И занавес опускается

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

— Произошло ещё одно убийство.

Резкий голос Малвани заглушал треск телефонной линии.

Я только закончил молоть кофейные зёрна, когда затрезвонил телефон. А поскольку на часах ещё не было и восьми утра, я рванул к аппарату, пока звонок не разбудил хозяйку квартиры.

Она точно будет недовольна, если придётся вставать в такую рань в воскресенье.

— Ты можешь сюда приехать как можно скорее?

Теперь голос Малвани стал тише и отдавался эхом.

Я потянул за чёрный шнур, пытаясь расслышать его слова.

У меня стоял новенький латунный телефонный аппарат Строуджера, но качество связи оставляло желать лучшего даже в его лучшие дни работы.

— Куда?

Я полагал, убийство произошло в ещё одном театре.

Я наклонился поближе к динамику. Возможно, он тоже плохо меня слышал.

Я перехватил трубку аппарата в правую руку, а левой взял лежащие на тумбочке у телефона карандаш и листок бумаги.

— Эриэл Гарденс.

— Что?

Я был уверен, что расслышал что-то неправильно.

Не похоже на название театра.

Но я не ошибся.

Когда Малвани вновь ответил мне, всё стало на свои места. Можно даже сказать, что он проорал в трубку, предположив, что я вообще не услышал его фразу.

— Эриэл Гарденс. Это театр в «Новом Амстердаме» на крыше здания на юге на пересечении 42-ой улицы и Седьмой Авеню. В летние месяцы они дают спектакли. А сегодня утром уборщик нашёл там тело ещё одной актрисы.

Значит, убийца вновь нанёс удар. Ему понадобились всего два дня, чтобы выбрать новую жертву. И Алистер, убеждённый, что убийца будет действовать быстро, оказался прав.

— Следовало оставить в каждом театре по полицейскому, пока мы не разберёмся с этим делом. Мы же это обсуждали, ресурсов у тебя достаточно, — я чувствовал, как во мне растёт горькое разочарование. — А теперь мертва ещё одна женщина.

Долгое время я слышал лишь периодическое потрескивание телефона.

— Вообще-то, Фроман за свой счёт поставил в своих театрах людей в штатском для защиты труппы, — произнёс, наконец, Малвани.

Я почувствовал, что закипаю от гнева, ведь, как правило, подобную информацию он от меня не скрывал. Но я ведь тоже не всё ему рассказал…

Я утаил от него сведения о Тимоти По.

— Похоже, идея Фромана не сработала, — резко ответил я.

Малвани недовольно фыркнул.

— Ты всё никак не отпустишь свою идею о том, что в деле замешан Чарльз Фроман? Так «Новый Амстердам» даже не его театр!

Он замолчал, а затем с неохотой признал:

— Хотя мои источники сообщили, что управляют им Кло и Эрлангер, а они входят в синдикат Фромана.

«Входят в синдикат Фромана…»

Я положил трубку, а слова Малвани по-прежнему эхом отдавались в моей голове.

Элиза Даунс. Убита в «Империи».

Анни Жермен. Убита в театре «Гаррик».

Теперь третья жертва. Убита в «Новом Амстердаме».

Слишком поразительные совпадения.

Если убийцей был и не сам Фроман, то уж точно некто из его синдиката. Человек изнутри организации. Либо конкурент извне. Но в любом случае, убийца был прекрасно осведомлён о делах Фромана.

О театрах.

Об актрисах.

И знал, куда именно ударить.

Я извинился перед хозяйкой квартиры за столь ранний телефонный звонок, собрал вещи и как раз успел на поезд в город, отправляющийся в 08:32.

В воскресенье утром в вагоне было почти пусто. Я занял место у окна и погрузился в размышления.

Поезда Гудзонской железной дороги и Гудзонской ветви Центральной железной дороги Нью-Йорка ходили реже, чем остальные, но проезжали через наиболее живописные места.

Обычно в течение всей получасовой поездки от тихого городка Добсон до Нью-Йорка я любил смотреть на потрясающие открывающиеся виды Гудзона с палисадами.

Но сегодня всё было тусклым и бесцветным — и колючие деревья, и мутная вода, и даже серые небоскребы Манхэттена, маячащие впереди, как бесплотные призраки.

Зима обесцветила пейзаж.

Хотя, возможно, всё дело было в моём настроении.

Потрясение от встречи с отцом прошлым вечером и от новостей о его болезни уже почти прошло, но одно осталось неизменным: пустота внутри.

Я не видел его десять лет и был удивлён, что он остался практически прежним.

С другой стороны, мало что изменилось за эти годы. Так почему должен был измениться он?

Город тоже не поменялся.

Несмотря на все наши усилия, жестокие преступления и убийства не заканчивались, а лишь неуклонно росли. Несмотря на личные ресурсы Фромана; несмотря на работу полицейских, назначенных на дело Малвани; несмотря на исследования Алистера и даже несмотря на мои собственные благие намерения помочь.

Все казалось тщетным — особенно теперь, после смерти очередной женщины.

Я просматривал отчёты допросов, которые дал мне вчера Малвани, надеясь, что где-то в записях его подчинённых будет зацепка, благодаря которой, расследование сможет двинуться дальше.

Его детективы поговорили с семьями Элизы Даунс и Анни Жермен и встретились со многими людьми, работавшими и в театре «Гаррик», и в «Империи» — от продавцов билетов и уборщиков до конферансье.

Они проанализировали отпечатки пальцев и даже позвонили в редакцию «Таймс», чтобы прояснить оставшиеся вопросы.

Но к концу поездки, прочитав все отчёты, я понял: все исследованные ими пути — пустышки.

В половине одиннадцатого я был в «Новом Амстердаме».

В отличие от прошлого раза, на этот раз в дверях стоял полицейский, которые спросил моё имя и сверился со списком, чтобы не допустить посторонних на место преступления.

В этом театре заправлял делами не Лев Айзман, а местный управляющий, и он был готов сотрудничать с полицией.

Сухонький, тщедушный мужчинка в очках с чёрной толстой оправой встретил меня в вестибюле и представился Алем Штраусом.

— Я работаю в театральном бизнесе уже почти шестьдесят лет, — с гордостью произнёс мужчина. — А пятнадцать из них — на мистера Эрлангера.

Он печально покачал головой.

— Я никогда прежде с подобным не сталкивался.

— Кем она была? — спросил я, отдавая пальто и шляпу.

Аль Штраус поманил меня пальцем.

— Идёмте. Скоро вы сами всё увидите.

Мне не оставалось ничего иного, как двинуться за ним следом по самому просторному и роскошному театру, который я когда-либо видел, хотя я лишь мельком успел рассмотреть его великолепие и богатство отделки в стиле модерн.

Я направился к двум небольшим лифтам на восточной стороне длинного тёмного коридора, чуть не споткнувшись о перебегавшего мне в панике дорогу чёрного кота.

Аль Штраус пояснил, что коту дали тут постоянное прибежище в обмен на его услуги по поимке грызунов.

И действительно, я ощущал неприятный мускусный запах, который свидетельствовал либо о живущих здесь нескольких котах, либо о разлагающихся где-то в уголке мышах.

Мы поднялись на лифте на крышу, которая, по сути, и была театром, окружённым стеклянными стенами. Сверху открывался вид на сады, а взглянув наверх, я увидел, что крыша была оборудована так, чтобы в тёплую погоду разбираться, и театр находился под открытым небом.

Жарким нью-йоркским летом подобный театр обеспечивал уютное времяпрепровождение по вечерам.

— Идите, — произнёс Аль, опускаясь на стул рядом с лифтом. — Я больше не хочу это видеть.

Он кивнул в сторону сцены, вокруг которой копошились мужчины в синей и коричневой форме. Я сразу узнал статную фигуру Малвани и одного из его детективов, с которым он меня знакомил в театре «Гаррик».

Я направился к ним. Несколько офицеров кивнули мне в знак приветствия, а Дэвид Марвин протянул руку.

Малвани сидел на корточках и рассматривал чёрное пятно на полу.

— Не важно, — произнёс он и поднялся. На его лице ясно читалось облегчение. — Рад, что ты тут. Пришёл как раз вовремя.

Вокруг сцены и рядом со мной толпилось с десяток офицеров, но один человек явно отсутствовал. Жертва.

— Коронер уже забрал тело? — озадаченно поинтересовался я.

Малвани мрачно покачал головой. Марвин указал на занавес по бокам сцены.

— Мы ещё даже не сумели её спустить.

Я проследил за его пальцем и поднял взгляд вверх.

Там и было жуткое тело. Неудивительно, что я не заметил его на такой высоте.

Больше похожая на куклу, чем на человека, девушка смотрела на нас стеклянными глазами, одетая в ниспадающее платье с блёстками и боа из перьев изумрудно-зелёного цвета. Она качалась вперёд и назад. Медленно. Ужасающе медленно.

Фактически, на этот раз он её повесил, а не задушил?

— Возможно, если опустить занавес, мы сможем её освободить? — горячо предложил молодой офицер.

— Не смешите ме… — начал Малвани, но тут же осёкся. — Ну конечно! Тут же нет ни лестницы, ни подмостков. Откуда им взяться зимой? Значит, он просто подвесил её на занавесе и так поднял.

Малвани одобрительно кивнул молодому офицеру.

— Хорошая мысль.

— Как её нашли? — спросил я. — Сомневаюсь, что кто-то просто пришёл сюда в это время года.

Малвани с горечью ответил:

— Ты прав. Мы бы никогда и не узнали о её смерти, если бы он не захотел.

— Он?

Малвани взглянул на меня с тревогой.

— Убийца оставил нам ещё одно своего рода «любовное письмо».

Он повернулся, взял афишу — лист размером тридцать на сорок пять сантиметров, какие обычно вывешивают в фойе театров — и протянул его мне.

Я заколебался.

— С него уже сняли отпечатки?

Малвани кивнул и заметил:

— Не думаю, правда, что нам это чем-то поможет. Лист сплошь покрыт отпечатками. Такое чувство, что пол Нью-Йорка хватались за этот постер. И всё же…

Он протянул мне пару хлопчатобумажных перчаток, какие были и на нём. Я быстро натянул их и поднёс плакат к свету.

На чёрном фоне была изображена женщина в обтягивающем платье с огромным боа из перьев, которая прижималась, словно в танце, к мужчине в смокинге. Жирными жёлтыми буквами значилось название пьесы: «ПИГМАЛИОН».

А под изображением — два имени.

В нижнем правом углу красным шрифтом — женское. Эммелин Биллингс.

— Это её имя?

Я бросил взгляд на девушку, всё ещё висящую над нами.

Паетки на платье блестели в лучах утреннего солнца — совсем как на афише.

— Мы почти в этом уверены, — кивнул Малвани. — Пытаемся проверить, не пропадала ли она. Я уверен, что мы сможем опознать жертву, как только спустим её вниз.

— А что насчёт второго имени? Уолтер Хоу?

— Ещё один актёр, который играет в нескольких спектаклях в этом театре. Среди них «Венецианский купец» и «Ричард III», — сухо ответил Марвин. — Я уже послал офицера найти его и опросить.

Но я по-прежнему был в замешательстве.

— Расскажите ещё раз, что произошло. Я до сих пор не могу понять, как этот плакат, — постучал я по афише указательным пальцем, — привёл вас к жертве, — я бросил ещё один взгляд вверх.

Марвин вздохнул.

— Малвани уже говорил вам, что «новый Амстердам» — театр, принадлежащий синдикату, да? На данный момент внизу играют репертуар из постоянно повторяющихся шести пьес — от Шекспира до нового видения «Красавчика Браммела». А вот «Пигмалион» сейчас не играют — его ставят только на крыше в «Эриэл Гарденс». Но афиша висела.

Марвин кивнул на постер.

Малвани подхватил мысль коллеги.

— Уборщик, который подготавливал помещение к дневному сеансу, заметил, что этот плакат — подделка, Но подделка необычная. Он понял, что имя ведущего актёра настоящее. Поэтому он поднялся в лифте наверх, чтобы удостовериться, что никто не валяет дурака и не задумал грязное дельце.

Малвани перевёл дыхание.

— Вот тогда он её и нашёл. Вызвал мистера Штрауса, который незамедлительно проинформировал нас.

Мы все уставились на безжизненное тело девушки. Кто-то отыскал подъёмный механизм и теперь начал опускать занавес. Шкив протестующе заскрипел после стольких холодных месяцев простоя.

Когда тело спустили, оно оказалось опутано шторами, как коконом.

Я оглянулся и посмотрел на мистера Штрауса. Он не смотрел на сцену, спрятав лицо в ладонях.

— Письмо на сцене оставили? — спросил я Малвани.

— Мы не находили, — ответил он.

— Проверяли, получали ли в «Таймс» новые письма?

Малвани тихо выругался под нос, и я понял, что об этом он даже не подумал.

— Не волнуйся, я сам с ними свяжусь, как только мы здесь закончим, — кивнул я.

Занавес опускался целых две минуты — и вот она уже внизу, глядит на нас тусклыми, безжизненными зелёными глазами под цвет платья.

— Её лицо такое же, как и у других, — прошептал я, когда она, наконец, оказалась на уровне моих глаз.

Как и Элиза Даунс, и Анни Жермен, эта девушка была безукоризненно накрашена: и тени на веках, и румяна на щеках…

На руках девушки были длинные белые лайковые перчатки, а зелёное боа с перьями развевалось, словно на ветру, хотя в помещении не было движения воздуха, и всё это было результатом её быстрого спуска из-под потолка.

— Почему она стоит? — прошептал Малвани.

Тело опустилось на ткань, но продолжало держаться на ногах, и это пугало.

Посмертная поза должна была отражать последние мгновения жизни.

У меня пересохло в горле.

— Похоже, он заставил её помогать себе, пока прикреплял её к занавесу. И только потом убил, иначе он никогда не смог бы так закрепить безжизненное тело.

Откуда-то из-за занавеса до нас донёсся голос полицейского:

— Эй, вы не поверите! Он буквально пришил её к ткани!

Малвани, Марвин и я подняли тяжёлый край бархатного занавеса слева и поднырнули под него.

Несколько десятков длинных иголок со стежками зелёных ниток крепко привязывали одежду девушки к алым бархатным шторам.

— Нам надо освободить тело, — произнёс Марвин. — Думаю, будет лучше разрезать нитки, а не раздевать девушку.

— Подожди, — остановил я его. — Это улики, не забыл?

Я жестом подозвал офицера, забрал у него камеру «Кодак» и сделал несколько снимков странного шитья. Затем вернул фотоаппарат полицейскому.

— А нельзя просто срезать ткань занавеса вокруг её тела? — предложил молодой офицер.

Мужчина слева покачал головой.

— Материал слишком тяжёлый и плотный. К тому же, он пришил её настолько высоко, что срезать будет тяжело.

— Принесите мне ножницы, — скомандовал Марвин. — Я подрежу несколько стежков, чтобы было легче достать остальные иголки.

А мне пришлось вести Аля Штрауса к сцене, чтобы он смог опознать мисс Биллингс. Он замер на полпути, сжал крепко мою руку и еле слышно выдохнул всего два слова:

— Это она.

Он отдёрнул руку, отвернулся и произнёс надтреснутым голосом:

— Прошу вас…

И, несмотря на то, что у меня было множество вопросов: кто такая Эммелин Биллингс, и что она делала в пустующем театре в воскресенье в предрассветные часы, — я решил дать мистеру Штраусу несколько минут прийти в себя.

И тут я услышал, как Марвин вскрикнул от боли, и резко обернулся.

— Какого чёрта?!

Малвани в ярости бросился к Марвину, который согнулся пополам от боли.

— Что-то меня резануло, — произнёс Марвин сквозь стиснутые зубы, сжимая руку. — Болит страшно.

— Где оно?

Малвани попытался отдёрнуть занавес, но к ткани по-прежнему были приколоты порядка двадцати швейных игл.

Морщась от боли, Марвин, тем не менее, взял себя в руки и указал на область, над которой работал.

— Я в порядке. Просто не ожидал укола. И эта штука чертовски острая.

— Хорошо, — Малвани сжал зубы. — Давайте покончим с этим и спустим ее вниз. Доктор Уилкокс появится с минуты на минуту, но он не сможет приступить к обследованию тела, пока оно вздёрнуто и привязано к шторам. Только будьте осторожны с этими иглами, ясно? Не известно, сколько ещё их там спрятано.

— И когда найдёте ту иглу, которая уколола детектива Марвина, отложите её в сторону, — добавил я. — Исследуем её на отпечатки пальцев. Она должна торчать под углом, иначе не уколола бы детектива.

Я осмотрел его руку: чуть выше запястью краснела болезненная отметина. Выглядела она скверно.

Но стоило мне только заикнуться об этом, как Марвин одёрнул рукав, отмахнулся от моих слов и присоединился к двум другим полицейским, которые методично и аккуратно начали вынимать иглы и распарывать нитки.

Я снова поднырнул под занавес и посмотрел на девушку. Теперь мы точно знали, что перед нами мисс Эммелин Биллингс.

Она была изящной, хрупкой, маленького роста. Не более полутора метров, несомненно. И выглядела очень молодо. Я бы не дал ей и больше двадцати лет.

Её натуральные блестящие чёрные волосы были собраны назад, и сверху на них убийца надел чёрный парик. Оттенок искусственных волос не совпадал с волосами девушками, но доходил завитками до её поясницы.

Я осмотрел складки её боа из перьев, даже заглянул за отвороты белых перчаток. Но не нашёл ничего похожего на письмо, которого я ожидал, учитывая схожесть данного убийства с убийствами Элизы Даунс и Анни Жермен.

За спиной снова раздался чей-то крик, сопровождаемый отвратительным звуком рвоты.

Я в одно мгновение оказался по другую сторону занавеса.

Не прошло и пяти минут с тех пор, как Марвин утверждал, что с ним всё в порядке. А сейчас он с глухим стуком повалился на пол, и лицо его отливало болезненной синевой.

Офицеры, помогавшие Марвину вынимать иглы, смотрели, как Малвани бросился на колени рядом с Марвином.

Даже Аль Штраус подошёл ближе к сцене.

— Не стойте просто так! — резко произнёс Малвани. — Зовите на помощь!

Мистер Штраус побежал к лифту с такой прытью, которой я не ожидал в его тщедушном теле.

Я подошёл к занавесу и окинул взглядом кучу игл и ниток, которыми к шторам была прикреплена мисс Биллингс.

Теперь нам ещё больше нужна была игла, которой укололся детектив Марвин.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы отыскать хорошо спрятанную и острую иглу. Я взял нож, аккуратно извлёк её из ткани… и тихо выругался под нос.

Это была игла для подкожных инъекций.

Она была специально запрятана так, чтобы любой, кто полезет вытаскивать из занавеса иглы и нитки, укололся.

Я достал из саквояжа одну из хлопчатобумажных перчаток, которые всегда ношу с собой, и завернул внутрь иглу. Теперь она стала важным вещественным доказательством. Я осторожно положил свёрток в передний карман своего коричневого саквояжа.

Бросил взгляд на Марвина, который выглядел ужасно.

— Надо отвезти его в больницу.

— Доктор Уилкокс уже должен был приехать, — пробормотал Марвин, глянув на карманные часы. — Спустим Марвина на первый этаж.

— Хорошо. Поднимаем на счёт «три», — кивнул я.

Марвин к этому времени стал абсолютно неспособным двигаться, и я понимал, что он станет мёртвым грузом.

Хотя, не очень удачный термин… Но чем внимательнее я смотрел на Марвина, тем больше убеждался в его правильности.

— Уилкокс будет с минуты на минуту, — произнёс Малвани, скорее чтобы подбодрить себя, чем остальных.

Мы с трудом дотащили Марвина до первого этажа. Наконец, мы уложили его на пол в вестибюле, вздохнули с облегчением, и я про себя поблагодарил Бога за мощную комплекцию Малвани.

И только мы выпрямились, как в дверь вошёл коронер — доктор Макс Уилкокс. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы оценить ситуацию.

Я быстро рассказал о причудливом расположении трупа наверху и о том, как детектив Марвин укололся иглой.

— Видите ли, это была игла для подкожных инъекций, специально расположенная так, чтобы человек на неё напоролся.

Доктор внимательно слушал меня, всё время проверяя пульс детектива и щупая липкий от пота лоб. Затем вытащил из медицинской сумки пузырёк с нашатырным спиртом, поднёс его к носу Марвина, а затем принялся делать искусственное дыхание.

Никакого эффекта.

— Дайте мне взглянуть на ту иголку.

Я выполнил его требование.

Осторожно сжимая иглу через хлопчатобумажную перчатку, он надел её на маленький шприц из собственного саквояжа и надавил на поршень. Из среза иглы показались крошечные капельки жидкости.

На лице доктора отразилось сначала удивление, а затем ужас. Два слова — всё, что он нам сказал. Больше не требовалось ничего.

«Горький миндаль».

Мы с Малвани поражённо переглянулись; оба понимали, что это значит. Вкус горького миндаля служил верным индикатором цианида. Не существовало яда более смертоносного, чем он.

Уилкокс отрывисто бросил своему помощнику:

— Где носилки? Этого человека нужно перенести.

— А что с женщиной наверху? — озадаченно уточнил помощник врача.

— Она может подождать. Ей уже не помочь, — Уилкокс поднялся на ноги и вытер лоб. — А вот у этого мужчины, я думаю, ещё есть шанс.

Он снова взглянул на своего пациента.

Дэвид Марвин был в сознании, но его пребывание в этом мире держалось на волоске.

— Куда мы можем его перенести?

— А ближайшая больница не подходит? — спросил Малвани.

Доктор резко дёрнул головой.

— Никакой больницы. У нас нет времени. Нужна кровать, куда я смогу его уложить и оказать помощь.

Державшийся всё это время позади мистер Штраус вышел вперёд.

— Рядом с холлом есть комната для отдыха леди. Там есть диваны.

— Отлично. Итак, мне нужна горячая вода. И бренди. И много вёдер.

Никто не двинулся с места.

Уилкокс удивлённо посмотрел на столпившихся людей.

— Лучше бы вам всем поторопиться, — он бросил на нас многозначительный взгляд. — Как вы видите, время есть абсолютная ценность.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Нужно было проверить, получили ли в «Таймс» очередное письмо от убийцы.

Честно говоря, я был рад занять себя чем-то.

Здание «Таймс» располагалось рядом с театром «Новый Амстердам», а находясь в холле театра и шагая от стены к стене, как загнанный лев, я ничем не мог помочь Марвину.

Войдя в студию новостей «Таймс» второй раз за неделю, я был поражён: в воскресенье днём обстановка здесь была такая же оживлённая, как и в пятницу вечером. Репортёры остервенело печатали за столами, пытаясь вовремя сдать колонки новостей и выполнить указания редакторов.

И вряд ли сегодня их вышло намного меньше, чем вчера.

Было лишь одно отличие: в отсутствие Иры Зальцбурга настроение у работников было заметно лучше.

— Гибсон! Ты уже закончил со своей частью про последнюю волю Сьюзан Б. Энтони? — прокричал голос из первых рядов в студии местных новостей издательства газеты «Таймс».

— Почти, босс! — ответил молодой парень, сидящий за столом неподалёку от двери, и поправил сползшие на кончик носа очки.

— Да сколько тебе времени надо, чтобы набросать парочку связных предложений о том, что она оставила всё своё состояние на развитие избирательного права у женщин? — пробурчал тот же голос.

Я окинул взглядом комнату в поисках Фрэнка Райли либо Джека Богарти, справедливо полагая, что навязанные нам репортёры будут более полезны в моём расследовании — или, по крайней мере, лучше пойдут на контакт — чем кто-то новый.

Райли нигде не было видно, а вот Джек Богарти сидел в одиночестве за покерным столом.

— Как ты умудрился так быстро закончить, Джек? Дай угадаю: набросал коротенькую заметку о цирковых слонах, которые сейчас приехали в «Гарден»?

Мужчина низенького роста тихонько и по-доброму рассмеялся в нос.

Я вспомнил, что видел развешанные по городу плакаты с анонсом представлений цирка Барнума и Бейли на Мэдисон-сквер-гарден этой весной.

Джек усмехнулся.

— Не-а. Слоны — это развлечение, а не искусство. Даже Зальцбург не заставит меня писать про цирковые номера с гиппопотамами.

— Поспорим?

Это произнёс мужчина с торчащей изо рта сигарой.

— Ты сделаешь то, что захочет Зальцбург. И всегда будешь делать, несмотря на свои разговоры.

Джек рассмеялся, взял со стола колоду карт и начал профессионально её тасовать.

— Я делаю это за бесплатные билеты в оперу.

— Хватит уже, у нас куча работы, — прервал их мужчина с гнусавым голосом.

Богарти пожал плечами.

— Как бы то ни было, моя работа заключалась в ретроспективном обзоре оперного сезона, который закончился прошлым вечером. Большую часть статьи я написал ещё вчера, и мне оставалось лишь добавить кусочек про вчерашнее представление.

Мужчина, которого я не видел, пробурчал что-то о том, что Джеку всё даётся слишком просто.

— Не спорю. Но моя статья с множеством снимков получила полразворота на третьем листе газеты, — произнёс Богарти, лучезарно улыбаясь. — Кстати, кто хочет быстро раскинуть партейку, пока я не ушёл домой?

— Только не я. Особенно после того, как ты обыграл меня прошлый раз, — покачал головой мужчина с сигарой.

Джек снова рассмеялся, но смех затих, когда он увидел меня.

— А, детектив Зиль, — протянул он, откладывая в сторону колоду карт. — Что вас привело сюда?

— Один простой вопрос, — ответил я. — Но чтобы его обсудить, нам лучше поговорить без свидетелей, — кивнул я на остальных репортёров.

Я понимал, что они, вероятно, и так все знали об убийствах в театрах и о письме с предупреждением, направленным в «Таймс» на прошлой неделе. Но это не значило, что я жаждал обсуждать своё расследование перед всеми сотрудниками прессы.

— Конечно, — легко согласился Джек. — Пойдёмте в кабинет босса, его сегодня всё равно нет. Я так понимаю, вы получили записку от Джека?

Я покачал головой.

— Мы не получали никакой записки: ни я, ни капитан Малвани. Когда он её оставлял?

— Сегодня утром около десяти часов, кажется, в Девятнадцатом участке. А, не важно. Вы всё равно здесь.

Джек уселся в кресло Иры Зальцбурга, крутанулся вокруг своей оси, а я плотно прикрыл дверь офиса.

Я сел напротив Джека и пристально посмотрел ему в глаза.

— Что было в записке?

— Появилось ещё одно письмо. Я решил, что вы из-за этого здесь.

— Когда? — поинтересовался я.

Вялое пожимание плечами.

— Мы нашли его рано утром.

Этим утром Эммелин Биллингс была уже мертва. Или это письмо решили проигнорировать, как и прошлые?

Я пододвинул стул ближе к столу.

— Я должен его увидеть.

Джек открыл верхний ящик стола мистера Зальцбурга.

— Фрэнк положил его сюда для безопасности, — пояснил Богарти и протянул лист бумаги мне.

Тот же мелкий неразборчивый почерк. На такой же голубой бумаге.

— Что скажете, детектив?

Я ответил на его вопрос своими:

— Кто именно нашёл письмо? И где?

Джек откинулся назад в кресле мистера Зальцбурга и зацепился большими пальцами за подтяжки.

— Сегодня утром мы с Фрэнком пришли в редакцию и нашли его среди других писем и счетов. Но оно было адресовано мистеру Охсу, и мы с Фрэнком, естественно, сразу опознали почерк и бумагу. Вся наша корреспонденция доставляется туда, — добавил он, кивая на стол, мимо которого я недавно прошёл и рядом с которым сидел молодой человек в очках с толстыми затемнёнными линзами.

— Кто её доставляет?

— Мужчина, который работает у нас уже лет десять. Его зовут Арни.

— А мог бы Арни… — начал я.

Чем вызвал приступ гомерического хохота у Джека.

— Наш Арни не то, что муху не обидит — даже смотреть на неё не сможет! Вы же к этому клоните? Поговорите с ним сами и поймёте.

Я решил так и сделать.

— Не вижу почтовый штемпель, — заметил я, исследуя конверт.

Джек ответил без колебаний.

— Я бы сказал, что его смешали с остальной почтой. Некто должен был доставить письмо лично, чтобы вложить его в стопку другой корреспонденции.

Джек на мгновение замолчал.

— Наш секретарь, который обрабатывает почту в течение недели, мог что-то заметить. Но он не работает по выходным.

— А по воскресеньям вы почту не получаете, — резко произнёс я. — Значит, мы сейчас говорим о субботней корреспонденции.

— Послушайте, детектив. Мы с Фрэнком поспрашивали сегодня людей: никто не заметил накануне вечером возле здания никого странного. И никто не заметил, чтобы письмо бросали сегодня утром. Оно просто появилось здесь. Взяло и появилось. И теперь, если хотите, оно ваше. Видите, мы хотим сотрудничать.

Он откинулся на спинку кресла и улыбнулся.

— Кстати, детектив, говоря о сотрудничестве… Что у вас есть для нас? А то давно ничем не делились.

— Скажем так: усилия, которые я прилагаю к сотрудничеству, соответствуют вашим, — спокойно ответил я.

Джек наклонился вперёд и опёрся локтями о столешницу.

— Тогда начнём с очевидного: вы не получили нашей записки, но вы всё равно здесь. Из этого следует, что то, о чём предупреждает этот «театрал» здесь, — постучал он пальцем по письму, — уже произошло.

Он замолчал на секунду, чтобы я осознал его слова. А затем продолжил с лёгкой улыбкой:

— Расскажите, детектив, не стесняйтесь. Мы же партнёры, не так ли?

Да, только это партнёрство вынужденное. Будь моя воля, я бы не стал работать с кем-либо из «Таймс». Никогда. Здесь я никому не доверял.

Но я не мог умалчивать о том, что он уже и так знал.

— Было совершено ещё одно убийство, — медленно произнёс я. — Актриса на крыше театра в Эриэл Гарденс — по-видимому, именно того «театра под звёздами», который тут упоминается, — я кивнул на лежащее между нами письмо. — И мы могли бы предотвратить её убийство, если только…

На мгновение я замер от охватившего меня разочарования.

Джек посмотрел на меня с сочувствием.

— Говоря начистоту, детектив, я не думаю, что кто-то мог бы найти письмо раньше. Оно было перемешано с субботней почтой, которую доставляют в субботу вечером настолько поздно, что редко разбирают раньше утра воскресенья. Конечно, автор письма не мог знать, что мы найдём его послание так поздно. Но с практической точки зрения, я не вижу ни единого варианта, каким бы образом кто-то из нас мог предотвратить это убийство. Поэтому расслабьтесь, детектив. Ваша совесть чиста.

— Нет, мистер Богарти. Боюсь, я не смогу расслабиться, пока не прекратятся эти убийства, и пока убийца не окажется за решёткой.

— Думаю, вам действительно стоит пересмотреть своё решение относительно публикации этих писем в нашей газете. Кто-то из читателей может обратить внимание на что-то стоящее.

— Неплохая попытка, — ответил я со смешком, — но не будет никаких публикаций до закрытия дела. Я надеялся, что вы будете чтить наше соглашение.

Джек недовольно нахмурился.

— Ладно. Но «Таймс» — не единственная газета. Уже и в «Геральд», и в «Мир», и в «Трибьюн» — везде есть коротенькие заметки о смерти Анни Жермен. Да, пока это лишь соболезнования о том, что двадцатидвухлетняя девушка безвременно лишилась радостей жизни в столько молодом возрасте. Но когда они найдут схожесть в убийствах — лишь вопрос времени. И появятся новые статьи. Гораздо более обширные. К тому же, нам очень повезло, что убийца не отправляет письма ещё и им.

Я взял письмо.

— Если вы не против, я хотел бы опросить репортёров снаружи. И если выясниться что-то ещё…

— Не беспокойтесь, детектив. Мы сообщим.

— И ещё кое-что, мистер Богарти. Если вы найдёте ещё одно письмо или узнаете некую важную информацию о нашем деле, прошу вас, постарайтесь связаться со мной лично.

Я небрежно нацарапал несколько номеров, по которым меня можно было отыскать помимо номера участка Малвани.

Я даже оставил номер Алистера, зная: если наш профессор получит важную информацию, он незамедлительно свяжется со мной.

Я переговорил со всеми репортёрами в здании, но они сообщили мне ровно то, что и Джек Богарти: письмо на голубой бумаге появилось в студии новостей, никем не замеченное.

По крайней мере, никем, кто готов был это признать.

Но у меня было письмо.

И с его помощью одну вещь я выяснил абсолютно точно: убийца до сих пор объявляет о своих шагах, буквально бросая нам вызов.

Словно спрашивая, а сможем ли мы его остановить?..

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

— Его смена метода — вот, что меня беспокоит больше всего, — произнёс Алистер, меряя шагами комнату.

Они с Изабеллой нашли меня после того, как я поделился с ними последними новостями о произошедшем.

Я вернулся в «Новый Амстердам» и первым делом направился в будуар, где доктор Уилкокс оказывал помощь детективу Марвину.

Комната была обставлена в розовых тонах и везде — на коврах, обоях, атласных подушках, мебели из красного дерева — были изображены розочки. Но это помещение было самым вместительным: тут без труда могли одновременно находиться и переодевающиеся актрисы, и все их объёмные, модные платья; а теперь в комнату легко вошло всё необходимое для лечения Марвина оборудование доктора Уилкокса.

Доктор постарался, чтобы его пациенту, находящемуся практически без сознания, было удобно, и опустил бархатные шторы для большей конфиденциальности.

— Вы имеете в виду то, что убийца не оставил на месте преступления письмо, как раньше? — уточнил я у Алистера.

— Не совсем…

Алистер развернулся лицом ко мне.

— Меня беспокоит его новое беспорядочное поведение. Он разместил уведомление о новой жертве на плакате, афише, где его мог увидеть каждый. Этакий пассивный метод привлечения внимания; в то время как все его предыдущие попытки — и письма полиции, и записки в «Таймс» — имели единственного, определённого адресата.

— Но он по-прежнему пишет в «Таймс», — ответил я и кивнул на лежащее перед нами на столике письмо на бледно-голубой бумаге. — Он продолжает заблаговременно предупреждать нас о своих жертвах.

— Разве? — вскинул брови Алистер. — На этот раз в «Таймс» не проигнорировали письмо, а позвали нас, как только обнаружили его. И, тем не менее, спасать Эммелин Биллингс было уже поздно.

— Вы правы. Здесь всё упирается во время. Но формулировки в письме ясно предупреждают нас; и «театр под звёздами», очевидно, относится к крыше «Эриэл Гарденс».

Изабелла высказала предположение:

— Возможно, убийца не оставил рядом с телом мисс Биллингс письма, оттого что ему помешали, либо ему просто не хватало времени всё закончить до прихода утром в воскресенье уборщика? Чтобы закрепить её тело таким образом, — добавила она, слегка содрогнувшись, — ему, очевидно, потребовалось гораздо больше времени, чем с предыдущими жертвами.

— Также можно утверждать, — продолжил я размышлять вслух, — что он начал проявлять больше творчества. И Элизу Даунс, и Анни Жермен он одел, словно для роли, перед убийством, а телам их был придан вид актрис во время игры. Возможно, он всё больше отождествляет с театром саму картину смерти, которую создаёт с каждым новым убийством.

Алистер воодушевился, услышав мою идею.

— Зиль, а вы подали неплохую идею! Возможно, он прилагает столько усилий, чтобы создать не просто сцену смерти, а целую постановку! И сам — или сама — играет роль спасителя в собственном творении.

Он продолжил развивать мысль, бурно жестикулируя.

— Что ж, эта теория объясняет, зачем он случайным образом расположил среди игл иглу с цианидом. На этот раз ему было недостаточно просто убить Эммелин Биллингс. Он установил ловушку, которая убьёт любого, кто станет её освобождать — он буквально вложил в руки своей первой жертвы оружие, которое должно было поразить сразу и вторую жертву.

— И этой жертвой мог быть, кто угодно, — прошептала Изабелла.

— Абсолютно верно. Он не мог знать, кто окажется этим человеком.

Алистер бросил взгляд в ту часть комнаты, где боролся за жизнь Дэвид Марвин.

— Там могли быть и вы, — сказал он мне. — И Малвани. И нашедший её уборщик — он ведь мог сначала попытаться её освободить, а не бросаться вызывать полицию.

Я покачал головой.

— Но всё это не объясняет одной-единственной вещи, которая не даёт мне покоя. Его преступления тщательно спланированы и срежиссированы. А в последнем случае всё отдавалось на волю случая.

— Они включают в себя элемент неожиданности, — озадаченно кивнул Алистер. — Кем бы ни был этот человек, его разум действительно работает странно.

За занавесом доктор Уилкокс продолжал бороться за жизнь пациента, и мы периодически слышали его глухие команды поменять компресс или подать принесённые им стимуляторы — виски и сульфат стрихнина.

Малвани вышел из импровизированной палаты и плотно завесил за собой занавес.

— Ты как? — спросил я.

Лицо капитана приобрело зеленоватый оттенок.

— Они намерены ввести ему солевой раствор, чтобы увеличить объём крови и разбавить кровоток.

Малвани рухнул на диван позади меня.

— Не знаю, как его мать справляется. У меня самого нет сил…

Мать Марвина — стойкая седая дама с непроницаемым лицом — прибежала через несколько минут после того, как получила сообщение от Малвани, и незамедлительно стала помогать доктору.

— Как он? — спросила Изабелла.

— Пока с нами, — ответил Малвани. — И на данный момент это уже хорошо.

Он на пару секунд замолчал.

— Я не могу понять, зачем убийца решил избавиться от детектива Марвина?

Алистер покачал головой.

— Я уже говорил, что он не собирался убивать именно детектива Марвина. Его цель была случайной; игла поразила бы любого, кто пришёл жертве на помощь.

— И такое поведение сильно отличается от поведения человека, намеренно выбирающего мишенью молодых актрис, — тихо заметил я. — Стоит ли нам предположить, что за последним убийством стоит кто-то иной? Может, подражатель? Мы ведь уже знакомы с подобного рода делами, не так ли?

Алистер внимательно посмотрел на меня.

— Я уверен, что ключ к разгадке вашего вопроса находится у коронера. Из заключения аутопсии мисс Жермен мы выяснили, что очень немногие убийцы обладают навыками, достаточными для того, чтобы задушить жертву и оставить один-единственный след на теле. Если вскрытие мисс Биллингс выявит схожие черты, тогда будем считать, что это тот же убийца, решивший сменить методы и стиль. В противном случае, мы будем вынуждены рассмотреть версию с подражателем.

— Кто-нибудь хочет воды?

Я поднялся с кресла и направился к стоящему на столике кувшину с водой.

Выполняя поручение доктора, офицеры полиции принесли в будуар воду, виски и все спиртные напитки, которые смогли отыскать в баре в холле.

— Я хочу, — откликнулась Изабелла.

— Или что-нибудь покрепче?

Алистер бросил полный надежды взгляд на бренди и виски.

— Не стоит расходовать их запасы. У меня есть кое-что с собой, — Малвани похлопал себя по бокам и извлёк из кармана пиджака маленькую бутылочку односолодового ирландского виски «Клонмел». — Принесёшь ещё парочку стаканов, ладно?

Я кивнул, вернулся со стаканами, и Малвани налил по глотку виски в каждый из них.

— Отличнейший ирландский виски. Лучше не найти.

Я помнил, что Алистер предпочитает шотландские сорта, но надо отдать ему должное, он удержался от упоминания об этом.

— Зиль, будешь? — кивнул Малвани на третий стакан.

— Нет, благодарю, — сухо ответил я. — Для меня ещё слишком рано.

Так и было. Часы только что пробили два пополудни.

— Почему так важно то, что убийца изменил свои методы? — спросил Малвани.

— После последнего убийства он предстаёт передо мной более дьявольским. И более умным, — признал Деклан. — Он выбрал место действия, где ему никто не помешает. И всё же… И всё же, мне кажется, этот тот же самый парень, который убил и предыдущих хористок.

— Почему же? — откликнулся Алистер. — Три смерти. Почти четыре — если вспомнить о том, что детектив Марвин сейчас одной ногой в могиле. А мы ни на шаг не приблизились к пониманию мотивов преступника за эти несколько дней!

— А зачем нам его понимать? — пожал плечами Малвани и залпом осушил стакан. — Иногда жестокость бессмысленна, а некоторые люди — зло в чистом и незамутнённом виде. В конце концов, всё, что имеет значение, это наше мастерство в поимке убийцы, не так ли?

— А как вы собираетесь поймать его, если не понимаете природу того, кого намерены остановить? Преступный умысел? Состояние психики? Это основа уголовного права и суть того, что мы должны знать о побуждениях преступника, — возразил Алистер.

— Хотите сказать, что природу бессмысленной жестокости слишком сложно понять? Не смешите меня! — Алистер увлёкся. — Возможно, для рассудка здравомыслящего человека его поступки всегда останутся бессмысленными. Но у все них действия подчинены особой логике. Именно это нам и предстоит выяснить.

Малвани с сомнением глянул на Алистера.

— Не знаю…

Изабелла попыталась сгладить неловкий момент.

— Что вы потеряете, если займётесь вопросами, которые ставит перед нами Алистер? Три женщины мертвы, и жизнь мужчины остаётся в опасности. Если благодаря этим вопросам мы сможет выбиться на шаг вперёд, чтобы спасти ещё одну жизнь… то почему не попробовать?

На минуту в комнате повисла тишина. Все раздумывали над словами Изабеллы.

— Ладно, — первым произнёс я, желая обсуждения, а не простой констатации факта. — Предположим, что это тот же убийца. Меня беспокоит не его «беспорядочное поведение», как вы упомянули ранее, и случайные, неспрогнозированные жертвы яда… Зачем вообще использовать яд? Зачем таким образом увеличивать масштаб поражения? И зачем писать все эти письма: нам, в «Таймс», да вообще всем, кто готов слушать?! Чего он этим добивается?

Алистер ответил, не задумываясь:

— Зрителей. Аудитории. Он хочет, чтобы остальные увидели и оценили то, что он совершает. Он создаёт из актрисы «звезду» — пусть и несколько иного рода, чем Чарльз Фроман и его синдикат. А возможно, он и сам хочет стать «звездой», не знаю.

— Тогда каким образом в это вписывается его попытка отравить Марвина? В предыдущих двух убийствах он имел дело с женщинами: он одевал их, красил, украшал. Он играл роль Пигмалиона, так?

Я откинулся на обитую розовым спинку дивана.

— Кого он играет на этот раз? Мы совсем недавно обсуждали, как он с каждым разом делает места своих преступлений всё более театральными. Он одевает девушку и убивает её на сцене — это вписывается в вашу теорию о «создании звезды». Но затем он размещает ловушку с ядом для случайного спасителя. Зачем ему это?

— Для большего внимания? — предположила Изабелла.

— Сомневаюсь, — проворчал Малвани.

Но фраза Изабеллы заставила Алистера воодушевиться.

— А почему нет? Посмотрите на нас. В любом другом случае, мы все бы уже разошлись по городу в поисках улик. А он заставил нас остаться в этих стенах и сидеть у постели детектива, молясь о его выздоровлении.

Я повернулся к Алистеру.

— А если бы он умер в ту же секунду, на том же месте? Яд попал в кровоток через иглу. Если бы укол был более глубоким… Если бы попало больше яда… Он бы уже был мёртв.

— И это всё равно застопорило бы наше расследование, только другим способом. Марвин — один из вас, а в подобных случаях вы обязаны следовать протоколу департамента.

Последнюю фразу Алистер адресовал непосредственно Малвани.

— Вы правы, — кивнул Деклан.

— А если бы это был уборщик? — перебил я. — Вы же сами сказали, что пострадать мог любой из нас.

— Да, любой, кто мог отвлечь наше внимание от Эммелин Биллингс, — кивнул Алистер. — Думаю, что-то есть в идее, которую мы недавно обговаривали. Он хотел, чтобы место преступление было настолько театральным, показным и шокирующим, насколько это возможно. И он этого добился, ощутимо нас испугав.

— И как нам поможет эта информация? — спросил я.

Но прежде, чем Алистер успел ответить, в дверь постучали.

Алистер широкими шагами пересёк комнату, открыл дверь и впустил двух офицеров, которых я ранее видел среди десятка других в «Эриэл Гарденс». До этого мы не сталкивались лично, и Марвин представил нас: Бен Шнайдер, коренастый мужчина лет пятидесяти, и его долговязый, веснушчатый помощник — Пол Арнов.

— Капитан.

Они официально поприветствовали Малвани, затем кивнули мне, Алистеру и Изабелле.

Малвани жестом пригласил их присесть.

— Какие новости, парни?

Пол заговорил первым, несмотря на то, что был младше по должности.

— Мы закончили осмотр места преступления, сэр. Жертву, мисс Биллингс, отвезли в городской морг. Доктор Уилкокс займётся исследованием, как только закончит здесь.

Малвани кивнул.

— Вы смогли уточнить, как давно отсутствовала мисс Биллингс?

— Да, сэр, — ответил Бен. — Мы узнали, где она жила, и поговорили с её соседями по квартире. Они видели её в последний раз перед тем, когда она прошлым вечером отправилась в театр.

— Какой спектакль? — поинтересовался Малвани.

— «Красавчик Браммел». Один из постоянных спектаклей «Нового Амстердама». Она играла там небольшую роль.

Офицеры переглянулись. Пол кивнул, и Бен продолжил:

— Похоже, её видели с неким джентльменом. Прошлым вечером он сопровождал её на спектакль, и она планировала вернуться домой поздно. Вот почему её друзья не заволновались, когда она вечером не пришла. Но вот когда они проснулись утром и увидели, что её до сих пор нет, забили тревогу.

— Они встречались с этим мужчиной? — уточнил я.

— Очень кратко, — ответил Пол. — И они расходятся во мнениях насчёт его возраста. Одни описывают его как мужчину после двадцати пяти лет, ближе к тридцати, с русыми волосами, довольно привлекательного.

— Другие же утверждают, — подхватил Бен, — что он значительно старше, лет сорока пяти, блондин. Другими словами, у нас нет ничего, что помогло бы нам идентифицировать его среди сотен мужчин Нью-Йорка, увивающихся за актрисами Бродвея.

Малвани кивнул.

— Узнали ещё что-нибудь важное?

Сейчас Малвани волновали лишь крупные детали; мелкие подробности могли подождать, пока он получит отчёт о вскрытии от доктора Уилкокса и рассмотрит всё в его свете.

Пол кашлянул.

— Ещё кое-что, сэр. Этот же поклонник стал причиной её неприятностей на работе. Её соседи считают, что она была на грани увольнения.

— Он мешал её репетициям и выступлениям? Что-то вроде этих поздних возвращений домой? — спросил я.

— Не совсем. Очевидно, её менеджер — а он, естественно, входит в синдикат мистера Фромана — уже пронюхал о несоблюдении правил, которое так не терпит Фроман. По крайней мере, так говорят её соседи.

— Больше они ничего не говорят?

Бен посмотрел мне прямо в глаза.

— Только то, что в этом замешан этот же мужчина, сэр.

— Отлично. Мы этим займёмся, — подытожил Малвани.

Бен кивнул.

— С вашего позволения, капитан, мы закончим первоначальный доклад.

Он направился к выходу, но остановился на полпути, развернулся и нахмурился.

— И ещё, капитан… — начал он. — Как детектив Марвин?

— Состояние тяжёлое, но он молод и силён. Как только я узнаю что-то новое, я всем сообщу, — жёстко ответил Малвани.

Как только они вышли из комнаты, и за ними закрылась дверь, я заговорил:

— Детектив полиции в тяжёлом состоянии, а ещё одна актриса мертва. Теперь, думаю, никто не станет возражать, что пришло время нанести Чарльзу Фроману официальный визит. Три актрисы, связанные с его синдикатом, мертвы.

Я внимательно наблюдал за реакцией Малвани, но на этот раз он не стал сопротивляться.

— Этот таинственный поклонник меня тоже беспокоит. Даже больше Фромана, — заметил Малвани.

— Тогда ты будешь заниматься им, а я — Фроманом, — кивнул я.

— Будь осторожен.

Его комментарий мне показался формальностью; мысли Малвани уже были заняты другим.

— Лучше покончить со всем как можно скорее.

— Если пожелаете действовать осмотрительно, то в эту субботу намечается театральное… — начал Алистер.

— Мы не можем дожидаться субботы, — покачал я головой. — У нас три убийства.

— Его сотрудники должны знать домашний адрес своего работодателя, — предложил Малвани.

— Тогда возьмите с собой Изабеллу, — отрывисто произнёс Алистер. — Доверяю вам заботу о ней. И судя по тому, что я слышал о мистере Фромане, — добавил он, — ваш разговор пройдёт глаже, если вы нанесёте ему визит вместе с прекрасной дамой.

Совет был неплох, но я подумал, что «прекрасной дамы» может оказаться и недостаточно. По крайней мере, в этом случае.

Из-за убийства мисс Биллингс и покушения на детектива Марвина в «Новом Амстердаме» и спектакль «Красавчик Браммел», и другие постановки были отменены полицией до дальнейших распоряжений. После всего, что я слышал о Чарльзе Фромане, его положении в синдикате и амбициях, мне не представлялось, что он воспримет эти новости спокойно.

И после подобных катастрофических для театра событий я должен был ещё и опросить этого чрезвычайно скрытного человека?!

Нет, даже с помощью Изабеллы этот разговор простым не будет.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Потребовалось несколько часов, множество телефонных звонков и даже небольшая взятка одному из сотрудников Театрального Синдиката, чтобы, наконец, выяснить хоть какую-то информацию о затворнике Фромане.

И когда мы всё-таки узнали его местонахождение, он оказался буквально по соседству — в отеле «Никербокер».

А отель находился всего в квартале от «Нового Амстердама», где детектив Марвин продолжал бороться за жизнь.

Основная резиденция Фромана находилась в шикарном особняке в Уайт-Плейнс к северу от Нью-Йорка, но если какой-то спектакль требовал от него личного времени и вмешательства, он останавливался в самом центре театрального района города — в пентхаусе отеля «Никербокер».

Мы решили прийти к Фроману к обеду, ведь очевидно, он был человеком привычки и обедал всегда в одно и то же время. Фроман был ценителем изысканной кухни, но предпочитал уединение, и вследствие этого редко обедал в общественных местах.

Человек Алистера сообщил, что нас вряд ли примут без предварительного приглашения.

Ровно в четверть седьмого дверь лифта открылась, и официант, одетый во всё белое, выкатил тележку с сервированными серебряными тарелками и бутылкой французского «Шардоне».

— Это для мистера Фромана? — спросил я, выходя и становясь на пути официанта.

Тот начал заикаться:

— Боюсь… Боюсь, я не могу вам сказать, сэр.

— И не надо. Я забираю тележку.

Я показал ему полицейский значок и быстро протянул несколько монет.

Его глаза расширились от удивления.

Я приложил палец к губам.

— И никому ни слова.

Он нахмурился беспокойно, но спустя пару секунд развернулся и, не оглядываясь, нажал кнопку вызов служебного лифта.

Когда он удалился, я постучал в дверь и крикнул:

— Обслуживание номеров!

Молодая служанка, открывшая дверь, даже не взглянула на меня, но бросила подозрительный взгляд на Изабеллу — в сером шёлковом платье с кружевным шарфиком она никак не могла сойти за официанта или прислугу.

— Мне вас представить?.. — запнулась она.

Я ответил, прежде чем Изабелла успела что-то произнести:

— Конечно. Сообщите ему, что прибыла миссис Синклер в сопровождении мистера Зиля.

— А вы с ним были знакомы прежде, сэр?

Я выдал свою самую чарующую улыбку.

— Не имел чести, но мистер Фроман прекрасно знаком с семьёй миссис Синклер.

Это была правда. В Нью-Йорке не найти бо́льших покровителей искусства, чем семейство Синклер.

Служанка с сомнением посмотрела на меня, но, тем не менее, провела нас в небольшую гостиную и пообещала представить хозяину.

— Вы же не станете отвлекать мистера Фромана от трапезы? Он как раз собирался обедать.

— Конечно, нет, — любезно отозвался я. — Мы вполне готовы поговорить с мистером Фроманом, пока он ест, если он не против.

Лицо служанки исказилось от испуга.

— Нет-нет, сэр! Он всегда ест один!

Но пока мы ожидали в небольшой гостиной с голубыми диванчикам и вычурными обоями с алыми розами, стало ясно, что этот воскресный вечер Чарльз Фроман проводит не в одиночестве.

Мы услышали мужской голос: глубокий, красивый тенор. Скорей всего, он принадлежал Фроману.

Я поднялся и слегка приоткрыл дверь, соединявшую нашу маленькую комнатку с соседней огромной гостиной.

— Хелен, милая моя, — услышали мы его голос. — Не стоит бояться величия поэта. Конечно, язык отличается от современного. Но в глубине души, это обычная история о девушке, которая глубоко, страстно, всей душой любит парня.

Мы с Изабеллой заглянули в приоткрывшуюся щель.

Чарльз Фроман сидел в кресле, скрестив ноги «по-турецки» — довольно странная поза для взрослого мужчины.

Хотя мистер Фроман определённо не был обычным человеком.

Среднего телосложения с круглым приятным лицом. Этим вечером он надел рубашку в синюю тонкую полоску и чёрные брюки.

Он сидел к нам боком, но я видел, что вокруг его глаз разбегаются морщинки, когда он весело усмехается, подбадривая свою собеседницу.

Она же сидела лицом к нам, и мы могли её прекрасно рассмотреть. Молодая инженю с тёмными, почти чёрными волосами, яркими голубыми глазами и смущённой улыбкой держала в руках несколько листов бумаги — очевидно, её речь в сценарии.

— Это кажется таким простым, когда вы об этом говорите, Чарльз. Но для меня это совсем не просто.

Она печально улыбнулась.

— Чепуха.

Он поднялся с кресла и взмахнул рукой, словно отбрасывая прочь её беспокойство. Теперь, поднявшись во весь рост, он оказался ещё крупнее, чем мне показалось на первый взгляд.

— Я бы не выбрал тебя на роль Джульетты, если бы ты не смогла этого сделать. Давай, попытайся ещё раз. Но на этот раз…

Фроман сделал многозначительную паузу.

— На этот раз я хочу, чтобы ты думала о другом. Не надо больше бояться Шекспира, пусть он и является величайшим из когда-либо живущих драматургов. Не надо переживать о том, что роль Джульетты — крупнейшая в твоей карьере. Ясно?

Фроман начал кружить вокруг девушки, и даже я попал под влияние его голоса.

— Думай о том, что эта пьеса написана человеком, который просто любил театр. Как я и ты. Он жил сценой и изливал глубочайшие чувства, доступные человеку, на бумагу, в свои произведения, созданные специально для его любимого театра «Глобус».

Голос Фромана оплетал, как шёлковая паутина.

— Тебе стоит думать лишь об одном: эта пьеса о парне и девушке и о том, как они безумно влюбились друг в друга. Вот и всё.

Мужчина скрестил руки и посмотрел на собеседницу.

Девушка храбро поднялась с кресла и попыталась заново произнести свои слова:

— Что значит имя? Роза пахнет розой,

Хоть розой назови ее, хоть нет.

Ромео под любым названьем был бы

Тем верхом совершенств, какой он есть.

Губы девушки слегка приоткрылись, и она восторженно посмотрел на воображаемого возлюбленного.

— Зовись иначе как-нибудь, Ромео!..

Она замолчала на долю секунды и почти неслышно закончила:

— И всю меня бери тогда взамен!

Изабелла отошла от двери, я последовал за ней.

Мы слышали, как Чарльз Фроман хвалил и подбадривал свою собеседницу.

— Чувствую себя неуютно оттого, что мы подслушиваем, — покраснела Изабелла, — но, кажется, мы узнали чуть больше о том, каким образом он превращает своих актрис в поразительных звёзд.

Я согласно кивнул, но мог думать лишь о том, что сказала Молли Хансен об Анни Жермен. Она упомянула, что Анни встретила нового мужчину — того, кто собирался сделать из неё звезду. И Фроман определённо обладал знаниями по литературе, необходимыми для написания писем, лежавших рядом с первыми двумя жертвами. Но он продолжал мило хвалить и всем своим видом показывать, что он — добрейшей души человек.

Не знаю, каким был наш убийца, но я точно его представлял себе не таким.

Я раз за разом учился не принимать во внимание предвзятое мнение.

Существовала ли возможность, что человек, которого мы ищем, и есть Фроман?

Мы услышали тихий голос служанки: скорей всего, она доложила о нашем приходе. А может, и о доставке ужина.

До нас донеслось непродолжительное бормотание, а затем мы вновь услышали Фромана.

— Конечно, начинай есть, милая моя. Зачем откладывать ужин из-за моего отсутствия? Я быстро разберусь с ними и вернусь, дорогая.

— Как вы думаете, он ко всем своим актрисам так обращается? — громким шёпотом спросила Изабелла.

Прошло ещё несколько секунд, и к нам вошла служанка и сообщила, что мистер Фроман нас сейчас примет. Она провела нас в другую гостиную, где уже ждали гостей сигары, виски и широкие, обитые декоративными гвоздиками, кресла.

Когда мы вошли в комнату, Фроман одарил нас такой же весёлой улыбкой и сразу же сосредоточил своё внимание на Изабелле.

— Мне сказали, что мы виделись с вами прежде, миссис Синклер, — он слегка поклонился.

— Это было два года назад, мистер Фроман, — ответила Изабелла, протягивая руку. — Двоюродная сестра моего мужа, миссис Генри Синклер, организовывала концерт, на котором присутствовали вы.

— Конечно, конечно.

Выражение его лица не изменилось, и даже если Чарльз Фроман не помнил о произошедшем — а я подозревал, что так оно и было, — он не стал выдавать себя.

— Детектив Саймон Зиль, — представился я. — Оказываю содействие Девятнадцатому участку в специальном расследовании.

Улыбка застыла на лице Фромана.

— То есть, вы помогаете расследовать смерть мисс Жермен в театре «Гаррик». Кажется, мои люди уже говорили с вами. И не один раз.

— Говорили.

Я достал из кармана записную книжку.

— Ваши люди говорили с нами и по поводу мисс Жермен, и по поводу мисс Даунс. Если помните, её тело было найдено в театре «Империя» при схожих обстоятельствах. Но теперь нам надо поговорить с вами лично.

Я внимательно наблюдал за Фроманом.

— Сегодня утром ещё одна актриса, мисс Биллингс, была найдена мёртвой в театре в «Эриэл Гарденс».

— Что за..?

Он оборвал себя на середине фразы и опустился в кожаное кресло.

Изабелла последовала его примеру и села напротив Фромана, но я остался стоять.

— Вы о ней не знали?

— Ко… Конечно, нет.

Он вытащил платок и вытер лоб, на котором собрались капли пота.

— Сегодня воскресенье, — добавил Фроман, словно это должно было объяснить, почему его сотрудники не сообщили ему о новом убийстве в одном из его театров.

Видимо, тем немногим, кто был в курсе произошедшего, приказали молчать. Но вот послушались ли они приказа, я не знал.

Фроман определённо был удивлён.

Он начинал волноваться, но мне сложно было судить: это волнение виновного человека или тревога руководителя, который начинает высчитывать, как очередное убийство скажется на его бизнесе.

— Значит, никто не сообщил вам, что «Новый Амстердам» временно закрыт по распоряжению полиции?

Фроман что-то невразумительно пробормотал.

— Эммелин Биллингс играла небольшие роли в постановках в «Новом Амстердаме», — медленно произнёс я. — И она входила в синдикат. Она была одной из ваших. Как и две другие.

Фроман весь раскраснелся от злости.

— Мне не нравится ваш тон и то, на что вы намекаете. Уверяю вас, тот факт, что были убиты три актрисы синдиката, лишь совпадение, — он хмуро взглянул на меня. — Совпадение. Ничего более.

— А вот с моей точки зрения, всё выглядит несколько иначе: три женщины убиты, и каждая — в вашем театре.

Я на секунду замолчал.

— Одна жертва — это совпадение. Но три — закономерность.

— Мы находим закономерности там, где хотим их найти, — произнёс Фроман, и из-под маски спокойствия выглянул гнев. — Уверяю вас, вам нечего искать в моих театрах. А вы и ваши коллеги вмешиваетесь в наш важный творческий процесс. Если ваше расследование станет достоянием общественности, новости о нём отпугнут театралов. Как видите, детектив, я не очень приветствую ваш интерес к моим театрам. Особенно если учесть, что я могу поручиться: ни я, ни кто-либо из моих сотрудников не причастны к смерти актрис.

— Тогда вы должны быть рады возможности пообщаться со мной, — спокойно ответил я. — В данный момент единственная связь, которую я вижу, между этими тремя убийствами, эта их работа в вашем синдикате. Если вы и все ваши сотрудники никак не связны с убийствами, тогда вам стоит поговорить со мной. Дайте мне любую информацию, которая позволит направить поиски убийцы прочь от вашего театра.

— А если я откажусь? — вскинул он брови.

Меня больше нельзя было удивить. За последние десять лет я видел всевозможные реакции на убийства. Но подобная чёрствость и безразличие к трём загубленным жизням не переставала меня расстраивать.

Даже в тех случаях, когда я видел, что за всем стоит личный интерес. Как и сейчас.

— Для вас ничего не значит то, что были убиты три молодые девушки — актрисы, которых вы знали и нанимали на работу?

Мой голос оборвался из-за переполнявших эмоций.

Фроман сконфуженно посмотрел на массивный золотой перстень на правой руке.

И я решился: если он действительно настолько самолюбив, то я сыграю на его корыстных интересах.

Я попытался изобразить понимание.

— Своим отказом от сотрудничества вы ставите под удар всю свою организацию. Мне плевать, что вам прежде пообещали мэр Макклеллан и комиссар полиции Бингем. Они разговаривали с вами, когда мы знали лишь об одной жертве. А сейчас их три… И убийца не собирается останавливаться. Найти убийцу гораздо важнее, — сделал я глубокий вдох, — чем ваша скрытность и ошибочное стремление скрыть от общественного внимания дела в организации. Жертвы работали у вас. Они были убиты в ваших театрах. Это дело касается и вас лично, хотите вы того иль нет.

Фроман, закипая, поднялся, подошёл ко мне и посмотрел в глаза. Он стоял всего в метре от меня, и я осознал, насколько он крупный мужчина.

Но я не отступил, хоть и услышал за спиной сдавленный удивлённый возглас Изабеллы.

В конце концов, он фыркнул:

— Никто никогда со мной так не разговаривает.

— Мистер Фроман, — мелодично произнесла Изабелла, — мы пришли не воевать с вами. Нам нужна ваша помощь.

Мужчина повернулся к Изабелле, и я заметил, что выражение его лица смягчилось, а гнев улетучился.

— Давайте снова присядем, — Изабелла жестом указала на кресло рядом с собой. — Мы знаем, насколько преданы вы своей работе и насколько неприятным для вас должно быть наше вмешательство. Но детектив Зиль прав: нам нужна ваша помощь, если мы хотим поймать человека, ответственного за убийства троих девушек. Никто лучше вас не знает, как функционирует Театральный Синдикат.

— Хммм…

Фроман уселся в кресло.

— Синдикат преуспевает, потому что никто не знает моих актёров лучше, чем я. Это они делают меня успешным.

— Мы знаем, что даже сегодня вечером вы репетировали пьесу с одной из актрис. Это обычное дело? Похоже, это требует от вас затрат личного времени, — произнёс я.

— Конечно.

Он смотрел на нас с изумлением, не вполне понимая, куда мы клоним.

— А каким образом вы их выбираете? — поинтересовалась Изабелла. — Вы ведь, очевидно, не можете одарить всех своим вниманием.

Фроман покачал головой.

— Нет, я выбираю мужчин и женщин, у которых есть талант, большие амбиции и любовь к театру. С меньшими требованиями невозможно достичь больших высот в этой профессии. Но если у них есть всё перечисленное, то я подыскиваю им роли, которые позволят им сиять на сцене.

Он с любопытством на нас посмотрел.

— Вы сейчас упомянули лишь «актрис». Да, действительно, моей последней находкой была Мод Адамс. И я возлагаю огромные надежды на юную леди, которая репетирует сейчас роль Джульетты в гостиной. Но неужели вы никогда не слышали о Джоне Дрю? Или о Уильяме Джилетте? Они — главные созданные мной звёзды.

Фроман сиял от гордости.

Имена были мне знакомы, но я ничего не знал о карьере этих актёров или их сотрудничестве с Фроманом. Хотя это было легко проверить.

— Элиза Даунс была первой жертвой, поэтому давайте с неё и начнём. Она когда-нибудь удостаивалась вашего личного внимания? — спросил я.

Чарльз Фроман медленно сцепил пальцы в замок.

— Личного внимания? Да, она была милой девочкой. И неплохо справлялась со своими ролями. Но она была бабочкой-однодневкой.

— Что это значит?

Форман посмотрел на нас и Изабеллой, словно прикидывая, сможем ли мы понять то, что он собирается сказать.

— В мире театра встречаются два типа женщин. Мужчин, конечно, тоже, но их я встречаю реже. Первых ведёт единственное — любовь к сцене. Они будут посещать каждую постановку и спектакль, даже если сами никогда не смогут в них сыграть. Но если дать им шанс, и при условии наличия у них хоть малейших врождённых талантов — их честолюбие не будет знать границ. Ими движет не жажда славы или богатства, а необходимость художественного совершенства, насколько каждый из нас может к нему приблизиться.

Он печально покачал головой.

— Возможно, они мечтают затмить всех вокруг, возможно, их привлекает очарование происходящего, но длится это всё лишь до тех пор, пока они не осознают, сколько труда нужно вкладывать в театр. И, в конце концов, двое или трое могут стать знаменитыми. По счастливой случайности, им может достаться именно «их роль». Та, в которой они будут не играть, а жить. Но чаще всего, — Фроман подчеркнул свои слова, — это длится недолго. Несколько лет — и они начинают искать себе другое занятие.

— И каким образом вы узнали всё это о мисс Даунс? Вы не могли быть хорошо с ней знакомы, а актёров и актрис в театре сотни, не так ли?

Фроман посмотрел мне прямо в глаза.

— Я лично оцениваю каждого нанимаемого актёра. Никаких исключений. Я изучаю их прошлое. Поручаю своим менеджерам контролировать рабочий процесс, оценивать способности и прогресс каждого работника. Вы встречались со Львом Айзманом. Он — моя правая рука, и всегда помогает мне с выбором кандидатур.

— И ни один менеджер ещё не допустил ошибку? — с подозрением смотрел на Фромана.

Но тот лишь пожал плечами.

— На самом деле, всё просто. У меня есть определённые правила, и я прошу своих работников их соблюдать. И актёр либо соглашается на это, либо нет. Это несложно. Весь вопрос в обязательствах и желании быть частью театра.

— И что это за правила?

— Повторюсь, правила довольно просты.

Фроман поднял руку и начал один за другим загибать пальцы.

— Актёры всегда должны быть готовы к выступлению. Они обязаны и среди ночи помнить свои роли и партии. Никогда не опаздывать — ни на репетиции, ни на сами представления. Я не разрешаю задерживаться им после полуночи, если на следующий день они должны играть. К тому же, — осторожно добавил Фроман, — мои люди должны понимать, насколько важна для успеха их репутация. Любые сплетни и слухи вне театра могут сказаться на их репутации в стенах моего заведения. Поэтому я настаиваю на безукоризненном поведении во всех сферах жизни и не терплю свободных взаимоотношений с противоположным полом. А ещё лучше, если у моих прим не будет серьёзных личных привязанностей, которые могут помешать их преданности профессии. К тому же, некоторые поклонники перестают восхищаться замужними или женатыми актёрами. Работать в театре — значит не давать угасать воображению и мечтам зрителей.

Я вспомнил фразу Алистера о флирте с Мод Адамс. И о том, как быстро она его пресекла.

Похоже, теперь я знаю почему.

— А что насчёт тех, кто не является вашими ведущими звёздами, но прилежно исполняет свои небольшие роли? — спросил я.

— Остальные актёры могут иметь личные привязанности, если они не доставляют неприятностей и не выставляются напоказ.

— Насколько я понимаю, мисс Даунс не была уж очень предана вашему делу?

Ответ Фромана был вполне определённым:

— Нет.

— И как на это смотрел синдикат?

Фроман прищурился.

— Что вы имеете в виду?

— Было ли место в вашем театре для такого случайного и необязательного актёра, как мисс Даунс? Или она была на грани увольнения?

Несколько долгих секунд Фроман не поднимал на меня глаза.

Я внимательно следил за малейшими изменениями его мимики, хотя такого человека было очень непросто читать. На первый взгляд он казался человеком прямым, очень амбициозным и преданным своему делу и своим людям.

Но насколько далеко могли завести его эти амбиции? Могли ли они заставить его или кого-то из его организации убить человека?

Наконец, Фроман негромко ответил:

— Да, её собирались уволить.

Когда его взгляд встретился с моим, глаза Фромана, казалось, молили о понимании.

— Бизнес, в котором я вращаюсь, очень сложен, детектив. Все заработанные деньги я моментально вкладываю в новые постановки. Я хочу постоянно совершенствовать своё детище, но конкуренты неустанно вставляют мне палки в колёса. В частности, театр «Шуберт».

В его голосе прозвучала горечь.

— Мисс Даунс была неплохой актрисой, но она абсолютно не была предана делу. Возможно, мы бы и дальше работали с ней из года в год, если бы мой порог не оббивали десятки актрис, жаждущих заполучить её место и роль. И я готов рискнуть и предоставить это место новой актрисе, а не работать с человеком, который не желает работать, чтобы реализовывать свой потенциал. Величие моих спектаклей может быть достигнуто лишь путём непрестанных усилий самых лучших актёров.

— Мисс Даунс об этом знала? — тихо спросила Изабелла.

— Мы собирались сообщить ей в конце этого месяца.

— А кто из ваших сотрудников был в курсе? — поинтересовался я.

— Лев Айзман, мой самый доверенный помощник. Все режиссёры, офисные работники, партнёры. В принципе, все, кроме самих актёров. Хотя, полагаю, это не было бы для мисс Даунс сюрпризом. За последний месяц она опоздала на репетиции целых восемь раз. А мои актёры и актрисы знают, что опоздания недопустимы.

— Что насчёт Анни Жермен и Эммелин Биллингс?

Фроман насмешливо вскинул брови.

— Вы спрашиваете, знали ли они об увольнении мисс Даунс? Или знали ли они о том, что и сами стояли на грани потери работы?

— Последнее.

— Официального решения по поводу мисс Биллингс ещё не было принято, хотя этот вопрос уже не раз обсуждался. Она очень медленно выучивала свои роли, а для актёра немаловажно иметь прекрасную память.

Фроман глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— И с мисс Жермен мы тоже собирались распрощаться.

— Почему? Также вопросы посещаемости?

Мужчина покачал головой.

— В её случае мы просто нашли актрису с большим опытом, которая с радостью согласилась играть роль. Мы отложили увольнение мисс Жермен на некоторое время лишь для того, чтобы у новой актрисы было время выучить свой текст.

Я был почти уверен, что он говорит о Молли Хансен.

— Получается, что три актрисы из вашего театрального синдиката были убиты. Возможно, вы знаете, каким образом три девушки могут быть связаны, помимо того, что все трое работали на вас, да и не очень успешно?

— Понятия не имею, — упрямо нахмурился Фроман. — Это же вы должны выяснять, разве нет?

— У вас есть враги, мистер Фроман?

— Как и у всех. Догадываюсь, вы уже об этом знаете.

— Возможно, — вступила в разговор Изабелла, — лучше спросить: а были ли враги у этих трёх актрис?

— Понятия не имею.

— У одной из них — мисс Жермен — вероятно, недавно появился новый поклонник. Её соседи рассказали нам, что за последние недели она часто проводила с ним вечера, — произнёс я. — То же самое и с мисс Биллингс. Её соседи были уверены, что она вот-вот потеряет работу именно из-за внимания нового молодого человека, а не из-за плохой игры на сцене.

— Я об этом ничего не знаю.

— Учитывая ваши «правила», мне сложно поверить, что никто об этом не знал — ни вы, ни работающие на вас люди, вроде мистера Айзмана.

— Если кто-то и знал, то мне не сообщил, — твёрдо ответил Фроман.

— Ну конечно, мистер Фроман, — кивнул я. — Только вы сами сказали: вы пристально следите за всем, что происходит в вашем театре. Понимаете, насколько мне сложно поверить, что вы были не в курсе этих событий? Или вы кого-то защищаете?

Фроман скрестил руки на груди в защитном жесте.

— Теперь вы подозреваете в произошедшем кого-то из моих сотрудников?

Я ответил уклончиво:

— Сейчас я обязан подозревать всех. Вы же, безусловно, знаете поговорку «нет дыма без огня»?

Я поднялся, Изабелла последовала моему примеру.

— Прошу меня простить, мистер Фроман, в вашем театре полным-полно этого дыма. Боюсь, с завтрашнего утра за деятельностью вашего синдиката начнут пристально наблюдать несколько офицеров.

— Это полная чушь! — фыркнул Фроман. — Смею вас уверить, что ни один из моих сотрудников в произошедшем не замешан. Последнее убийство, например, произошло в заброшенном театре, а мои работники не использую «Эриэл Гарденс» до наступления лета.

— Вот именно, — кивнул я. — Благодаря этому «Эриэл Гарденс» и стал идеальным местом преступления. В это время года там никого нет, и убийца об этом знал.

— Но никто… — начал Фроман, но замер на полуслове.

— Никто из тех, кого вы знаете, не способен на подобное? Боюсь, мистер Фроман, я не могу поверить вам на слово. С завтрашнего дня несколько детективов из участка прибудут в «Империю», чтобы изучить документацию и поговорить с сотрудниками театра.

— Только через мой труп.

— Неудачный выбор слов, мистер Фроман. Всего доброго. Выход мы найдем сами.

Мы ушли, оставив его разозлённым, раздражённым и, без всяких сомнений, недовольным, что из-за нас успел остыть ужин.

А нам оставалось решить: попал ли он незаслуженно под подозрение в результате простого стечения обстоятельств? Или он и есть убийца, которого мы искали?

Если последнее верно, то он окажется далеко не первым человеком, чьи непомерные амбиции привели к жутким последствиям.

— Не думаю, что вы с Фроманом расстались друзьями, Саймон. Это было неразумно, — рассудительно заметила Изабелла.

— Что было, то было, но я должен был понять, что он за человек. Он определённо готов на многое, чтобы защитить свой театр. Но вот пойдёт ли он на убийство ради своего детища — вопрос открытый.

— Вы правы, Саймон, но мне сложно вообразить, каким образом три второстепенные актрисы могли угрожать успеху Фромана. В конце концов, он мог решить все проблемы и более простым способом — просто уволив их. Зачем он или кто-то из его работников станет прибегать к убийству?

— Хороший вопрос, — улыбнулся я.

— С другой стороны, каждое из этих убийств уникально в плане их организации. С каждой жертвой убийца делает определённое заявление, возможно, в надежде заинтересовать прессу… А Чарльз Фроман — человек замкнутый. Сложно представить, что он будет терпеть — или того паче, совершать сам — то, что привлечёт к его спектаклям внимание неправильной публики.

— Знаете, некоторые говорят, что любая известность — это хорошо; если пресса узнает о произошедших убийствах, все издания только и будут говорить о Чарльзе Фромане и его спектаклях. Даже если основной темой статей станут убийства, разговоры о них будут прекрасной бесплатной рекламой деятельности синдиката.

— Хм.

Изабелла нахмурилась и задумалась.

— И ещё кое-что… почему вы не упомянули о ранении детектива Марвина и об иглах для инъекций, найденных на сегодняшнем месте преступления?

— Потому что завтра наши офицеры будут обыскивать его дом и офис. Я не хочу, чтобы Фроман или кто-то из его людей успели что-то спрятать.

Изабелла резко развернулась в мою сторону.

— Саймон, я не думаю, что это Чарльз Фроман.

Я посмотрел на неё с некоторым изумлением.

— Вы довольно уверенно об этом заявляете. Почему?

Женщина пожала плечами.

— Главным образом, интуиция. К тому же, я не думаю, что он станет совершать то, что может стать угрозой репутации его театра. А если убийства продолжатся…

Изабелла не стала продолжать.

После увиденного сегодня мы оба понимали, что в этих убийствах нет ни малейшего намёка на завершение. Напротив, сегодняшнее убийство только усилило мою тревожность.

Я не стал ничего говорить Изабелле, но после разговора с ней я начал больше задумываться над ролью в происходящем Льва Айзмана.

Я решил позже обсудить это с Алистером и Малвани, но чем дольше я рассматривал Айзмана в качестве возможного подозреваемого, тем сильнее меня охватывало беспокойство.

Об актрисах и театрах он знал не меньше, чем сам Фроман.

Именно ему безоговорочно доверяла любая актриса.

Но сильнее всего меня волновало следующее: зачем Айзман хранил записку, найденную рядом с телом Элизы Даунс, первой жертвы? Ведь все были уверены, что это предсмертная записка самоубийцы.

Да, факт крохотный.

Но я уже давно понял, что в расследовании убийств чаще всего главную роль играют именно такие небольшие детали.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Малвани ждал меня в холле отеля, куда я вернулся после того, как Изабелла отправилась домой.

Он был очень взволнован, и я заподозрил, что с Дэвидом Марвином случилось худшее.

— Марвин?..

Я замолчал и затаил дыхание.

— Он пока держится. Но случилось кое-что другое.

Малвани вывел меня через двери и странно посмотрел.

— Оказывается, убийца всё же оставил для нас послание.

Я замер.

— Мы же обыскали весь «Эриэл Гарденс» сверху донизу! Как мы его пропустили?

Мой голос стал хриплым от разочарования. Я был уверен, что место преступления тщательно изучили.

Мы с Малвани забрались в ожидающий нас экипаж.

— Наверно, нас отвлекло ранение Марвина. Мы ведь даже не смогли перенести мисс Биллингс со сцены из-за того, что она была приколота к занавесу, — я пытался найти оправдание тому, каким же образом мы пропустили такую важную улику.

Малвани повернулся к извозчику.

— В морг.

Извозчик развернул лошадей, и наш экипаж покатился по Бродвею к окраине города.

— Почему нельзя было доставить записку в участок?

Я крепко придерживал свой саквояж, так как тряска внутри экипажа грозила раскрыть его и вывалить всё содержимое на грязный пол.

— Мне кажется, поездка в противоположный конец города — это просто трата времени, учитывая, что доктор Уилкокс, скорей всего, ещё не успел закончить вскрытие.

Малвани снова бросил на меня странный взгляд.

— Уилкокс планировал начать вскрытие сегодня вечером. После того, как состояние детектива Марвина стабилизируется. И когда ассистент Уилкокса начал подготавливать тело, он и заметил послание.

— Плохо, что он не смог отправить курьера с этой запиской к нам, — пробурчал я. — Она такая же, как и в прошлых случаях?

— Вроде того. Стиль определённо его — поэтические строки, практически не имеющие смысла.

— И в чём же отличие?

Раньше из Малвани никогда не приходилось вытягивать информацию клещами.

Он посмотрел мне в глаза, и я уже тогда понял, что его следующая фраза не будет нести ничего хорошего.

Я решил, что с наводящим вопросом ему будет легче.

— Где нашли послание?

Когда Малвани начал говорить, я увидел, что ему неимоверно сложно выразить словами то, что ему тяжело пока осознать.

— Послание было у неё на спине, — наконец произнёс он.

— То есть, он засунул его под блузу?

В этом был определённый смысл. Поскольку она была пристёгнута булавками к занавесу, мы так и не смогли тщательно обследовать тело.

— Нет, — ответил Малвани. — Оно было на спине. В прямом смысле. Навсегда.

Он посмотрел мне прямо в лицо.

— Он вытатуировал его синими чернилами.

Я не суеверный и не верю во всякую сверхъестественную чушь, но предпочитаю наведываться в морг при свете дня, когда солнце разгоняет притаившийся в тёмных углах и плохо освещённых коридорах мрак.

Сегодня же вечером я ясно, как никогда, ощущал неприятный холодок, пробиравший меня до костей. И не спасали даже шесть электрических ламп, освещавших зал мертвецкой.

На столе в той же комнате, где нам два дня назад рассказывали об обстоятельствах смерти Анни Жермен, лежала Эммелин Биллингс.

Тело лежало лицом вниз. Голова и нижняя часть туловища были прикрыты белыми толстыми простынями, которые, казалось, создавали ещё больший контраст с синими чернилами на коже.

К нам вышел помощник доктора Уилкокса — низенький щупленький мужчина с венгерской фамилией, которую я никогда не мог выговорить.

— Я сообщил, как только это увидел, — тихо произнёс он с заметным акцентом.

Малвани обошёл тело, чтобы посмотреть на надпись под другим углом.

— Можно осветить эту часть поярче?

— Конечно, сэр, — кивнул помощник.

Он принёс электрический фонарь и поднял его над телом мисс Биллингс.

Вокруг нас появились жуткие тёмные тени, но тело и послание оказались ярко освещены. Надпись была выполнена синими чернилами, а кожа вокруг каждой буквы была воспалена и раздражена, и при свете фонаря казалось, что каждая литера словно купалась в красном свечении.

— Чернила — стандартная синяя хна, введённая подкожно, — произнёс помощник доктора.

Малвани печально покачал головой.

— Небрежная работа. Заметили, насколько неровные линии? Учитывая это и то, что мы знаем об «Эриэл Гарденс», где она была убита, мне кажется, что это было сделано вручную.

Я посмотрел на надпись: действительно, некоторые буквы были толще, некоторые — тоньше; первые практически сливались друг с другом, а между последними было заметное расстояние. Человек, сделавший это, или обладал отвратительными навыками, или вообще не заботился о красоте. Или и то, и другое.

— Не сомневаюсь, что ты прав, — согласился я. — Слишком небрежно. Даже в руках любителя электрическая татуировочная машинка выдала бы лучший результат.

Малвани кивнул.

— К тому же, мне хочется думать, что он бы привлёк внимание, затаскивая такую громоздкую машинку в театр.

Мы вновь уставились на надпись.

— У кого до сих пор может быть доступ к старой ручной машинке? — спросил я.

Все новые салоны татуировок рядом с Чатем-сквер, включая мастеров тату, практикующих в парикмахерских и обычных подсобках салунов, уже лет десять как переключились на электрические машинки.

Метод начал развиваться, и мода на татуировки быстро распространилась, особенно среди определённых слоёв населения: моряков, членов банд и сынков-бунтарей из привилегированных сословий.

— Как думаете… Он сделал это до того, как убил её, или после? — спросил я.

— Не могу сказать, сэр. Возможно, доктор Уилкокс сможет вскоре высказать своё мнение.

Я очень надеялся, что ответ будет «после». Ради самой жертвы. Ведь если девушка была жива, пока ей наносили татуировку, значит, она ощущали мучительную боль от каждого укола, раз за разом, пока не была выполнена вся надпись из двух строк. И это указывает на безмерную жестокость, которой в предыдущих убийствах мы не наблюдали.

Хотя, конечно, это не значило, что убийца на неё не способен.

В конце концов, я даже не притворялся, что понимаю человека, которого мы разыскиваем.

Синие буквы его послания издевались над нами, заставляя передёргиваться от холодка, бегущего вдоль позвоночника, и вновь и вновь задаваться вопросом: зачем было оставлять послание именно таким чудовищным способом?

Я попытался взять себя в руки и сосредоточился на надписи.

Я недоуменно моргнул.

— Это ещё что за чёрт? — наконец, произнёс я. — «Блистающий праздник» может быть отсылкой на предыдущие письма, но «Червь-Победитель?!

Я понимал, что упускаю нечто важное.

— Не сомневаюсь, что твоему профессору будет, что рассказать по этому поводу.

Малвани повернулся к помощнику:

— У вас есть камера? Хотелось бы сделать несколько фотографий.

Он посмотрел на меня, извиняясь:

— К сожалению, свою я оставил в участке, торопясь перехватить тебя.

Помощник кивнул, вышел и вернулся с камерой Кодак — такой же, как лежала у Малвани в участке.

Я взял камеру у помощника и сделал несколько снимков: пару штук с близкого расстояния, делая акцент на отдельных буквах, и ещё пару — с дальнего, захватывая обе строки.

Выполнив работу, я вернул камеру помощнику доктору Уилкокса.

— Учитывая определённое место происшествия, я точно знаю, что по этому поводу скажет Алистер — причём, даже ещё до того, как узнает о послании, — сказал я Малвани, когда мы снова остались с ним наедине.

— Да, он явно укажет на его театральность. Только сегодняшнее сообщение — это уже не просто способ общения с нами. Убийца расставляет все точки… Буквально.

Меня передёрнуло.

— Он впервые расписал тело жертвы.

— Но убила её не татуировка, — напомнил мне Малвани. — Похоже, он задушил её, как и остальных.

— Ты прав. И, тем не менее, его поведение изменилось. Это может что-то значить.

И я рассказал Малвани то, что узнал за время разговора с Чарльзом Фроманом: теперь в качестве возможного подозреваемого я рассматривал не только самого театрального магната, но и его ближайшего советника и помощника — Льва Айзмана.

— Не кажется ли тебе странным совпадением, что строки на теле мисс Биллингс появились именно сейчас, перед его новой премьерой — «блистающим праздником»?

Меня этот факт чрезвычайно волновал, но Малвани несогласно хмыкнул.

— Вообще-то, я должен сказать тебе ещё кое-что.

Я внутренне застонал— после откровений этого дня я надеялась больше не услышать обескураживающих новостей.

Малвани серьёзно взглянул на меня.

— Мы сняли отпечатки пальцев с основания иглы, которой укололся детектив Марвин.

— И?

— В первую очередь я попросил сравнить образцы с отпечатками Тимоти По. И они идеально совпали с теми отпечатками, которые мы сняли у По, пока он находился у нас в участке по подозрению в убийстве Анни Жермен.

— И как такое возможно? — недоверчиво пробормотал я.

Малвани поражённо посмотрел на меня.

— Зиль, не надо лицемерия! Ты сам всегда ратовал за внедрение новых методик по отпечаткам пальцев в нашем участке! Ты не можешь игнорировать результаты экспертизы только потому, что они тебе не нравятся.

Он был прав.

Но это совпадение отпечатков противоречило всем моим инстинктам.

Да, По был неискренним, лживым, но я не считал его убийцей. Тимоти По никак не подходил под психологический профиль убийцы, о чём я и сообщил Малвани — понимая, что говорю точь-в-точь как Алистер.

— К тому же, — добавил я, — тебе понадобятся и другие доказательства, помимо отпечатков. По крайней мере, если на игле не найдутся отпечатки всех десяти пальцев, суд их не примет в качестве доказательства.

В Нью-Йорке пока удалось добиться только частичного принятия во внимание отпечатков пальцев при идентификации преступника и лишь в одном случае: если эти отпечатки полные и несмазанные.

В тюрьмах, например, уже давно использовались отпечатки пальцев для определения личности и выслеживания заключённого, потому что у них была возможность сбора всех десяти чётких отпечатков от каждого из заключённых в контролируемых условиях.

Но наши реалии таковы, что отпечатки чаще всего бывают неполные и нечёткие. А никто не решится судить о личности преступника на основании частичного отпечатка пальца.

Малвани снисходительно на меня посмотрел.

— Всё когда-нибудь случается в первый раз, Зиль. Кроме того, у нас будет больше доказательств. Пока мы с тобой осматриваем тело, мои люди направились к дому По с ордером на обыск и арест. Подозреваемый будет ждать нас в участке.

Но Малвани был неправ, по крайней мере, в одном.

Когда мы вернулись в участок, По там не было. Его нигде не смогли найти.

Люди Малвани просто выбивались из сил, когда мы их встретили. И на Бене Шнайдере, и на Поле Арнове сказалось утомление этого дня. К тому же, оба были обеспокоены состоянием детектива Марвина.

— Капитан, По не было дома, — доложил Бен. — А его соседи утверждают, что не видели его уже два дня.

— Два дня? — удивлённо посмотрел на них Малвани. — А они не знают, куда он мог отправиться?

Пол устало покачал головой.

— Говорят, что не знают. Вероятно, прошлым вечером По даже пропустил своё выступление, что на него очень непохоже.

Такое нарушение ни Фроман, ни его управляющий не потерпят. Хотя та информация, которую мы вскоре будем вынуждены обнародовать, всё равно разрушит любую возможную карьеру По.

С другой стороны, По подозревается по трём убийствам. Его основные заботы сейчас — далеко не работа в театре.

— Мы проверим все зацепки: места, которые он посещает; знакомых, с которыми он поддерживает отношения. Ясно?

Малвани практически наизусть цитировал протокол.

— Мы найдём его, арестуем и отыщем все доказательства, необходимые для закрытия этого дела.

Я никогда не слышал, чтобы результаты проверки отпечатков пальцев лгали, и тем не менее, я не мог разделить непоколебимую уверенность Малвани в виновности Тимоти По.

И всё же, я был обязан поделиться с бывшим напарником сведениями о местонахождении подозреваемого.

Я неловко кашлянул.

— Я знаю ещё один адрес. Проверьте и его. Макдугал-стрит, 101. Комната 5С. Я виделся с ним там.

Малвани смотрел на меня несколько секунд, потом отдал своим людям приказ.

Когда они уехали, он затащил меня в свой кабинет и захлопнул дверь.

Я ждал, что он будет в ярости, ведь норов у Малвани был крутой. Но он, напротив, спокойно сел в кресло и замер. А когда заговорил, голос его звучал неестественно тихо.

— Откуда ты узнал, что у По есть вторая квартира? И что ещё важнее — почему ты мне ничего не сказал?

Я неохотно ввёл его в курс дела: рассказал о зацепке, которую мне дали Райли и Богарти, о своём визите к По, о полученной информации и о том, что ни я, ни Алистер не верили, что По, несмотря на своё двуличие, может оказаться настоящим преступником.

— Повторю вопрос: почему ты ничего не сказал мне? — Малвани сидел с каменным лицом.

— Потому что я боялся, что из-за давления сверху ты можешь прийти к самому простому, но абсолютно неверному выводу.

— Другими словами, ты не верил, что я смогу всё сделать правильно? Опираясь только на доказательную базу?

— Собственно говоря… Нет, не верил. Ты с самого начала относился к Тимоти По с предубеждением, считая его виновным, когда на то не было никаких веских оснований. А если бы ты узнал, что он нам солгал? Что его образ жизни отличается от общепринятого? Тебе ведь было бы ещё проще повесить на него преступление из-за своих предрассудков.

Я остановился и перевёл дыхание.

— А учитывая то, что публика смешала бы его с грязью за одно его «не общепринятое поведение», в моих руках оказалась карьера человека. Я мог разрушить её одним словом, а мог сохранить. И я не увидел причин её рушить. Я не считал его виновным. Моим долгом было защитить его интересы.

— Твоим долгом…, - Малвани разочарованно покачал головой. — Мы нашли убедительные доказательства, связывающие его с сегодняшним преступлением.

— Именно поэтому я и рассказал тебе о его местонахождении.

Малвани вскинулся:

— Если бы ты был более откровенным, мы смогли бы получить твёрдые доказательства гораздо раньше. Твоё чувство долга по отношению к По могло стоить жизни ещё одной девушки. Не говоря уже о детективе Марвине.

У меня подкосились ноги, и я почти рухнул на стул.

— Думаешь, в таком случае я не жил бы с чувством вины до конца своих дней?

Малвани услышал боль в моём голосе, причинённую его словами.

— Ты же знаешь, Зиль, я не это имел в виду. Мы все делаем всё, что можем. И принимаем решения, руководствуясь имеющейся на тот момент информацией. Что ещё нам остаётся?

Он был прав.

Что можно сделать, не владея всей информацией?

Выход лишь один — и с ним придётся жить всю оставшуюся жизнь. И либо исправить ошибку, либо смириться с вытекающими последствиями.

Неужели я ошибся и не разглядел истинное лицо По?

Неужели мои инстинкты подвели меня, хотя в прошлом всегда выручали?

Той ночью я так и не уснул. Ворочался, метался в кровати, но, в конце концов, решил, что был прав насчёт По.

Несмотря на его слабости и недостатки, он не был тем, кого я искал. Тем, чьи чудовищные слова и поступки нещадно мучили меня до глубокой ночи.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

В доме 101 по Магдугал-стрит Тимоти По не было. Зато был целый ассортимент различных наркотиков.

К несчастью для него, даже у видавших виды сотрудников Малвани глаза на лоб полезли.

Тайник с опиумом, бутылочка героина, капли с кокаином от зубной боли и десяток инъекционных игл, напоминающих ту, которой укололся детектив Марвин.

И хотя в наличии в аптечке этих лекарств не противоречило закону, в приличном обществе подобное хранение не одобрялось, а следовательно, данная находка не сулила По ничего хорошего.

Конечно, само наличие дома шприцов и игл ничего не доказывало. Но если учесть выявление на оставленной на месте преступления игле отпечатков По вкупе с предвзятым отношением присяжных к образу жизни подозреваемого — и дело против Тимоти По становится всё непоколебимее.

Стороне обвинения будет легко выставить мужчину неприятным, аморальным типом. И вряд ли его личное свидетельство в суде сможет перебить все обвинения, как я совсем недавно видел в суде над миссис Снайдер.

Казалось, прошла вечность с того процесса. А на самом деле — всего неделя.

В конечном итоге, людям Малвани удалось отыскать По, и к утру понедельника, когда я встретился с Малвани в участке, По уже находился под арестом.

Я лично изучил все свидетельства его вины. Доказательства были твёрдыми, и вполне могли успокоить мой разум.

Но вот неприятное ноющее чувство под ложечкой — совсем другое дело…

Я был по-прежнему уверен в невиновности По, несмотря на предоставленные мне убедительные доказательства. Я просто не считал его способным на совершение этих убийств.

— Даже лучшие из нас ошибаются, — Малвани сочувственно хлопнул меня по плечу. — И я за столько лет службы не раз ошибался. Но твоя ошибка, к счастью, не стоила нам большой задержки в поисках преступника.

Я резко поднял голову и посмотрел на Малвани.

— Где По прятался?

— Я послал людей в Бауэри поговорить с некоторыми торговцами наркотиками, которых мы используем в качестве информаторов. И им повезло: они нашли По в полубессознательном состоянии в наркопритоне на Мотт-стрит.

Он поднял глаза, отвлекшись на внезапный переполох.

— Помяни чёрта…

Мы оба посмотрели в сторону открытой двери кабинета и увидели, как мимо вели оцепеневшего Тимоти По. Двое полицейских практически тащили его по коридору из допросной к ожидавшему на улице полицейскому кортежу.

По увидел меня и бросился в мою сторону.

— Я этого не делал.

Обезумев от страха, он продолжал молить меня:

— Пожалуйста, поверьте! Клянусь вам! Пожалуйста…

Он посмотрел мне прямо в глаза, протянул худую руку и схватился за мою кожаную сумку, как утопающий за брошенную в воду верёвку. Я успел рассмотреть бывшую некогда белой рубашку, теперь всю в жёлто-зелёных разводах, и ощутил вонь рвотных масс.

— Простите, сэр, — извинился передо мной полицейский и оттянул По. — Судье это расскажешь!

И толкнул По к выходу.

Но тот продолжал кричать, пока за ним не захлопнулись двери, словно встреча со мной разбудила в нём внезапное желание говорить.

— Мы держали его тут всю ночь, пока он не пришёл в себя; а теперь, после допроса, отвезём его в «Гробницу». Мы надеемся быстро получить признание, раз он теперь знает, сколько у нас на него есть. Мы даже нашли его отпечатки в лифте, ведущем в «Эриэл Гарденс».

— Ты уверен?

— Большой палец идеально совпал.

Несколько секунд я помолчал.

— Но он до сих пор ничего не сказал?

— Ничего существенного. Утверждает, что невиновен. Но не помнит ни минуты за прошедшие сутки с тех пор, как пропал. Наш информатор с Мотт-стрит сообщил, что По находился в притоне со вчерашнего утра. То есть, спустя всего чуть-чуть после убийства мисс Биллингс, — заметно подчеркнул Малвани.

— Вы и Уолтера схватили? — спросил я, вспомнив о высоком африканце, с которым Тимоти По делил квартиру на Магдугал-стрит.

Малвани недовольно буркнул:

— Мы слышали о Вилли от соседей, но нигде его не нашли. И не найдём, я полагаю, раз он теперь знает, что мы его разыскиваем. Видимо, кто-то ему настучал, что мы идём.

Я понимал, что любой мой ответ прозвучит неискренне.

Я засунул руки в карманы и прислонился к столу Малвани.

— Тебе сейчас нужна моя помощь?

— Нет.

Резкий тон Малвани застал меня врасплох, и я вопросительно глянул на него.

— Даже подробный отчёт о проделанной работе? Разве департамент не требует этого для бухгалтерской отчётности?

Малвани качнул головой.

— Даже если б мне была нужна твоя помощь… Даже если бы дело так не повернулось…, - он запнулся, но продолжил: — Чарльз Фроман был недоволен твоим вчерашним визитом. Он позвонил мэру МакКеллану, тот — комиссару Бингему и…

— А, вот значит как, — печально усмехнулся я.

— Вот так.

Лицо Малвани было мрачным, и я понял по выражению его глаз, что новые обязанности и политическое давление начинают брать своё.

— Тогда закончим на этом.

Я мог бы сказать, что мы расстались с Малвани на хорошей ноте, но это не совсем так.

Я мог бы сказать, что, вернувшись в Добсон, почувствовал облегчение, но это тоже было бы ложью.

Это дело меня сильно обеспокоило.

Если я ошибся, и По виновен — что ж, я смогу это пережить и принять.

Но если он невиновен, то дело не только в том, что за решёткой сидит не тот человек. Стоимость нашей ошибки будет взыскана кровью очередной жертвы.

Этим утром я отправился в офис Алистера в Колумбийском Университете на Морнингсайд-Хайтс, чтобы сказать ему, что наша помощь следствию на этом закончена.

Алистер был не один: вокруг его стола сидели двое репортёров из «Таймс» — Фрэнк Райли и Джек Богарти.

— Зиль! Входи, присоединяйся.

Он живо вскочил и пододвинул к столу ещё один стул.

— Ты же помнишь наших друзей из «Таймс»?

Я неохотно ответил на их приветствия, не сдвигаясь с порога. И как можно вежливее попытался отказаться от приглашения Алистера.

— Я подожду снаружи, когда вы закончите, — произнёс я. — Мне хотелось бы поговорить наедине.

Райли поднялся.

— Мы уже уходим, да, Джек?

Он энергично пожал руку Алистера.

— Спасибо за вашу сегодняшнюю помощь. С нетерпением ждём завтрашнего ужина.

— И обещаем, — кивнул Джек, — что упомянем о вас в статье только с хорошей стороны.

— И вас тоже, детектив, — добавил он, проходя мимо меня к выходу.

— Ужин? — спросил я Алистера, садясь на только что освобождённый стул. — Я и понятия не имел, что ты с ними общаешься.

— Конечно, общаюсь, Зиль. Наша договорённость работает: я делюсь с ними информацией — они делают то же взамен.

Алистер пожал плечами.

— Джек презентовал мне несколько билетов на бродвейские шоу, а Фрэнк собирается взять меня с собой на бейсбольный матч, где Кристи Мэтьюсон будет играть за «Гигантов». Но не переживай, я не скажу ничего, что сможет скомпрометировать ваше расследование.

— Это уже не важно, — тихо ответил я и рассказал Алистеру, что найденные доказательства указывают на виновность Тимоти По во всех трёх чудовищных убийствах.

— Я уверен, что наука не врёт, — недоуменно покачал головой Алистер, — но это никак не сходится с тем, что мы с вами выяснили об этих убийствах. И какой же, по их мнению, у мистера По был мотив?

Конечно, у них не было точного мотива. Но учитывая всё, что они узнали об образе жизни Тимоти По, никакой точный мотив им и не был нужен.

«Общая безнравственность» — и этого достаточно.

Некоторое время мы ещё обсуждали это дело, и нам обоим не нравилось, как всё поворачивалось. Причём, Алистер выглядел ещё более встревоженным, чем я.

Улики против По были железными. И тем не менее, мы оба сходились на том, что признание По убийцей противоречило всему, о чём нам говорили моя интуиция и знания Алистера.

К сожалению, теперь мы стали для этого дела, некогда бывшего нашим, просто сторонними наблюдателями.

И даже если бы у меня были другие доказательства, кроме уверенности в собственной правоте, я бы ничего не смог добиться без позволения начальства.

А кроме этой уверенности у меня ничего не было.

Прежде чем отправиться в Добсон, я отправился в крошечное кафе в двух кварталах на юг от Центрального вокзала.

Я сидел за столиком, наслаждался крепким ароматом кофе и успокаивающим теплом, исходящим от чашки, и абсолютно не жаждал ничьей компании — особенно, моего отца.

Я заметил его только тогда, когда он опустился на стул напротив меня.

— Ты снова за мной следил?

Отец сжал тонкие пальцы и ответил:

— Стараюсь не забывать старые навыки, сынок. В последнее время у меня появились причины держаться в тени — снова вынырнули старые кредиторы и сулят мне неприятности.

«Его не было десять лет, а ничего не изменилось».

Тем временем мужчина продолжал:

— Вообще-то, я нашёл информацию, которая сможет помочь в твоём деле. Я привёл кое-кого…

И прежде, чем я успел его перебить и сказать, что это уже не важно, как в кафе, как по команде, зашла женщина.

Я, не мигая, смотрел в зелёные глаза на обрамлённом рыжими кудряшками лице. На лице Молли Хансен.

— Вы знаете моего отца?

Я с удивлением смотрел на девушку.

Они обменялись виноватыми взглядами, и они сказали мне больше, чем я хотел знать, ещё до того, как отец представил Молли Хансен в качестве «хорошей знакомой».

Он закашлялся и отошёл в сторону.

Молли бросила на него обеспокоенный взгляд, но осталась на месте.

— Мне жаль, Саймон, что я вам ничего не сказала, когда мы прошлый раз общались, — смущённо произнесла она. — Я боялась, что вы не станете помогать, если узнаете правду.

— Вообще-то, я и не стал вам помогать, — тихо заметил я.

Молли широко улыбнулась.

— О нет, вы помогли! Хотя и не знаете об этом. Всё, что вам нужно было сделать — это войти со мной в двери того бара, чтобы следящие за мной коллекторы увидели, что мы знакомы. И когда на следующий день я им разок-другой солгала, им ничего не оставалось, как поверить. К тому же, — слишком радостно добавила она, — вы же не захотели бы, чтобы ваш больной отец страдал от кредиторов?

Получалось, моё доброе имя очернили за моей спиной в каких-то тёмных делишках, чтобы обеспечить отцу отсрочку в выплате. А зная его, он ввязывался в новые долги проще, чем остальные дышали.

Ещё вчера я бы впал в ярость. Но сегодня мои мысли были заняты более важными вещами.

— В общем, — Молли сделала глубокий вдох, — я попросила вашего отца взять меня сюда с собой, потому что у меня есть информация, которая сможет помочь в вашем деле.

Я не знаю, почему ответил ей именно так. Несомненно, огромную роль сыграло моё плохое настроение и злость из-за того, что мой отец и Молли сговорились у меня за спиной.

Некоторым людям нельзя доверять. Даже большинству.

— Нет никакого дела, — отрезал я, отставляя в сторону чашку. — Полиция нашла доказательства и кого-то задержала. Всё, дело закрыто.

Молли вскинула брови.

— Правда? Это же прекрасно! Вы меня удивили.

Она на секунду задумалась.

— Кого вы арестовали?

Мой отец вернулся к столику, энергично рассасывая таблетку, которая приносила ему временное облегчение.

— Я не могу обсуждать задержание, — ответил я, избегая её вопроса.

Она и сама скоро прочитает об аресте По в газетах, а у меня не было никакого желания обсуждать с ними это дело.

— Но капитан Малвани нашёл убедительные доказательства, связывающие задержанного с убийствами.

— Так ты не веришь, что они схватили того, кого надо?

В глазах моего отца вспыхнул интерес.

— У меня нет причин быть несогласным, — ответил я.

— Эх, — отец провёл рукой по подбородку. — Только ведь «не быть несогласным» и «быть согласным» — не одно и то же, не так ли?

— Только не там, где находятся неопровержимые доказательства.

Я был не в настроении обсуждать собственные сомнения.

— Тьфу ты! — развеселился отец. — Покажи мне неопровержимые доказательства — и я покажу тебе, как ими можно манипулировать. Даже отпечатками пальцев. Я и сам парочку раз такое проделывал.

— Только на этот раз всё не так просто, — я повернулся к Молли. — Так что вы хотели мне рассказать?

— Думаю, теперь это уже неважно.

Я без всяких угрызений совести поблагодарил Молли за попытку мне помочь и уверил её, что дело закрыто.

Это было не похоже на меня.

В любой другой день я всё равно попросил бы её рассказать, что она знала. Просто чтобы удостовериться, что не оставил непроверенной какую-то ниточку. Но сегодня я был сыт этим делом по горло.

Какое-то время я ещё посидел с ними и неохотно пообещал встретиться с отцом за ужином в пятницу. Затем сел на поезд и поехал в небольшую и не слишком уютную квартиру в Добсоне неподалёку от железнодорожной станции. В квартиру, которую я теперь называл домом.

На цыпочках поднялся по лестнице, чтобы не разбудить спящую на первом этаже домовладелицу, беззвучно открыл дверь и рухнул на выцветший жёлтый диван, оставшийся от предыдущего жильца.

Сегодня вечером он выглядел особенно потёртым и продавленным.

«Тоскливое местечко», — подумал я.

На стенах — выцветшие жёлтые обои с такими же выцветшими розами. Шаткое кресло-качалка со сломанной планкой. Только ковёр был красивым, с густым синим ворсом. Его выделила мне сама владелица квартиры, чтобы не слышать на первом этаже мои шаги.

Я мог позволить себе место и поприличнее, но зачем, если большую часть времени я провожу вне дома? Зачем, если мне будет не с кем наслаждаться уютом новой квартиры?..

Я потянулся к своему коричневому портфелю и вытряхнул содержимое.

Несколько листов бумаги с заметками. Наверно, надо будет отдать их Малвани, чтобы он подшил их к делу.

Помятое яблоко, которое я собирался съесть на обед, но так и не успел.

И когда я уже собирался отбросить в сторону пустой портфель, то заметил торчащий из бокового кармашка смятый, грязный лист бумаги.

Я вытащил его.

Первой мыслью было недовольство, что кто-то засунул что-то в мою сумку в моё отсутствие. Но затем я внимательно вчитался в него и попытался вникнуть в содержимое.

Выходит, По засунул в портфель этот лист, когда бросился ко мне сегодня утром в участке.

Отчаянный шаг с его стороны.

Было ли содержание письма правдой? Я не был уверен. Но просматривая письмо снова и снова, я понимал, что не могу выбросить его и проигнорировать написанное.

Мои инстинкты говорили мне, что Тимоти По невиновен в этих убийствах. Он был хорошим актёром и смог меня обмануть, скрыв некоторые подробности личной жизни. И тем не менее, я не мог представить, чтобы Тимоти По угощал жертв ужином и вином, покупал им платья, обещал сделать звёздами, а потом хладнокровно убивал, как делал это настоящий преступник. А несвязные, беспорядочные мысли По, отражённые в лежащем передо мной письме, как раз и могли оказаться правдой.

Я знал, что Алистер со мной согласиться. Он тоже считал, что По не подходит под профиль убийцы.

В письме было именно то, что мне нужно, чтобы избавиться от разочарования и начать действовать. Чтобы спасти это дело.

После нескольких телефонных звонков мы с Алистером договорились завтра утром встретиться перед офисом доктора Вольмана в Нью-Йоркском Университете. Фотографии стихотворения с тела последней жертвы до сих пор находились у меня, и я согласился обработать их и принести завтра, чтобы знакомый Алистера — эксперт по почерку — смог их исследовать.

Я не стал звонить Малвани: он бы всё равно посчитал письмо По поступком отчаявшегося виновного человека и не стал бы принимать его во внимание.

Мы остались сами по себе.

Может, лучше бросить это дело и совать в него свой нос? Может быть.

Но, несмотря на все доказательства обратного, я верил в то, что написал По.

В худшем случае, я просто потеряю несколько дней, поведясь на отвлекающий манёвр. Это я переживу. К тому же, я ещё не был официально возвращён на службу в полицию Добсона.

А если Малвани действительно посадил за решётку невиновного, то я должен разобраться в этом деле хотя бы ради очередной, пока ещё неизвестной актрисы, которая, возможно, скоро сыграет свою последнюю роль.