Ибсен и эпилог его драм. (По поводу последней драмы: „Wenn wir, todten, enwachen“)

III.

Есть еще один путь, который, быть может, приведет на желанную высоту — жизнь во имя идеала. Не одним только служением-искусству в тесном смысле этого слова, подобно скульптору Рубеку, можно достигнуть этой высоты, но и вообще всякой творческой деятельностью. И это оправдалось на примере самого Ибсена, если бы даже он не написал целого ряда драм, объединенных одной общей идеей. Уже в «Архитекторе Сольнессе» и в «Маленьком Эйольфе», даже в еще более ранних произведениях, мы встречаем намеки на тот идеал, который впоследствии нашел свое полное выражение в «Iohn Gabriel Borkmann» и, рассматриваемый с новой точки зрения, достиг своего апогея в «Wenn wir todten erwachen».

Герой этой новой драмы, скульптор Рубек, перед именем которого все преклоняются. В драме он является перед нами уже в полном блеске славы. Творение его и в своем теперешнем виде возбуждает в людях восторг отблеском, той красоты, которая в нем сохранилась. Но никто не знает и не понимает, чем оно должно было быть в действительности. Когда у Рубека впервые зародилась идея его произведения, он был молод и исполнен идеальных стремлений. Все прекрасное, что он чувствовал в себе, весь избыток сил и идеализма, который его воодушевлял, — сделались идеей его великого творения, целью его жизни. Он назвал его «Днем воскресения» и изобразил в образе чистой, идеальнейшей женщины, воспрянувшей из мрака смерти. Как бы ниспосланным свыше чудом, он находит эту идеальную женщину в Ирене. Но всецело отдавшись творчеству, он смотрит на Ирену лишь глазами художника, видит в каждой ее черте только то, что нужно тля его работы, и старается заглушить в себе великое чувство, составляющее все счастье людей — любовь. А Ирена, воодушевленная его идеалом и работой, с восторгом отдается ему и обещает исполнить все, что он от нее требует: следовать за ним на край света и рабски служить ему. Она исполняет свою клятву, как только ее может исполнить горячо любящая женщина. Она служит Рубеку своей телесной красотою и всей своей молодой и страстной душою. Все существо Ирены поглотила любовь к тому, кому она так благородно и самоотверженно содействовала в работе. Но он, ослепленный своим идеалом, не понимает того, что происходит в глубине ее души, да и в нем самом.

В Рубеке пробудилась сильная и страстная любовь, но всеми силами души он старается подавить ее. Он не хочет приблизиться к Ирене иначе, как к великому и священному созданию своей творческой фантазии. И потому они всегда оставались чуждыми друг другу. Рубек боялся, что при других отношениях его мысли сделаются нечистыми, и он не сможет довести до конца своей работы — цели всей его жизни. Его борьба увенчалась успехом. Самообладание довело его до того, что все время, в которое он так беззаботно принес живую человеческую душу в жертву статуе из камня, казалось ему самым прекрасным эпизодом его жизни. Заглушив в себе жгучее чувство любви, Рубек покончил с Иреной, как только довел свою работу до конца; теперь она была ему больше не нужна. Это страшное открытие заставляет Ирену бежать от него. Она, которая так «расточительно любила», не допуская и мысли о том, что ее искренним чувством и добровольной жертвой могут злоупотребить; она, которая отдала своему возлюбленному свою душу, надеясь получить взамен его, — она стоит теперь «с разбитым сердцем и пустой душой». От безмерного горя она сходит с ума.

Но и Рубек не наслаждается плодами своей победы. С тех пор, как Ирена покинула его, он потерял всякую охоту к творчеству. Вместе с ней исчезло и возвышенное идеальное чувство из его души. Да это и не могло быть иначе. Ведь он сознательно умертвил в себе и в Ирене счастье всей жизни — чистую любовь, которая стала в них пробуждаться. Что же может он найти в жизни более возвышенное? Теперь жизнь представляется ему в мрачных красках, и он видит в людях лишь одну животную сторону. Тень падает и на светлый, идеальный образ женщины, которая была для него прежде символом всего прекрасного. Он делает выражение неземной радости на лице статуи менее сияющим и отодвигает всю фигуру на задний план с самого видного места, на котором она до сих пор величественно возвышалась. Теперь она только вмещается в рамки картины, какую представляет ему жизнь с той минуты, как в душе его идеал потерял свой блеск и угас на веки. Вместе с идеалом исчезла и вера в свое призвание. Он уже не любит свое создание, он чувствует как оно, в сущности, испорчено и осквернено гибельным противоречием, проникшим в его душу. И потому всеобщие похвалы действуют на него, как насмешка. Все призвание художника начинает казаться ему пустым и ничтожным — «стараться для массы, для черни» кажется ему делом, не стоющим труда. Он ощущает жестокое страдание, когда сравнивает то, что он в виде идеала носил в своей душе, с тем, что теперь выставил в свет. Неясное, не вполне сознательное чувство, что своим шедевром он сам обличил себя во лжи, сам предал свой идеал, заставляет его считать призвание художника мелким, годным лишь как средство копить деньги и, конечно, не стоющим того, чтобы до конца жизни мучиться в холодном подвале над сырыми глыбами глины.

Чувствуя пустоту и одиночество, Рубек женится, как-будто за недостатком чего-то другого, на живой, маленькой Мае. Между ними нет, в сущности, ничего общего, да он и не надеялся найти в ней «ничего такого, — говорит он ей впоследствии, — чего ищут в спутнице жизни». Тем не менее, он увлекает ее за собой теми же обещаниями, какие давал когда-то Ирене, — «показать ей все прекраснейшее в мире». Но и Мая, с любовью последовавшая за ним, должна была довольствоваться лишь тем, что он давал ей. И служить ему она не сумела потому что ничего не понимала в искусстве, да и не чувствовала потребности всем существом своим заполнить его душу, как все еще требовал Рубек.

Так живут они друг подле друга в большом господском доме, который не представляет ни для одного из них родного уютного гнезда. Оба чувствуют это: он видит пустоту и бесцельность жизни; она неудовлетворена в справедливых требованиях, которые предъявляет к жизни. Обоих угнетает мертвая тишина, которую они ощущают повсюду; даже в городе, среди множества людей, они как будто «слышат» эту тишину. «Подобно двум пассажирам, случайно встретившимся ночью на глухой и безлюдной станции, где поезд останавливается, хотя никто не входит и не выходит, и не имеющим о чем говорить друг с другом», — Рубек и Мая идут вместе по дороге жизни, но говорить им друг с другом не о чем.

И вот однажды Рубек снова встречает Ирену, без души, без жизни, какой ее сделало великое горе. Ирена пришла в себя от страшного, доходившего до бешенства безумия, и ею овладело теперь тихое-помешательство, — ей все кажется, что она умерла. Но так же неотступно, как следует за ней темная фигура дьякониссы, присматривающей за ней, преследует Ирену и беспросветное, безотрадное прошлое. Рубек тотчас узнает ее. Ее жалкий, измученный вид не возбуждает в нем и тени раскаяния и сознания своей вины. И даже тогда, когда он узнает ее душевное состояние и из ее упреков видит, как велика его вина перед ней, он защищает себя «призванием художника», хотя оно уже давно перестало удовлетворять его, и заглушает голос пробуждающейся совести словами: «я был прежде всего и больше всего художником».

И теперь, после стольких жестоких испытаний он все еще думает, что тогда между ними должно было оставаться известное отчуждение, — он все еще верит, что любовь была бы могилой для его творения. Он ценит художественное произведение выше человеческой жизни, хотя и понял, что Ирена была для него не только моделью, но и его вдохновительницей. Он до сих пор не видит, что именно она была тем человеком, который не только показал ему «все прекрасное в мире», но и принес ему все это в дар. А он пренебрег ее даром ради славы и корыстного удовлетворения своего «я», и потому оба они должны были «потерять свою душу». Как и все художники, Рубек эгоист. Как Габриэль Боркман оправдывает свою преступную жизнь, посвященную жажде славы и власти своим призванием быть властелином в царстве золота и «той необходимостью, которая сделала его избранником»; и, как раньше его, Фалк, с нескрываемым и беззастенчивым эгоизмом, в избытке поэтического чувства, видит в своем призвании право овладеть всеми сокровищами души Сванхилден, а ей предоставляет право «тихо отцвести в тиши, подобно цветку», после того, как она вдохновила его к творчеству, — так и Рубек твердо убежден, что призвание его оправдывает все жертвы.

Ему нет дела до того, как живется Мае при той жизни, какую он ей устроил взамен обещанных благ. Теперь же, когда в воскресшей любви к Ирене, он вновь надеется вернуть потерянное счастье, он ни на минуту не задумывается сказать Мае, что их ничто больше не связывает. Но у него не хватает мужества высказать ей это откровенно; воля его ослабела, да и он сам еще не решился на окончательный разрыв. Он изливает свое дурное настроение в горьких жалобах и упреках, бессердечность и несправедливость которых ясно доказывает ему Мая. Мае придало мужество сознание, что Рубек взял ее к себе за неимением ничего лучшего, что он увлек ее только для того, чтобы «поиграть» с ней. Но Мая не ради этого пошла за ним: она жаждет той жизни, какую Рубек обещал ей. Как бы в виде контраста, вдруг пред ее прозревшим взором является то, что она так тщетно искала в Рубеке: сильная воля, энергия и жизнерадостность в лице заинтересовавшего ее помещика Ульфгейма. Ей кажется, что она теперь впервые узнала настоящую жизнь. Ульфгейм герой в ее вкусе: он никогда не болеет, всегда готов идти навстречу всевозможным опасностям, сам ищет их и не отступает, пока не победит соперника. Все в нем странным образом привлекает ее, манит разделить с этим человеком его богатую приключениями жизнь. И когда Мая видит, что Рубек хочет избавиться от нее, не имея, однако достаточно сил открыто сознаться ей в этом, она освобождает его, чтобы освободить и себя.

Но Рубек все еще не решился, он боится окончательного разрыва с Маей и предлагает ей поселиться втроем, с Иреной, в новой вилле, где места будет достаточно для всех трех. Мая гордо отказывается: «соединись с тем, кто тебе может пригодиться», — говорить ему Мая, «а я уж найду себе местечко в жизни». И эта маленькая Мая, к которой Рубек, в сущности, относится с таким презрением, посмотрев теперь, так сказать, прямо в глаза жизни, не только освобождает себя, но и указывает жаждущему новой жизни Рубеку на Ирену, как на единственного человека, который в состоянии возвратить ему потерянное счастье.

Рубек и сам надеется, что с Иреной он снова полюбит свою работу и овладеет теми сокровищами, ключом к которым обладает она одна. Но то, что он называет своим пробуждением, возрождением к новой жизни, есть ничто иное, как вновь проснувшаяся в нем жажда художественного творчества. Он не думает ни о своей вине, ни об ее искуплении, — он занят исключительно мыслью о тех сокровищах, которыми он не может овладеть без помощи Ирены. Ирена прекрасно сознает, что Рубек ее и теперь не понимает, но что он снова не может обойтись без нее, и потому она только проснулась, но не прозрела, и глубокий, тяжелый сон все еще смыкает ее очи. Лишь на одно мгновение полубезумные, но справедливые упреки Ирены, в которых она изливает все свое великое горе, возбуждают раскаяние Рубека, — первый луч надежды для него и Ирены.

Но раскаяние его непродолжительно. Рубек полагает, что он давно уже искупил свою вину, что в своем творении он изобразил себя в виде подавленного виной человека, не способного возродиться вместе со всем человечеством к новой жизни, потому что он не может освободиться от чувства раскаяния и сознания напрасно прожитой жизни. Он думает, что раскаянием самобичеванием (единственным мерилом всех его поступков и мыслей) он свел счеты с жизнью, не обладая мужеством и силой воли искупить свои проступки. Даже теперь, когда Ирена раскрывает перед ним всю глубину его вины перед ней, страдальчески говорит о своей загубленной жизни, о детях, которых она могла бы иметь, о всех тех радостях, которых она не испытала, потому что он лишь играл ее жизнью, — Рубек не чувствует и тени раскаяния. Он находит, что Ирена «принимает все слишком близко к сердцу». Рубеку хотелось бы, чтобы все их печальное прошлое покрылось мраком забвения, как и домик на Tannitzer See, в котором они провели счастливейшее время их жизни и который он велел уничтожить, чтобы на его месте воздвигнуть большую и роскошную виллу, где он все-таки не мог свить тихого и счастливого гнезда.

Как мало изменился Рубек, если он может предложить Ирене поселиться с ним в той же вилле, где живет с Маей, для того, чтобы Ирена «открыла все двери, которые захлопнулись в его внутреннем мире», — словом, он снова требует, чтобы Ирена пожертвовала собой для него! Каким ничтожным кажется Рубек, всем обещавший «все прекраснейшее в мире», и сам стоящий теперь перед своей полубезумной жертвой, согбенно прося и умоляя: «помоги мне еще раз прожить жизнь!» Но Ирена потеряла ключи к тайникам его души, и они могли только продолжать друг с другом старую гибельную игру для обоих. С этим угнетенным состоянием двух загубленных жизней диссонансом звучит торжественный гимн жизни Маи, твердо решившейся воспользоваться всеми благами жизни. Она действительно проснулась и указала путь к новой жизни не мертвому мужчине, а пробудившейся, но еще не прозревшей женщине — Ирене.

И снова слабому и бесхарактерному Рубеку указывает дорогу одна из женщин, которым он обещал показать величие всего земного. Ирена требует, чтобы Рубек провел с ней эту летнюю ночь в горах. Она чувствует потребность хоть раз пожить для себя, а не для его забавы и величия, потому что она никогда не любила искусство ради искусства. Рубек с восторгом принимает ее предложение; им обоим кажется, что они освободились, наконец, от тяготевшего над ними проклятия.

Но Иреной сейчас же овладевает сомнение, действительно ли произошло в Рубеке пробуждение к новой жизни, или с его стороны это новая попытка поиграть с ней? Все их темное прошлое всплывает перед ними и смотрит на них пристальным окаменелым взором черной дьякониссы. Ее внезапное появление заставляет Рубека с ужасом вспомнить о том, о чем он охотно забыл бы — о загубленной душе Ирены, о ее разбитой жизни. Рубек понял теперь, что он «прошутил» свою жизнь, во ему кажется, что не все еще потеряно, и что если он возвратит мир душе безумной Ирене, то этим он искупит старую вину. Но он жестоко ошибается, надеясь, что оба они могут еще наслаждаться жизнью; он ошибается, думая, что внезапно проснувшаяся в нем страсть к Ирене будет для него воскресением к новой жизни. Жизнь кипит в нем, но он впадает в прежнее заблуждение, полагая, что не красота должна служит украшением жизни, а жизнь должна быть принесена в жертву идеалу красоты.

В Рубеке не произошел еще тот духовный переворот, который, со смертью его старого «я», один мог дать ему силы на новую жизнь.

«Так выпьем же мы, оба мертвые, хоть раз до дна полную чашу жизни, прежде чем возвратимся в наши могилы», — вырвался из груди несчастного Рубека громкий призыв к свободе и жизни, принесенной в жертву безжизненному культу красоты.

Эти слова возбуждают надежду в истерзанной душе Ирены. Радостно и восторженно, как в дни молодости, Ирена соглашается следовать за ним, готовая служить ему всегда и везде, как своему господину и повелителю. Но искра жизни загорелась лишь на мгновение в мертвой душе Рубека, и он опять падает духом.

Как у Габриэля Боркмана чувство возрождения к новой жизни и потребность искупить свои прежние поступки немедленно пропадает, при первом же вступлении в эту новую жизнь, и его влечет на старую дорогу и он приносит в жертву ту женщину, которой он уже раз предпочел господство в царстве золота; — так и Рубеком вновь овладело старое одностороннее искание красоты. Безобразный туман, окружающий гору, на которую Ирена предлагает ему взобраться, останавливает его, возмущая его эстетическое чувство. Между тем, ни этот безобразный туман, ни даже «сказочное» безобразие Ульфгейма, не могут остановить сильную и бодрую духом Маю, раз ее действительно ждет счастье там, на горе. И когда на вершине горы Рубека застигает гроза, ему и в голову не приходит, как это сделала Мая и ее спутник, возвратиться в долину, или укрыться в хижине, чтобы сохранить себе и Ирене то, что он так свято и восторженно только что обещал ей — жизнь. В их воображении опять воскресает все их прошлое — черная дьяконисса появляется на вершине горы.

Природа, наконец, как бы сжалилась над несчастными, измученными мертвыми душами, хотя и никогда не жившими, а лишь воскресшими на мгновение, чтобы увидеть, как они бесцельно «прошутили» жизнь. Дикий порыв ветра сорвал лавину, в холодных объятиях которой Рубек и Ирена находят если не искомое счастье, то, по крайней мере, успокоение.

Итак, Рубек также поступил с Иреной, как Габриэль Боркман с женщиной, которую он так страстно любил: оба воспользовались для своих целей молодой, человеческой душой без угрызений совести, без колебаний и сомнений в справедливости своих поступков. Но несмотря на одинаковую судьбу и образ действия обоих героев, драма «Когда мы, мертвые, воскреснем» не простое повторение вышеназванный драмы. Эгоизм Боркмана ничем не прикрашен и явно бросается в глаза. Все его поступки, несомненно, вытекают из эгоистических побуждений, властолюбия и жажды славы и потому требуют возмездия. Напрасно он обманывает себя мечтой создать таким путем благоденствие многих тысяч людей, как думал и консул Берник, и как хотел выполнить это архитектор Сольнесс постройкой жилищ для счастливых семей, хотя он не был в состоянии свить счастливое гнездо даже своим близким. В совершенно ином свете представляется нам все это, если дело касается идеальных стремлений художника. Не оправдывается ли в данном случае всякая жертва? Не достойно ли прославления и подражания такое безграничное увлечение искусством со стороны художника? Никогда! Это обманчивый призрак, который скрывает лишь другой род себялюбия, тем более опасный, что оно дает право художнику считать себя и свое призвание полезным для человечества. Искусство, да и вообще духовное творчество, должно быть только средством, хотя бы самым благородным и могущественным, но все же средством, а не целью жизни. Никто не имеет права приносить чужую жизнь в жертву искусству, потому что, в конце концов, остается неизвестным, не послужила ли она для целей личного тщеславия и выгод.

Такой серьезный взгляд на творчество Ибсен высказал уже в одной из своих более ранних драм — в «Комедии любви», где указал и единственный выход, который может спасти от гибели, ожидавшей и Рубека. И этим Ибсен еще раз блестяще доказал, что только один идеал с самого начала творчества воодушевлял его. Выход этот нашел поэт Фалк и потому в нем могло произойти то возрождение, которое Рубек никогда не ощущал в себе, едкие, но целебные речи благородной и сильной Сванхилден уясняют Фалку его слабости и ничтожество, которые состоят в том, что он пожертвовал жизнью других ради своего счастья, и теперь только постигает он правду:

Более всех подвержены соблазну воспользоваться жизнью других для своих личных целей люди, посвятившие свою жизнь творческой деятельности. Художник, поэт, ученый — они все впадают в грубую ошибку, когда смотрят на свое творчество, как на дело всей их жизни, вместо того, чтобы заставить себя служить целям жизни.

И,таким образом, драма «Когда мы, мертвые, воскреснем» является истинным эпилогом, в котором, как в фокусе, концентрируются все прежние мысли поэта, — о чувстве виновности, столь гибельном для счастья, и о счастливой невинности, об узком эгоизме и о живой любви к людям.

Но это эпилог и в более узком смысле этого слова. Автор, так долго и безбоязненно судивший людей, судит и самого себя, сомневаясь в значении своей творческой работы. С юношеским пылом он сохранил до старости возвышенный идеализм и горячие надежды на лучшее будущее и выразил их снова в своей последней драме. И хотя все ибсеновские драмы разыгрываются в буржуазной среде, но не от нее ждет он лучшего будущего, не ей создать других людей, — он провидит новое общество, основами которого будут свобода и справедливость.

В чем заключается смысл жизни, — таков великий вопрос, поставленный Ибсеном. Когда мы, в самом деле, прожили жизнь достойно? И вот ответ Ибсена.

Жизнь дана нам не для того, чтобы из тщеславного себялюбия прожигать и расточать ее, как поступил Габриель Боркман; не для того, чтобы из-за сильно развитого чувства долга принести ее в жертву обществу, как сделал Бранд; она дана нам и не для того, чтобы посвятить ее бесцельному самоанализу, как Альфред Альмерс, или чтобы прошутить ее, наслаждаясь ее внешней гармонией, как Рубек. Жизнь дана нам, чтобы, сохраняя чистую и спокойную совесть, наслаждаться любовью. Хотя самоотверженная любовь, так трогательно изображенная Ибсеном во многих женских образах, и предохраняет от насилия и угрызений совести, но она не знает еще ни удовлетворения, ни счастья. Лишь один путь может привести на «желанную высоту» — счастливая любовь, облагораживающая людей и придающая им мужество совершать подвиги.

И если теперешние мертвые боятся воскреснуть, опасаясь увидеть, что они никогда не жили, то людям будущего не придется бояться смерти, ибо смерть никогда не сможет уничтожить все то новое, честное и возвышенное, что они произвели на свет.