Иисус Христос или путешествие одного сознания (главы 1 и 2)

Мои доходы росли так быстро, что вскоре, смотря по телевизору объявления, увидел, что спокойно могу купить на Сахалин и обратно билет на самолет и обернуться за неделю до весенней сессии. Сходив по указанному адресу за билетом, я так и сделал. Незадолго до поездки мне приснился сон, в котором без зрительных образов, а на каком-то понятийном уровне Павитрин пытался поработить мою душу. Моя душа, так же как и его, выглядела точкой, только моя была желтой, а его - черной. За его душой тянулось нечто, похожее на покрывало, чем он пытался меня накрыть. Этот сон вошел в мою память в статус видений, точкой отсчета или фактом, ответа на которые я не знал и которые оставались в моей голове, как факт чего-то происходящего со мной, что несло дополнительную тревогу. Если те осенние сны, какими бы они жуткими не были, остались у меня в категории снов, т. к. я понял образность той информации, которую они сообщали, этот сон не забылся подобно им, хотя он выглядел полусимволами. Он был намного реальней тех образных переживаний.

Состояние моего здоровья становилось мне все менее и менее понятным. Разгружая цемент, однажды я почувствовал, что мои конечности, как и тело состоят как бы из двух половинок в толщину, буквально подобно костям предплечий и голеней, и занимающих положение костей, особенно конечности. Причем подогнаны они друг к другу только в местах сочленений костей. Словно плотью моего тела были одни кости. На всем же остальном их протяжении между этими половинками моего существа внутри, как и между костями - пустота. Прочность конечностей и тела от этой пустоты сильно проигрывала. После одной разгрузки цемента, в ходе которой я почувствовал, что в буквальном смысле могу переломиться, я понял, что надо тяжелые работы оставлять.

Увеличение моей общественной деятельности несло и увеличение деятельности Павитрина в правом полушарии. Теперь я уже привык к его присутствию, хотя по-прежнему не мог понять, как я могу его слышать и как от него отвязаться. Однажды я ночью отлучился на час с дежурства, чтобы приготовиться к завтрашнему учебному дню. Я ехал на своем велосипеде домой, когда увидел знакомую девушку с парнем на остановке. Девушку, к которой я был не совсем равнодушен. Когда я подъехал было к ней поговорить, хотя бы обменяться двумя-тремя фразами, ее ухажер рявкнул на меня, что им своих проблем без меня хватает. Я попрощался с ней и повернул велосипед. Она мне вдогонку сказала, что позвонит. Весь вечер я думал о ней и ложась ночью в сторожке на нары, вдруг увидел промелькнувшее во мне видение сплетенных тел. Оно было как раз в центре моей груди и, понятно, вызвало во мне известные чувства. Была это галлюцинация или реальность - не знаю до сих пор, хотя уверен, что второе. Тогда это не имело особого значения - ночью раньше, ночью позже. Само же мое мышление изменилось настолько, что я мог просто как раньше думать лишь в порядке исключения. Так редко. Я ехал на дежурство.По дороге хотел заехать в общежитие к своей сокурснице Люде забрать свою курсовую, которую я дал ей почитать. До общежития оставался квартал, когда я попытался представить путь своего следования. Из моей груди с направлением моего внимания на квартал, по крайней мере я так видел, вытянулось приведениеобразное существо, изогнулось вместе с ходом моего внимания и мысли направо до входа в общежитие и как бы застряло в одной из комнат в центре здания с концом движения моей мысли. Это было наложение моей попытки образного мышления на реальность, так как здание общежития я уже видел. Но механизмом моего мышления часто был не невидимый обычно ум, заключенный внутри головы, а мое духовное тело оно само вытягивалось из меня вслед за моей попыткой подумать. Разве переживая такое можно чувствовать себя нормальным, когда я помнил себя думающим внутри себя? Сейчас же я просто не мог управлять своей мыслью -содержимым своей головы иначе.

Павитрин неотступно следовал за мной в течение всей поездки на Сахалин. Я уже так привык к его присутствию, что стал проговариваться близким по поэтому поводу. Его внушения стали настолько сильны для меня, что я предпочел купить куртку на его стиль, чем ту, которую убеждал взять меня Боря, говоря, что эта убогая.

-Эту куртку мне указывает взять Павитрин, и я не хочу с ним спорить, - сказал я Боре, вызвав у него недоумение.

-Пусть будет так, - сказал он, удивившись. Я же чувствовал, что если я возьму другую куртку, то меня не оставят сомнения, подобные Павитринским: "Правильно ли я поступил?" Проблема что и как делать всю жизнь была его проблемой. Указал же мне на нее он тем, что из глубины правого полушария, правого глаза, как будто что-то ткнуло мне на нее, и мой взгляд выхватил из висящей одежды фасон и цвет, любимый Павитриным. Структура в голове сработала сама, а я ей подчинился. Разговаривая с Зиной - Бориной невесткой, я раз прочитал ее мысли, когда она ожидала Бориса, обещавшего заехать за мной, гостящим у Зины и Славы.

-Ты опасный человек, - сказала она.

- Я не опасный, - обиделся я, вызвав у нее смех. Когда она выходила в соседнюю комнату, что-то живое, по форме и цвету напоминавшее вату, наползало мне со спины на затылок и немного сползало вниз, вызывая у меня мысли, что может быть это она, Зина, уходя на кухню и готовя там стол, возвращается в зал своим духовным телом, чтобы послушать мои мысли, о чем я сейчас думаю. Точнее, я не знал, кто это делает она или Павитрин. Задержавшись в гостях у Зины и Славы, я возвращался пешком из города. Вдруг из меня перед моими глазами вынырнуло нечто, напоминающее карамельку чупа-чупс - 2 глаза на гибком только шнуре. Эта сущность осмотрелась по сторонам - где я нахожусь - и нырнула назад в тело. "Потерялся как личность, - печально подумал я. - Кто что хочет делать со мной - тот то и делает. А я ничего не могу поделать с этим". Когда я летел с Сахалина, у меня из груди опять вынырнуло нечто и, осмотревшись по сторонам и посмотрев в иллюминатор, нырнуло назад в грудь. Мое тело и голова были окружены просторной прозрачной оболочкой, напоминающей скафандр, и эта сущность выныривала в промежуток между телом и ней. Сзади же на голову наползала масса, подобная той, которую я видел в гостях у родственников и после похода в гости к Павитрину 3 января. Но сейчас я был уверен, что это Зина слушает, с какими мыслями о ее гостеприимстве я остался. Я ежился, несмотря на то, что к ее гостеприимству нельзя было даже придраться.

Я уже давно начал замечать, что часто восприятие людей и мира у меня не такое, как у них, не классическое. Иногда это наблюдение вызывало целое состояние - да кто я в конце концов - дурак или нормальный? Но никто, в том числе и я сам, не мог мне дать ответ на этот вопрос. А границы здравого смысла в действиях, которые раньше были критерием моего ума, теперь с верой в мудрость, правящую миром и моим сталкиванием с многомерностью мира делали расплывчатыми те границы. Лично мне не нужно было ничего, так как у меня практически было все, как и потому, что вся мораль социализма вместе с духовной направлены на отказ от материальных благ душой. Необходимое же для жизни я не хотел ни хватать, ни пробивать и брал только то, что она давала. Но прежде, чем делать новые шаги, в том числе и те, которые мне полагались по законодательству, я останавливался в раздумье - а надо ли мне это? Все новое, если оно не было для меня насущным, я начинал со скрипом и вздыхал облегченно, лишь когда оно оставалось за моими плечами.

Однажды выполняя коллективную работу - побригадный чертеж одного графика - я сидел между моими сокурсникамиками - Сашей Бабушкиным и Светой Барановой. Они вычисляли размеры таблицы, рисунок графика. Что касалось меня, то я пытался делать то же, что и они. Но я не мог свободно оперировать головой, точнее цифрами, закладываемыми в нее и фактами, выводимыми из них. Оперировать быстро для этой работы, а не вообще. Но сначала я этого с минуту не замечал. Я сидел на стуле, а они стояли по бокам от меня. Каждый из нас активно вносил предложения по поводу того, как лучше построить график, делился своими знаниями, которые у каждого, понятно, были направлены на одну волну. Внезапно я увидел, что все мои озарения обязаны Сашиному мышлению, просто я его опережаю, прежде, чем он открывает рот сказать о своих идеях. Почти то же самое у меня происходило и со Светой. Я стал сдержанней, чтобы не создать неудобное положение, но собственно моя голова продолжала работать в прежнем режиме, и из открытых мои озарения в унисон с Сашиными стали непроизвольными. К своему ужасу я начал обнаруживать, что делаю с ним синхронные движения головой и телом, когда вместе с пришедшей мыслью он перемещал внимание на другой конец графика. Я вообще смутился и не знал, что делать. Может быть, я своим полем отбил у них желание работать, передав им желание оставить эту работу на потом, но к моему великому счастью они решили разделить работу каждому члену бригады, а саму работу делать дома.

Вместе с тем сам процесс обучения традиционным знаниям стал для меня терять смысл... Сидя однажды расслабившись на семинарском занятии я вдруг почувствовал, как моя голова начинает медленно поворачиваться в сторону, как будто кто-то ради интереса опробовать свои способности, пытается несколько сжимая мою голову полем, поворачивать ее в сторону. При этом было чувство, будто моя голова в толщину состоит из большого числа слоев, повторяющих ее и верхней части туловища -контур моего бюста. При этом эти слои разомкнуты с лицевой стороны моего туловища и, перекрещиваясь, расходятся в разные стороны под прямым углом. Чувствовалась какая-то взаимосвязь между этими слоями и этой тягой моей головы. Как будто кто-то тяжелый сидел во мне и пытался повернуть меня без моего желания. Я оглянулся назад, пытаясь понять, кто из моих однокашников это делает. После проверки моей сенситивности Андреем Кульмановским я мог быть готов к любой другой проверке. Более того, я точно был уверен, что для трех человек в группе слово "экстрасенсорика" не пустой звук, и они пользуются своими способностями. Посмотрев на них, я ничего не мог заподозрить, так как они внимательно слушали докладчика. Тогда я заподозрил Сашу Бабушкина, полулежащего на своей парте и думающего о чем-то своем. В его позе чувствовалось напряжение. Я написал и передал ему записку: "У Брюса Ли любимой поговоркой была: "Мои действия зависят от ваших", и я разделяю ее. Прими это к сведению". У Саши был конфликт с нашим преподавателем, который слушал докладчика, сев за парту впереди меня. Саша подумал, что записку передал преподаватель и стал еще напряженней думать, как ему сдать зачет по этому предмету. После урока он опять подошел к преподавателю со своими претензиями, не показывая записки, и его подход закончился новым взвинчиванием отношений. Когда преподаватель ушел, и Саша тоже выходил из класса, я, успев уже куда-то сходить, столкнулся с ним в дверях.

-Я надеюсь, что ты больше не будешь делать глупостей ? - сказал ему я, не подозревая еще, что он к преподавателю подходил из-за моей записки.

-Каких глупостей ?

-Тех, о которых я написал в записке.

-Так это ты ее написал?

-Я.

-Так это ты делаешь глупости, - воскликнул он. Я, посмотрев на него, не стал ничего говорить. Так было надежней.

Я был у подруги, когда среди ночи вдруг увидел Павитрина, который глядя мне в лицо спрашивал у меня: "Ну и зачем ты это сделал? Зачем ты сломал мне защиту?" Вдруг я почувствовал какое-то движение рядом и проснулся. В ужасе обнаружил я себя в гостях, а это видение сном. Павитрин находился у меня под сердцем, а вопрошал он меня, подняв свое лицо вверх. Видение было таким реальным, что я не знал сон то или нет, также как и то -отвечал я ему только во сне или вслух. Говорил я вполне осознанно и хозяйкой этот мой разговор, мне показалось, был воспринят как бред.

Вскоре я стал замечать, что постоянное вмешивание Павитрина в мою жизнь приобрело иную форму. Откуда-то сверху, с внутренней части головы, на меня или на мой мозг в правом полушарии капля за каплей капает какая-то жидкость, каждым своим касанием моего мозга рождая у меня голос Павитрина: "Куда идешь? Зачем? Не надо". Голос был бесцветный, монотонный, но такой, что не прислушаться к нему было нельзя. Сам Павитрин виделся мне монстром, лежащим на своем диване и наблюдающим за моими перемещениями, тренируя свои способности. Его видение окружало место падения капель жидкости на ткань мозга. Одновременно я чувствовал сильное раздражение этой ткани. Была и другая непонятность в том же правом полушарии. Иногда и очень часто в нем я видел нечто похожее на голубую бесконечность. Она выглядела микропанорамой. Почему она во мне, я понятия не имел. Но я занимался медитациями, и ее присутствие вполне незаметно для меня могло развиться.

Глава 3

Психоз и попадание в больницу.

В конце апреля ночью меня разбудил вопрос:

-Как ее звали?

-Вика,-бессознательно ответил я, просыпаясь. Голос был Вадика.

- Вадик, это ты?

Молчание.

-Ты можешь мне ответить?

Тишина. Она была предательской. Ужас, который я пережил, обнаружив его у себя в голове допрашивающим меня о находящемся в самом сокровенном, а себя бессознательно отвечающим, не давал мне успокоиться."А, может быть, он и в другие ночи меня также допрашивает, а я также отвечаю! - была следующая мысль. -А потом при встречах он улыбается, вычисляет меня до конца и так же с улыбочкой провожает". Смириться с этим я не мог. Я встал, одел лыжный костюм и устроил себе очередную пробежку, подобную тем, которые я иногда делал по желанию. Я бежал по дороге. В районе Чигиринского водохранилища я почувствовал, что мое тело разделяется на две части - переднюю верхнюю и заднюю нижнюю. Первая часть, включая в себя всю голову и тело, заканчивалась на уровне пояса, вторая, начинаясь на уровне основания первой части, включала в себя ноги. Они висели в воздухе и механически двигались из-за движений моего тела. Между ними была щель. Эта щель внушала мне ужас. Ведь обе эти части - мое единое тело. Какая между ними может быть щель? Но если есть щель - значит тело может распасться на две части? Теоретически это так, а практически? Почему я раньше жил, не задумываясь над этим и без этих проблем? Откуда взялась эта щель? Я не боялся особо боли, не боялся разломиться на обе части. Я боялся щели. Я ведь должен был о ней как-то думать. То есть о себе, состоящем из двух частей. А как это возможно, если я все жизнь представлял себя одним целым? И как мне сейчас нужно было относиться в динамике жизни к этому положению вещей? Как я должен представлять взаимоотношение этих двух частей? Я разрывался от боли и ужаса. Неразрешимость этой проблемы умом родило у меня догадку, что от нее надо просто отталкиваться и не думать о ней. Стало легче.

Павитрин не собирался отвязываться. Я решил попробовать криком заглушать его присутствие и утверждать себя. Мой крик "киай" был совершенным, несмотря на то, что с конца августа я чувствовал постоянное унижение. Мне самому даже становилось себя страшно. Но Павитрин был смелее. Где-то далеко, кажется на повороте дороги к селу Новотроицкое - в 10 километрах впереди возник его образ. И тут возникла мысль: "добежишь до Павитрина - сможешь с ним справиться". Расстояние меня поразило и какое-то чувство подсказывало, что никаких гарантий выполнения этого обещания нет. Уже далеко сзади остался поворот дороги на Моховую Падь. Несмотря на холодный ветер, мне было тепло. Не только от бега. Движение начало слоями снимать с меня нечто, похожее на прозрачное покрывало. Слои широко расходились один относительно другого, образуя вокруг меня словно воздушную подушку. Я был в гармонии с внешним миром - не мерз, и не потел. Но с внутренним ... На тринадцатом километре с Павитриным я вошел в компромисс, а грузовая машина, идущая вгород, взяла меня с собой.

Это было начало активной стадии психоза. Приближалась сессия. Уверенность в том, что я знаю все, расслабляла меня в подготовке к ней. Неуверенность в себе из-за своих состояний оттягивала начало сдачи мной зачетов. Конфликт с молодой преподавательницей, требовавшей от меня рассчитать и заполнить таблицу, смысла в которой я не видел, опять подвел меня к желанию бросить институт. Я не видел смысла начинать делать и не хотел делать из-за, по-моему, абсурдности пользования ею в жизни, так и потому, что само абстрактное мышление отнимало у меня уйму сил. Для заполнения же таблицы требовалось в голове одномоментно держать несколько цифр и фактов. И если сделать это я еще мог, то если я пытался начать ими манипулировать, я начинал ощущать свинцовость своей головы до этого, бывшей мгновение назад легкой. Решив было подчиниться, я пошел в читальный зал. Но едва я начал писать, как моя психика как бы разомкнувшись, впустила внутрь часть психической инъекции этой преподавательницы, оставленной на моем поле в виде ультимативного тона: если в ходе конфликта я пытался только доказать ей свои убеждения, то она настраивалась сразу против меня. Пока я не выполнял ее требований, эта ее энергия находилась на периферии моего поля головы и не тревожила меня. Едва я начинал подчиняться, поле головы размыкалось и от порции этой энергии я начинал чувствовать себя шестеркой от своей покорности с понятной вспышкой обратнопротивоположных чувств.

Послебольничный период.

После больницы я сутками лежал, почти не вставая. Болело все тело. Смыслом жизни стало перевернуться так, чтобы боль стала тише. Рекомендации врачей о приеме нейролептиков были оставлены в силе. Первую неделю я их пил исправно. Их прием нес мне какое-то облегчение через надежду. После недели лежки я стал вставать. Стопроцентное содержание меня матушкой и сестрой было для меня тоже двигателем к этому. Понемногу я начал делать возможное. Через полторы недели первый раз поехал на огород.

Когда я начал понимать, что повышенная деятельность всех моих слизистых зависит от нейролептиков, что и приносило мне основные страдания, так как из-за этого и своей заторможенности я не мог чувствовать себя нормальным, я взял курс на прекращение их приема. Тем более что мой лечащий врач показал свою полную прострацию по поводу их эффективности для меня: "Лет 5 попьешь, а там видно будет". "Я за полтора месяца с ума от них начал сходить, а ты хочешь, чтобы я 5 лет собой экспериментировал?"- сказал я матушке. Прекращение их приема было подобным сдаванию себя инопланетянам. Но для меня это было лучше, чем быть недоземлянином. Прекратил их пить я через 2 недели после больницы. Один раз, на огороде, почувствовав себя сильно плохо, я один уехал домой, принял свою норму и лег. Негатив прошел довольно быстро.

Я не знал, как к себе относиться. Я не мог понять, кем я стал. После тех космических мотивов, которые частично остались в моей памяти с тем же частичным осознанием и частичным осмыслением всего, что происходило, я стал опять напоминать себе школьного себя, с которым произшедшее нечто загнало в психбольницу. Я видел, что практически никто не может ни понять меня, ни дать мне ответа на вопрос, что со мной произошло. Но так как я сам не мог себе дать того же ответа, пришлось для осознания себя и своего прошлого принять внушаемую мне версию, что из-за какого-то расстройства психики у меня случились галлюцинации. Я был убежден и матерью и врачами, что стресс, случившийся в институте 6 лет назад, в этом не был причиной, так как они о нем ничего не знали. Я один раз сказал о нем матушке, но она не обратила на мои слова особого внимания, и столько же места осталось и в моей душе относительно его воздействия на мое настоящее. Я был просто переубежден их незнанием моего внутреннего прошлого.

Моя психика была настроена на космические чувства и сейчас. И не только субъективно. Я чувствовал себя открытым всей Вселенной. Солнце жгло голову невыносимо. И не так, как всегда. Сейчас это чувство было каким-то новым. Солнце жгло как-то напрямую. Мое сознание было чисто ото всего. Именно в то время я вспомнил слова Пифагора: "Дайте мне точку опоры, и я переверну вам всю Землю". Я не знал ни кто я, ни как мне себя вести с людьми, ни что мне делать в жизни. Обрывки прежних знаний и тут пришли на помощь: недеяние и неотталкивание жизни от себя. Точкой опоры в отношениях с людьми и для самоимиджа стали слова Лао-Цзы - "нетленны только мир и чистота".

Сознание требовало для себя какой-то зацепки, какого-то самоопределения. Мой прежний самоимидж экстрасенса был разрушен. Я вообще стал никем или просто собой, хотя и это было не совсем так. Едва ли нормой самоощущения можно считать боль. Но без знания жить невозможно. Тем более едва ли можно жить дальше, не зная, что с тобой произошло. Для того чтобы успокоить душу, мне нужна была если не правда, то правдоподобная версия о том, что со мной случилось. Моя душа это требовала так же, как ребенок требует от взрослых правдоподобную версию о своем рождении. Так как слова парапсихологов идут от души при ее избытке также как и знаний, даваемых ими, не мудрено, что причины своего попадания в больницу я начал искать в парапсихологической литературе. Просто я стал обильно закладывать в свое чистое сознание всю интересную мне информацию.

Если бы не белое пятно в прошлом с имиджем бывшего клиента психбольницы и полное отсутствие боли за будущее, можно сказать, что моя жизнь в то время была интересной. Вот где было полновесное второе рождение, правду о котором не знал никто. Я сам не знал, с какой стороны относиться к миру и людям, творящим его. Как ребенок, имея в своем распоряжении только душу, я судил обо всем только с позиции душевной гармонии. Глядя по телевизору "Санта-Барбару", я поражался людям, которые пытаются ради каких-то незримых и несущественных амбиций уязвить души друг друга, портя при этом отношения и здоровье взаимно по-пустому (а то, что они его портят, я видел зримо). И как они несвободны и эгоистичны в своей любви и сколько они теряют от этого. Созерцание человеческого несовершенства людей, которые не только в своих глазах, но и в глазах окружающих считаются нормальными, давало мне существенный самооправдывающий себя аргумент в своих глазах и перед окружающими. Попытки увиденное донести ближним не к чему не приводили, так как они или судили людей по направленности их действий или просто по своей симпатии, не задумываясь о большем, а мои слова принимались ими только как мое мнение. Мое общее отношение к людям в это время разделяло и было созвучно словам инопланетянина в американском фильме "Человек со звезды": "Странные вы люди - земляне. Ваши лучшие качества проявляются вами, когда вам труднее всего".

Вскоре после выписки я зашел к Павитрину на работу.

-Какой диагноз? - поинтересовался он.

- Шизофрения.

Его улыбка обожгла меня.

-Да ты просто раскрылся.

Я почувствовал, что, похоже, он прав. Я действительно был каким-то раскрытым, а во время психоза вообще чувствовал себя прозрачным. Как же закрыться я не знал. Раз он говорил это, значит, он знал. Значит, и мне нужно обрести энергетическую защиту от людей, в которой я бы чувствовал себя в безопасности. Эта задача стала моей целью.

По окончанию отпуска в начале июля матушка уехала на Сахалин. Вскоре я встретил знакомого парня, предложившего мне ночную работу в коммерческом киоске. Ночь с напарницей, проведенная мной на положении практиканта, отвернула меня от киоска, хотя это было и романтично. Обстоятельствами, отвернувшими меня от романтики, стало нежелание подчиняться парням, бывшими не всегда вежливыми - моим начальникам, как и остаточные проявления действия нейролептиков. Несмотря на заторможенность мышления, я легко сбивался на мысленные посылы покупателей, если не сказать, что я собой отражал все содержимое души собеседника, что мешало мне считать деньги, и несло опасность быть обсчитанным теми, кто, имея гармоничную для себя душу, умеет отключать совесть. Сестра, видя мои настроения, предложила мне пойти работать грузчиком за те же 2 тысячи, что и в киоске, к нашей соседке - тете Гале Запорожец - Фединой маме, работающей в коммерции. У нее я работал три дня, пока не почувствовал себя не на своем месте. Я работал через силу, едва таская ящики с напитком. Тогда сестра, заняв у знакомых денег, собрала мне партию товара и отправила меня с ним на Сахалин.

Нерестовая речка текла сразу за огородом. На следующий день после приезда я, стоя на мосту, сверху смотрел, как идет на нерест горбуша, и как мальчишки ловят ее на перекате сачком. А также как одна рыбина сама выскочила на гальку островка.

Поездка на море принесла мне еще больше впечатлений. Было пасмурно и ветрено. Я шел по кромке прибоя. Зная, что где-то здесь должна быть речка, я искал ее присутствие. Неожиданно в нескольких метрах от меня очередная волна схлынув, оставила на песке биться десятка два горбушин. Я опешил от такого зрелища.Но тут же понял что это и есть речка. Прибой набил бровку, и вода устья реки уходила в песок. Редкая сильная волна, которую караулили тысячные косяки рыбы, чьи спинные плавники я разглядел через минуту, достигала слияния с речушкой, делая глубину ее фарватера 10-15 сантиметров при ширине устья 1,5-2 метра. Это становилось иногда причиной рыбного столпотворения в устье. Поймав себе три рыбины, я пошел к машине, чтобы не встретиться с рыбинспекцией. Домой я вернулся, с недоумением вспоминая слова лечащего врача о пятилетнем приеме нейролептиков: я почти на ногах был уже через месяц, в то время как побочный эффект лекарств делал меня больным от одного психофизического состояния во время их приема.

Когда я приехал домой, на Сахалин засобиралась сестра. Она ехала с напарницей - дочерью матушкиной знакомой - девушкой лет на 5 моложе меня со стойким нордическим характером. Собирались они у нас. Когда я пришел домой и увидел ряды сумок, я кинулся помогать напарнице сестры их перетаскивать.

- Поставь на место, будет всякая бестолочь трогать мои вещи,сказала мне напарница. Сестра в этот момент была на кухне.

- Ой, да ради Бога, - сказал я и ушел в другую комнату. Как поступать дальше по отношению к ней, да и к себе, я не знал. Нанесенный удар болел, и я не знал, кто теперь я. Может, я действительно бестолочь. Но я не хотел сделать ничего плохого, и можно было мне сказать помягче, если я что-то делал не так. Если бы мне показали мою глупость, я бы безоговорочно согласился бы с тем, что я - дурак. Но просто нанесенный удар болел, накапливая силу для ответного удара. И тут ко мне пришла мысль. Если я ее сейчас убъю под давлением эмоций, мне ничего не будет - попаду только на некоторое время в больницу. А она, зная о том, что я лежал в психиатрической больнице, позволяет себе такие слова в мой адрес. Значит, дура она, а не я. С этой мыслью я успокоился.

Через год мы с ней даже, можно сказать, подружились, если бы у меня была гарантия, что подобных выражений в мой адрес не повторится, и я с удивлением открыл, что с ней, как сказал Аркадий Райкин, "...очень, очень можно... поговорить. О природе, о поэзии и о вас, женщины". Но извиняться передо мной она так и не стала - отхихикалась. До близости дело не дошло, слава Богу. Остановило одно ее выражение.

У сестры были проблемы в общении с одним человеком. "Он хочет, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним." В наших многочисленных выяснениях отношений я видел, что сестра стремится к тому же. В том, что она стремится к этому, я видел не желание отстоять спор со мной, а ее желание закрыть свою душу передо мной. Не дать моему интеллекту высчитать ее. Забрать всю сказанную ею во время разговора информацию назад. "Ты не бери для себя то, что не твое", - сказал я ей однажды, когда отношения были доверительные. Я имел в виду методы общения того человека. Она меня не поняла, как я понял позднее одну ее эманацию, но в этот момент я был уверен, что говорю понятно, и она ничего не переспросила.

Они уехали. Я остался один. Комплекс неполноценности у меня оставался от того, что я не чувствовал уверенности при общении с людьми. Я не знал, как с ними общаться, в то время как само посещение мной больницы я не делал особенной тайной. Иногда сам говорил это для того, чтобы в случае непонимания меня человек не делал радикальных выводов. Все остальные комплексы тоже отсутствовали, в то время как люди часто в штыки воспринимали мои советы для устранения их промахов, неделаемого или несовершенств.

Для устранения этого своего комплекса я пошел работать грузчиком в продовольственный магазин. Тем не менее за три месяца работы никто из коллег не определил мое недавнее посещение, в то время как я не был тихоней. Зная свое место, я, тем не менее, "не помнил ни чинов, ни имен", если в чем-то, даже в обращении начинал чувствовать унижение или подавление. Правда, не могу сказать, что у меня внутри было также гладко, как и внешне. Моя психофизическая система была разомкнута. Иные, сказанные мной слова, разом меняли весь мой гомеостаз и мне, несмотря на ситуацию, приходилось, не подавая виду о своем самочувствии, продолжать работать или общаться. Один раз, правда, придя на работу, я предупредил мою заведующую в том, что я могу потерять сознание и, если это случится, чтобы они не пугались. Я чувствовал повышенную слабость. Когда же после этих слов я почувствовал еще и страх женщин за то, что это может случиться, я поспешил их успокоить, сказав, что я ошибся. Женщины успокоились. После этого я решил надеяться только на себя.

Эта разомкнутость вместилища духа часто случалась при зимних работах на улице. Здесь выручал общий настрой на самооспартанивание или, если терпеть не было сил, избавляясь от последних комплексов, приходилось вести себя естественно ситуации - на втором дыхании. Комплекс неполноценности продолжал подпитываться и тем, что я не мог дать ответы на все, что переживал, хотя переживания эти давали мне паранормальный опыт для понимания и других встречаемых явлений, часто не были неприятны или неинтересны. Точнее, мое отношение к ним было как у простого человека: если человек здоров - ему все здорово. Все зависело от моего самочувствия.

Когда у человека случается явный срыв, он в своем, даже явно незавидном положении, начинает искать то, что его реабилитировало бы в первую очередь в собственных глазах. Я начал искать оправдывающую меня причину во внешних обстоятельствах и нашел ее в том, что я отдавал столько энергии людям, что параллельные миры, их живые существа, живущие рядом со мной, я поставил в опасное положение. Самих же этих живых существ, я не встречал ни разу. Прочитав у Б. Ш. Раджниша про то, что человеку для познания иррационального опыта необходим "прыжок" сознанием в экстремальные обстоятельства, я стал вспоминать из своего недавнего предбольничного прошлого подобные прыжки. И вспомнил. Это было поздним вечером. Я лежал в постели, готовясь отойти ко сну или уйти в никуда. Я никак не мог оторваться ни от своего тела, ни от голосов. Павитрин обещал мне помочь. Он руководил моим отделением от тела. Я расслабился и лежал, слушая его команды и голос Светы. Она была его ассистенткой и заинтересованным во мне лицом.

-Готов ли ты, Миша, уйти навсегда во Вселенную?

-Готов,- ответил я, подумав. Делать ведь мне больше было нечего в моем состоянии.

-Готов ли ты забыть всех своих родственников и все свои земные привязаности?

-Готов.

-Я считаю до трех и со счетом три, мы отделяемся от твоего тела. Раз. Два. Три.

Я оттолкнул от себя все свои мысли и полетел. Мироздание будто начало переворачиваться. Чтобы не вспомнить себя, мне нужно было отталкиваться от любых мыслей о прошлом земном, чтобы они не родили во мне прежних чувств и привязанностей с ними. И едва я в темноте Вселенной касался чего-либо, как немедленно отталкивался от него, прежде чем мог распознать на что я натолкнулся. Иногда это было моим телом, моими глазами. Я касался своих век, и они начинали вздрагивать от моего к ним касания изнутри. Я отталкивался от них, стараясь у себя вызвать к ним отчуждение и их забывание. Я пытался забыть и Землю, и свое тело. Я слышал лишь один голос Павитрина и разговаривал только с ним. Этот космический полет был романтикой, в которой я забылся. Проснулся я тогда утром в несколько светлом настроении и первое, что меня "обрадовало" - это свежий голос моего космического брата.

Опыт иррационального "прыжка" у меня был, а это значило, что я прошел духовную инициацию. Это меня успокоило существенно. Какая разница в том, что я побывал в психиатрической больнице, если путь в нее, как и пребывание в ней, позволило мне получить опыт, о котором большинство людей может только мечтать, чтобы стать действительно собой. Успокоившись, я стал и находить в себе то, что создавало моей душе преимущества по отношению к другим людям.

Возникали следующие вопросы:

Если дунуть - изо рта дыхание вылетает минимум на метр. Откуда оно берется, когда голова толщиной см 20? Куда уходят говоримые тобой слова? Что такое память? Если все происходит в настоящем, значит память сказанного должна оставаться вечной. Но ведь последующее я говорю, забывая произнесенное, т.е. чистым сознанием. Попытка заострить на этом свое внимание вызвала эффект сороконожки, т.е. конфликт с сознательным возвращением сознания в прежний привычный режим работы.

Я чувствовал с обратной стороны носа в голове оборванность каких-то горизонтальных трубчатых структур, которые, может быть, чуть выступали за носовой хрящ в поле действия глаз. Я чувствовал, в этих структурах присутствие индивидуалиностей Светы, Вадима, Славы, в той же последовательности, в какой чаще всего проявлялись их голоса во время психоза, и эти структуры часто определяли мои эмоциональные реакции, когда мне надо было их проявить. Я делал это так, как это сделали бы они, или как собой я воспроизводил их действия во время психоза, когда хотел понять, что они сейчас делают по отношению ко мне или чем занимаются сами.

Эта оборванность этих структур и моя выписка создавала у меня картину отношения ко мне со стороны врачей, хотя я видел степень их понимания моей души и понимал, что нельзя судить того, кто не знает. Что они и так сделали все, что могли. Что расскажи я о том, что я сейчас переживаю, я просто поставлю их в смущении в тупик. Не по поводу их отношения к себе, потому что для себя они найдут ответ, а для полноценной и законченной помощи мне.

Это мое подражание некоторым эмоциям Славы, Светы или Вадима, которые у меня вызывали симпатию, было мне приятно. Оно вызывало оживление некоторых после нейролептиков бездействующих тканей внутри головы, хотя параллельно с приятным, я чувствовал, некоторую ненормальность делаемого мной, также как и то что есть опасность возвращения в недавнее прошлое. Но здесь уже я чувствовал то лезвие бритвы что, где, когда и как можно проявлять на людях и по отношению к себе.

Сзади меня, за правым полушарием, возвышалась ступенькой или стеной нечто монолитное и темное, что воспринималось мной как прошлое. Эта ступенька и разделяла теперь мою жизнь в моем восприятии на ужасное недавнее прошлое, вернуться в которое было страшно даже в мыслях. А во все светлое, что было раньше, просто невозможно. Боясь повернуться назад, оставалось глядеть вперед как в мыслях, так и физически. Будущее с каким-то подернутым серостью просветом выхватывалось одним движением откуда-то слева.

Вскоре после выхода из больницы я получил письмо от Ильи.Мое последнее письмо, написанное отцу перед больницей, Илюша отнес в секцию йоги, куда он ходил и показал его своему наставнику. "У него засорена горловая чакра", - сказал ему учитель.

Но жить с тем ужасным самоощущением себя было невыносимо. Об этом твердил каждый твой жест. Все выглядело коряво, придурковато, убого и у меня не было никакого права доказывать людям обратное. Действительно ведь я побывал в психбольнице и самое главное продолжал не знать, что со мной произошло, так же как и чувствовать, что я не такой, каким был раньше. Также как и не знать, как стать собой прежним.

- Думайте обо мне все, что хотите - думал я о людях. А сам потихоньку начал думать о себе хорошо и более того - красиво: "Я красиво хожу, красиво сижу, мои руки и ноги делают изящные движения".

Когда я однажды взял в руки нун-чаки и попробовав ими покрутить, почувствовал в спине острую боль. Не в костях, а словно где-то на коже. Как будто две половины чего-то во время таких сложных движений как физических, так и психических не смыкались. Я оставил занятия нун-чаками до лучших времен, если такие наступят. О гитаре мысль казалась издевательством над собой.

Однажды я отправил 2 разных и больших письма в разные стороны света -на Сахалин и отцу в Тверь. Перед тем как бросить их в ящик, я задумался. Чувство подсказывало мне, что после этого я буду болеть. Когда я заканчивал писать каждое письмо оно у меня выходило из утоньшающихся психических каналов, двумя спиралями снимающихся с моего остова и сейчас висящими на нем. Отправка писем сейчас грозила мне разрывом моего духовного тела вслед за движением мыслями вслед за этими письмами. Если бы в письмах я выложился меньше - я чувствовал -можно письма было отправлять спокойно. Но тогда моя душа требовала, а сейчас встала перед этой проблемой.

Но кто сможет уничтожить свое вдохновение или даже отложить срок его реализации, если душа просит? Я сбросил письма в почтовый ящик.

Сначала я как всегда успокаивал себя, что переживу, что все пройдет. Но не проходило -слишком много было снято с тела. Я лег спать и уже бессознательно начал взывать к высшим силам, не прося, однако, ни у кого помощи. Просто стонал от боли, спрашивая за что мне это? Но вдруг в левом полушарии там где у меня находился филиал Иисуса я увидел нечто похожее на движение руки, успокаивающее поглаживание которой почти сразу сняло у меня боль. Это видение было у меня на месте левой щеки и в ней самой какой-то хоть и крохотной, но вполне осязаемой и главное действенной реальностью. Я тут же стал засыпать.

Затрудняюсь сказать что это было: или фрагмент моего образного мышления с элементом бессознательного аутотреннинга, вызванным моими эмоциями, или чья-то помощь из параллельного мира, может быть даже и самого Иисуса. В тот момент я об этом не задумывался, но в то время обдумывая подобное, я использовал 2 возможных варианта:элемент образного мышления, или реальность параллельного мира.

Одна прочитанная мною книжка, вызвавшая сомнения о прошлых моих "галлюцинациях":

" В квартире пропали доллары, хранившиеся на полу под ковром. Определив место, где были спрятаны доллары, Игорь ушел в прошлое, уменьшился до величины котенка и встал около долларов. Видит, подходит седой и худощавый мужчина, наклоняется над ковром, достает доллары , внимательно их рассматривая.

Глазами этого мужчины Игорь хотел увидеть из каких купюр состоит пачка долларов, но увидел расплывчатые цифры. Из этого он сделал вывод, что мужчина плохо видит."

Как вы отнесетесь к тому, если вам нужно идти в общественное место, где нужно много общаться, а вы садясь за стол, так страстно начинаете хотеть съесть чеснок, лежащий перед вами, что нет никаких сил удержаться от этого. Так страстно, что начинаете чувствовать в этом, что-то паталогическое, потому что у вас остается здравый смысл, как на вас будут смотреть, сейчас люди, уловив этот запах. И осознавая все это, тем не менее этот чеснок вы съедаете.

Чувство так сильно, что начинаешь смотреть глазами на тот промежуток пространства, находящийся между вами и чесноком, не сомневаясь, что увидишь при этом то невидимое что тебя тянет. И действительно видишь как из той половины тела, которая вас больше всего беспокоит к чесноку тянется прозрачная полоса или такой же или розоватый слой микрочастиц, который и просит, чтобы этот чеснок, оказался у тебя во рту. При этом чувства, которыми заряжена эта предающая тебя сторона тела по отношению к тебе самые издевательские. Точнее -снисходительные. Как в общем можно оценить происходящее? Я так и оценивал.

Игорь Сатпремов после одной соместной вечеринки, почувствовав мое отношение, стал уходить. Одевшись, он стал закрывать свою душу. Я смотрел как прозрачная полевая масса, висевшая перед ним и бывшая до того незаметной начала передвигаться через его голову за его спину. С окончанием его слов ее, всю переместившуюся за его спину, я опять перестал отличать от воздуха. Но Игорь каким был, таким и остался."Ну и в чем же ты изменился, и что вообще от этого изменилось,- с болью подумал я.- Зачем это все надо было говорить, выражая недоверие". Но посмотрев на него я увидел, что, благодаря сказанному, он стал уверенней в себе. Я понял, что произношение Игорем этого набора слов служит ему своеобразной мантрой, приводящей его психику в необходимое ему состояние.

В автобусе на меня упали лыжи. Точнее не успели упасть, так как я развернулся в тот момент, когда они начали свое движение и спокойно взял их в полете рукой, не видев их до этого периферическим зрением.

Я смотрел по телевизору наших политиков. Для меня была понятна проблема избирателей. Они были плохими психологами вследствие несвободы своей души. Как человек, который превыше всего ценит свою собственную свободу и независимость изберет себе в начальники того, кто заявляет, что его цель - мировое господство? У каждого человека свой жизненный путь, и если кто-то насильственно в каком-нибудь вопросе его пересекает, пользы для пересекающего не будет. Если только тот, что он получит от жизни урок. Сейчас же людям давалась возможность свободного выбора своего будущего, а миллионы людей сажали себе на шею таких желающих. Что тут говорить о том, почему в нашей стране до сих пор царит беспредел, если миллионы людей показывают, что понятие "Путь" для них абстракция? Человек прямо показывает готовность его пересечь не спрашивая их желания на то, а они покорно подставляют для этого свои шеи. Нет сомнения, что какой-то короткий период времени после подобных выборов в стране наступит расцвет всего, но только на короткий период времени, пока власть не укрепится, и люди не пропитаются к ней доверием. Сами же личности "мировых господ" не вызывали у меня никакой особой антипатии, и мне было ясно, что путь к мировому господству - это их такая же ошибка, как и тех, кто их выбирал. Зная историю, они забыли или не хотят вспоминать ее уроки. Что нахождение на своем, действительно своем Пути, без пересечения чужих Путей - это награда жизни, и оно дает все, что душа только может пожелать, а не смерть, проклятие и позор.

Так как моей индивидуальностью можно считать радость, а к одиночеству я привык, я жил безбедно. Меня опять потянуло к общению. Я начал восстанавливать прежние отношения. По отношению к Вадиму я начал чувствовать раскаяние за свои прежние обвинения в его адрес и для искупления своей вины перед ним и просто из чистых чувств привез ему с Сахалина несколько клубней клубники. Когда я принес ее ему, около часа мы с ним разговаривали у него на кухне. Он сидел у окна закрыв глаза. Я рассказывал ему про сибирского шамана Оон-батыра и его духовный опыт, удивляясь полнокровности жизни шамана, что вразрез шло с утверждениями многих духовных наставников о необходимости полового воздержания. У шамана -5 жен, с которыми он общается по всем вопросам. Я сидел дома и вспоминал весь разговор. Все было нормально, кроме двух вещей. Меня начало трясти от воспоминания того, что он сидел передо мной с закрытыми глазами. Его благородство на лице, которое чувствовалось теперь мной как высокомерие. А закрытые глаза - он ведь закрывал передо мной свою душу. Он специально их закрыл, чтобы не излучать на меня свою энергию через взгляд. Он экономил ее для себя от меня?! А как он шел меня провожать к двери. Он словно крался на цыпочках с соответствующим вкрадчивым выражением лица, проявляя отношение ко мне как к дураку. Как к дураку за то, что я всю встречу раскрывал перед ним свою душу, не потребовав взамен у него ни грамма его. Когда он меня провожал, я этого не чувствовал, сейчас же это меня секло так, как только могло. Его восклицание после моего рассказа: "Ну и врачи!" было после всего этого мне пустым комплиментом.

Резко мое отношение к нему переменилось, когда я пробуждающимися чувствами почувствовал, что внутри он остался таким же как был, когда он давал оценку одному поступку Игорю Сатпремову в глаза: "Это - тупость", не заботясь о его самолюбии во время другой встречи. А там на месте "тупости" была простая, может быть, ошибка. Главное же, что я почувствовал, что он не тот космический вампир, каким он мне представал до сих пор.

Однажды я был приятно поражен: "Я-гуманный", - сказал он про себя. А однажды он мне сказал: "Как ты со мной общаешься - ведь у меня внутри - нетронутые глубины". Меня зацепило, что они до сих пор нетронутые, когда весь мир перепахан распрями, также как и мой внутренний.

Была середина ноября 93 года. Мы сидели втроем на кухне у Вадика. Вадик убеждал меня в какой-то моей несостоятельности: - Ведь ты же знаешь зачем нужна эта "пуповина" держащая душу привязанной к физическому телу. И никто этого не знает. - Для того, чтобы во время случайного обморока душа самопроизвольно не улетела от тела, - не задумываясь ответил я.

Всю жизнь я принадлежал к средней интеллигенции. Но во время этого разговора я впервые почувствовал, что дорога в их сознаниях, по крайней мере одного из них, мне в эту социальную прослойку закрыта. Я был теперь ниже их по социальному статусу.

- Миша, в их сознаниях ты теперь просто больной парень (Сознаниях наших общих знакомых), - сказал друг Вадима. Мне стало дико, что это говорится мне. И почему "теперь". Это произошло уже полгода назад. Так как я, несмотря на свои проблемы, чувствововал себя психически абсолютно нормальным, я все сказанное отнес в счет говорящего. Его сытое и улыбающееся лицо говорило, что он теперь действительно по другую сторону жизни от меня. Только на коне ли он? Я чувствовал себя в гуще жизненных проблем. Они меня провожали домой. Шел спор, в котором они пытались доказать мне какую-то мою несостоятельность, вследствие чего я чувствовал, что ими доказывается моя несостоятельность как личности вообще. Я сопротивлялся как мог, и довольно успешно. Шла война эмоций,

- Миша, твой дух ведь ничтожен по сравнению с духом Вадима,сказал вдруг друг Вадима.

Что бы что-нибудь сказать, я ответил:

-Странное у тебя понятие духа.

-Физическое бессознательное, - улыбнулся Вадик. Когда я пришел домой, меня стало трясти мелкой дрожью от такого унижения. Имело бы оно под собой реальную почву. Несмотря на отсутствие необходимой полной физической формы, я чувствовал себя абсолютно духовно свободным, что заменяло мне ее. Очевидная глупость мою злость делала еще сильнее, а слова Вадика и фрагмент его улыбки, подтверждающие слова этого парня, рождали ненависть и к нему. Я понимал что снисходительность в его улыбке несла элемент душевности на некоторую мою непосредственность, прозвучавшую в ответе другу Вадима, но ведь он и так меня не принимал целиком, как нормального. Придя домой, я почувствовал, что в правом полушарии начинается нездоровая вибрация ткани, сопровождающаяся растущей болью. Причинение мне боли на пустом месте делало ее еще сильнее. Усиливал ее тем более тот объем знаний, который я на тот момент сам не мог охватить, и о существовании которого ни Вадик, ни этот парень не подозревали. К этим знаниям я относился просто, а во время встреч разговоры шли или о текучих делах или просто не хватало времени всего рассказать. Если же я начинал рассказывать, то обычно и споры заканчивались моими утверждениями, и они поражались моей эрудиции, но все эти знания на фоне моих недавних утверждений о способностях Вадика играли против моего "я", так как парни не могли отказаться от мысли что нормальный человек мог приписывать Вадику такие способности. Я почувствовал, что мои нервы на пределе. Боль опять родила чувство непосредственности влияния Вадика. Делать это он сейчас по-моему мог из тех же соображений, что и унижая меня во время визуальных встреч.

Сестра в это время была дома, приехав с коммерческой поездкой. * Они убивают меня. Я поубиваю их, - сказал я ей. Она перепугалась.

-Ты с ума сошел, а как же Бог? Что сказал Иисус: возлюби своих врагов.

-Бог - это духовно свободный человек. Что же касается любви при таком отношении скоро может стать некому этих врагов любить. Я им ничего не делаю плохого, а они меня убивают. Я же имею право сохранить свою жизнь и предотвратить свою смерть. Слов они не понимают. Что же касается образа действий Бога - смотри, как он может поступить с тем, кто несет угрозу его жизни.

С этими словами я дал ей книжку об одном экстрасенсе, убившем угрожавшего ему, энергетическим ударом. Сев в кресло, я стал ждать, пока она ее прочтет, но тут мои руки, бывшие расслабленными, как бы сами взяли лежавший рядом журнал "Эхо" и открыв мне нужную страницу предоставили ее мне для чтения. В статье, там написанной, говорилось, что инопланетяне жестоко карают земных убийц. Это меня несколько остановило и заставило задуматься о том, кто это мной сделал для меня.

Часто у меня возникала мысль о том, что надо их всех простить и забыть. Но я не мог этого сделать. Я жил как бы в одном режиме. Прощение -это расслабление. Я из себя не мог выпустить лишнего чувства для покрытия своих болей. Боль требовала моих противодействий. И тут я вспомнил свой старый проверенный способ. Я сел и написал записку его родителям, в которой, выразив свои претензии Вадику, назвал его тремя словами, которые были далеко от литературы. По человечески, конечно, я понимал и чувствовал, что делать этого не надо, но с другой стороны я чувствовал, что это единственный разумный способ утихомирить или уравновесить мою боль.

Отношения, понятно, испортились. Точнее, отношение Вадика ко мне. Я же продолжал к ним иногда заходить. Душевно я чувствовал и некоторое облегчение от сделанного. Была и еще одна причина моего такого неприятия. Так как "царство божие внутри нас", а перенесший душевную травму человек живет обычно душой, а не умом, то есть Богом, жил Им в это время и я, подобно адепту от Него. Во время общения я находил особенное удовольствие в теме о Боге и о духовном. Вся остальная социальная жизнь для меня существовала лишь помощью человеческим душам. О социальных проблемах говорить мне было просто неинтересно. Наличие для души социальной проблемы показывает несовершенство восприятия этой душой реальности. "Глаз, прежде чем увидеть, должен перестать видеть боль". Боли же, которые я пережил в ходе психоза, я сейчас воспринимал как бывшее необходимым и никому на них не жаловался. Людям же свойственно стонать по пустякам. Болящая боль у меня оставалась лишь от непроявленной отзывчивости некоторыми людьми. Сейчас же, если Вадик с Игорем заводили разговор о проблемах, а я шел рядом и равнодушно молчал или смотрел по сторонам, не слушая их и думая о своем, это воспринималось ими как проявление недоадаптации, что не могло не ранить своим непониманием меня. Мне приходилось ловить на себе насмешливые или ироничные взгляды. Сказать же об этом прямо мешало чувство понимание устойчивости человеческого предубеждения и простой невозможностью выразить все свои чувства и мотивы поступков. Да и не будешь же оправдываться за каждый свой шаг.

Однажды в магазине я встретил Вику. Я ей рассказал про то, что побывал в психиатрической больнице, что она восприняла с каким-то разочарованием во мне и сказал, что купил интересную книжку (В.Подлягина) "Колдун" и могу дать ее ей почитать. Когда она принесла ее назад, зашел разговор о своем месте в жизни, и я, как бы оправдываясь за свое недавнее прошлое и рабочее настоящее сказал: "Ничего, не место красит человека, а человек место".

- Краской тоже можно место запачкать, - сказала Вика так язвительно, что всколыхнула мое двухлетней давности отношение к ней.

Всю эту зиму у меня было чувство, что еще не скоро освобождение моей души. Хотя иногда казалось - вот-вот. Я не мог понять, в чем причина этого. Я жил практически в полной праведности. В ноябре у меня была одна интимная близость со знакомой девушкой, и на этом все и закончилось. На сексе я не был зациклен, несмотря на приливы этого желания. Я чувствовал, что все кроется в психике. Не потому, что она больная в плане отсутствия ума или несдержанности. Эти мои качества у меня не менялись. А потому, что я чувствовал, что то, что делало ее больной, было впечатано в нее вместе со здоровой тканью. Слито в одно целое. В один конгломерат. Это чувство цельности с больным не могло нести ощущение здоровья. На сексе я не был зациклен, тем не менее эти проблемы у меня в виде желания, которое я не мог свободно разрешить естественным путем, у меня были. Как я понял спустя несколько лет, в моей психике перемешались проблемы детства и юности, и я опять был крайне нерешителен в сексуальном плане. В первый же вечер после моего первого дня работы девчата моей смены, с которыми мы уже подружились, обступили меня с желанием договариваться на вечер насчет гулянки, но я попятился от них, вызвав у них дружный смех. У меня сработал детский страх от нарушения принципа "что такое хорошо и что такое плохо". То, что они хотели, с детства мне было впечатано как плохо.

К середине зимы я стал чувствовать удаление от болезни - необратимость выздоровления, так как психика начала очищаться. Но одновременно я зашел в тупик. Семь лет назад я помнил всю сказанную мной информацию, и она мной во время разговоров подавалась под определенным углом, позволявшим мне не привлекать к себе излишнего внимания и не показывать всех своих знаний. Сейчас же я этого не мог делать по двум причинам. Во-первых, к моменту осознания мной возникновения этой проблемы я уже успел самым разным людям нарассказывать самую различную космическую, т.е. всеохватную информацию, то есть учитывать отношение к себе людей я не мог. То есть я встал перед необходимостью менять свой духовный уклад, не будучи еще собой. И я обратил свое внимание в недавнее прошлое. Если, рассказывая всю эту информацию, я ее забывал и прекрасно обходился без обдумывания, то что мешает мне продолжать это делать сейчас.

Но после этой возникла и еще одна проблема: я переживал постоянно меняющиеся мозаики каких-то видений, которые не имеют для просто на них смотрящих никакого смысла. Видения конкретных знакомых людей и родственников возникают из-за того, что энергетические слои этих людей, окружающие больного при помощи образного мышления создают полные или неполные зрительные их образы или посредством голосов сообщают ему ту или иную информацию мне от их имени или ту, которой они обладают в жизни, что убеждает больного в реальном присутствии этих людей. Расширение сознания, к которому неизбежно ведет психоз, дает ему ощущение "мира в себе", и наоборот, его ощущение себя в центре событий. По крайней мере тех, что протекают в его психике в ходе развития психоза. Когда вы видите на себе полевой филиал, например, Андрея, который относится к вам так же, как и к себе, к этому филиалу вы будете относиться так же, как к самому Андрею, т.к. то, чем вы относитесь - ваше внимание и этот филиал - это одно и то же.

Вечерами, когда я ложился спать, по утрам иногда, и когда я ложился и в течение дня, в моей груди в районе сердца происходило какое-то "перещелкивание" полевых тяжей, присоединяющихся к сердцу. Такое происходило и в психозе и тогда те переживания, которые несли они мне, я относил на счет сопереживания с теми людей, эманации которых несли эти тяжи. Чувства сопереживания с теми людьми эти тяжи несли и сейчас. Только опыт прошлого - попадания в больницу - направлял мою мысль на то, чтобы я не утверждался в этой мысли, несмотря на то реальное чувство, которое эти перещелкивания несли. Сидя вечерами у телевизора, я замечал, что мое правое полушарие словно открыто во внешний мир через внутренний в направлении спины. Мое внимание, уходя в его глубину не встречало на своем пути никаких границ. Ничего особенного на своем пути я не видел кроме серой дымки и каких-то непонятных очертаний, но все эманации, присутствующие в нем, несли живые эманации Павитрина. Помимо этого, я чувствовал ткань правого полушария как бы разбитой от психоза. Она выглядела "измохраченным" полем брани. Но те эманации были свежими, реальными. Их реальность продолжала оставаться такой, что любое, малейшее движение в полушарии я мог относить на счет Павитрина.

Тогда в себе я чувствовал и то, как сейчас вижу живут люди, считающие свою жизнь стоянием на ногах или самостоятельностью. Я периодически чувствовал, что вишу где-то в своем теле в вечности и в пространстве, и во времени. Что человеческая жизнь - это мост, если в ней жить чужой головой или догмами своей. Но это Абсолют и счастье, если ты умеешь брать от нее все, также как и отдавать с умом. Это висение над пустотой было созвучно словам Лао-цзы: "У всех людей есть почва под ногами, лишь подо мной -текучая вода".

Йог с уверенностью может утверждать только одно - "я есть". Потому что внешнее , как и чье-то внутреннее имеет свойство изменяться. Способность же не думать дает мгновенные ответы на любые вопросы. Рассуждения же о том, что что-то было бы хорошо, а что-то есть плохо для йога, живущего в настоящем - пустая трата энергии и времени. Смысл он видит лишь в действии - духовном или материальном. Именно эта культура мышления и ее утверждение - "делай как я", обязана появлению выражению "я не думаю, значит я существую". Созвучно ей и выражение, часто трактуемое как интеллектуальный леденец древних "я не знаю ничего, потому что знаю все", которую для утверждаемого мной лучше читать наоборот. Точно также в настоящем жил и я, а разговоры о прошлом и будущем для меня, имели смысл только в случае, если они вели к каким-то действиям в настоящем.

Я ощущал какую-то ассиметрию в общении практически со всеми людьми. Если что-то говорили они, говорить от себя я уже не мог или точнее не имел права. Если я начинал говорить,то в лучшем случае вызывал у них лишь сожаление. Я хотел поделиться с ними информацией, могущей оказаться для них полезной, но их настроение внушало мне молчание. Приходилось проявлять сожаление мне. Я недоумевал:неужели трудно спокойно выслушать человека? Неужели трудно принять в своем сознании не только свое, но и другое, и третье? И то что говорят они, и то что говорит их собеседник. Для меня было очевидно,что люди бояться отрицательной энергии своего собеседника. Но для меня очевидно и то, что, если я ее как-то вследствие своей болезни излучаю, один или даже два раза ее можно без вреда для себя принять, вернув ее в первый раз тому, кто ее из себя из себя излил в виде предупреждения, а после второго раза объяснить, что он потерял доверие и пусть не обижается за издержки в отношениях за счет его самолюбия. Это была система, предложеная мною, она научно объяснима и реалистична. Если душа имеет две оболочки защиты, то 2 случая обмана их исчерпывали и неприятие обманщика в третий раз вполне обосновано.

Не мог понять я и другое.Иногда собеседник начинал заводиться, считал, что я отнимаю у него много души в виде информации, которую он мне сам отдал в ходе разговора. Я начинал выкладываться душой, вкладывая ее в каждую последующую фразу, чтобы успокоить человека, но тщетно. Я видел, что он отдавал сказаное тому, кем он меня представлял, а не тому, кем я чисто внешне начинал казаться ему после очередного вопроса или фразы (или, может быть, излучения от нее идущего). Но сам я внутри себя не менялся, не меняя и своего отношения к собеседнику. Я чувствовал после этого, что мне лучше уйти. Показывая человеку свою открытость, я говорил ему" до свидания " и в редких случаях слышал в ответ то же. Человек хотел разделить отношения на" твое" и "мое", я предлагал сделать это по-человечески, но он меня не понимал.

В январе сознание стало раздваиваться. Одна его часть была собственно мной - полевой частью, слитой с телом. Но в районе лба в его центре разноцветные энергетические каналы моей сущности сходясь в пучок, выходили с другой ее стороны моим духовным двойником, возникшим однажды прямо передо мной, вызвав у меня самые противоречивые чувства. Плохие представляло только одно - далекий путь до разрешения моих проблем. Но видение себя тем, каким я помнил себя давным-давно, существенно оживляло чувства с их памятью. Душа в общем была в покое, так как одновременно с этим присутствовало чувство того, что я никуда не проваливаюсь и ничем болезненным это сопровождаться не будет, а это видение - просто видение, сопровождающее процессы перестройки психики на новый лад.

Однажды днем я лег поспать. Сон был недолгим -около часа. Перед просыпанием мне приснился сон, будто я дерусь сам с собой. Ногами, которые были словно ватными и тонкими, растущими из туловища, берущего свое начало в правом полушарии, я пытался дотянуться до точно такого же себя, растущего вниз из левого полушария.

Павитрин провожал меня домой. Через два квартала мы остановились, чтобы расходиться в разные стороны. Разговор шел об одном парне.

-Трус, - говорил я. - Извиниться прямо не может. Плюет в душу, а потом вопросики задает, где он причинил неудобства. В этот момент я, повернув лицо в сторону, сморгнул сказанное, в то время как Павитрин, глядя мне в глаза, с улыбочкой сплюнул. "Но ведь я только сморгнул, - подумал я. - Почему он плюет, если он мой отвод глаз и моргание принимает за счет мною моей души, и сам делает все синхронно с закрывающимся? Почему он не моргнет также? Или ему безразлично, что он оставит в моей душе?" Вскоре я увидел внутри себя нечто вроде переживания, что его ждет Оля.

- Тебе надо идти. Тебя Оля ждет. - сказал я, вдруг догадываясь, что это переживание внутри меня возникло синхронно с мыслью Вадима. Его молчаливая улыбочка вроде как подтверждала, что он это понял сам. То, что он отказывается вслух от воздействия на меня шло вразрез с этим пониманием. Правда, это было только визуальное воздействие, а не дистанционное. Но все-таки.

Дома меня начало трясти от этого плевка и недоговоренностей. Я сидел в кресле, наблюдая, как какая-то жидкая субстанция, что казалась мной моим существом, течет от сердца вверх по изгибающимся каналам в виде трубочек в правое полушарие. Часть этой жидкости от сердца поднималась вверх, к левому полушарию. Оба эти течения соединялись в коре больших полушарий, образуя неправильную (почти правильную) каплеобразную замкнутую форму. Одновременно с этим в правом полушарии присутствовало какое-то раздражение к Павитрину. Я не хотел его из-за этого раздражения видеть. А я вчера еще его и пригласил к себе после его плевка. По инерции после его приглашения. Я сидел, не зная, как мне поступить. Одна мысль о том, что он может опять появиться на пороге моего дома с какой-нибудь просьбой и своей язвительностью вызывала у меня содрогание. Содрогание не от страха, а от мысли, что я опять ему должен буду проявлять отзывчивость. Утром я сел на велосипед и поехал к нему домой.

-Я тебя в тот раз пригласил к себе в гости.

-Да.

-Так вот - я тебя не приглашаю. Я думал, это вызовет у него какое-нибудь сожаление, вопрос "Почему?". Нечто человеческое.

-Ну и ладно, - сказал он равнодушно с какой-то усмешкой.

Когда я ехал домой, опять стал осознавать, что я ничего не изменил. Этим своим приходом к нему я хотел разрешить все свои духовные проблемы то есть привести душу к покою, отключившись от него в мыслях. Ведь если знаешь, что он не придет - тогда и незачем о нем и думать. Но сейчас раздражение, вызванное его высокомерным ответом, показывало, что свои вопросы я не разрешил. Мне опять в его ответе чего-то не хватало, того, что стало бы бальзамом моей душе.

Спустя несколько дней я почувствовал, что мне опять надо идти к нему, так как боль не прекращалась. Он встретил меня без особого удивления. Он ехал куда-то по делам и предложил мне, по пути, поехать с ним. Мы сели в машину. Обменялись несколькими фразами.

-А как понимать твой последний приход?

-Прана текла в одну сторону, а я решил попробовать направить ее в другую.

Его глаза приняли положение "навыкат".

-Просто все дело в том, что я хочу создать в своей психике обстановку лета 92 года, и мне показалось, что этим приходом и словами у меня это получится.

Я сидел на кухне и силился понять в чем суть моих проблем. Мое сознание, то есть я, казался себе подвешенным к коре больших полушарий снизу. Вниз уходило все мое тело, разбитое на вертикально стоящие отсеки -филиалы моих самых близких людей и тех, кто за эти последние годы пытался мне таким стать. Само сознание было прикреплено к коре левого полушария. Вниз от него уходил филиал отца, сестры, моей первой (и последней) невесты, чувствовались матушкины, Борины и Славины эманации. Правая часть моего тела тоже виднелась мне свободной полостью и была прикреплена к левой половине моего тела. Но ни в нее, ни в правое полушарие я попасть не мог. Там чувствовалось присутствие Павитрина, и со своей половины тела я мог лишь созерцать, что творится в моей правой половине тела. Несмотря на то, что доминанта присутствия Павитрина преобладала в правой половине моего тела, чувствовался он и в его левой части. В районе коры больших полушарий несколько пленок, выстилающих мою голову изнутри несли чувство, что они - продукция известной головы. Эти пленки отделяли мое сознание от коры левого полушария, которое висело непосредственно под ними и продолжали выстилать внутреннюю полость моего левого бока изнутри дальше вниз. Создавалось ощущение, что во всем моем теле, собственно моей плоти, то есть меня - небольшой фрагмент, находящийся над сердцем и поднимающийся до головы, ее верха. Это филиалы моих близких в нем - их полевые филиалы. А все остальное мое тело не мое, а Павитринское.

Это было не просто чувство. Это было реальностью. И изнутри и снаружи я видел свои формы, измененные по типу Павитринского тела. Вся обстановка внутри него несла чувство, что оно принадлежит Павитрину. Это опровергало лишь то, что оно подчинялось мне. И я сам и все филиалы моих близких были заключены в каком-то Павитрине-зомби, который подчинялся мне. Иногда у меня возникала исследовательская мысль - а может быть я сам - Павитрин. Но представляя себя им и расслабляясь, я тем не менее чувствовал, что остаюсь собой. Это успокаивало, и я раслаблялся окончательно, переставая обращать внимание на чувство присутствия Павитрина.

Это висение под корой левого полушария над своим телом напоминало висение над пропастью или бездной, так как нижних границ тела - ног изнутри не было видно, и их присутствия не ощущалось. Видение тела заканчивалось где-то в районе сердца, ниже чего начиналась темнота. Какое-то чувство подсказывало мне, что раз мое тело представляется мне Павитриным, значит так на деле и происходит: филиал Павитрина, находящийся на моем правом полушарии, отхватив у моего сознания большую полевую долю и ткани моего мозга сматериализовал ее по своему типу, так же как и остальную часть моего тела, к которому посредством кортико-висцеральных связей идет иннервация от правого полушария. Это значило, что раз мне мое тело кажется Павитриным, то обстановка внутри моего тела по размерам соответствует обстановке внутри самого живого Павитрина. То есть все то, чего он достиг в духовном развитии, имеется на или во мне. Что мне предстоит еще открыть, не задавая хитреньких вопросиков, подобно тому, как это делает он. Это же чувство висения над бездной устранялось одним подъемом головы и обращением взгляда вперед. Мир становился обычным и страх и ненормальность своего положения и состояния исчезали.

Я говорил с собеседником, а мои слова выходили у меня откуда-то сбоку, как будто из невидимого продолжения меня, распростертого по обе стороны моего тела. Они могли выходить и из меня, из разных участков головы и тела. Я шевелил губами, то есть говорил ртом, а видел, что реально фраза или слово выходит из сердца или правого легкого, подбородка или виска. Как будто я говорил этими участками тела. Иногда я даже видел, что они выходят из спиралевидных прозрачных структур, проявляющихся из воздуха-пространства в районе моего живота или на уровне таза и даже ног - по обе стороны от моего тела. При этом и в первом случае я начинал чувствовать, что говорю манерой кого-нибудь из моих близких знакомых или родственников. Я вопрошающе смотрел на своего собеседника, иногда запнувшись и теряя уверенность в себе, думая, что он это тоже увидел. Но он ничего не замечал. Для него я говорил своей манерой, голосом и своим ртом. Я же чувствовал переплетение своей второй сигнальной системы с филиалами моих близких.

После одной обиды на Павитрина я шел мимо их дома и увидел, как они выезжают на машине из двора. Я не хотел здороваться первым после проявленного ко мне отношения и не стал. Павитрин, увидев меня, втянул голову в плечи. В это время я увидел как все мое существо смещается в левую сторону, вызывая у меня чувство, будто мои ноги идут справа от меня, а тело идет под наклоном в 120 градусов. Я чувствовал себя так неестественно не здороваясь и таким дураком. От своего ощущения я боялся, что они сейчас начнут смеяться над положением моего тела. Но к моему удивлению они отреагировали на меня, как на нормально идущего.

В это время я начал обнаруживать свою абсолютность или полноту. Я знал все, что мне было необходимо. А мне ничего не было нужно. Все же, мне необходимое, я мог сделать или заработать своими руками. Люди вокруг бились в проблемах. Я жил с ними одной жизнью, но у меня не было проблем. Опять я думал о справедливости слов Б.Ш.Раджниша, что незнание медитации - главная проблема человечества. С января я начал опять ходить на тренировки в институт. Это было достаточно тяжело, так как я во время футбольной разминки задыхался. Но я в жизнь начинал окунаться с головой. Дома тренировки опять входили в повседневность.

Свою книгу я хотел назвать "Психиатрия без лекарств". Второе ее название было "Освобождение души или о вреде и пользе эгоизма". Тогда же я, осознав ошибки в моем лечении со стороны врачей, хотел предложить им свою помощь в научении их медитации и подать на них в суд, если они откажутся от этого. Когда я об этом написал отцу, через некоторое время ко мне пришло понимание того, чем это может для меня кончиться. Тогда я написал письмо заведующему отделением, в котором я лежал, изложив ему все проблемы психиатрии на нескольких листах. Главной моей претензией к врачам было отсутствие в их практике элементарных эзотерических знаний, их применения и собственного духовного опыта, а наличие одного только лекарственного акцента. "Лечение психики по книгам, - писал я, - равносильно путешествию через горный хребет по справочнику без проводника". Дальше я рассказал про третий глаз, в какой чакре находится человеческая душа и немного опыта из моих психозов. Ответа я, как и следовало ожидать, никакого не получил.

Но как-то реализовывать свои знания нужно было по-любому. Сначала была статья в газету на письмо девушки, которая хотела сделать себе пластическую операцию.

Уважаемая редакция!

Прочел в субботнем (за 22.1.94 г.) номере Вашей газеты письмо Виктории из Белогорска. Оно меня очень удивило путем, который Вика в силу своего незнания выбрала для разрешения своих проблем. Очень прошу Вас опубликовать и мое письмо. Если Вика и другие Ваши читатели, мучающиеся подобными затруднениями, последуют моим советам - это поможет им не обращаться в центр косметологии и пластической хирургии и сохранить уйму здоровья, денег и времени для более полезных для себя и для окружающих людей дел.

Вика, понимая твою проблему, предлагаю тебе способ безболезненного, бесплатного и относительно - зависит от твоей силы воли - простого разрешения твоих всех не только психических и физических, но даже и социальных проблем. Этот способ, как ты сама сможешь убедиться, намного проще и универсальней, выбранного тобой. Есть древняя китайская мудрость - физическое изменяется вслед за духовным. Ее подтверждает русское ее понимание - одухотворенность. Синоним же слову "дух" в современной науке - биоэнергетика. Так две причины - имеющаяся у тебя нехватка духа - энергии и твое отношение к твоим чертам лица породили у тебя третью причину - следствие - твою неспособность не мешать негативному самоустраниться путем простого накопления энергии - одухотворения. Выход из твоей проблемы вытекает сам по себе - надо дать твоей энергии-духу накопиться. Для этого тебе надо некоторое время перестать заниматься энергорастрачиваемыми занятиями - курением, сексом и пустыми разговорами. В своей комнате на зеркало повесь фотографии тел и лиц, формы которых ты хотела бы видеть у себя и начни заниматься спортом. Сдвиги ты начнешь видеть уже через 2 недели. Удачи тебе! Михаил.

Редактирование работниками редакции моей статьи сделало ее похожей на происки ловеласа, после чего решение о книге стало однозначно.

Психиатрия без лекарств.

Экскурс в мир знаний хочу начать с очищения слова "психиатрия", а точнее, с показа чистоты моих желаний делу добра при использовании этого слова, так как "психиатр" с древнегреческого дословно переводится "душой играю". Я тоже хочу, поигравшись этим словом, силой мысли убить его в этой книге, полностью убрав его из социального обихода. По стереотипу начало-следствие-конец, наверное, читателям проще будет следить за ходом моей мысли, поэтому я начну рассматривать проблему с начала возникновения субстрата, подвергающегося психическим болезням человеческой психики. Тут я попадаю в некоторое затруднение. Как объяснить некоторым незнающим и неверующим вечность этого духовного субстрата, проще - души человека. Чувствую необходимость раскрыть свои взгляды на отношения души-психики и тела человека друг к другу. Основа человеческой личности, разума - душа человека, психика - фильтр личности, тело - повозка души, полигон для ее совершенствования. Вечность души мне помогут доказать последние научные исследования психики. Согласно им человеческая психика - это модель Вселенной. Так как Вселенная вечна и обладает Полным Знанием того, что и как в ней происходит, значит и человеческая психика способна это знать и этим быть. Разве не потому Боги и святые становились сами собой после полного раскрытия своего психического потенциала. Кстати, именно с позиций Полного Знания, которым в потенциале обладает каждая психика, можно объяснить те психические психо-физические и психо-физиологические феномены, над которыми бъются ученые мира. Так дематериализация и последующая материализация предметов в присутствии Ури Геллера происходит в силу его мощного биополя и импульсивности его характера. Подобно неживым предметам происходят материализация и дематериализация живых тел. Аналогом такого явления во Вселенной является процесс перехода вещества из одного состояния в другое. Иисус даже после смерти смог пользуясь Вселенским потенциалом своей психики перевести физиологический субстрат своего тела в невидимую мысль, укрепив веру в свое учение, а психо-энергопотенциал Ури Геллера из-за спонтанности многих своих проявлений перенес тело своего хозяина в дематериализованном виде вместе с ним самим из Нью-Йорка в Оссиннинг и без его желания на то.

Сопоставив тождественность психических и Вселенских процессов я, думаю, доказал способность психики перенимать и проявлять все свойства Вселенной, включая и вечность - трансцендентность. Впрочем, возможно для некоторых людей отождествление психики со Вселенной может показаться нереальным в силу ограниченности их сознания и не служить доказательством вечности души. В таком случае им необходимо просто допустить веру в свое сознание о возможности жизни и после смерти, и что опыт многих, побывавших в клинической смерти - не голая выдумка, а пережитая их душой реальность. Однако, если мы внимательно посмотрим на жизнь, то сможем понять то неизменное, постоянное и бесценное, что она прямо-таки каждым своим шагом, действием, проявлением навязывает, подсказывает и рекомендует каждому человеку, и что действительно берут очень немногие. Тех, которые не берут эту бесценность, нельзя очень сильно упрекать: слишком тонка граница между этой бесценностью и тем, что начинает иметь цену. Труднопонимаемы и невероятны перспективы, открывающиеся по ее достижении и в жизни имеет место простая ненужность этих перспектив для простого обывательского сознания многих живущих. Но ошибка обывателей заключается в том, что они независимо от своего желания и уровня развития своего сознания являются космическими существами, а беда их незнания в том, что законы Космоса неумолимы и для незнающих; в том, что они верят в конечность жизни и не знают, что их души будут вселены во все новые тела для новых и новых конечных жизней, пока в одной и в одном из них душа не поймет свои собственные свободу и вечность и конечность жизни любого физического тела. Осознав это, человек получает возможность выбора свободной формы существования во Вселенной. Так то бесценное, ежедневно и постоянно навязываемое нам жизнью и есть освобождение души от невечного. Только поскольку душа для неясновидящих прозрачна, а движения нашего эго редко помогают ее высвобождению, то ей и приходится вместо пребывания в гармонии и блаженстве биться с различными телами о будни реалий разных жизней. Возможен разумный вопрос: каким образом жизнь освобождает душу, когда постоянно заваливает проблемами? Однако, такое видение жизни возможно лишь у запутавшегося в жизни человека...

В январе я начал переживать нечто необычное. Где-то внизу у моих ног словно в каком -то невидимом резервуаре начала скапливаться энергия. Я чувствовал ее огромный ком, дававший мне лишь какую-то уверенность на то, что я смогу им овладеть. Он давал мне уверенность лишь своим присутствием. Я чувствовал, что такое распределение энергии результат какой-то неправильности в психоэнергоструктуре моего организма.

В начале марта я пришел к Вадику мириться. Они смотрели телевизор. Я сел на ковер и молча просидел до конца фильма. После его окончания Вадик, удивленный моим молчанием, но остававшийся обиженным, пошел меня проводить.

-Мне кажется, что я спасен, - сказал я.

Вадим промолчал, отреагировав тем не менее на это положительно.

Мы сели на скамейку перед его подъездом.

-У меня ни к кому нет никаких претензий,- говорил он,- а кто на меня что-то имеет - к тому то и возвращается.

Последние слова он сказал с намеком в мой адрес. Это несколько успокаивало меня и успокоило бы полностью в случае полного доверия ему, в том, что он не воздействует на меня дистанционно. Но я ему так не верил, а чувствам своим я тоже до конца не доверял, так как не знал, как должна чувственно выглядеть правда. И моя чувственная сфера не была восстановлена полностью.

-Кого ты хочешь в этом мире изменить? - начал со снисходительностью к бессмысленности моих усилий говорить он. - Я общаюсь с парнями - из них больше половины пустые.

-Только не я, - сказал я, имея в виду то, что раз я полный, значит мне необходимо делиться своей полнотой.

-О, я не сомневаюсь.

Я почувствовал, что после разговора эти слова будут меня хлестать, но я не знал, что надо говорить, чтобы от них защититься. Укол тем временем улегся и неприятное чувство от сказанного исчезло. Мы встали и пошли дальше. Молчание надо было прервать, и я начал говорить частичку того, чем был переполнен:

-Ужас что творится с эзотерикой, показывают по телевизору Сете Асахара. Его биография, говорит корреспондент, также темна, как и его деятельность: "После освобождения души в Гималаях, приехал в Туву". Что же тут темного?

-Ха-ха-ха! - расхохотался Вадик, даже не спросив у меня, что имею в виду под своим вопросом я. Я же имел в виду то, что освободившаяся душа может сказать о себе любую, нужную себе информацию, а во-вторых, не имея своего, подобного Учителю, знания, обычный человек просто неспособен узнать Учителя, без элементарного доверия. Он не узнает Его, даже если последний будет раскрывать перед ним свою душу. После духовного размежевания, вызванного моим письмом, и вообще этот мой приход был отличным от всех остальных, во время которых я обычно своими знаниями в разговорах заполнял время. Сказать же Вадику о своих миролюбивых настроениях я даже и не подумал, так как ничем не проявлял своего противопоставления. Смех же Вадика, переливаясь от его воспоминаний, о том что я еще не совсем дурак, понятно вызвал у меня такое же отношение, которое я опять ничем не проявил. Когда я пришел домой, "кожа" опять начала с меня слезать лохмотьями, причиняя нестерпимую боль не самим процессом снятия, а тем, что ложилось на оголенные теперь места моего тела. Я как будто начинал видеть отношение, которое было вложено в каждую его фразу и действие, в его присутствии выглядевшие вполне обычными и безобидными.

Что мне было делать? Пойти и начать бить его головой об стенку? У меня не было стольких сил. Причинить какой-нибудь материальный ущерб? Но едва ли бы меня поняли, если до этого времени я молчал. Пойти сказать ему об этом прямо? - Он просто посмеется надо мной, как смеялся недавно.

Тогда же сестра, приехавшая в с коммерческой поездкой дала мне возможность узнать, что такое индуктивное зрение. К ее приезду, благодаря эмоциональному подъему, вызванному приближением весны, я накопил достаточное количество энергии для успокоения и уверенности в себе. Но после нескольких разговоров с ней я почувствовал, что опять катастрофически худею и весь утоньшаюсь. Причину этого я, понятно, видел в ней, но исправить положение словами я не смог, после чего я замкнулся.

Однажды мне понадобился ключ от квартиры. Его поиски по его обычным местонахождениям мне ничего не дали. Моя сосредоточенность обратила на себя внимание сестры, понявшей, что я ищу и одновременно, как мне показалось, захотевшей проверить мои сенситивные способности. В этот момент произошло как бы наложение одной реальности на другую. Наложенная реальность отличалась от обычной зеленоватым цветом всего, в ней находившегося. Благодаря присутствовавшему в ней чувству, я почувствовал, что ключ находится в кармане пальто сестры. Оставалось только подойти и взять его.

Это была какая-то высшая дурость на пустом месте, какая-то свершающаяся высшая несправедливость, о которой свершающие и не подозревали. Мне улыбались, сочувствовали, были готовы помочь, чем могли, готовы были сделать, можно сказать все, ради того, чтобы я был собой. Все участники свершающегося были своими людьми. Но мне от них ничего не было нужно кроме одного - чтобы обо мне правильно думали - что я -это я. Что я нормальный. А этой элементарщины они как раз делать и не могли из-за своего понимания положения дел или амбиций. И из-за этой элементарщины я становился дураком опять вплоть до нового возвращения в психиатрическую больницу. Где в жизни можно найти ситуацию абсурдней? И это понимал один лишь я. Обратиться к матушке за поддержкой - что, она разве сможет заставить Павитрина думать правильно? И едва я это начинал делать, как у меня возникали мысли, что она опять подумает, что у меня опять началось. К сестре? Она меня выслушивала, но я видел, что она оставалась закрытой во время разговора и имеет свое мнение. Какое? Я этого не знал. Она мне вслух не говорила, так как только выслушивала и расспрашивала меня. Оставалось только думать, что она тоже думает, что у меня опять начались галлюцинации. Ведь это же воздействие происходит на расстоянии, и я это чувствовал. А они - может, они в это и не верят, а слушают меня лишь для того, чтобы посмотреть степень моего сумасшествия. Имея загруженную голову и чувства, оценить насколько они верят в возможность такого влияния я просто не мог. Я просто их не слышал. Я замолкал. Правильно - так как мне было надо, меня понимал один лишь Павитрин, когда раскрывался и активно сопереживал моим болям, если я о них рассказывал. Но последний раз он это делал 10 лет назад. Сейчас и он не хотел меня слушать. Мне не оставлялось права на ошибку, меня отталкивали, когда я пришел извиняться. Мне оставалось лечь в больницу из-за этого опять? Но ведь я же не дурак. От чего меня сейчас там будут лечить этими препаратами? Если бы я это сделал, я чувствовал, что это будет надолго.

Я сидел на кухне и смотрел на огромную голову Павитрина, надетую на мою. Его голова состояла из разноцветных полос. Я не знал, что ему от меня еще надо. Я спросил, после чего стал прощупывать себя вниманием в поисках места, на которое должен прийти ответ. Он пришел на мой нос. "Ничего". Параллельно моему носу в воздухе висел огромный нос Павитрина всем своим существом, заходящий в мою голову. Но его кончик выходил из нее и соприкасался с кончиком моего носа.

-Зачем ты пришел?

-Просто так.

-К тебе можно?

-Приходи.

Я не знал насколько реально то что я вижу, также как и то кто мне отвечает. Слова приходили на нос так, будто их кто-то диктовал. Меня поразила четкость ответов. Но, понимая то, что это могу себе отвечать я сам, хотя сейчас я в этом не был уверен, я тем не менее не знал как на все это реагировать.

7 декабря, когда мы с Вадиком пришли на день рождения к Алеше Черныху, Вадик, рассказывая об отношениях Игоря Сатпремова и Сережи Точилина подал их как явную несправедливость со стороны Игоря, на чем (над Игоревой практичностью) они с Лешей посмеялись. Этот смех меня полосонул насколько это было возможно. Тем более, после того как Игорь во время одной вечеринки демонстративно поставил бутылку рядом с моей рюмкой после того как налил себе и нашему знакомому, я увидел у него подобное отношение и к Сереже Точилину. Представлялась возможность убить сразу нескольких зайцев. И я написал записку родителям Игоря о несправедливости и неэтичности Игоря в отношениях с друзьями, прося их на него подействовать. На следующий день раздался звонок Игоря. Вместе с претензиями Игорь попросил меня действовать цивилизованно.

Вечером я сидел на кухне. Вокруг меня было неспокойно. Как будто в воздухе носились энергетические вихри. Неожиданно на уровне колена и рядом с ним в воздухе возникло окошко. Я вгляделся в него. На него наплывали кусты, деревья, растущие на газоне, знакомый угол дома, подъезд. Без сомнения, это был дом Сережи Точилина. Для меня также было без сомнения и то, что я вижу его глазами Игоря, спешащего к Сереже договориться с ним о единой легенде их отношений для меня (что и было рассказано после мне ими обоими). Эта, пережитая мной способность человеческой психики, стала основной посылкой для развивающегося второго психоза.

В психоз вошел я постепенно, всю зиму живя в пограничном состоянии. Моя уверенность в правильности духовного направления моей жизни не подтверждалась общим психофизическим состоянием. Я шел как по лезвию бритвы. Если после больницы, восстановив с Вадиком отношения, я, можно сказать, внушил себе веру, что в больницу я попал из-за галлюцинаций, связанных с последствиями стресса семилетней давности, то после нарушения отношений эта моя вера была взята мной под сомнения. Ведь в сути следование ей было ни чем иным, как самообманом ради душевного покоя. Но и оставление этой веры было не волевое. Парапсихологические книги, которые я опять перестал читать, так как все это знал, говорили о возможности дистанционного влияния. Об этом прямо написано и в "Бхагават-Гите" и в любой другой эзотерической литературе. Это значило, что вопрос о причинах моего попадания в больницу остается открытым.

В глубине правого полушария царила темнота. Иногда оттуда слышался голос Павитрина, к которому я старался не прислушиваться, так как он чаще всего комментировал мои действия, интонациями показывая их несостоятельность, подобно тому как Вадик это делал это в жизни. Сказать об этом я, понятно, никому не мог, так как знал результат такого рассказа, а что означает этот голос, я надеялся выяснить в ближайшее время.

Начав на даче завершение плотницких работ, я пережил еще одно явление. Я сидел, собираясь идти домой, когда вдруг бессознательно встал, подошел к окну дачи и стал рассматривать в его отражении толщину своих бедер, что мне абсолютно не было нужно, так как я и так знал их силу. Когда я обратил внимание на то, чем я занимаюсь, из левого полушария, создалось впечатление, как будто что-то выскользнуло через затылок. В моей памяти все филиалы прошлогоднего психоза, через которые все его участники проявлялись во мне, были сохранены. Голоса из них, как и из филиала Павитрина, я тоже слышал по мере отхода от нейролептиков, но также оставлял им право быть галлюцинацией. Сейчас же после рассматривания своих физических данных я, взяв за посылку, что в прошлом году и зимой были не галлюцинации, стал думать кто бы из всех моих прошлого и этого года слушателей мог бы меня опасаться. Угрозы в себя я слал и в жизни представлял опасность только Павитрину. Вскоре я вспомнил одно видение Павитрина в виде тени в психозе прошлого года у себя за спиной, что тогда я принимал за него самого, пришедшего со мной сводить счеты. Значит, то могло быть не галлюцинацией, а реальностью. Все рассказываемое ему мной этой зимой после пережитого в прошлом году начинало выглядеть такой глупостью, а его отношение ко мне такой наглостью, что у меня кулаки сжались от ярости. Значит, эти голоса не галлюцинации! Значит, после больницы со мной снисходительно все разговаривали, зная правду о моем попадании в больницу. И они молчали и улыбались. Тем не менее полное углубление в происходящее вело в известном направлении. Так же, как ошибка в действиях несла вину перед людьми. Чтобы не выпасть из реальности, приходилось все обдумываемое в ходе диалогов с голосами держать как реальность, могущую оказаться нереальной. И если в прошлом году в психозе голосам и себе я представал больше как застигнутый врасплох открытием способностей и дел моих давних знакомых, то сейчас весь ход психоза шел на выяснение мной, кто из них есть кто по отношению ко мне, если все происходящее было и остается правдой. Параллельно с парапсихологической войной, я пытался включить свое мышление, чтобы создать вокруг тела мыслеформу ауры, чтобы подобно В. Мессингу, прошедшему незаметным мимо охраны банка стать непроницаемым для супраментальных взглядов хозяев голосов. Царство Божие внутри нас, поэтому одновременно я пытался и уйти в себя, чтобы раствориться в покое и нирване. Но не мог, сколько ни бился. В то утро я проснулся словно от толчка. Словно кто-то меня ткнул: "Вставай, лежебока". Я открыл глаза. Было такое чувство, словно меня разматывают. Словно я, как катушка с намотанными нитками, которые сбегают с меня с хрустом, который издавался от едва заметного их преломления в местах сгиба, словно эти нити состояли из едва различимых сегментов. Сбегая с меня, они уходили куда-то вверх, и их концы терялись где-то там. Чувство, что эти нити движутся под воздействием чего-то живого, что находится где-то надо мной, было столь реальным, что у меня и мысли не возникло, что это может быть галлюцинация. Мгновенно родилось чувство вины за то, что я еще сплю. У меня также и не возникло никакого сопротивления этому удару и укору, вложенному в него.

Ниток было две. Иногда одна останавливалась, и я чувствовал одну. Они сновали по моему телу, как снуют по челноку, разматывающегося с не очень большой скоростью. Тем не менее меня окружало чувство, что то живое, которое меня ударило и сматывает с меня эти "нитки", ко мне относится терпеливо. Чувство, что эти нитки - продукция ума Вадика и Оли у меня возникло однозначно. То, что они ко мне относятся терпимо, послужило поводом к тому, что я и не подумал восставать против такого обращения, а несколько виновато вскочил, ища себе оправдание и стал одеваться. День пошел как обычно.

Второй психоз.

Однажды, сидя на диване, я вдруг увидел его самого. Бледной тенью он очень четким и живым видением находился за моей спиной. Попытки его выгнать оказались бесплодными. Он словно меня дразнил, появляясь с разных сторон моей спины. Когда я выбился из сил, он исчез. Так значит те видения в прошлом году были не галлюцинацией!

Психоз разворачивался по сценарию прошлого года. Он не нес с собой ту душераздирающую жуть как прошлогодний. Тем не менее далек от этого по нервной нагрузке он был не сильно. Так же довольно скоро я довел свое состояние до сыпучести сердцевины моего существа. Я тек как слева направо, так сверху вниз и по диагонали. Тело стало казаться мне нереальным элементом моего существа, но я не мог отказаться от признания его. Ведь какое-никакое, оно все-таки было. Его изменения, скорее всего, носили характер иллюзий, так как главные изменения произошли во мне самом. Опять исчезли мои самоощущения, все мои имиджи - парня, спортсмена, гитариста, просто Миши, было одно лишь безликое тело, пронизанное прозрачной, текущей во всех направлениях массой. Причем я и осознавал себя этой безликой массой. Даже принятие мной любого моего имиджа терпело неудачу, так как он через несколько мгновений растворялся в этой самой массе. Я просто не мог его удержать, так как текучесть просто смывала ее из моей сконцентрированности внимания, а само внимание спонтанно расконцентрировалось. Да и ходить с напряженной мыслью о себе что ты - это Миша - тоже было абсурдным. Я просто не мог удерживать в своем внимании долгое время незначительную мысль как о себе самом, так и о чем бы то ни было. Но ведь, даже будучи никем, все равно как -то о себе думаешь. Я столкнулся с проблемой вообще невозможности о себе думать никак. Эта прозрачная масса окутывала мое тело и голову, делая меня безликим, а мое самоощущение - этим выпуклым взглядом из безликого тела, и мне ничего не оставалось, как с болью идти к моим личным вещам и вспоминать себя через свое прошлое отношение к окружающим меня предметам. Это отношение вспыхивало во мне, в моей голове, но опять гасло, смываемое этой массой. Чтобы вспоминать себя, приходилось быть в постоянном движении и поиске. Но ведь такое воспоминание себя тоже нельзя назвать нормой. Я не знал, что делать, как остановить мне эту сыпучесть и текучесть моего существа, которые, несмотря ни на что, не изменили меня ни во всех моих физических, ни в психических, для внешнего мира, параметрах. Единственным недостатком можно было считать иногда проявляющуюся нерешительность в обращении к людям, часто усиливающуюся как собственным комплексом, так и приходящим - внушенной голосами. Но была и свобода действий. Все равно делать что -то было надо. Для мысли одновременно предоставлялась безудержная свобода. Никто ведь не видел, о чем я думаю. Разве что иногда в некоторые моменты моего состояния в городе я замечал, что люди на меня не так смотрят. В это время у себя над головой и плечами я чувствовал хоть и легкий, но внушительный полевой ком по моему и бесформенный, искажающий форму моего тела, моих контуров.

Свобода мышления ни к чему не приводила. Я продолжал чувствовать и душевную боль и голоса. Вскоре я стал замечать что- то что я у себя считал умом лишь бесплодные попытки моего ума применить законы духовной жизни для разрешения той внутренней ситуации в которую я попал. Все внутренние краски стали исчезать, и мое внутренне существо стало становиться прозрачным. Иногда исчезала и боль, но малейшая попытка расслабиться немедленно из правого полушария вызывала многозначительный язвительно комментирующий или недоговаривающий комприинформацию голос Павитрина. Вместе с уверенностью, что никто не знает о чем я думаю - я видел это по лицам людей, я был уверен, что остальные свидетели моего состояния, чьи голоса я тоже слышал, также знают обо мне все и слышат меня в любую нужную им минуту. Комплексы мне стали делать даже грубости от некоторых голосов. На периферии моего поля я видел такую нежную его вибрацию, что стал бояться ездить в общественном транспорте из-за того что при малейшем неудобстве иные пассажиры чаще всего говорят не душе неловкого человека, а его внешнему облику, который, надо полагать, изменяют размеры причиненного им неудобства. Отсутствие границ своего существа делало меня центростремительно все более и более ранимым.

В какой-то момент в присутствии постоянного и уже привычного числа участников-свидетелей моего состояния и положения, в котором я оказался, я вдруг почувствовал еще чье-то присутствие. Я начал определять кто бы это мог быть. На мгновение перед глазами вспыхнула картина из прошлогоднего психоза, когда, я вдруг увидел Игоря Сатпремова, задыхающегося от смеха над тем, как я запутался в голосах, которые они мне подбрасывают, пользуясь моей беспомощностью.

-Ах, вот это кто!Теперь-то ты от меня не уйдешь!

Если в прошлом году это видение было единичным, и мои попытки увидеть вновь Игоря, чтобы определить является он свидетелем моего состояния или нет, были бесплодны, то сейчас он от меня и не стал скрываться. Его язвительность была такой, что у меня перехватывало дыхание от его насмешек. После каждой его реплики я некоторое время сидел не имея возможности пошевелиться от боли даже для того, чтобы вдохнуть воздух. Желание ответить подобным образом "успокаивал" страх, что следующий его подобный ответ мне пережмет мое дыхательное горло вообще. Но через день мое терпение лопнуло. Возвращаясь откуда-то домой, я Славиными интонациями, которыми говорил бы он, окажись он в такой ситуации, я ставил на место Павитрина и Игоря.

-Ничего, скоро я вам кровь пущу, мальчики, подождите до вечера. Игорек, готовь свой следовательский животик.

Элементы садизма, которые я проявлял в этот момент были следствием осознания мной ситуации целиком такой, какая она мне представлялась: они, развив у себя супраментальные способности издеваются надо мной, сидя в тепле, имея своих жен, может быть даже и любовниц, растя своих детей. Я не хотел делать того, что обещал и не представлял, как я это буду делать, когда наступит вечер. Но, так как они знали все мои мысли, я сам себя настраивал на совершение того, что обещал, уже хотя бы для того, чтобы их напугать сейчас - может, они перестанут надо мной издеваться, начиная готовить план ловли этих супраменталов, пользуясь их социальной привязанностью. Когда наступил вечер, голоса утихли, и желание мстить за прошлое отошло. Мне стало хорошо, и мысль об убийстве казалась вандализмом. "А вдруг, к тому же, тот его голос звучит лишь в моей психике, а сам Игорь и не подозревает о том, что происходит со мной", - думал я. Иногда мысли подобного рода были компромиссом с собой, так как для убийства едва успокоившиеся от напряжения нервы нужно было снова напрягать. Не хотелось нарушать своего, хоть временного, но покоя. Тем более узнать насколько он временный возможности никакой не было. Может быть голоса больше не возобновятся.

Сознание стало просветляться, голоса стихать. В этот момент я вспомнил статью об Игоре Васильевиче Байкалове - человеке с разносторонними увлечениями и способностями. Когда он умирал, пришли Они и сказали, что он поправится и получит необыкновенные способности. Так оно и случилось.

"Что это было, - думал я. - Может быть это те же ОНИ? Была какая-то волна, несущая запредельность происходящего. С мыслями, что я теперь посвящен, я стал начинать новую жизнь. Она действительно казалась новой. На душе было радостно. Я заправил постель, умылся и стал готовить завтрак. ОНИ скоро вернулись. Но это были прежние все лица. Павитрин, Слава, Света и Вика. Изредка подключался Игорь. Но теперь их отношение стало другим. Они стали заботиться обо мне, помогая советами. Теперь со всех сторон я чувствовал дружеское участие. Снизу вверх текла энергия, постепенно, как будто усиливая свой ток. Покой и ровность мышления обещали мне, что скоро она меня наполнит, и я стану как все. Вика захотела выйти за меня замуж. Но Света не желала просто так отдавать меня Вике. Она стала просить у нее разрешение в последний раз встретиться со мной. Вика, сделав над собой усилие, разрешила ей. Я был очень рад этому. Я принимал решение коллектива женить меня на Вике и тоже хотел последний раз встретиться со Светой. Теперь, когда встреча со Светой была официально всеми утверждена, мы с ней могли открыто в меру выражать свое отношение друг к другу - у меня на затылке был ее филиал, через который мы общались. Я не мог "обернуться назад", чтобы увидеть откуда идут голоса. Не мог уже 2 года. Еще годом раньше мне этого не нужно было делать, как и летом 92-го года. Сейчас же приходилось постоянно, чувствуя унижение от неизвестности верить обещаниям, которые давали голоса. Иногда я пытался как бы выйти вовне и окинуть реальным взглядом когда будет возможна эта встреча. Но я не мог этого сделать всем сознанием целиком, так как оно было заперто внутри головы. Прикасания же частями сознания вследствие приложения достаточных усилий к внешнему миру сообщали мне, что реальность на деле иная, чем та, которая внутри у меня. Она чувствовалась холодной и жестокой, что рождало во мне и понимание того, что она отличная от моей и по содержанию. Но я не хотел об этом думать. Даже если это было так, все равно я покинуть свой склеп не мог. Все равно мне хоть как-то в нем было лучше жить, чем вне его. Одновременно я чувствовал, что все неизбежно все равно своим ходом идет к разрешению моих проблем и скоро я буду знать точно, что было объективной реальностью, а что субъективной. После больницы прошел только год, а до нее я входил в это состояние 7 лет. А я сейчас желаю выйти из него так скоро. И подспудное чувство общего очищения психики от всего этого тоже говорило о том, что мне нужно довериться естественному ходу жизни и себе. Однако, вскоре к Свете я начал испытывать все более сильные чувства. Ее филиал у меня на затылке излучал мне в голову такую манящую определенность, что я не мог на нее не ответить тем же. Это не могло ускользнуть от внимания Вики и остальных участников этого эксперимента. Поняв, что мы раскрыты, мы со Светой стали говорить о наших чувствах и планах на будущую совместную жизнь открыто.

-Я ничего с этим не могу поделать, - извиняющимся голосом сказал Павитрин Вике. - Я же не могу запретить ему любить, он же сам вправе определить свою дальнейшую судьбу.

Вику это не устраивало.

-Вашего Мишу я вгоню в гроб, если он не возьмет меня в жены. Брать ее в жены я уже, понятно, не собирался, и над моим ухом тоньше зуммера азбуки Морзе запищал ее голосок, выводящий меня из себя как своей близостью, так и своими намерениями.

-Ты что делаешь? - стали возмущаться Павитрин, Слава и Света. -Ты же ставишь под угрозу не только его жизнь. Его же жизнь имеет вес больший, чем кого-либо из нас.

-Мне плевать на ваши эксперименты и вашу заинтересованность в нем. - Его я оставлю в покое, только если он бросит свою кралю и возьмет в жены меня.

-При таком твоем отношении к нему ты сама отобьешь у него желание брать тебя в жены, - предупреждающе сказал Павитрин.

-Тем хуже для него. Впрочем, я и сама уже вижу, что с ним каши не сваришь. Поэтому пусть пеняет на себя.

Ее голос опять запищал над моим ухом.

-Девочка, мне же тебя совсем нетрудно разыскать, - сказал Слава. - А когда я тебя найду, ты запищишь по другому поводу.

-Смотрите, как бы вы сами не запищали.

Мои и Светины предупреждения на нее тоже не действовали.

-Я иду к тебе, - сказал я Вике.

-Буду рада тебя увидеть и разочаровать тебя, что я ничего с тобой не делаю и никакой парапсихологией не занимаюсь, - издеваясь, сказала она. Делать было нечего. Понятно, что она могла мне сказать это, как могло быть и то, что то, что происходит у меня в голове, происходит только у меня в голове. Но язвительность Вики при последней встрече в жизни сделала для меня ценность наших отношений равной нулю. Поэтому терять мне было нечего. В любом случае я прояснял сейчас обстановку, только хорошо ее напугав и посмотрев, как она будет себя вести при разговоре и как будет после встречи будет вести себя она у меня в душе. Тогда только можно будет в чем-то определиться.

Вика завтракала и собиралась ехать на огород с родителями. Дверь открыл ее папа. Попросив его ее позвать, я пережил раскаяние, которое мне пришлось подавить. Иначе я не мог выяснить что со мной происходит. Мы поздоровались. Ее взгляд выражал святую невинность. Я пытался в этой невинности увидеть то, что я слышал о себе несколько минут назад и не представлял как я сейчас буду ей угрожать страхом смерти.

-Помнишь, ты брала у меня книгу Сафонова и интересовалась парапсихологией, - начал разговор я. - Я хотел бы узнать степень твоего продвижения в этом вопросе.

Я изо всех сил пытался подавить свое человеческое чувство к ней, но мои усилия словно гасли, натыкаясь на нечто невидимое, что окружало Вику.

-Книгу же я тебе отдала. А парапсихологией я сейчас не занимаюсь. У меня других дел хватает.

В последней фразе я почувствовал нечто вроде обмана. Ведь парапсихология - это не мертвый груз, а как раз помощь при общении с людьми и в любых делах. Я почувствовал, что Вика пытается от меня скрыть свой интерес к этому вопросу, хотя непосредственно экспериментами и упражнениями она может быть и не занимается. Это помогло мне настроиться против нее.

-У меня в связи с твоим увлечением парапсихологией возникает один вопрос. Расскажи, как ты ее используешь в отношении ко мне?

-Я же сказала тебе, что я ей не занимаюсь.

-Моя проблема в том, что тебе достаточно только сказать, что ты не занимаешься.

Здесь я взял ее рукой за горло.

-Если еще раз, если ты ее будешь использовать против меня или попытаешься это сделать, - пеняй на себя.

И я разжал пальцы. К чести Вики она почти не изменилась в лице, хотя и испугалась.

-Знаешь, - сказала она, стараясь сохранять спокойствие и глядя на меня укоризненно, - а теперь я буду тебя бояться.

-Я не утверждаю, что это делаешь ты, но я не могу быть уверен в том, что это делаешь не ты. Если ты это делаешь, -то лучше перестань. Если ты это не делаешь, то можешь меня не бояться, - я тебя не трону. Я абсолютно был уверен в том, что этот мой приход прояснит мне реальность. Ни грамма не желая причинять Вике вреда, я был уверен в том и настраивал себя на то, что она здесь не при чем. Как и саперу, мне нельзя было делать ошибку.

-Я могу сказать тебе по парапсихологии одно. Три дня назад мне приснился сон, что я убегаю от тебя.

Когда я пришел домой на душе начал накапливаться какой-то осадок. Я видел его воочию. Огромная эллипсоидообразная полость оранжевого цвета, выстилающая левую сторону тела, окружая сердце, стала затягиваться какой-то белесоватой мутью, в чувствах вызывая то, что называется душевным осадком. Я начал чувствовать, что Вика в моих проблемах сейчас не при чем. Я захотел ее успокоить. Я подошел к телефону и набрал ее номер. Она была еще дома.

-Я начал сейчас понимать, что ты здесь не причем. Извини меня.

Она хмыкнула: "Смешной!"

-До свидания, - сказал я.

-Счастливо. С облегчением положил я трубку и начал опять слушать себя.

Но на этом мои приходы к Вике не закончились. Вскоре ее доканывания меня начались снова. Я пошел к ней опять. Ее мать не запустила меня в дверь.

-Я лежал в психиатрической больнице, - говорил я ей через дверную щель. - А она продолжает проводить со мной свои эксперименты. Если она их не прекратит, и если со мной что-нибудь случится, с ней разберутся мои люди.

-Если ты еще хоть раз придешь сюда - я вызову санитаров из психбольницы.

Каждый остался при своем мнении.

В ту ночь у меня опять с вечера шли разборки. Опять Павитрин гнал меня в психбольницу. Уже под самое утро я отправился сдаваться.

Город жил своей жизнью. Кто-то шел куда-то или возвращался откуда-то, где-то заканчивались гулянки, и их участники ловили ночных таксистов. Смотреть это было интересно. Это всколыхивало мои чувства приятными и забытыми воспоминаниями и освежало мою голову от проекций и проектировщиков. Но все равно эта жизнь была вне меня. Не знаю, чьи дела были важней, но я шел вверять свою жизнь психиатрам. Но мне не было дано это сделать.

Когда до больницы оставалось меньше квартала, я зашел в близнаходящийся двор и сел на скамейку для окончательного обдумывания своих действий. Это обдумывание повернуло меня домой. Я шел по середине дороги, пользуясь пустотой ночи. С обеих сторон головы выясняли отношения хозяева голосов. Я, расслабившись, и наслаждаясь свободой, слушал о чем они говорят. Павитрин невзлюбил Вику за то, что она настраивает меня против него, и, пользуясь тем, что в его ведении была большая часть моей головы, стал использовать это, подстраиваясь под Викин голос, выводя меня из себя, а также настраивая меня против нее в открытую от своего лица. Несмотря на то, что я знал, что Павитрин использует меня только как орудие для выполнения своих замыслов, тем не менее я и сам был настроен против Вики после событий последних дней. Я чуть не пошел к ней среди ночи выяснять отношения с ней и ее отцом, пообещавшим меня изрубить на мелкие кусочки ножом для шинковки капусты, если я хоть пальцем трону Вику. Во мне не было беса противоречия. Я хотел только, чтобы она перестала появляться видениями в том качестве, в каком она появлялась передо мной, издеваясь надо мной так, как будто соотношение силы, ума и возраста ей позволяло это делать. Не знаю какая, но какая-то сила повернула меня от их дома. Возможно, это был мой собственный компромисс с самим собой, так как стопроцентной уверенности в том, что это происходит в объективной реальности, у меня не было, а просто так осуществлять свои угрозы я просто не имел права. Иначе бы я просто стал не собой, сделав это. Тем не менее, когда я пришел домой, разборки продолжились. Павитрин мне так внушал убить Вику, что я начал колебаться. "Ты не мужчина, если это не сделаешь, она же тебя убивает". Я же не мог себя поднять, чтобы пойти на это, хотя душой это уже делал. В это время ко мне на ум пришли слова доктора Фалькова из его книги "Идеальное сознание", которую я прочел этой зимой: "Даже сумасшествие не может оправдать убийство". Это означало, что в случае Викиной невиновности я буду нести этот грех до тех пор, пока его не искуплю, пока меня не простят ее родители. Я остался сидеть в кресле, а потом лег спать.

Спустя неделю, когда я работал на огороде, я пережил такое раскаяние по поводу всех этих своих мыслей, что не знал как его искупить. Я написал Вике объяснительное письмо по поводу всех прошлых наших отношений с ней, оправдываясь, что я имел право так относиться к ней и которое она, разорвав после прочтения на две части, одну половину оставила себе, вторую отдала мне. Все это было очень непонятно.

По сюжету психоза, из которого я выходил не только субъективно, но и объективно, я принял посвящение от всех его участников, в первую очередь от вымотанного Павитрина, который меня, хотя и оказавшегося в таком положении, не смог сломить. Я лежал в то утро в постели. Ночь я не спал, посвятив ее "парапсихологической войне". Она заключалась в объединении психической энергии всех свидетелей моего положения через мои глаза и убиванием Павитрина этим лучом. Война шла не на жизнь, а на смерть. Странным для меня было то, что после очередной передышки при набирании сил для очередного объединения соратников, вдруг я скользнул своим вниманием вверх, и у меня над головой откуда-то из воздуха появились краски моего существа, которое в ходе этой войны и от осознания своего положения давно стало бесцветным и придавленным. Здесь же я вдруг словно вспомнил себя, коснувшись на мгновение сознанием этих цветных красок, на мгновение проявившихся из параллельного мира. Эти краски тут же усвоились моими чувствами, оживив их, и сразу исчезли под парапсихологическим давлением Павитрина. Но для меня это была отдушина. Я вспомнил, каким я был раньше, и теперь знал, каким должен стать сейчас, несмотря на то, что это чувство уже уносилось вместе с памятью под унижающей меня реальностью. После еще двух актов войны во время очередной передышки я захотел сходить в туалет. Поднявшись без задней мысли и отгоняя дрожь, охватывающую все тело, я встал и пошел. На обратном пути, подходя к кровати, я перестал справляться с дрожью и меня начал бить озноб. Казалось, что движение одной стороной туловища пронизывает насквозь все тело, и что от этих вибраций телом может нарушиться работа какого-нибудь жизненно важного органа. Ложась в постель, в какое-то мгновение я почувствовал, что этот поход в туалет чуть не обошелся мне жизнью, сразу неожиданно вспомнив того больного в Усть-Ивановке, который погиб у меня на глазах 4 года назад. В моей дрожи и его было что-то общее.