Идеология и филология. Т. 3. Дело Константина Азадовского. Документальное исследование

Итак, 5 марта 1981 года Азадовскому было предъявлено обвинительное заключение, и теперь он мог, согласно статье 201 УК РСФСР, ознакомиться со своим уголовным делом. «Подписать двести первую», – говорится об этом ритуале на судейско-адвокатском жаргоне; и хотя Азадовский заключение как раз не подписал, суть не менялась: дело закончено расследованием, прокурор его утвердил, и оно отправляется в суд. Собственно, Азадовский узнал, что закончено оно было еще 12 февраля. Однако намного более удивительными были прочие документы, заполнявшие его дело, и, когда он читал их, у него без преувеличения захватывало дыхание.

Лежа на тюремной кровати («шконке»), он многократно перебирал в голове те фактические доказательства, которыми располагало следствие, и каждый раз убеждался, что никаких доказательств его вины нет. Но когда он открыл свое уголовное дело, сразу понял, что глубоко ошибался.

Что же так поразило Азадовского? То были в первую очередь свидетельства, выражаясь языком УПК, «характеризующие личность обвиняемого» и, соответственно, играющие важную роль для формирования у суда мнения о подсудимом. Кроме того, он знал, что, согласно статье 292 УПК, «документы, приобщенные к делу или представленные в судебном заседании, если в них изложены или удостоверены обстоятельства, имеющие значение для дела, подлежат оглашению».

То были – если говорить о «личности» – три документа: 1) экспертное заключение об изъятых при обыске книгах; 2) копия статьи из «Ленинградской правды»; 3) характеристика с места работы.

Заключение цензуры

Экспертное заключение от 22 декабря 1980 года, выданное Управлением по охране государственных тайн в печати (Леноблгорлит), было подписано его начальником Б.А. Марковым.

То обстоятельство, что вся изъятая литература оказалась в этом ведомстве, не сулило ничего хорошего. Борис Александрович Марков (1915–2006) – сейчас это имя мало кому известно, но в те годы Марков был одним из серых кардиналов Ленинграда. Киномеханик по первой профессии, с 1937 года кадровый офицер, участник финской кампании, Б.А. Марков в 1940 году вступил в ВКП(б), и фронты Отечественной войны запомнили его уже политработником, батальонным комиссаром и отважным бойцом (два ранения, одно из которых штыковое, контузия). Затем – инструктор по печати, редактор фронтовой газеты «Сталинский залп», в которой он проработал до самого ее закрытия в 1948 году. Оставшись в политической журналистике, он работал в «Ленинских искрах», а позднее возглавлял ленинградские корпункты газет «Труд», «Советская Россия» и, наконец, «Правда». В 1962 году Ленинградский обком КПСС принял решение о назначении Маркова главным редактором «Вечернего Ленинграда».

Этот печатный орган благодаря новому редактору превратился на излете оттепели в наиболее консервативную газету города, печально прославившуюся травлей интеллигенции, в частности Иосифа Бродского: 29 ноября 1963 года в «Вечернем Ленинграде» появился пасквиль «Окололитературный трутень», а 8 января 1964 года – его продолжение: «Тунеядцам не место в нашем городе».

Столь внушительные успехи, достигнутые Б.А. Марковым на идеологическом фронте, не могли не найти одобрения в Ленинградском обкоме, и в 1966 году Марков идет на очередное повышение – назначается директором Ленинградской студии телевидения, и в 1969 году – вполне по заслугам – получает почетное звание «Заслуженный работник культуры РСФСР». Но родина сочла нужным призвать Маркова на другой ответственный участок идеологического фронта: после семи лет руководства телевидением он становится во главе Ленинградского управления по охране государственных тайн в печати – Леноблгорлита. Это был главный цензурный орган, утверждавший все выходившее в свет: тексты теле- и радиопередач, статьи в газетах и журналах, книги и кинофильмы…

Несомненно, Ленинградский обком КПСС поставил на эту ключевую должность достойного человека – такого, в чьей квалификации не приходилось сомневаться: Марков «отличался тем, что умел выискивать крамолу там, где ее никогда не было», а все спорные вопросы докладывал в обкоме. Более чем десятилетнее руководство ленинградской цензурой сделало его известным в литературной среде – известным прежде всего своими охранительными тенденциями.

Однако в данном случае заключение цензурного ведомства относилось не к литературоведческим штудиям Азадовского и даже не к его стихотворениям или переводам. Это была экспертиза книг, изъятых у него при обыске 19 декабря 1980 года (изготовление таких документов являлось одним из направлений деятельности этого ведомства).

Российский историк цензуры Арлен Блюм уделил в одной из своих работ особое внимание именно этой сфере деятельности Горлита. Запросы такого рода, сообщает А. Блюм, поступали из Управления КГБ с завидным постоянством, особенно их было много в 1970-е годы. Запрос приходил одновременно с печатными материалами, на которые требовалось заключение; при этом в бумаге обычно указывалась лишь численность материалов, а также номер дела, по которому они проходили. Несмотря на анонимность – цензура не знала, у кого материалы были изъяты, – сам жанр такого запроса, а также запрашивающая организация – Управление КГБ СССР – не оставляли особенного выбора для цензоров в трактовке присланных печатных изданий. Словом, на свой конкретный запрос КГБ всегда получал конкретный ответ, содержание которого было известно заранее. Ведь и книги для такой экспертизы отбирались вполне квалифицированными сотрудниками.

Итак, материалы, изъятые у Азадовского 19 декабря, поступили на экспертизу вечером того же дня. И уже 22 декабря Управление по охране государственных тайн в печати выдало свое заключение, на котором стоял гриф «Для служебного пользования». Приведем содержательную часть этого документа:

Леноблгорлит выдал сие заключение, следователь присоединил его к материалам уголовного дела. Но, как сказано выше, такие документы появлялись на свет большей частью по запросу КГБ, а не следователя райотдела милиции. Однако ничего указывающего на заказчика экспертизы в уголовном деле вообще не имелось. Даже сам факт этой экспертизы вызывает вопрос: законно ли она присутствует в деле? Экспертизу следовало проводить в соответствии со статьей 184 УПК РСФСР, и в кодексе относительно порядка назначения экспертизы черным по белому сказано: «Признав необходимым производство экспертизы, следователь составляет об этом постановление, в котором указываются основания для назначения экспертизы, фамилия эксперта или наименование учреждения, в котором должна быть произведена экспертиза, вопросы, поставленные перед экспертом, и материалы, предоставляемые в распоряжение эксперта».

Ничего этого в деле не было – ни постановления об экспертизе, ни сопровождающих писем, ничего… Впрочем, на свет появилось весьма примечательное постановление лейтенанта Каменко – уже вслед состоявшейся экспертизе:

Авантюры над бездной

Второй документ должен был, по замыслу следствия, пролить свет на события 1969 года – дело Ефима Славинского. Но не только. Этот документ, оказавшись в уголовном деле Азадовского, должен был оправдывать ту статью УК, по которой ему было предъявлено обвинение: коль скоро в 1969 году гражданин был привлечен в качестве свидетеля по делу о наркотиках, то нет и не может быть ничего удивительного в том, что в 1980-м у него нашли их дома.

Кроме того, как учит руководство для следователей (1971), «сведения о прошлой жизни и деятельности обвиняемого необходимы, чтобы получить полное представление о нем как о члене общества». Вероятно, именно с этой целью в уголовном деле появилась копия статьи из газеты «Ленинградская правда». Никаких ссылок на процессуальный кодекс, объясняющих приобщение этой никем не подписанной и никем не заверенной машинописной копии к материалам дела, опять же не было; да и к чему какие-то ссылки, если это статья из главной городской газеты! Тем более что материал прекрасно вписывался в канву уголовного дела, красочно отображая «истинное лицо» нашего героя.

Таков текст статьи. Впечатление, которое она могла произвести на Азадовского, было тем более ошеломляющим, что ведь он-то абсолютно точно знал: эта статья в действительности никогда не была опубликована. Ее никогда не было! Откуда же она взялась в уголовном деле?

Прежде всего, о подлинности этой «статьи». После суда над Азадовским высказывались мнения, что эта статья – фальшивка, «изготовленная в недрах ленинградского КГБ». Тем не менее этот текст – подлинный, и нет никаких признаков, по которым его можно было бы признать фальшивкой. Он аутентичен событиям осени 1969 года и явно написан по следам судебного заседания 29 сентября, на котором Славинский был осужден по трем статьям УК РСФСР – хранение и приобретение наркотических веществ с целью сбыта (224, часть 1), покушение на те же действия (5-224, часть 1), содержание притонов для употребления наркотиков (226) – и получил в общей сложности 4 года колонии общего режима.

Кроме того, и сам Ефим Михайлович Славинский, ныне проживающий в Лондоне, в разговоре с нами подтвердил подлинность этой статьи. Действительно, пояснил Славинский, уже после суда, когда он дожидался в Крестах решения по кассационной жалобе, к нему пришел «журналист» и долго беседовал с ним. Возможно, он и был журналистом, но его превосходная осведомленность и прежде всего знакомство с материалами дела наводили на мысль о некоторой специфичности его редакционных обязанностей.

В контексте дела Азадовского нетрудно заметить, что статья имеет очевидный уклон: Азадовский здесь стоит как бы особняком; ему уделено больше внимания, чем остальным. На фоне изображенного автором морального ничтожества друзей Славинского – «В следственном управлении УВД выкладывали все, что знали, беспощадно топя и пиная друг друга» – больше всех достается как раз Азадовскому. И тому причиной, по-видимому, принципиальная позиция Азадовского на следствии, когда он не дал вообще никаких показаний против Славинского. Впрочем, Азадовскому в тот момент, даже если бы он признал факт курения гашиша и продемонстрировал «полное раскаяние в содеянном», все равно ничего серьезного не угрожало: по действовавшему в 1969 году Уголовному кодексу ни он, ни другие свидетели не подлежали уголовному наказанию «за травку», и те, кто признал курение анаши в доме Славинского, не считались даже соучастниками. Тем не менее Азадовский занял на следствии резко отрицательную, почти вызывающую позицию, и, вероятно, именно это сыграло особенно раздражающую роль. Попутно опровергнем слова «журналиста» – большинство друзей Славинского держалось на том процессе пристойно и даже твердо. В результате некоторые, как, например, Ю.А. Клейнер, долго потом не могли найти работу по специальности; другие же уехали за рубеж.

Второе, что бросается в глаза, – это обличительные пассажи, посвященные американским профессорам, которые на поверку все как один оказываются злостными «наркоманами». Высказывая сочувствие американским студентам, у которых оказались такие наставники, автор создает обобщенный моральный облик американского преподавателя. А упоминание о том, что эти профессора объявлены нежелательными персонами в СССР, указывало и на более серьезные вещи. Автор как бы дает возможность читателю самому сделать очевидный вывод: мол, эти ученые не просто профессора… И подчеркнутая близость Азадовского к американцам – как минимум тревожный сигнал.

Что касается выдворения Уильяма Чалсмы – это тоже чистая правда: 6 июня 1969 года советское правительство предписало американскому профессору, проходившему стажировку в Пушкинском Доме Академии наук СССР, в течение 24 часов покинуть пределы СССР. Посольство США сообщило об инциденте агентству Associated Press, и затем эта информация сразу появилась в американских газетах. При этом советский МИД, указав причину высылки («в связи с проводимым уголовным расследованием»), подчеркнул, что никаких обвинений против самого профессора не выдвигается.

В заключительных строках статьи «И. Иванова» опять прочитывается скрытый удар по Азадовскому, когда автор говорит о намерениях «“делать” научную карьеру» и «примерять кандидатские звания». Однако следующие слова – «сейчас их обуял страх: институты могут отказаться от соискателей, запятнавших себя общностью с наркоманами», очевидно, свидетельствуют о том, что корреспондент знал о готовящемся отчислении Азадовского из аспирантуры.

По какой же причине эта статья так и не была в октябре 1969 года опубликована в газете «Ленинградская правда»? Азадовский, как мы уже знаем, был отчислен из аспирантуры по письму из Следственного управления от 12 августа 1969 года в самом начале сентября. То есть к тому времени, как эта статья должна была идти в печать, над Азадовским уже свершилось «правосудие», и смысл публикации во много терялся. Кроме того, уж слишком неприглядно выглядят советские граждане в этом тексте – ведь дело Славинского преподносилось как исключительный случай, тогда как по рассказам автора статьи можно было предположить, что советская молодежь, к тому же не чуждая научной карьеры, расположена к вольным разговорам и курению расслабляющих злаков. Да и нельзя было настолько подрывать официальную установку: в стране победившего социализма нет и не может быть наркомании (потому, кстати говоря, долгое время употребление наркотиков и не каралось законом). Учитывались, кроме того, и внешнеполитические обстоятельства 1969 года: официально провозглашен был курс на «разрядку международной напряженности», и такая статья явно не вписывалась в ту ситуацию, которую лекторы рисовали на политинформациях.

Возникают, наконец, еще два вопроса: кто такой И. Иванов и где эта статья сохранялась более десяти лет? Несомненно, «И. Иванов» – это авторский псевдоним, а псевдонимическая нарочитость умышленна – уже редакция газеты при публикации вольна была заменить его на свое усмотрение.

Второй и более существенный вопрос – из какого нафталина был вынут этот текст. Безусловно, статья никак не могла храниться в уголовном деле Славинского, потому как написана уже после суда и никакого процессуального отношения к этому делу не имеет.

Вот тут-то и остается единственное разумное предположение: этот документ был вынут из другой папки – того дела, которое касалось разработки самого Азадовского или же, что даже вероятнее, Ефима Славинского. Ведомство, в течение более чем десяти лет сохранявшее текст этой неопубликованной статьи, а теперь столь своевременно приобщившее его к материалам нового уголовного дела, могло быть только одно.

Не желая оставлять этот документ без биографического комментария, заметим, что свидетели, проходившие по делу Славинского, как и лица, упомянутые в статье И. Иванова, оказались не настолько уж человеческими отбросами, какими их изображает неизвестный автор.

Энтони Филлипс (A.V. Phillips) был математиком, крупным топологом. Он окончил Массачусетский технологический институт, продолжил образование в Париже, а диссертацию защитил в 1966 году в Принстонском университете и до сих пор занимает профессорское место в Университете Стоуни-Брук (штат Нью-Йорк). Говард Уильям Чалсма (Тьялсма, H.W. Chalsma (Tjalsma)), сотрудник и помощник русского поэта Юрия Иваска в Amherst College Массачусетского университета, знаток и исследователь поэзии русского модернизма, переводчик русских писателей, который благодаря своему знаменитому семинару по истории поэзии русского зарубежья в Корнеллском университете вырастил целое поколение западных русистов. И, наконец, Джордж Гибиан (G. Gibian; 1924–1999), профессор Корнеллского университета, оказался подлинным подвижником русской литературы на Западе: им издано более 20 книг и переводов русских авторов на английский язык; именно он одним из первых открыл миру обэриутов. Он был наиболее близким знакомым Азадовского из названных американских профессоров и, по словам Славинского, также не курил анашу и приходил в дом «Славы», как его звали друзья, исключительно ради общения.

Но и то «отребье», которое в красках автора статьи представляют собой наши соотечественники, тоже требует комментария. Мы здесь видим литературный (и отчасти богемный) мир – поэты Ленинграда Алексей Хвостенко (1940–2004; с 1978 – за границей), Леонид Ентин (с 1978 – за границей), Игорь Мельц, не без симпатии увековеченный Бродским в «Школьной антологии» (1969): «А здесь жил Мельц…» Остальные тоже, несмотря на дурман, оказались вполне состоявшимися людьми: студент-заочник матмеха Александр Нахимовский (с 1971 – за границей) стал крупным специалистом по математической лингвистике и языкам программирования, профессором Университета Колгейт в Нью-Йорке, а его жена – профессором русской кафедры того же университета; лаборантка Лариса Волохонская (сестра поэта Анри Волохонского) – успешным переводчиком русской классики на английский язык (с 1973 – за границей); студентка Елизавета Берг-Кирпичникова (внучка академика Л.С. Берга) – биологом и литератором (с 1976 – за границей); переводчик с английского Юрий Клейнер ныне – известный лингвист, профессор Петербургского университета…

Характеристика

Впрочем, мы отвлеклись. Перейдем к третьему важнейшему документу уголовного дела – характеристике с места работы. Что можно написать о преподавателе немецкого и английского, который пять лет руководил кафедрой иностранных языков в ЛВХПУ имени В.И. Мухиной, а вместе с рекомендацией к переизбранию на новый срок получил очередное предложение вступить в ряды КПСС? Можно было просто воспользоваться недавней и вполне доброжелательной характеристикой, выданной Азадовскому два года тому назад для представления в бюро обмена жилой площади (ибо какой же обмен без характеристики!).

Но «пособие для следователей» требует иного подхода к столь важному документу:

Это в действительности означает, что арестованный уже не имеет шансов получить положительную служебную характеристику, да и как можно положительно аттестовать сотрудника, если характеристика на него затребована из органов внутренних дел, которые обвиняют его в совершении уголовного преступления. И руководство Мухинского училища нисколько не подвело следователя Каменко – выдало Азадовскому совершенно особую характеристику.

Здесь нужно сказать, что оформление характеристики в те годы, да и вообще в советскую эпоху, было облачено в определенные процедурные рамки: текст ее составлялся, как правило, коллегиально, обсуждался и формально утверждался профсоюзом и/или парторганизацией. То есть сам факт выдачи характеристики подразумевал, что документ этот выдан коллективом и протокольно согласован на заседании парткома или профкома; именно поэтому в личном деле всегда сохранялась копия этого документа.

И вот Азадовский, знакомясь с материалами дела, изумленно читал характеристику, подписанную «треугольником», то есть директором, парторгом и профоргом Мухинского училища. В его случае это были: и.о. ректора В.И. Шистко, секретарь партбюро В.Я. Бобов, председатель профкома Л.Н. Бабушкина.

Все это была самая откровенная ложь от начала и до конца (что через несколько лет будет доказано Азадовским в судебном порядке). Ведь годом ранее ему выдали характеристику, хотя и менее подробную, однако прямо противоположного содержания:

Кроме того, уже было согласовано переизбрание Азадовского в должности завкафедрой на очередной пятилетний срок, 4 сентября 1980 года кафедра утвердила его отчет, и в конце сентября должны были состояться формальные перевыборы. Однако готовилась смена ректора, график переизбрания никак не утверждался – говорили, что «ждут решения министерства»… Вплоть до конца 1980 года вопрос о переизбрании Азадовского так и не был вынесен на Ученый совет.

В общем, несмотря на внушительный объем уголовного дела, Азадовский не нашел в нем ни единого документа, который характеризовал бы его положительно.

Зато как минимум три представленных в уголовном деле документа серьезным образом доказывали вину Азадовского. Нет, не как подсудимого по 224-й статье – в этом случае кроме «обнаруженных» среди книг пакетика, «крупиц» в карманах дубленки, а также результатов экспертизы вещества никаких прямых улик следствие так и не нашло. Вина его была куда более тяжкой, и народный суд не имел внутреннего права вынести ему иной приговор, кроме обвинительного. Перед судом, как свидетельствовали документы уголовного дела, должен был предстать прежде всего человек аморальный, которому нет места в социалистическом обществе.

И само уголовное дело, возбужденное по чисто уголовной статье, было настолько насыщено материалами в духе 70-й или 190-1 статей УК РСФСР, что оно уже естественным образом смещалось в область морали и даже идеологии. И в результате дело Азадовского оказалось типичным образцом уголовного дела с «политическим» уклоном, подтверждая характеристику, данную В. Буковским:

Предварительное следствие по делу Азадовского с такой задачей успешно справилось, и уже не было важно, сколь незыблемы доказательства непосредственного обвинения, потому как следствие доказало более существенные факты – моральную ущербность, червоточину самой личности обвиняемого, его чуждость нашему образу жизни, его неприемлемость для советского общества. И не имело особенного значения, какое ему предъявлено конкретное обвинение – хранение ли наркотиков, спекуляция или тунеядство…

Приговор за само уголовное преступление всегда оказывался в такого рода делах чистой формальностью. Ознакомившись с характеристикой и иными документами, характеризующими «личность», суд всегда вынужден был принять единственно правильное решение, дабы оградить советское общество от влияния «отщепенца».