Ибсен и эпилог его драм. (По поводу последней драмы: „Wenn wir, todten, enwachen“)

I.

Когда цари мысли воздвигают здание, тогда находится работа и для обыкновенных каменщиков, которые захотят внести свою лепту в их великие творения, и только благодаря этой работе, творения гениев достигают вполне своего назначения. В сущности говоря, великие памятники человеческого духа стоят готовыми только в умах их творцов. То, что сообщают творцы миру, есть не более, как контур, нарисованный размашистыми, но твердыми штрихами; набросок, позволяющий лишь предчувствовать гармонию и то мощное впечатление, которое произведет творение в его готовом виде таким, каким оно живет в воображении творца. Но достроить это здание должен каждый сам, и пусть никто не надеется найти доступ к этим сокровищницам духа, пока он не вынес на своих собственных плечах медленной и тяжелой работы каменщика, не воссоздал того, что как бы сразу произвел на свет вдохновенный гений.

Такого рода царственную постройку представляют собой ибсеновские драмы, к которым поэт присоединил, как заключительное звено, свою последнюю драму: «Когда мы, мертвые, воскреснем». Она завершает это здание, совершенствует и укрепляет его.

Очень важно для понимания Ибсена вообще, а в частности его последней драмы, желание самого поэта, чтобы драмы его принимались за нечто цельное, к которым он написал заключительное слово, назвав свою последнюю драму эпилогом. Даже при самом поверхностном чтении нельзя не заметить внутренней связи этих драм, отвечавших духу времени — так называемых «Leitdramen». Все они связаны одной общей идеей, в каждом новом произведении рассматриваются с новой точки зрения идеи прежних драм, при чем Ибсен то относится к этим идеям критически, то показывает их новое торжество.

Это и составляет отличительный характер драматического творчества Ибсена. И если мы признаем отдельные драмы лишь друг друга дополняющими частями философии в грубом смысле этого слова, которая из стольких раненых сердец и разбитых жизней взывает к живой действительности, — тогда раскроется перед нами не только их глубокий смысл, но и чудная, чарующая красота этих творений. Я должен сделать еще несколько замечаний по поводу этого отличительного характера ибсеновских драм, чтобы ясней представить ту точку зрения, при помощи которой только и можно, по моему мнению, постичь их смысл. Ибсен, конечно, не первый философа среди поэтов. Хотели же приписать богатство философских мыслей в драмах Шекспира влиянию философа Бэкона! Все творения Гёте также проникнуты глубоким и истинно-философским взглядом на жизнь; не забывайте также, когда вы слышите о философии в поэзии, о возвышенной, идеальной философии Шиллера. Однако, произведения этих поэтов не представляют собой единого целого. Конечно, их тоже связывают особенности поэтического духа, который сказывается во всем: в форме и содержании, в особом роде мышления и чувствования. Но художественные произведения не должны быть лишь выражением какой-нибудь отвлеченной идеи; они не должны быть исключительно предметом размышления. Они должны доставлять и наслаждение. Само это наслаждение, действие прекрасного и возвышенного, должно уж влиять облагораживающим образом на читателя. Цель поэта не поучения: он действует примерами, которые захватывают сердце и ум читателя и непосредственно и бессознательно вызывают на подражание. Но если в драматических произведениях и до Ибсена проводились различные идеи, то никогда до него не было такого серьезного отношения к поставленной проблеме, такого великого, всю жизнь поэта заполнившего единства цели; — никогда философ так явно не выступал из-за поэта, как это мы видим у Ибсена.

Но из слов: философ выступает из-за поэта не следует заключить, что достоинства поэта стушевываются перед заслугами философа. Трудно решить, кому из них принадлежит пальма первенства. Ведь в том-то и особенность Ибсена, что он поэт и в то же время философ: в могучих образах, взятых им из окружающей нас живой действительности, он раскрывает перед нами глубокое знание всех изгибов человеческой души. Как поэт, он всецело овладевает нами; как философ, он не только будит наше сознание и увлекает нас за собой «в высоту», но стремится еще к большему: он желает совершенно пересоздать людей, поставить перед ними определенную цель и указать дорогу к ней, открыть смысл и цену жизни.

Таким образом, мы вступаем в мир ибсеновских драм, не как в поэзию, которая бледнеет от прикосновения к ней прозы жизни, а как в царство, где кипят страсти, приходят в столкновение и взаимно уничтожаются все силы действительной жизни, где счастье и горести людей являются перед нами во всей своей наготе. Но из этого хаоса исходит один общий дух, который над всем властвует и один в состоянии внести смысл в эту сутолоку порывов и надежд, несчастья и разочарований. Ибсеновские драмы производят на нас в особенности глубокое и могучее впечатление благодаря своей дивной недостижимой форме — тому, что принято называть символистикой Ибсена. Много спорили о ее достоинствах и значении, но после того, что я сказал до сих пор, вы не ждете от меня, я думаю, чтобы я присоединился к этому спору. Может ли философ-поэт иначе увлекать людей, как обращаясь к ним в символах? Символы эти говорят сами за себя своим убедительным и могучим языком и без того, чтобы им приписывали особенный смысл. Эти символы не искусственно втиснуты, — они составляют необходимый элемент всех событий и поступков, разыгрывающихся перед нами. Ни один из героев не говорит и не поступает иначе, как должен говорить и поступать по своему характеру и положению. Никакие мистические силы не управляют событиями, никакой таинственный фатум не царит над людьми, — все совершают сами люди, сами создают свое счастье и муки, жизнь и смерть, и судьба каждого во всей своей полноте развертывается перед нами в силу внутренней ее необходимости. Нужно всецело предоставить себя непосредственному впечатлению драмы, чтобы почувствовать всю ее силу, не поняв еще ее идеи, как хотел и Гёте, чтоб именно так читались его произведения. Если даже в поднятии на башню архитектора Зольнесса не видеть ничего другого, как самый этот факт, который он предпринимает с поразительной энергией, но с слабыми силами; если даже в Rattenmamsel видеть только старую ведьму, которая так завлекает впечатлительного и любопытного мальчика, что он идет за ней в воду и погибает («Маленький Эйольф»); если в Ирене («Wenn wir, todten, erwachen») видеть только жалкую больную, дух которой омрачен великим горем, — разве это уменьшает смысл и достоинства драм? Нисколько! Нужно только отдаться вполне всей силе их трагизма. Если в лицах и поступках героев раскрывается более глубокий смысл, — тем лучше для произведения и для нас. Нельзя, поэтому, спорить о символистике у Ибсена. Она не придаток, не украшение, не мистическая завеса, как, например, у Гауптмана в «Потонувшем колоколе», она — сама жизнь. Ибсен не смотрит на жизнь обыденным взором простого наблюдателя, который теряет ее из виду каждое мгновение, но проникновенным оком всеведущего духа. И потому драмы Ибсена должны осветить больше, чем тот уголок жизни, который они раскрывают перед нами.