знающих, толковых и - что важнее всего! - преданных морю и морской работе.

Так и сейчас я понял: Макс отлично представляет себе общую обстановку на флоте, безукоризненно разбирается в коммерческих вопросах, в тонкостях взаимоотношений с иностранцами. И - опять железная уверенность в том, что говорит и делает. А попозже выяснилось, что у старпома дома большая библиотека, и когда он называл, какие там книги есть, я про себя завидовал. И цельная он натура. Рассказал, что в кубинских портах на берег не выходит: "Они теперь в воротах порта сумки и портфели проверяют. Подозревают, значит, меня, старшего помощника, в воровстве. Три года, как сюда попадаю, не выхожу с судна. И не выйду, пока правила этого не отменят!"

В Гаване мы простояли неделю - в период Всемирного фестиваля молодежи. И Максимилиан всю неделю просидел на борту...

А все-таки меня больше интересовали молодые. Капитан и старпом мореманы твердые, кадровые, они уже с флота по своей воле не уйдут. Для меня же ценно понять молодых судоводителей, как они относятся к своему будущему, к той среде, которая их окружает и которой они как будто присягнули на верность, получив право управлять большим и сложным сооружением - морским судном?

Я в рейсах люблю стоять на вахте рядом с кем-нибудь из младших штурманов. Конечно, толку от меня мало, именно лишь стою рядом, но все-таки польза есть хотя бы как от слушателя: стараюсь внимательней быть и поменьше менторствовать.

Пристроился и здесь. Сергей Николаевич - даже внешне прирожденный морячина. Высокий, сильный, абсолютно лишенный суетливости. В нем еще полезное для штурмана сочетание деловых качеств: умение и стремление применять то, что знает. Он мне просто и четко разъяснил, как работает допплеровский лаг - тоже чудо-прибор, о каком мечтали судоводители сотни лет: показывает скорость относительно грунта, а не воды, да еще вдобавок и глубину выдает.

Легко и естественно, без моих расспросов, Сережа рассказал о себе. Оказалось, он уже многое вкусил: и вторым плавал, и был врио старпома, и даже тонул в Арктике (про ту историю "Комсомолка" писала в свое время). Говорил об этом без нажима, с усмешечкой - тоже естественной.

Так же просто изменил тему: как бы успеть в Ленинград до 1 сентября, хоть несколько дней августа прихватить, в отпуск пора - одних выходных набежало 60 суток. Вот скажи об этом береговому человеку - удивится, потому что идем мы в теплые благословенные края, где солнце, фрукты, соленая водица - чем не курорт. А может прийти и грустная вовсе мысль: не любит человек своего дела, норовит удрать при удобном случае, как тот прежний старпом с "Магнитогорска". Но я не тороплюсь обвинять Сергея. Наоборот, что-то видится даже трогательное в его наивной мечте -успеть в отпуск обязательно в августе, до конца календарного лета.

24.07.78 А вот будни рейса. Пришел на мостик матрос, докладывает второму помощнику, как проверял пломбы на контейнерах и автомашинах. Получено РДО, радио из Ленинграда, напутали, как и положено, с документами, отправили неоформленный контейнер, а еще на три - не те коносаменты выписали, вес неверно указали. Приказывают все это поправить. Проведены технические занятия со штурманами, призводственное совещание. Идет жизнь, проходит океан, кончается...

Начинаю думать, что был несправедлив к морякам "Магнтигорска", когда мысленно обвинял их в разобщенности. Полкоманды пришли новые, принюхивались. Есть тут и свои микроколлективы, хорошо заметные группы. На суше ведь мы тоже не дружим со всей улицей. И люди здесь ищут, находят себе занятия по душе. Доктор наш, молодой стеснительный парень, всерьез интересуется искусством, не пожалел 25 долларов, купив в Нью-Йорке роскошеный альбом Микельанджело. И Монтеня мы у доктора почитать нашли (доцент Эдя от Монтеня восторженно подвывает). Ремонтный механик конструирует какой-то сногсшибательный стереорадиокомбайн, у Сережи - уникальная коллекция музыкальных записей, другие из железок и меди сваривают и склепывают чудо-макеты. И ясно, что во всем этом проглядывает конфликт между стремлениями и возможностями - вечный конфликт морской действительности.

25.07.78 Наконец появились суда, идут поперек нашего курса - из США в Южную Америку. А ведь до того мы за семь суток никого не встретили.

Вечером приближаемся к Багамским островам. Смотрел по карте: остров Великий Абака, Большой Багамский риф, Яичный риф... Названия-то как звучат!

По горизонту полыхают далекие тропические грозы. Небо, особенно там, где Млечный путь, четче и осязаемей, чем тучи, и они кажутся черными провалами в этой светящейся толще.

За всю эту красоту и великолепие тоже хочется поблагодарить океан.

26.07.78 В пять утра вошли в пролив Провиденс. Проснулся, глянул в окно - слева низкая прерывистая песчаная гряда, яхточки, катера. Обогнали "Шота Руставели", он тоже идет в Гавану, везет делегатов на Фестиваль. Потом одесситы жгуче обиделись, что мы их обогнали, - престиж пассажирского лайнера пострадал.

Здесь уже море, а не океан, и хотя вода такая же отчаянно-синяя, но волны другие, не чувствуется могучего сдерживаемого дыхания тысячемильных пространств.

После обеда и справа потянулась земля невысокими холмиками. На карте это цепь островов побережья Флориды, по ним проложена автострада. Макс объяснил, что ее построили в период кризиса 30-х годов безработные, государство как-то стремилось занять их. Неплохо потрудились, однако трасса упирается в ничто - в море.

Готовимся к встрече с Америкой.

* III *

"Человек, находящийся на берегу,

хотел бы очутиться на пароходе,

который отчаливает от пристани,

человек, находящийся на пароходе,

хотел бы очутиться на берегу,

который виднеется вдали".

Карел Чапек, "Письма из Англии"

ДАЛЬНИЕ СТРАНЫ

Слушая стук двигателя и шорох воды, обегающей корпус судна, день, и два, и десять, постепенно начинаешь думать, что плывешь уже всю жизнь и дальше будешь плыть так же - без конца.

Глубокое заблуждение. Кончается и море, и океан, и как бы тебе ни было хорошо там, неминуемо наступает момент, когда начинаешь мечтать о твердой опоре под ногами.

Она приходит - открывается цепочкой сизых гор, низкой песчаной полосой, теплыми огнями побережья. И совершенно разные ощущения испытываешь, когда эта земля твоя, родная, и когда она чужая, где ты - недолгий гость.

С детства помню это чувство, когда мимо нашего полустанка проносились поезда дальнего следования. Несколько секунд оглушительного грохота, мелькание слившихся в серую полосу окон - и только тающий над близким лесом дымок, запах паровозного угля. Уехали куда-то люди, а ты остался, и ничего так не хочется, как оказаться рядом с ними и лететь через поля и леса в неведомое. И еще - одно из первых потрясений искусством: как это Аркадий Гайдар догадался о моих переживаниях, так верно и точно описал их в своей книге "Дальние страны".

Потом (или потому?) я полюбил географию, часами мог просиживать над картой, читать дивные названия: Финистерре, Сорренто, Карибское - его называли тогда Караибским - море, мыс Гаттераса. Страны воспринимались, западали в память по цветам - как были окрашены на карте. До сих пор для меня Англия - зеленая, словно свежая трава, Франция - лиловая, будто сирень, Италия - синяя, как море и небо над ней.

Почти через сорок лет постарался передать все это дочке: повесил в ее комнате большую карту мира, проводил по вечерам полушуточные экзамены: "Где Западная Гвинея?", "Покажи остров Мадагаскар!" Скоро дочь уже экзаменовала подружек. И пусть судьба подарит ей такую же удачу, как и мне, - видеть дальние страны.

Но ведь видеть и рассказать об увиденном - разные вещи. Встречал я немало людей, перед глазами которых открывались всякие чудеса или которые были свидетелями уникальных событий, а они молчали, отмахивались от расспросов: "Ну, чего особенного...". Не хочу их обвинять, потому что большинство этих людей - моряки, а укорять моряков мне не стоит. В оправдание же могу сказать: есть веское психологическое обоснование подобного отношения к тому, чем тебя наградила судьба. Где-то, за какой-то временной, количественной гранью наступает предел насыщения: страны, города, моря, встречи, события сливаются в одно общее, неопределенное, смутное воспоминание. Если быть честным, и по себе замечал такое.

И еще - понимаю, что нет у меня оснований делать "глубокие обобщения", когда берешься рассказывать о чужой земле и ее людях. Тебе лично кажется: встречи с далекими странами много дают, душу расширяют, как любое знание. Но когда рассказываешь или пишешь об этом, совесть начинает шевелиться. Ведь фактически твои знания - верхоглядство, скольжение по поверхности. Разве узнаешь что-либо серьезно и глубоко за день-два, ну, пусть даже за неделю?

Потому и сейчас разрешено мне поделиться лишь мгновенными впечатлениями, лишь собственными чувствами, которые возникают, когда видишь небо, дороги, леса, так бесконечно далекие от моей родины.

Зарубежные города имеют как бы две стороны, два лица: современное и древнее (многие наши - тоже, хотя Одесса и в этом особенная: назвать ее древней нельзя, но хитрые одесситы сумели как-то создать себе богатейшую историю).

Часто парадной, почти официальной стороной является древняя, и город четко распадается на две такие части. Венеция, например: старая, туристская - в лагуне, и новая, материковая - Местре. А бывает, все слито: вот Париж весь, целиком берет за душу.

Карел Чапек в своих чудесных "Письмах из Италии" говорит: "Но душа моя, видимо, слишком неисторична: лучшие мои впечатления об античности скорее относятся к явлениям природы". Про себя с некоторой даже гордостью могу сказать, что я человек историчный, и мои лучшие впечатления все-таки относятся к остаткам древнего. Современное же увлекает не внешними признаками, которые везде более или менее одинаковы, а проявлениями сложной, непостоянной, изменяющейся жизни людей. Однако никаких, еще раз подчеркиваю, глобальных выводов делать не собираюсь.

Что, к примеру, могу знать о жизни итальянцев, в гостях у которых был раз двадцать?.. И все же начну с Италии.

КАМНИ И ЛЮДИ

Почти через двадцать лет после первой встречи с Италией удалось попасть в Рим, в марте 1978 года.

Два часа дороги в поезде, персики в цвету, рельсовый путь зажат между возделанными полями, каждый квадратный метр узкого пространства земли между морем и горами засеян. И горы - совсем Крымские, округлые, слабо поросшие низкими лесом и кустарником.

Въезжаем в город, видим акведуки, остатки древнего водопровода. Сделаны из кирпичей, мелких и ровных, и это больше всего поражает меня. Всегда раньше казалось, что античные постройки должны быть сплошь мраморные, а тут - красный кирпич. Забавно, что и в Помпее меня потряс более всего водопроводный кран в музейчике у входных ворот, - абсолютно такой же, как в старых ленинградских квартирах где-нибудь на Петроградской стороне. Но этому крану, как и римским кирпичам, две тысячи лет!

Автобусы двухэтажные, а я думал, что такие есть лишь в Лондоне. Ватикан в мелкой сетке дождя, могучее полукружье колонн, серый, отдающий желтизной камень. Похожие на девушек швейцарцы из охраны - в черных накидках, на штанах продольные красные полосы. И застывшие лица этих красавцев, будто они стоят здесь уже лет пятьсот (да так оно и есть!)

Внутри собора святого Петра - уйма бронзы и позолоты, по мне - так слишком много. Картины и скульптуры - все больше папы римские. Особенно впечатляют двое, спрятанные под стеклом, - мумии. У одного такого мумиозного по имени Иннокентий на лице безмерная усталость и одновременно - глубокое удовлетворение. Тяжко, видать, ему пришлось при жизни, и теперь он рад возможности отдохнуть. А похож на кардинала Ришелье из "Трех мушкетеров". Разобрался в подписи - верно, тех же времен, острая бородка середины ХVII века.

Пока мы бродили по собору Сан-Пьетро, как его тут называют, закрылась Сикстинская капелла. Моя спутница сокрушенно охает, а мне не слишком жалко, потому что хочу поскорее увидеть древний Рим. Чтобы отвлечь спутницу, передаю ей вычитанное в юности: среди римских пап несколько оказались женщинами (их называли "папессами"), и одна даже родила.

Потом нас ведут в город, мимо замка Сант-Анджело, красного и тоже кирпичного, похожего на цирк. Тут папы прятались, когда доведенный ими до отчаяния народ шел громить Ватикан.

У микельанджеловского Моисея абсолютно натуральные жилки на руках, как и у Христа на "Пиете" из собора Петра. Три года назад во Флоренции нам поведали грустную историю: когда Микельанджело помер, тут в Риме, флорентийские герцоги организовали похищение его тела, тайком увезли гения и захоронили у себя в церкви Санта-Кроче. А Данте не удалось украсть, его могила осталась в Равенне, куда он был изгнан. Сейчас равеннцы не отдают флорентийцам прах великого земляка, резонно заявляя, что поскольку они его выгнали, так пусть теперь локти кусают. Где-то во Франции покоится и Леонардо. История останков великих - это история страстей человеческих.

У фонтана Треви стоит палаццо, где Мария Волконская слушала, как Гоголь читал "Ревизора". Я об этом знал и раньше, но здесь это представляется дико несовместимым: причудливое барокко фонтана, белый мрамор дворца - и хлестаковская "легкость необыкновенная в мыслях".

Бросаем в фонтан монетки. Как положено - правой рукой через левое плечо. Банально надеюсь: мой пятак поможет еще раз побывать тут.

Гробница Рафаэля в Пантеоне: ниша, плита, простой цветок и надпись: "Природа совершенна и всегда права, но здесь она молчит, ибо здесь лежит то, что выше нее". Ту же мысль старательно проталкивали многие. А она ложна, так как все мы - из природы, ее частицы. И великие, и малые...

Настоящий древний Рим расположен рядом с холмом Капитолия и площадью Венеции. К славе и величию Рима многие стремились примазаться. Огромный белый монумент-дворец короля Виктора-Эммануила II сами итальянцы прозвали не слишком почтительно "Свадебным пирогом". Италию освободил от австрийцев Гарибальди, а славу присвоил себе этот король.

И рядом с Капитолием, с балкона бывшего венецианского посольства, сиял лысый череп дуче. Муссолини был хитрован, во всяком случае - на первом этапе своего правления. Потому и резиденцию свою выбрал поближе к развалинам старого Рима, и "Свадебный пирог" достроил, и лозунг выбросил с тонким расчетом - восстановить величие Империи. Результаты, правда, были плачевные, лупили его воинство везде, на всех фронтах. Рассказали нам как-то итальянцы, что некий веселый парламентарий на полном, однако, серьезе предложил распустить итальянскую армию, поскольку она в течение ста лет не одержала ни одной военной победы, и таким путем улучшить состояние казны. Хотя, понятно, солдаты тут ни при чем, с генералами итальянцам не везло.

По крутым ступенькам мы взобрались на Капитолийский холм. Здесь небольшая, крытая брусчаткой площадь, расчерченная белыми, сложно запутанными полосами.Считается, что желтое здание Римского сената во многом сохранилось с тех времен. Так же чудом уцелел памятник императору Марку Аврелию, его называли философом и врагом христианства, так как он пытался вернуть Рим к языческим обычаям. На оскаленной морде его лошади осталась даже позолота. Я постарался найти в лице Марка Аврелия мудрость философа, но он глядел не вдаль или не в себя, как положено мудрецам, а туповато пялился в глухую стену напротив.

Под Капитолием внизу расстилается древний Рим - Форо Италико, Форо Романо, Форо Траян, Форо Империа. Целая куча форумов, разобраться, где тут какой, нет никакой возможности. Белые мраморные осколки на зеленой травке, безголовые скульптуры, столбики облупившихся колонн, сложенных все из тех же красноватых вечных кирпичей... Не могу понять, почему Чапеку они ничего так и не сказали, не пробудили в нем воспоминаний о прошлом.

Я к творчеству великого фантаста И.А.Ефремова неравнодушен, даже заблуждения его ценю и в чем-то разделяю. В "Лезвии бритвы" Иван Антонович упорно проводит мысль о существовании в нас, в людях, наследственной генной памяти, и если, мол, найти способ ее стимулировать и развивать, можно вспомнить многое из того, что пережили наши предки. Надо, правда, знать, кто они были (не потому ли мода на генеалогию пошла?). К сожалению, моя родословная известна мне, да и то в общих чертах, лишь до бабушек-дедушек. Как будто итальянцев там не отыскивается. А все-таки древнеиталийские камни что-то во мне пробуждают.

Впервые понял это, когда попал на развалины Помпеи и пробродил там пять часов. Скорее всего получилось так от июльской жары - в голове шумело и в глазах темнело, но хочется думать, что слышал я наяву гул города двухтысячелетней давности и видел степенных, важных римлян...

Или это у меня от излишней эрудиции? Да нет, никакая она не особенная, я даже стараюсь поменьше читать о тех местах, которые собираюсь навестить. Чтоб свежесть впечатлений не замутнять чрезмерным знанием.

Впрочем, эрудиция иногда жестоко обманывает, а действительность разочаровывает. Так у меня с Неаполем получилось.

Придется снова опереться на авторитет Карела Чапека. Он писал: "Да будет сказано по совести: красоты Неаполя до некоторой степени надувательство. Неаполь красив, если только смотреть на него издали...Кажется, подлинная стихия неаполитанцев - что-нибудь продавать..."

С двадцатых годов нашего века, когда писались эти строки, мало что здесь изменилось принципиально. И когда я себе открывал Неаполь, вид издали был великолепный: синяя вода, над рыжеватой дымкой - тоже синяя, парящая в небе двуглавая вершина Везувия, а вместо знаменитого, божественного Капри бежевые стойкие тучи на горизонте. И моя напичканная кино-литературной эрудицией память услужливо подсовывала вперемежку: неаполитанского короля Мюрата, тенора Джильи с песнями "Пой мне" и "Вернись в Сорренто", очаровательную Вивиан Ли в роли Эммы Гамильтон и мужественного одноглазого сэра Горацио Нельсона в исполнении Лоуренса Оливье. Сразу еще вспомнилось пышное надгробье адмирала в лондонском соборе. А где могила леди Гамильтон?

Ладно, хватит искать могилы. Через 50 лет после Чапека я побывал впервые в Неаполе, и уже не было в нем извозчиков и бродячих коз на улицах, зато в газетах писали, что вода Неаполитанского залива - самая грязная из всех италийских вод. И в телевизоре показали победителя традиционного заплыва Капри - Неаполь, могучего, толстого, с модными висячими усами. Он был югослав, и немного удалось разобрать, когда усач давал интервью: оказалось, что самое трудное для него было нюхать и глотать воду на пути марафона.

Обонять неаполитанские базары тоже нелегко. Однако кое-что там приобретаешь и для души. Я, например, впервые увидел, как разделывают лягушек, прежде чем сварить их в ржавом ведре. И даже запечатлел эту операцию на пленку. Попозже убедился, что совершил неумеренно отважный поступок, когда вытащил на рынке фотоаппарат. Нашей библиотекарше (есть такая должность на учебных судах - библиотекарь-киномеханик) повезло меньше: когда она сунула в сумочку "ФЭД", подошел к ней молодой неаполитанец в белых штанах и зацапал сумочку со всем содержимым. И убегал он не шибко, а толпа расступалась перед ним и смыкалась перед Аллой.

Даже слегка знакомые с географией люди знают, что Италия тянется с севера на юг длинным узким сапогом. Мне довелось побывать в вершине его голенища (Генуя, Венеция, Равенна), в середине (Флоренция, Ливорно, Пиза, Рим), поближе к ступне (Неаполь) и там, где на сапоге должны укрепляться шпоры (Бриндизи). Так вот, северные итальянцы весьма неодобрительно отзываются о живущих южнее линии, где сапог сужается и переходит к носку и каблуку. Они говорят, что ту часть страны населяют не настоящие итальянцы, а разная смесь, предпочитающая не укреплять экономику страны, а торговать и воровать. Не знаю, не берусь судить, пусть уж сами разбираются.

Но вернусь еще в Рим. Каждый находит в великих и вечных местах то, что ему ближе, что тревожит его генную память. Если это так, то мои предки были когда-то неравнодушны к кошкам. На Колизее меня мало взволновал крест, воздвигнутый по указке дуче в 1926 году в честь первых христиан, которых тут травили львами и жгли огнем. Христиане потом взяли свое и добросовестно сжигали на кострах и закапывали в землю еретиков-язычников. А вот колизейские кошки остались здесь со времен первых императоров. Одна такая вылезла из подземелья, когда я присел отдохнуть на двадцативековый камешек, и, честное слово, ничего в ней не было современного: дикие, полыхающие античным огнем глаза, тонкие и высокие ноги, очень короткая и жесткая шерсть... Но и сам Колизей хорош, - конструктивное совершенство, сочетание компактности и просторности вызвали во мне восхищение мастерством его строителей, хотя я сразу и вздрогнул, представив, сколько крови живых существ впитала земля под ним...

Прощались мы с Римом не ранним уже вечером, билеты достали на поезд, идущий в Сиракузы на Сицилии. Очень этот поезд мне напомнил наш знаменитый послевоенный "пятьсот веселый". В вагонах - чернявые галдящие сицилийцы, шум, гам, и даже гармошка играла. И места себе мы с трудом отыскали.

Два часа дороги до Неаполя - чередование темноты и огней за окнами, тонкие нити дождя на стеклах.И опять, как у меня бывает в разных исторических местах, - ощущение нереальности, киношности, будто смотришь на себя со стороны.

Нам повезло. Если бы мы приехали в Рим через сутки, пришлось бы там загорать неопределенное время, а теплоходу нашему ждать, пока нас отпустят. Потому что через сутки на римских улицах пролилась кровь: украли Альдо Моро, убили пятерых его охранников. Сразу же столица была закрыта для въезда и выезда - власти искали террористов. То, что нас ожидало в Риме, мы увидели вечером по телевизору: заставы на дорогах, обыски автомашин, хмурые карабинеры держат палец на спусковом крючке автомата. Показали допрос очевидцев похищения: швейцар отеля - дрожит, напуган до онемения, красивая девушка - кокетливо улыбается в объектив всей стране. И кадры полугодичной давности: боевики из "красных бригад", бородатые юнцы с исступленными лицами прочно и надежно обманутых. Чрезвычайное заседание парламента: истошные крики правых и призывы к "форсо политика" - к политике силы.

В тот день, часов с одиннадцати, улицы Неаполя забурлили. С нестерпимым воем неслись полицейские машины, навстречу им валили гудящие плотные толпы людей, над головами - плакаты и транспаранты, много одинаковых надписей: "Контро-россо!" Я это перевел для себя, как "Бей красных!" - и скомандовал ребятам: "Айда скорей домой!" Разобраться, что тут к чему, казалось невозможным.

Вернувшись на судно, я пошел сдавать пропуска дежурившему в нашем салоне полицейскому. Был он мрачен, и когда я попробовал расспросить его, в чем дело, страж порядка отвернулся. Потом вдруг изобразил руками, будто строчит из автомата: "Тутто коммунисто-та-та-та!"

Вот и конкретный результат подвигов "красных бригад": надо, как пояснил мне полицейский, стрелять всех коммунистов. Поддержка с правого фланга обеспечена. И вспомнилась мне встреча пятигодичной давности - тоже здесь, в Неаполе.

Тогда в итальянских табачных лавочках продавались такие жевательные резинки в виде разных сигарет - "Кэмел", "Мальборо" и пр. В некоторых, так сказать, премиальных пачках одна из сигарет заменена на изящную шариковую ручку со свистулькой. Я один на судне умел беспроигрышно определять сюрпризные пачки, а секрет этот мне открыл симпатичный равеннский продавец-старичок. "Только для тебя!" - так я перевел себе его быструю речь. Оберегая монополию, я секрета не разглашал, но зато около меня вечно толкались желающие выиграть ручку-свистульку.

В тот летний день меня потащили в город ребята из экипажа. Зашли они в магазинчик, а я - в соседнюю табачную лавку. За прилавком сидел смуглый крепкий красавец. Я ему про жевательные сигареты, а он вдруг спрашивает: "Греко? Португезо?" Я гордо отвечаю: "Нон! Советико!" Тогда красавец прищурился, полез под прилавок и вытащил увесистую отполированную дубинку красного дерева. "Вот, для тебя и твоих товарищей!" - не переставая ухмыляться, предложил он. "Ты фашист?" - спросил я, и он кивнул. На этом я прекратил переговоры и вышел, стараясь соблюдать достоинство.

Конечно, неаполитанский табачник тоже шагал про улицам Неаполя в день похищения Моро, и дубинку не забыл захватить, но хочется надеяться, что морду все же набили ему.

А с Данте я познакомился много раньше. Застряли мы в Равенне, в город с территории завода, где грузили какую-то вонючую химию, ездили по каналу на своем вельботе. Высадят нас утром и забирают в 16 часов, когда уже февральские сумерки надвигаются. Увлекательно, хоть и голодновато: деньжат на питание нам, конечно, не хватало.

...До вельбота оставался еще час, и мы зашли в кафе у причала, хоть кока-колы попить. Сидим в уголку, тянем "коку" и мечтаем о прошедшем обеде и грядущем ужине. У стойки худощавый дядя, все на нас поглядывает. Потом подходит и спрашивает: "Из Москвы?" По-русски, между прочим. Когда за рубежом заговаривают по-нашенски, срабатывает наша врожденная бдительность. Поэтому я ему отвечаю холодно и сухо, что мы приплыли в итальянский порт Равенна из советского порта Ленинград. А он еще больше радуется, кивает головой: "В Ленинграде тоже был!" И подмигивает. Мне уже стало тревожно, а он руку сует и называет себя: "Данте!" Поскольку я час назад водил ребят к месту захоронения величайшего поэта, машинально спрашиваю: "Алигьери?" Он грохнул, назвал другую фамилию и объяснил, что недавно вернулся из СССР, куда ездил по приглашению наших журналистов, а сам работает в миланской газете и сейчас едет домой в город Римини (тот самый, где жила красавица Франческа). Далее мы с ним изъяснялись на смешанном итало-англо-русском наречии, но получалось довольно сносно. Привожу его высказывания, как они мне запомнились.

- Я вам хочу п о с т а в и т ь! - сказал Данте.- Когда в России был, мне ваши ребята каждый день с т а в и л и. Спал под столом.

Я задумался. Вообще-то нам не рекомендуется угощаться за рубежом. Тем более - принимать угощение от малознакомых лиц да еще на голодный желудок.

- А ты не сомневайся, - угадал мои мысли Данте. - Я хороший. В партизанах был, с "бошами" воевал. Вот их автограф.

И задирает рубаху. На голом загорелом животе я вижу три шрама-дырочки.

- И живой? - не удержался я.

Он опять захохотал:

- Еще как! Двух римских пап пережил. И двух "бамбин" сотворил.

Поставил он нам по стопочке виски. А я на часы взглянул. Он заметил и говорит:

- Слушай, не торопись. У меня машина, я вас на судно отвезу. Только сначала приглашаю отобедать.

Если б не его улыбка и не три дырки в животе, я бы отказался. И если б не было у него таких честных, веселых и ясных глаз.

И мы отобедали. Запихал он нас четверых в свою старенькую "ланчию", отвез в ресторан. Хозяин, узнав, что мы советские, тоже заулыбался и обслужил нас собственноручно, быстро-быстро.

Мальчики мои лопали - дай боже, по два макаронных пудинга метанули, не считая мясного и десерта. Вино какое-то особенное марочное притащил хозяин, в маленьких графинчиках с оплеткой из соломки. Закончили ликером и кофе. Осоловели мы, конечно.

Тут Данте извинился и побежал к телефону. Стыдно признаться, но я насторожился: а вдруг рванет отсюда или в полицию позвонит, не платят, мол. Но он вернулся и говорит:

- Слушай, поехали к моим друзьям по партии. Я их предупредил, ждут в районном управлении. Вы у нас будете первыми советскими гостями.

- Какая партия? - рубанул я с плеча. - А то я у вас на предвыборных плакатах насчитал их штук сорок.

- ПСИУП, - отвечает он. - Партия пролетарского единства. Мы еще молодые, пять лет, как организовались. А вообще - голосуем за коммунистов.

- Поехали! - согласился я, и это был, вероятно, самый решительный поступок в моей жизни.

Встретили нас как самых дорогих гостей. За полированный стол усадили, бренди "Сток" выставили, девушек симпатичных пригласили. Председатель партийного комитета речи и тосты говорил - за мир и дружбу, а Данте мне все это переводил. В заключение нам подарили по значочку псиупскому (земной шар и серп с молотом - все в ажуре), по красной книжечке, где история ПСИУП описана. А мне еще вручили партийный билет, куда мою фамилию вписали, и объяснили, что теперь я почетный член ПСИУП с правом совещательного голоса и они меня приглашают на ежегодную конференцию, которая состоится через две недели во Флоренции. К тому моменту я уже не сомневался, но грустно ответил, что через две недели буду, вероятней всего, в Атлантическом океане.

Потом нас повезли на двух машинах к судну, и Данте говорит:

- А знаешь, поехали ко мне в Римини. Близко, шестьдесят километров. Переночуем, жена рада будет. А утром я вас обратно - мигом. А?

Но не мог я сказать "Б". Я сказал:

- Рад бы, да нельзя. Служба, дружище!

Он вздохнул, и я вздохнул, и мои мальчики - тоже.

У ворот завода стояла охрана, и своих она внутрь не пропустила. Мы долго прощались у фонаря, обнимались и целовались так шумно и весело, что даже суровые карабинеры заулыбались, но все равно своих на завод не пустили.

А я разделся в каюте и пошел рассказывать капитану про наши похождения. Капитан был лихой мужик, но и то крякнул: "Ладно, завтра узнаем, что это за ПСИУП".

Все обошлось, местные ребята-коммунисты похвалили псиупцев, а значок, красную книжку и свой партийный билет я сдал в судовой музей, где разные подарки судну коллекционировались.

Я и сейчас не сомневаюсь, что Данте - хороший человек, и вспоминаю его гораздо чаще, чем того неаполитанского красавца с дубинкой.

Что еще я могу рассказать об Италии?

Про Флоренцию хорошо бы поведать, про то, как там много старины, нигде, вероятно, нет такого, чтобы на столь ограниченном пространстве было собрано столько великолепных, красивейших, непревзойденных, уникальных, разноцветных, бронзовых, мраморных, кирпичных памятников старины. Но разве сумею я передать впечатление ошарашенности от всего тамошнего великолепия так точно и кратко, как это сделал К.Чапек, который остановился там у афишной тумбы и долго думал, какой гений архитектуры - Брунеллески или Камбио - ее соорудил? Или как замирает душа, когда смотришь с вершин холмов Боболи на море красных черепичных крыш, золотистых куполов, розовеющего под сентябрьским солнцем мрамора палаццо?

И как рассказать про Венецию - мартовскую, пустынную, отдыхающую от галдящих бесцеремонных туристских толп, про ее каналы, тихие, темно-зеленые, а под мостами - таинственно черные, про мавританскую причудливую красоту собора Святого Марка и строгую стройность Дворца Прокураций, про редкие уже гондолы с иззябшими, съежившимися, несчастными гондольерами? Или про то, как много тут делалось когда-то для удобства отправки людей в мир иной, например, про узкие дырки-щели в стенах домов и в каменных оградах, через которые тыкали шпагой неугодных правителям граждан республики и сталкивали их в каналы?

Разве хватит мне изобразительных сил, чтобы описать прекрасную дорогу от Савоны до Сан-Ремо, ведущую через старинные городки со звучными названиями - Аллассио, Империа, где масса солнца, ветра, римские галеры и амфоры в музеях?

А может, вспомнить огромный и пышный монумент погибшим морякам в Бриндизи, воздвигнутый по приказу Муссолини, - он, как и все фашистские диктаторы, любил огромность и помпезность, будто таким путем утверждали себя в собственном величии? Или старичка-пенсионера на лавочке в том же Бриндизи, который шепотом, озираясь, признался, что сочувствует коммунистам, но вынужден скрывать это, так как в их городе засилье монархо-фашистских организаций?

Про то, как мы веселились в клубе равеннских коммунистов - плясали и пели, и пили "Мартини", терпкое и душистое, - как рассказать? Или про золотушных тощих юнцов с нарисованной на фанерке свастикой, которые разбежались, как только мы сделали шаг в их сторону?

Обо всем этом можно было бы попытаться написать, но вряд ли я смогу добавить что-либо существенное к многочисленным литотчетам творцов-туристов.

И потому я кончу с Италией, хотя никогда не забуду эту прекрасную страну, лежащую у теплого моря, под невероятно синим небом.

МОРСКАЯ ДРАМА

(АНГЛИЯ)

...Итак, Англия - зеленая, как свежая трава.

Про английские газоны тоже насочинена уйма интересного. Для меня удивительней всего оказалось то, что в лондонском Гайд-парке ходить по газонам и лежать на них можно просто так, а за сидение на скамейках взимается плата: подходит дядя с деревянным ящичком и просит туда положить сколько-то пенсов.

Когда я впервые попал в Англию, там еще существовала старинная путаная денежная система: пенни, пенсы, шиллинги, кроны, полукроны, соверены, фунты, гинеи и еще какая-то деньга была, не вспомню. Потом британцы проявили здравый смысл и установили стопенсовый фунт. Иностранцам стало полегче.

Но вот типичные английские улицы, состоящие из длинных шеренг одинаковых красных двухэтажных домов, нумеруются до сих пор не по зданиям, а по квартирам (квартиры расположены по вертикали, на два этажа). Поэтому не надо удивляться, увидав на подъезде цифры "2325". В таком длинном доме может быть 10 подъездов, а на улице 300 одинаковых домов - все понятно?

Есть там и многоэтажные, "коммунальные", выражаясь по-нашему, дома, но они уже не нумеруются, а носят собственные имена-названия. Как морские корабли: "Нельсон", "Альберт", "Виктория". Вообще-то вполне обоснованно: британцы привыкли ко всему морскому.

Кроме того, английсие кошки не откликаются на наше "ксс", а их надо звать "псс" или "кэтти".

Собак в Англии, кажется, больше, чем людей, и на некоторые газончики человека без собаки не пустят. Это точно, сам видел табличку: "вход только с собаками".

В пивных, "пабах", пиво бывает не менее пяти сортов, наши предпочитают сорт "лайт", то есть "светлое". Наливают его в высокие и узкие кружки.

Создается впечатление, что английские мальчишки хулиганисты и плохо воспитаны. Когда мы ходили по улицам в морской форме, они сопровождали нас улюлюканьем и свистом и норовили угодить в глаз камнем. Потом я понял, что вид любого мундира вызывает у юного свободолюбивого британца чувство активного протеста. Зато взрослые здесь, наоборот, относятся к мундирам с заметным почтением.

Про английских докеров все уже написал В. Конецкий. А про англичан вообще - журналист В. Овчинников. После него надо категорически запретить писать о Великобритании и ее жителях, поскольку Овчинников сумел объять необъятное.

Поэтому я лучше расскажу, как впервые в жизни высадился на берег Британии и что из этого получилось.

Сначала приведу перевод заметки из газеты "Дейли мейл", озаглавленной так же, как и эта моя "английская" главка - "Русская морская драма":

"Тридцатилетний моряк Николай Спринчинат с русского учебного судна "Зенит" был доставлен в госпиталь "Виктория" города Блэкпул прошлой ночью по поводу аппендицита на спасательном боте порта Литхэм".

Пятница, 5 октября 1962 г."

Фамилию нашего больного никто из англичан произнести не мог, и в заметке ее переврали, естественно. Приведенное краткое сообщение имело глубокий и поистине драматический подтекст. Так что его заголовок вполне оправдан.

Нас было, кроме Коли, двое: судовой врач теплохода "Зенит" Олег Мировский, именуемый далее по-морскому "док", и руководитель практики таллиннских курсантов, то есть я, - "скулмастер", или "учебный капитан", как обозвал меня строгий иммиграционный чиновник, встретивший нас в больнице и сыгравший зловещую роль во всей этой истории, хотя поначалу он выглядел вполне респектабельно.

Итак, вечером 4 октября 1962 года мы получили неожиданное и увлекательное задание: сопровождать больного аппендицитом Николая Спринчината до госпиталя. Судну предстояла скучная недельная стоянка на рейде в ожидании большого прилива, потому мы восприняли поручение со светлой радостью. Незнакомый берег манил нас многоцветными огнями и обещал интересные встречи.

Естественно, нам не хотелось ударить в грязь лицом перед заграницей, и мы нарядились, как одесские пижоны с Дерибасовской в субботу. Док облачился в модный светло-серый костюм на трех пуговицах, светло-шаровые ботинки и зеброподобно-полосатый галстук, подарок любящей супруги. Скулмастер напялил серую польскую шляпу и пальто благородного стального цвета, сшитое у лучшего портного города Таллинна. Вообще-то случайно получилось, что мы были выдержаны в одной тональности - разные оттенки серого, но, обнаружив это, мы возрадовались, ибо слышали и читали, как ценят анличане сдержанно-скромный вкус в одежде, считая его признаком джентльменства.

Радовались мы зря: забыли, что собираемся в страну, в которой зародился капитализм, то есть в царство денежного мешка. Как раз с финансами у нас было не густо: бумажник скулмастера остался в каюте по причине абсолютной его пустоты, а док, правда, захватил все свои наличные ресурсы, однако они оказались смехотворно мизерными - два или три английских фунта.

Начало пути было безмятежным и приятным. Спасательный бот, бодро стуча мотором и легонько покачиваясь на мелкой волне, торопился к берегу. Доктор Дэвид Томсон развлекал нас интересной беседой и угощал душистыми сигаретами. Загорелые и задубелые в штормах спасатели плеснули на дно железных кружек пахучего рома "Нэви" и поднесли нам. Все вместе трогательно убеждали больного, что вырезать в Англии аппендикс так же просто, как вытащить в Пензе занозу из пальца. Жизнь казалась нам волшебной сказкой со счастливым концом.

Испытания начались еще до высадки на берег. Ввиду отлива бот не дошел до пристани около двух кабельтовых. Мы пересели в шлюпку, скомандовали спасателям: "Весла - на воду!" - и заскользили в наступившую тьму к берегу. Последние сто метров пришлось преодолевать вброд. Большеносый шотландец самоотверженно уступил скулмастеру свои длинные, как его лицо, сапоги. Док рослый мужчина, и у англичан не нашлось подходящей ему по размеру обуви. Закатав штаны выше колен и разувшись, док подоткнул полы своего макинтоша, как деревенская баба, отправляющаяся полоскать белье на речку, и браво зашагал к причалу. Со всех сторон молниями засверкали вспышки фотоламп. Нас встречала пресса.

Одно дело - читать про зарубежных газетчиков, и совсем иное - иметь с ними дело воочию. Пока док отмывал в здании спасательной станции ноги и вытирал их сначала носовым платком, а потом чистым британским полотенцем, репортеры прижали скулмастера в угол санитарной машины и разноголосо загалдели, требуя сведений о больном. Дюжий "бобби" оттер их плечом и спас скулмастера.

Пришел док, его усадили рядом с Колей, сказали нам: "Сделайте скорбные лица!" - мы изобразили тоску во взорах, блеснули десятки репортерских блицев, и машина понеслась по сверкающим огнями стритам.

Полисмен и госпитальный служащий вытащили блокноты и тоже взяли у нас интервью. Записывающее устройство в руках полицейского разбудило нашу бдительность, и мы были предельно кратки в ответах. Вызвала оживление фамилия скуластера, но он честно отверг предположение о родстве с Германом Титовым, слетавшим в космос два месяца назад.

И мы подкатили к госпиталю "Виктория", что в славном городе Блэкпуле.

Выполнить основную цель нашего визита оказалось проще всего: формальности в больнице были сведены до минимума. Некоторую заминку вызвал вопрос о вероисповедании нашего больного. "Он - атеист!" - гордо объявил скулмастер, однако дежурная сестра что-то быстро затараторила. "А может, атеистов тут не обслуживают? - слабым голосом поинтересовался Коля. Скажите, что я христианин!" Так мы его и записали.

Этот наш шаг затем привел к неожиданному эффекту: Колю завалили подарками различные церковные и благотворительные организации. Ассортимент презентов был несколько однообразен - штук сорок шариковых ручек, пар тридцать нейлоновых носков (в ту пору редкость у нас), несколько килограммов шоколада всевозможных сортов и расфасовок. И лишь коллеги-мореманы с румынского судна приволокли страдальцу ящик вина.

Мы торопились домой и, тепло попрощавшись с Николаем, сели в шикарную черную машину. Иммиграционный чиновник лихо подкатил нас к зданию полицейского участка города Литхэма и сказал несколько слов дежурному. Если бы в юности мы усердно изучали английский язык, то немедленно бы заявили энергичный протест и декларировали через прессу политическую голодовку. Впрочем, к вопросу о голодовке придется еще вернуться.

Мы вошли в угрюмое здание полицейского участка, с идиотской наивностью полагая, что это лишь мимолетный эпизод в нашей одиссее.

Нет смысла подробно описывать обстановку в участке: там было не очень чисто, не слишком уютно, но обращались с нами вполне корректно и проявляли заметный интерес, как к модной в те годы змее анаконде. В коридоре мы увидели открытые двери камер предварительного заключения, и скулмастер легкомысленно заявил: "Ну, сюда я не попаду!"

Потом нас усадили в элегантную голубую машину и повезли к морю. Скулмастер упорно продолжал пророчествовать: "Хорошо, что море спокойно, скоро будем дома!"

На берегу нас встретил коренастый рыжебородый англичанин и повел в темноте к линии причала. "Фулл спид эхэд!" - сказал он, и док горестно вздохнул. Его изящные светлые полуботинки с жалобным чавканьем окунулись в бурую илистую жижу.

Последние сто метров до шлюпки мы преодолели по очереди - верхом на рыжебородом. Это было не так уж плохо, однако наше гуманное воспитание вызвало у нас угрызения совести, - скулмастер, например, вспомнил, что даже в Китае рикши уже отменены.

На лоцманском катере нас встретил юный шкипер Джо и его помощник, конопатый скромный парнишка. Не переставая скорбно вздыхать, док принялся мыть свои стильные башмаки в суповой миске катера, предоставленной ему рыжебородым.

Потом пришли лоцмана - веселые и простые ребята. Они угостили нас черным кофе и сигаретами. Легкие признаки какого-то озарения замелькали в наших мозговых клетках: мы начинали понимать, что жизнь народа лучше всего изучать изнутри. В данном случае мы догадались, что отправление служебных обязанностей и процесс принятия пищи в Великобритании резко разделяются (теперь я горжусь, что додумался до этой тонкости, не раскрытой и Всеволодом Овчинниковым в вышеупомянутых записках о жизни Альбиона).

Катер тронулся. Джо пообещал, что через полтора часа мы будем на "Зените". Мы поверили, поддавшись извечной надежде человека на благополучный конец любого самого рискованного предприятия.

Мы считали себя достаточно стойкими и привычными к "сисикнесс" морской болезни. Мы не учли нескольких факторов: разгуляшегося моря, малого тоннажа катера, запаха бензина во внутренних помещениях, носового расположения кубрика и пустоты наших желудков.

Первым попросился на воздух док. Скулмастер небрежно бросил: "Квайт-вэлл!" - и продолжал беседу с седовласым лоцманом, побывавшим в сорок третьем году в Архангельске. Но море, бензин и урчащий желудок одолели и скулмастера. "Ай шелл гоу ту бэд!" - жалко улыбаясь, пробормотал он и улегся на короткий и узкий диван, понимая, что позорит русский флот.

Это были страшные минуты. Они тянулись как часы, как годы, как века и тысячелетия, и мы не будем рассказывать о них, дабы не испортить свою репутацию. Белоснежный борт нашего красавца "Зенита" показался нам вдвойне, втройне желанным, ибо он даже и не колыхался на волнах, нещадно швырявших лоцманский бот. "Сейчас мы будем дома", - не сговариваясь, подумали док и скулмастер.

А следовало бы учесть горький опыт великих мореплавателей прошлого, побежденных стихией в двух футах от цели. Отважный Джо, сделав пять или шесть попыток подвести бот к борту "Зенита", положил руля право и повез нас обратно. Теплые и дорогие нашим сердцам огни "Зенита" растаяли в дождевой мгле. Предстоял безрадостный путь к берегу. Подступало глухое отчаяние.

Но, видно, где-то в недрах человеческих душ и организмов таятся подспудные, скрытые до поры до времени резервы стойкости, терпения, твердости. Обратный путь мы перенесли сравнительно легко. Улыбаясь, возможно несколько криво, мы встретили лоцманов с выведенных в море судов. Впрочем, используя законы гостеприимства, мы не уступили им дивана и категорически отказались от надоевшего нам кофе.

"А где мы будем ночевать?" - произнес скулмастер, задумчиво глядя в потолок. "В лучшем отеле - ванна, чистые простыни, горничная, номер люкс, хотя бы на двоих!" - уверенно ответствовал док. Никак не могли мы выйти из роли пророков.

На сей раз лоцмана, учтя опыт прошлого, снабдили и дока сапогами чудовищного размера. Мы благополучно перебрались на берег, где нас встретили уже знакомые полисмены у серой машины с торчащей над крышей антенной. "О'кей, связь с посольством налажена!" - бодро, с неколебимой уверенностью в прекрасном будущем прокричали мы и дружески похлопали полисменов по могучим плечам. А ведь Шерлок Холмс не случайно относился к соотечественникам в шишковатых черных шлемах иронически-критически. Но и его опыт мы не учли.

Мягко покачиваясь, серая машина несла нас к долгожданному отдыху, к сильно запоздашему ужину и уюту номера люкс в лучшем отеле города Литхэма. И принесла - к знакомому и невзрачному домишке, где пять часов назад английская полиция принимала нас.

Нас обогрели у камина, напоили чаем (увы, без какого-либо подобия чего-нибудь более существенного) и любезно поинтересовались, в котором часу мы завтракаем. Врожденная скромность и унаследованная от предков привычка обходиться тем, что есть (или - чего нет!), не позволили нам негодующе заявить, что мы, собственно, еще и не ужинали. Потом нас спросили о финансовых возможностях в британской валюте, и док гордо объявил: "Два фунта!" Бобби глянул на нас как на двух нищих бродяг и презрительно отвернулся. "Вот видишь, - сказал скулмастер. - В этом мире ценность человека определяется толщиной его кошелька. Правильно нас учили в школе!"

И нас повели спать - в ту самую мрачную комнату, камеру предварительного заключения, о которой скулмастер высказался ранее: "Ну, сюда я не попаду!" Вот краткое описание предоставленнного нам для ночлега помещения.

Длина - пять или шесть метров, ширина - около двух. В дальнем углу ватерклозет, не имеющий устройства для спуска воды, и, кажется, дырки для стока ("Параша!" - констатировал док, любитель детективов и знаток блатного мира). Кафельные грязные стены. На стене - правила поведения для заключенных, которые мы позднее изучили на всякий случай. Узкий топчан с клетчатыми одеялами-пледами. Толстая дверь с глазком для надзора, - слава богу, незапертая. Никакого намека на вешалку, крючок или гвоздь - очевидно, во избежание самоубийства путем повешения.

Мы не собирались вешаться. Более того, мы преодолели усилием воли понятное разочарование и, обозрев наш номер люкс, решили, что и это не плохо: не родной дом, но и не долговая яма диккенсовских времен.

Улеглись мы рядом, по-братски накрылись одним одеялом и подвели итоги своего вояжа.

Боевую задачу мы выполнили - это главное. Скул-мастер с гордостью вспомнил, что впервые ступил на берег Альбиона в блеске репортерских вспышек. "А где же ванна, ужин и молодая горничная?" - ехидно спросил он у дока.

Потом мы поклялись, что никто здесь не увидит и следа уныния на наших физиономиях. И раскаты бодрого смеха разнеслись под сводами суровой камеры, и никогда еще, вероятно, она не принимала столь жизнерадостных узников.

А затем мы уснули - сначала док. Мы крепко уснули и проснулись не в девять, как информировали наших хозяев, а в восемь - во избежание возможных провокаций со стороны местных репортеров. Согласитесь, что наши физиономии, мирно возлежащие на тюремном топчане, будучи запечатленными на пленку, могли бы вызвать в британской и мировой прессе сенсацию, весьма нежелательную для престижа советской державы.

Мы проснулись ранее намеченного часа не только по соображениям бдительности. Несмотря на девственную пустоту наших желудков, нам понадобилось навестить одно учреждение, называть которое не будем, уповая на догадливость читателей, встречающихся с ним, надо полагать, ежедневно. Конечно, мы категорически отвергли возвышающееся в углу камеры сооружение. К счастью, скулмастер еще накануне, в госпитале, зазубрил волшебное слово "лэвэтори", ибо "туалет" - это американский жаргон, непонятный англичанам.

Нам показали "лэвэтори", но столь привычной и милой веревочки нигде не оказалось. Сначала мы решили, что вода там спускается в централизованном порядке - лично из кабинета комиссара участка. Но потом все же пошли в дежурную комнату и спросили у приглянувшегося нам юного бобби Тома, как тут соблюдают правила гигиены. Он искренно удивился: "У нас дергают за веревку, а у вас?" Мы вернулись в "лэвэтори". Очевидно, кто-то (может, отчаявшийся узник) оторвал веревку. И нас выручила русская морская смекалка: скулмастер вскарабкался на ржавый железный унитаз и дернул за рычаг. Хлынула под адским напором вода, рычаг с грохотом вырвался, скулмастер в ужасе закрыл глаза. Но все обошлось: уборная не провалилась сквозь землю, здание полиции не рухнуло и скулмастер не погрузился в кипящий под его ногами водоворот.

Так мы выполнили одну задачу, вставшую перед нами в это ясное солнечное утро. Однако встала другая - прямо противоположного свойства. С момента, выражаясь военным языком, принятия пищи прошло семнадцать часов.

И еще раз подтвердилась вечная истина: разные бывают люди. Даже в чужом государстве и даже в полиции. Мордастый бобби, раскрывший ночью нашу малую кредитоспособность, буркнул под нос что-то, что я перевел для себя так: "У вас же денег - кот наплакал!" А краснощекий симпатичный Том, наш консультант по устройству ватерклозетов, ушел в кабинет комиссара участка и вернулся минут через десять сияющий и переодетый - в штатском. И повез нас на голубом "бьюике" завтракать.

Конечно, ему следовало бы выбрать что-нибудь попроще. Однако не мог Том везти хоть и слегка помятых, но вполне элегантных джентльменов в обычную забегаловку: "бьюик" доставил нас к "Королевскому отелю", где живут и столуются делегаты ежегодных конференций консервативной партии Великобритании.

Том усадил нас в уголок и протянул меню - почему-то на французском языке. Единственное, что мы оттуда поняли, это непомерность цен. "Ну, завал!" - сказал док мрачно. Однако я смирил гордыню и попросил Тома заказать чего-либо попроще и сугубо английское. Наш спутник понимающе кивнул. Все равно сердце мое было неспокойно, и я лихорадочно прикидывал, что бы оставить в залог, если вдруг счет превысит нашу наличность, и решил, что польская шляпа - подойдет...

Завтрак оказался великолепным: яичница с ветчиной и сосисками, сок грейпфрута, ароматный кофе. И цена - 30 шиллингов на двоих.

"На чей счет записать?" - спросила официантка. Видно, ее не обманул маскарад нашего спутника и у нее не возникло никаких сомнений в том, что мы - два восточных принца, путешествующие в сопровождении личного телохранителя. Что стоило нам заявить: "На счет литхэмского полицейского комиссара или мистера Фишера, агента нашего Морфлота!"

Что стоило нам заявить! Но, конечно, мы подумали о всяких возможных неясных последствиях такой акции и пренебрегли кредитом, и док грустно вручил официантке две своих фунтовых бумажки, а когда она дала сдачу - две пятишиллинговых кроны, одну оставил ей на чай.

Но настроение у нас все-таки поднялось. Мы вышли, сели в голубой кар и поехали по набережной, мимо зеленых газонов, по которым гуляли степенные английские собаки, мимо красных кирпичных коттеджей, по просыпающимся улицам - обратно, в нашу тюрьму. И нам, честное слово, хотелось погулять по свежим газонам хотя бы на веревочке, как гуляли там породистые колли и боксеры. Но у собак было больше прав, а у нас - лишь право глядеть на ясное солнышко и на тихое сегодня море.

Нас посадили в дежурной комнате, разложили несколько толстенных газет, указали на две заметки с кратким описанием наших вчерашних похождений и забыли про нас. Ну, может, не забыли, а сделали вид, что мы тут несем вахту. Или - что вернее - мы уже надоели стражам порядка, так как поблек ореол сенсации над нами.

Мы просмотрели газеты, посмеялись, вспоминая ночевку, и поинтересовались, нельзя ли нам погулять. "Нет, - равнодушно-бездушно ответил мордастый дежурный. - Иммиграционный офицер запретил выпускать вас без сопровождения, а послать с вами некого!"

- По-моему, у этого балбеса не слишком много работы, - угрюмо заметил док.

- Да, - осторожно ответствовал скулмастер. - Но лучше потерпеть. Бунтовать здесь - не резон. Все, что нужно для усмирения бунта, - рядом.

Мы посидели еще часок. Негодование закипало в наших сердцах. Док свирепо вертел в руках тяжелый ключ для открывания дверцы камина.

- А если я запущу эту штуку в рожу тому гаду? - задумчиво поинтересовался он. - Что будет - нота протеста?

- Не чирикай! - взмолился скулмастер.

В тот момент у нас и возникла мысль объявить голодовку, но это было бы и вовсе глупо, потому как нас явно не собирались кормить больше и без того.

А попозже хмурый комиссар участка вызвал нас к телефону. Звонил какой-то полномочный представитель нашей державы. "Как вы про нас узнали?" удивился я. Представитель усмехнулся: "Про вас вся Европа знает - пять газет с миллионным тиражом поведали миру, какие вы герои!" Я начал ныть и жаловаться, а он коротко посоветовал: "Не чирикайте! Вы вне закона - судно еще не оформлено".

Тогда я отважно повернулся к комиссару и довольно удачно составил длинную английскую фразу о том, что, наверное, даже настоящим заключенным положена ежедневная прогулка на свежем воздухе.

И нас вывели во двор, по которому прогуливаются злоумышленники, и мы гуляли, демонстративно заложив руки за спину, как делают узники во всех детективных фильмах, и наш неусыпный страж Том улыбался, потому что англичане ценят юмор, а наверху виднелся кусок голубого неба, и мы вспомнили одесскую песенку: "Клочочек неба синего и звездочка вдали мерцают мне, как слабая надежда!" - и подумали, что в тюрьме не сладко.

Потом дежурный привел какого-то вылощенного типа, представителя местной вечерней газеты, и тот взял интервью у скулмастера, который в нашем мощном коллективе числился знатоком английского. Скулмастер находчиво принялся диктовать репортеру заметку из утреннего номера "Дейли мейл", лежащего на столе. Полисмены расхохотались, так как англичане ценят юмор, даже если служат в полиции, а тип из вечерней прессы кисло улыбнулся и ретировался. Отомстил он мелко: написал, что мы давали интервью неохотно, так как не успели получить инструкций от красного комиссара с теплохода.

А потом подъехал черный "линкольн", и нас повезли к морю, дали сапоги, переправили на катер Джо, и Джо отвез нас на судно.

На палубе нас ожидали десятки друзей, и они кричали нам что-то, мы улыбались, и Джо улыбался, и все улыбались, а мы один за другим прыгнули на шторм-трап и вцепились в его балясины мертвой бульдожьей хваткой.

Мы взобрались по трапу, и лишь мужская стыдливость удержала нас от того, чтобы опуститься на колени и поцеловать палубу. Мы поцеловали палубу мысленно и улыбались сквозь слезы радости, застилавшие наши утомленные глаза.

Вот и все. Надеюсь, никто не бросит в нас камня. Мы ведь высоко держали свою честь, если не считать нескольких десятков минут на болтающемся в штормовом море катере.

Вот и все. Это не руководство к действию, не памятная записка, но все-таки рекомендуем познакомиться с этими нашими правдивыми воспоминаниями всем тем, кто собирается высаживаться на берег Великобритании с целью спасения жизни своего соотечественника.

И, конечно, мы о нем не забывали: дважды звонили в "Викторию", откуда нам сообщили, что операция прошла успешно, состояние здоровья Николая Спринчината - "вери найс", чего вежливо и нам пожелали.

Под тем моим "очерком" стояли две подписи - моя и дока, и еще, как делают во всех выписках и выдержках о событиях, происшедших в рейсе: "Борт т/х "Зенит", Ирландское море, октябрь 1962 г."

...Как давно это было! Вот уже и сын Коли Спринчината - Валерий ходил со мной дважды в дальние моря, и кончил училище, и как будто драпанул на берег, а бобби Том, видимо, на пенсии, и за полтора фунта теперь уже не позавтракаешь в "Королевском отеле", разве что в припортовой забегаловке "хот-дог" получишь. Но я до сих пор с гордостью вспоминаю, как открывал для себя туманный Альбион.

В последующие годы я еще трижды посетил Англию.

Две недели простояли в Лондоне, дожидаясь конца забастовки докеров. Столица бриттов - огромна и похожа уже не на город, пусть и очень большой, а на целое государство, многонациональное и многоликое. Передвигались мы по ней в основном на "одиннадцатом номере", так как автобус и вообще транспорт тогда опять подорожал. Я подсчитал, что в среднем за сутки проходил около тридцати километров.

Мы обошли пешкодралом индусский Коммершиал-роад, еврейский Уайт-Чепель, негритянский Ист-Хэм, оккупированный туристами всех стран центральный район - Пиккадили-серкус, Оксфорд-стрит, а на Трафальгарской площади я видел шумное собрание молодых неохристиан, высоко поднимавших почему-то портреты Че Гевары. Забрел и в Сохо - там все же поприличнее чем на гамбургском Реепербане. Навестил, разумеется, Бейкер-стрит и поклонился дому Шерлока Холмса. И у мадам Тюссо побывал, и в Британской галерее - обо всем этом промолчу, ибо это знакомо в нашу эпоху последнему гренландскому эскимосу.

В Ольстер тоже попал. Английские солдаты, "томми", там гуляют парами, один за чердаками следит, второй - в подвалы целит, и пальцы со спусковых крючков автоматических винтовок они не убирают. Затравленный у них вид, ничего не скажешь. А у застав на главных улицах - проверочные пункты. Там обыскивают. Я к первому подошел, подняв руки. Солдатик попался с юмором, заржал и сказал: "Руки опусти, редиска!"

Гуляли мы по центральным районам Бельфаста - протестантским, где поспокойнее. Но все равно каждый пятый или шестой дом - со следами пожара или взрыва. Бабахнуло средь бела дня и в нашем присутствии: взорвали стеклянное здание фирмы "Мальборо". Мальчишки со свистом понеслись на площадь, взрослые прохожие и не обернулись...

А через шесть лет принимали нас в клубе фирмы, которая грузила на наше судно синтетическое волокно в порту Гримсби, около Гулля. Хорошо принимали, весело - плясали под гармошку до часу ночи, хороводы водили с английскими леди, пили пиво "лайт" и темный портер и закусывали вкуснейшим маринованным луком.

Был апрель - самое начало. И газоны были уже зеленые.

НА ЗЕМЛЕ ТИЛЯ

Один из моих любимых литературных героев - Тиль Уленшпигель бродил по территориям сегодняшних Нидерландов и Бельгии как по единому целому. Он и по Германии болтался, и там его звали Ойленшпигелем. А жители Фландрии, побывав под властью испанских и австрийских Габсбургов и Наполеона, в 1830 году разделились на два государства.

И все же у бельгийских фламандцев и нидерландских голландцев много общего. Впрочем, как будто Нидерланды побогаче и почище, Бельгия - погрязнее и победнее. Но и там, и тут - великолепные, просторные, удобные бассейны в портах, и настолько они обширны, что кажутся пустынными иной раз, и это вроде бы нелогично, потому что территории у бельгийцев и особенно у голландцев маловато, и они квадратные метры у моря, как известно, отвоевывают, а плодородную землицу для сельхозполей покупают у французов и немцев. Но понимают здешние жители нужды и запросы людей моря, знают, что, если в портах теснота и мелководье, дороже это обходится в конечном счете.

Чаще мне приходилось бывать в гостях у голландцев, и очень я их уважаю за неспешную деловитость, основательность и четкость в том, что они творят для себя и для гостей - мореходов всех стран. Однако подвиги и проделки свои Тиль в основном совершал в теперешней Бельгии - здесь располагалась значительная часть средневековой Фландрии.

Дважды я побывал в Генте, городе серо-седого камня и красных, как кровь, цветов. И трижды - в Антверпене, где как будто каждый дом для морского люда строился, а обслуживанием водоплавающих занимаются все жители... Итак, Бельгия, сентябрь 1974 года, Антверпен.

Плыл я туда впервые и не слишком теоретически подготовленным к встрече с этой страной. Но для современного человека внешняя информация всегда найдется. И на подходе к Антверпену судовое радио услужливо выдало порцию статистических данных.

Узнал я, что площадь Бельгии составляет половину от площади не слишком обширной Московской области, а плотность населения достигает 500 человек на квадратный метр. Еще на школьных уроках географии этот показатель меня озадачивал. Много или мало - полтысячи жителей на квадратный километр? Но ведь на две человечьих ноги тут приходится две тысячи квадратных метров или, выражаясь сельскохозяйственным языком, по двадцать соток гектара (перед войной мы с матерью с десяти соток собирали по тридцать мешков картошки).

Все время в Антверпене мне на ум лезли цифры: две ноги на две тысячи квадратов. Постепнно сложилось впечатление, что подсчеты эти не совсем верные: людей было много лишь на главных, торговых улицах да около излюбленных туристами храмов и монументов, но туристы в те пять сотен не входят все равно. Вывод напрашивался логичный: люди работают, а не шляются по улицам. Однако на полях в пригородах тогда убирали картофель - и тоже по три-четыре человека в пределах видимости из окон машины. Куда-то же прячутся десять миллионов бельгийцев!

От назойливой арифметики энциклопедической статистики мне все-таки удалось избавиться, но зато литературные ассоциации сидели в памяти и в душе нерушимо. Два года назад в Лондоне я постоянно ждал, что встречу на улице любимую свою героиню - Флер Форсайт. А здесь, конечно, вспомнились и не забывались Тиль, Клаас на костре, стойкая Сооткин, обжора Ламме Гудзак (тогда Е. Леонов еще не успел сыграть эту роль в кино, а то искал бы в лицах прохожих его простодушно-хитрющие черты), нежная и верная Неле. И еще испанские солдаты с арбалетами, зловещие монахи, пожары, холодный ветер с моря. Шарль де Костер написал и другие книги, но для бессмертия ему хватило и этой.

Книгу о Тиле я читал давно и не помнил, бывал ли он в Антверпене. В Генте бывал - точно, а на антверпенских улицах - не помнил. Но все слилось в одно общее впечатление-воспоминание, И Антверпен для меня поначалу был лишь городом Уленшпигеля, который, между прочим, не слишком жаловал церковь, церковников и дела их...

Древние готические соборы, похоже, везде одинаковы. В Руане и Амстердаме, в Генте соборов по несколько, но главный и обычно самый большой называется всегда кафедральным.

Внутри - уходящие ввысь сводчатые откосы стен, цветные витражи на узких стеклах, ряды потемневших кресел с высокими спинками, статуи святых, по углам - усыпальницы знатных господ, под ногами - плиты с именами менее знатных и богатых. И картины, подчас знаменитые, бесценные.

В Антверпенском стодвадцатиметровом соборе, как и в Гентском, есть полотна работы Рубенса: "Распятие на кресте", "Снятие с креста". Христос на картинах довольно гладкий, упитанный. А в соборе пусто и сыро, и неуютно от сырости и громадности пространства. Стоят неизменные кружки с надписями: "Для бедных".Через них прошли миллионы разных монет, но беднякам достались из этого векового потока жалкие гроши. Видел я в парижской Нотр-Дам и даже заснял на слайд благообразного сытого кюре в белой сутане: опустошив ящичек, он быстро и умело считал франки. Таких отцов народов по всей Европе, видимо, наберется десятки тысяч...

Считается почему-то, что архитектурный стиль готики призван символизировать устремление человека вверх, в небеса. А я в готическом соборе чувствую себя козявкой. И, думаю, у его строителей иная была сверхзадача: внушить верующим, что бог - страшная и беспощадная сила и бога можно только молить о пощаде, но чаще всего он карает, а милует редко-редко.

Потому, наверное, после антверпенского кафедрального собора в небеса душой я не воспарил, а вспомнил, как много в истории было затрачено сил, средств, таланта, чтобы задавить, унизить, уничтожить человека. Но он выживал, сохранял способность мыслить, искать, творить. Как Меркатор, создатель морских карт, как Иоганн Кеплер, открывший законы, по которым рассчитывают ныне траектории космических ракет. А ведь Кеплер и Меркатор жили в ХУ1 веке здесь, где сожгли отца Тиля Уленшпигеля - Клааса.

И если нужен бог человеку, то иной, с которым можно общаться без посредников и без всякого антуража.

...О нем начали вспоминать задолго до Антверпена, и поскольку у нас на борту было немало интеллигентных, начитанных людей, разбирающихся в живописи, говорили чаще так: "Ах, Рубенс!"

В Антерпене есть улица Рубенса и на ней - дом-музей художника. Пожалуй, это даже не дом, а дворец в итальянском стиле - два с половиной этажа, украшенный статуями фасад и обширный двор, тоже заставленный скульптурами. Внутри дворца много деревянной резьбы - на потолках, на лестницах, на мебели. И мебель тяжеловесная, сделанная на века, будто специально для хранения в музее: стулья со спинками выше человеческого роста, окованные медью сундуки, широченная и высокая, тоже резная, кровать под балдахином. А в комнатах - их, кажется, десятки - множество вещей, утвари, украшений той поры, ХVI-ХVII веков. Конечно - и картины, полотна самого Рубенса, его учителей и учеников. Ошарашивают мастерские-студии, которых в доме несколько: просторные, высотой в два этажа, со стеклянными потолками. Ни один современный академик от живописи не имеет таких.

Ходят по палаццо великого фламандца туристы, добросовестно глазеют вокруг, честно читают названия картин. Но приходит ли им на ум простая мысль: здорово ему повезло, Рубенсу. В отличие от многих гениев прошлого он был не только признан и знаменит при жизни, но и богат. До сих пор искусствоведы ищут жизнеутверждающие истоки его творчества, а все, пожалуй, предельно ясно. Вытянул Рубенс счастливый билет в лотерее жизни - вот и радостно его искусство, улыбаются его упитанные мадонны, лучезарны ангелочки-купидоны, аппетитна дичь натюрмортов. И даже Христос, которого водружают на крест, явно не горюет: знает, видать, о своем славном будущем.

А Рембрандт - почти современник Рубенса, и он мрачен и безжалостен, потому что страдал всю жизнь. Так почему-то чаще бывало. Шарль де Костер тоже ведь умер в нищете.

Гнил заживо в вонючей яме однорукий раб Мигель Сервантес, задыхался в припадках эпилепсии Федор Михайлович Достоевский, глушили бургундское и кахетинское Модильяни и Пиросмани. Не с этого ли конца надо начинать вхождение в бессмертие?

Легенда гласит, что именно король Фландрии - Гамбринус изобрел пиво. Перебоев с этим благородным напитком в Бельгии не бывает. Но вот хотя объявил я, что здесь все предназначено для водоплавающих жителей планеты, как раз с водой вопрос для наследников Гамбринуса стоит остро.

Мы привезли в Антверпен Галю, жену моего давнего товарища, который тут работал представителем Морфлота, и она рассказала нам кое-что о житье-бытье за рубежом. "На латинской машинке учусь печатать, - сообщила Галина Ивановна. - Автомобилей Вале положено два, а машинистки - ни одной. И не думайте, что у них здесь рай. Очки заказать - три тысячи франков, унитаз починить - две тыщи... И с водой проблема".

Что нашим за кордоном далеко не рай, мы уже знали. Но водный дефицит оказался новостью - для меня, по крайней мере. Поскольку все реки, озера. все пресные водоемы заражены отходами производства, обычная кухонная "аква" хлорируется до такой степени, что становится малопригодной для пищевых целей, и ходят домохозяйки за водицей для супа и чая в магазины, а ту воду привозят в Бельгию чуть ли не из Норвегии.

...И есть в Бельгии минеральная вода под названием "Спа": якобы ею угощали офицеров русской армии, которая в 1814 году гнала через Европу войска Наполеона, они говорили "Спасибо!" - и, мол, вторая половина их благодарностей не сохранилась в памяти бельгийцев, а первая дала имя воде. Хотя, как почти все легенды, и эта притянута и весьма сомнительна: просто в южной Бельгии расположен городок Спа, где и находятся минеральные источники...

В Брюселле мне не удалось побывать: сначала полиция не очень-то торопилась с разрешением на поездку, а потом нас ткнул в борт местный теплоходик, морфлотовский друг прочно завяз в юридических и финансовых тяжбах по этому поводу и не успел свезти нас на поле Ватерлоо, и знаменитый Атомиум я не повидал.

...На исходе солнечного сентябрьского дня мы возвращались по окружной автостраде в свой отдаленный Черчилль-док, и водительница нашего такси малость заблудилась, а так как ее пассажирами были три судоводителя, пришлось нам распутывать хитросплетения дорожных развязок.

Слева раскинулся большой старинный город. Но ничего в нем не было древнего в те минуты, разве что шпиль кафедрального собора вдали да мерно жующие толстые коровы на лугу напоминали о временах Уленшпигеля и Ламме Гудзака. А по краю уходящего за горизонт картофельного поля, по невидимому каналу, шел сейчас не боевой парусник вольных гезов, а проползала рубка громадного танкера компании "Шелл" с желтой ракушкой на трубе. И мелькали слева сборочные автозаводы "Форда", "Ситроена", "Дженерал моторс", строящийся - "Рено".

Четыре века сомкнулись на этом поле. Ничтожный в космологических масштабах срок, за который история этой страны и всех людей мира так головокружительно изменилась. А что будет еще через четыреста лет? Чего смогут добиться люди - все мы?

Июль 1980 года. Голландия. Чего могут добиться люди, умеющие работать и понимающие, что лишь ежедневный непрерывный труд приносит благо и добро, убедился я, объехав за 10 часов пол-Голландии.

Фирма предоставила нам бежево-бордовый автобус, и мы направились сначала в Заандам, поклониться Петру Великому. Домик, где жил корабельный плотник Петр Михайлов, накрыт для лучшего сохранения сверху бревенчатым коробом. В низкой и короткой нише герр Питер спал, и над нишей старинной вязью написано: "Великому ничего не мало". Что-то не все великие следуют этой мудрости.

А когда мы прибыли в Амстердам и нас на полтора часа затолкнули в Национальную галерею, чтоб полюбоваться на Рембрандта, я оттуда улизнул: "Ночной дозор" я уже видел, и надоело бегать галопом по музейным залам и переходам. Побродил по ближним переулкам, потом зашел в маленькую забегаловку, над которой висела огромная вывеска: "Настоящее американское мороженое".

Я взял себе порцию мороженого, два пончика и чашечку кофе и спросил рыженькую веснушчатую девушку-продавщицу, правда ли, что это мороженое привозят из Америки. Она засмеялась, а я подарил ей наш таллиннский олимпийский значок. Постоял еще на мостике через канал, глядя в мутновато-зеленую его воду. Мостик был рембрандтовских времен, и сколько воды с той поры под ним протекло...