Иисус Христос или путешествие одного сознания (главы 1 и 2)

Я лежал, тяжело дыша, и успокаивал свою дрожь. Но успокаивать не хотелось. Я не знал, что мне делать. Может быть, в самом деле пойти в больницу, как требовали некоторые мои подруги, боящиеся за разглашение мной информации. Я пообещал это сделать утром. Проснулся я около восьми, собрал свои вещи, закрыл дом и пошел. Я шел в неизвестность. В вечную неизвестность. Каким я буду после транквилизатора? Отойду ли, и смогу ли я восстановить после себя в том виде, каком я был, или тело останется навсегда с каким-нибудь придурковатым выражением лица, а душа, не способная себя осознать и потерявшая контроль за своим телом, застрянет где-то в вечности в непонятном самой себе виде? Я пришел в больницу, вместе с медсестрой проник в служебное помещение и спросил у сестры Бориса Владиславовича. Я сидел, полностью доверившись судьбе, когда вдруг почувствовал в себе некоторую беспричинную уверенность, вдруг встал и проходившую мимо медсестру попросил открыть дверь, боясь, что она поймет, что я больной и запрет меня в отделение. Она с некоторым удивлением выполнила мою просьбу, и я, едва шагнул за дверь, почувствовал себя вырвавшимся из темницы на природу.

Один раз я пошел к Вадиму за помощью и попросил принести мне лекарства, если сможет. Он принес нозепам.

-Я не могу понять где это происходит во мне или на самом деле говорил я ему. Он стоял передо мной и "махал" глазами вверх и вниз не глядя на меня. С его лица не сходила самодовольная улыбка. В углу его левого глаза скопилось то, что своими излучениями несло мне боль. Глядя на это свое прорубание им Ноосферы, я сравнивал то махание Вадимом передо мной во время его зимнего прихода ко мне. Мои глаза, хотя ими я видел сам, через некоторое время, я начинал чувствовать, что они словно кем-то водятся. Сравнивая тот зимний угол подъема его глаз, я находил что мой - идентичный с ним.

Однажды вечером я был доведен голосами и поехал в Новотроицкое к Славе за помощью. Несмотря на то, что он уверил меня в своей защите, зная воздействие на меня Павитрина, я остался переживать за то, что вовлек его в это дело. После еды, выйдя на улицу, мы побили мешок с песком, служивший Славе макиварой, и Слава остался доволен моей спортивной формой в отличие от меня. Это была только форма. Слава постелил мне на полу полушубки, и я, утопая в бараньем меху и деревенских запахах летней ночи, продолжил, слушая себя, думать, правильно ли я поступил, приехав к Славе. На самом затылке внутри головы я нащупал твердую прямоугольную структуру, напоминающую окошко - "проекцию". Какая-то пленка, точнее пленки, открывали и закрывали ее просвет, плавно перемещаясь, подобно переворачивающемуся листку бумаги. Похоже, это движение рождало тихий голос, хотя я не был уверен в том, кто кого рождал:

-Зачем ты приехал? Разве порядочно Славу подставлять под удар?

-Непорядочно, - у меня создалось чувство, будто это Слава, лежащий в соседней комнате на кровати, вошел в мою голову и теперь проверяет мою чистоту.

-Забери у него адрес Павитрина.

Я забрал. Слава, тем не менее пообещал навести свои справки о Павитрине.

...И тут, словно какая-то сила подняла меня с дивана, и я пошел в ДОРА, надеясь неизвестно на что, хотя и надеясь. Оказалось, что концерт идет в областной филармонии. Я опаздывал от его начала на час. Тем не менее желание увидеть своего кумира было так велико, а терять мне было абсолютно нечего, что я пошел в филармонию. Старушка-контролер, казалось, ждала меня, чтобы впустить меня на концерт. Не веря случившемуся, я прошел в зал и сел на одно из свободных мест. Вокруг меня сидели нарядно одетые люди. "Интересно, - думал я, - догадываетесь ли вы, чем я занимался час назад? Вы ведь принимаете меня за такого же как и вы." В общем, я себя чувствовал и таким тоже, переживая одновременно двоякое ощущение себя - своей космической и простой человеческой сущности. Но поскольку переживание было сильно, оно еще довлело надо мной, и я немного чувствовал себя не в своей тарелке. Понятно, изо всех сил стараясь в нее попасть. Я попал в зал во время перерыва пения Натальи. Выступал ее конферансье, пародируя плеяду генсеков и наших президентов. После "проваливаний в Вечность" да еще попасть на концерт своего кумира. И просто интересно было изучать его, свое отношение к его юмору и отношение к нему людей. Но одно меня поразило. Продавая с аукциона кассету Натальи, конферансье так сострил, после перечисления мест, где интересно будет купившему послушать кассету, многозначительным молчанием дав залу понять, что и в туалете, что я подумал, что после концерта его ждет от Натальи взбучка. Но когда он пригласил ее на сцену, заиграла музыка и Наталья, танцуя в ее ритм, вышла из-за кулис, через несколько мгновений я был поражен еще больше. Певица на мгновение задумалась, какой ногой ей делать правильное движение. Я был абсолютно уверен в том, что она задумалась о похожести своего жеста на оригинал. Когда она подошла к микрофону - я ее не узнавал. Это была не она. Это была какая-то девушка, имеющая очень отдаленное сходство с Натальей. Своим поведением она словно говорила: принимаете меня за Наталью - и ладно. У меня сначала руки не поднимались ей хлопать. Я смотрел на овацию зала и удивлялся простоте людей. Но для них перед ними стояла Наталья Ветлицкая. И звук, я уверен, был фонограммным. Но пела тем не менее Наталья. И наслаждение от концерта я получил не меньше, чем если бы выступала она сама. Приятно ведь себя после тех разборок, которые у меня были до концерта, видеть себя не глупее зала умных людей.

Я возвращался с концерта домой. Перед самым домом у меня вдруг на мгновение возникло чувство, будто стены домов стали прозрачными. Хотя это были какие-то доли секунды, и мне только показалось, что я это увидел, тем не менее я был потрясен этим промелькнувшим чувством.

Вспомнилась армия. Служил я на одной из точек, "где начало межпланетных трасс" - на Байконуре. Наша 32-я площадка, как я мог понять, входит в триаду наиболее используемых. Корабли со старта запускали часто по разу, два в месяц. Были, правда, и перерывы по 3-4 месяца и иногда и побольше. На площадке находились 3 части: учебный центр, в который я сразу попал, хозяйственная (техническая) часть, куда я перешел служить, получив звание младшего сержанта из учебного центра и третья часть, функции которой остались мне неясными по той причине, что ничем особенным она вроде не занималась. Солдаты в ней, как и мы, проходили службу в нарядах по площадке, в занятиях по политической и спортивной подготовке, но их специализацию узнать я не мог, сколько ни интересовался. Наша часть как раз и обслуживала технические позиции площадки -сам стартовый комплекс. Суть нашей будущей службы точно выразили слова одного "дедушки", когда мы, молодые сержанты, после распределения в часть и восторженно спросили у него: неужели и мы в космос будем запускать ракеты?

-Нет. Только замерять зазор между полом и тряпкой под ними. Но я рад был и этому. В таком месте все имело вес.

Наша группа (батальон) курировала один из МИКов - МИККО -монтажно-испытательный комплекс космических объектов. Мы ходили в наряды нашей группе, патрулем в город Ленинск, расположенный от нас в 60-ти километрах, где жили офицеры с семьями и специалисты, так и в МИККО. Сержанты - помощниками дежурного офицера. Этот наряд у нас для не ленящихся ходить по нарядам имел вес больший, чем дежурным по группе. Там, после работы офицеров было поменьше, чем людей в части, а значит и свободы побольше. Среди солдат и сержантов были специалисты, работавшие до армии и здесь крановщиками на мостовых кранах, электриками, сантехниками и дизелистами. Во время авральных спецработ они сутками могли не появляться в группе, за что получили прозвище "дети подземелья". Стартовый комплекс охраняла рота охраны, а другие группы работали на других объектах 31-й площадки и нашей части и отвечали за них. Понятно, что каждый человек в душе оставляет след. Их у меня в ней от армии много самых разных размеров. Но 2 человека оставили в ней самые яркие, хотя сейчас, понимая причины этого выделения, я не хотел бы так говорить. Гена Текунов, Саша Водчиц, Андрей Миронов, Володя Мельник, Юра Бурмистров - где вы сейчас?

Я хотел прекратить медитацию. Ведь 8 лет назад я был счастлив и без нее. Но я не мог. Во-первых, от иного удачного отгона какой-нибудь мысли я получал огромное наслаждение. Правда, это бывало редко. Обычно, когда я забывал об этом и смотрел телевизор. Этим отгоном я словно попадал в точку. Это меня удивляло. В своем ревностном отгоне мыслей я начинал чувствовать какое-то постороннее вмешательство. Словно что-то меня заставляло это делать. На ум постоянно приходили слова Павитрина, сказанные им в августе 91 года: "Сидишь просто и отгоняешь мысли". Но эти слова могли бы и не приходить, так как видения и эманации, постоянно возникающие и раздражающие правое полушарие сами показывали, кому я обязан постоянным желанием углубиться в себя при помощи медитации.

Было тридцатое апреля - день рождения Павитрина. Я шел по городу, возвращаясь домой. Мои глаза от постоянного напряжения и раздражения были красными. Идти к Павитрину или нет, я не знал. Я зашел в "Книжный мир", купил "Даосскую йогу", еще не зная буду ли я ее дарить ему или нет. Меня не покидал страх, что и эти мои действия делает Павитрин моими руками. А потом подскажет мне прийти к нему на день рождения. Дома я сел в медитацию. Перед внутренним взором замелькали сцены сюжетов прошлогоднего психоза. Вскоре я дошел до его начала. Перед глазами стояла картинка из-за чего началась у меня ссора с Павитриным на дистанционной связи. А она началась из-за того, что я, не разобравшись в голосах, стал валить всю вину своего положения и состояния на Павитрина, в то время как он хотел мне дистанционно помочь, защитив мою раскрытую психику от моих подруг, которые, используя свои супраментальные способности, издевались надо мной как хотели. "Значит, он не виноват, он сделал все что мог, чтобы помочь мне тогда. А то, что происходило в течение этой зимы - лишь следствия того моего письма". Я встал, оделся, взял книгу и пошел к его родителям. Не доходя до его дома, я услышал Славин удивленный голос: "Миша, Павитрин же твой враг!" "Надо любить своих врагов" -убежденно ответил я. Голоса оставили меня в покое. У Трифона Сигизмундовича в гостях были почти все родственники. Вадим меня встретил, меня посадили за стол, положили полную тарелку еды, налили полную рюмку вина, от полноты чего я отказался, сославшись на то, что мне нельзя. Я боялся хмеля, начинающего кружить мне голову. Боялся, наверное, зря, и не своим страхом. Несколько случавшихся застолий показали мне устойчивость моей психики большую, чем у постоянных гуляк. Я смотрел на Павитрина, пытаясь увидеть в нем то, что я совсем недавно слышал от него внутри себя. Но по нему не было заметно ничего, что мог я ожидать. В нем вообще не была заметна та сила и те способности того Павитрина, которого я слышал внутри себя. Трифон Сигизмундович пораспрашивал меня о насущном житейском. Некоторое неудобство, несмотря на то, что на него никто не обращал внимания, все же присутствовало. После застолья мы с Вадимом вышли на улицу. Там стояла их машина, в которую мы сели. Когда он говорил, я видел какое-то зеленоватое пространство иного рода, чем обычный воздух, похожее на неокрашенные клетки лука под микроскопом, окружавшее его голову. Одновременно я чувствовал прямое свое проникновение в эту область пространства, также как некоторую свою открытость для внешних влияний. Одновременно с этим я начинал чувствовать себя с ним уверенно. Я не терял своего лица в ходе всего общения, несмотря на все те ужасы, которые я переживал от него у себя дома. В это время подошел Зиновьев Сережа. Сев на первое сидение и поздоровавшись, он, задав мне 2 вопроса о жизни и обсудив с Павитриным свое какое-то дело, пошел домой. Он даже не коснулся моего существа своим общением со мной. Павитрин меня не переставал поражать.

-Я уже не верю в то, что ты опять станешь собой.

Я для него выпрыгивал из себя, выкладываясь наизнанку, а он меня не видел. Тем не менее я подумал, что, может быть, его смущают все мои противодействия ему последнего времени? Но ведь принимая - отрицаешь. Ведь даже я сам не обращаю на них никакого внимания, относя их к разряду частностей в общении. Он же меня не только не принимал как человека, но и не оставлял мне сколько-нибудь права на признание себя в его присутствии вообще полноценным существом. Кем же могу я быть, как не собой? Каким бы я ни был. Поразясь до глубины души, тем не менее я сказал:

-Я скоро уже стану собой.

Я ведь не мог отрицать что то, что переживаю я мешает мне быть собой для себя. Но ведь перед ним я не только не проявлял ничего нечеловеческого, но и наоборот и прежнее отношение и ум, который продолжал ставить его в тупик в спорах. -И ты опять будешь смеяться как раньше? -Буду, - продолжали вылезать на лоб мои глаза. Он пошел меня провожать. Он шел и делал головой и глазами движения, словно гонялся ими как сачком за мыслями, которые оседают на поле вокруг его головы. Увидев мое внимание, он приостановил это занятие. Было чувство, будто в разрешении всех внутренних проблем он выходит на финишную прямую. "Миша, я все забываю", - успокаивающее говорил мне он. Я воспринимал эти слова как издевку. Сам подобный процесс общения в этом случае терял всякий смысл для меня или становился игрой в одни ворота, если он все говоримое мной забывал, а то, что давал он мне, я знал, или, что бывало чаще, я еще дополнял его или поправлял его понимание говоримого, или по отношению к обсуждаемому вопросу. Его забывание всего говоримого мной делало меня дураком еще и в своих собственных глазах: зачем тогда убивать время на того, кто заведомо ставит себя выше тебя, а тебя самого дураком, знает если не все то, что я знаю, то путь к нему, в то время, когда вокруг столько людей бьются в проблемах, чьи мысли и действия направлены на создание общего блага, а не только своего собственного. Исчезал сам смысл поддерживания дружеских отношений: в гости он не ходил, а приходил лишь тогда, когда ему было нужно - раз в год буквально - я же у них бывал часто, так дружба для меня была прежде всего равенством с полной открытостью и не отталкиванием друга, а их дом находился рядом с моим институтом. Я не переставал чувствовать свою духовную свободу и был чистым по отношению к нему. Такое же его отношение ко мне не могло понятно рождать к нему у меня положительные чувства. Прощание происходило у стадиона "Спартак".

-И все таки я не могу понять - если ты живешь в трансцендентности, какие у тебя могут быть проблемы? - его глаза и поведение говорили мне, что он чего-то достиг на духовном пути. По крайней мере выглядел и вел себя он сыто. Его же неудовлетворенность мной, понятно, рождала у меня желание ее разрешить. Он ответил на мой вопрос понимающей улыбкой - улыбочкой.

-А как с этим делом у тебя?

-За одну ночь окупаются две недели болей. Ну, ладно, давай (прощаться).

Здесь он хитро взглянув на меня и посмотрев вперед и назад сказал:

-Пойдем, я тебя еще квартал провожу.

Я почувствовал что-то неладное. Но сейчас я был настороже и смотрел во все глаза. Я понял, что сейчас я увижу причину моих постоянных болей. Я вспомнил то видение, которое я видел перед походом к нему. Он шел, философствуя сам с собой. Перед его губами прыгала черная дымка. Мне было абсолютно нечего подумать против, если бы не чувство. Когда мы остановись, я с гневом выдал ему про его закрытие души, сказав ему про его отношение.

-Зачем ты сейчас мне все это говоришь?

Он сделал выдох, и его существо словно опустилось в нем на уровень груди с уровня головы. Передо мной стоял простой мужиковатый Вадим, не знающий что мне сказать. Мы попрощались. Теперь болей было куда меньше. Я словно черпал энергию из этого его выдоха, покрывая воспоминанием о нем свои боли.

В одно утро я проснулся от неистового стука в дверь. Стучала соседка. Звала на помощь. Муж нашей соседки резал последнюю. Она лежала в луже крови вместе с ним. Нож уже успела выбить у него из рук. Я был слаб и не мог разжать его рук, держащих ее волосы, и стоял, держа его за руки, чтобы он не вырвал волосы жены до прихода милиции, боясь, что не смогу милиции произнести ни слова, прежде чем они меня заберут. Слава Богу, соседка, позвавшая меня, не ушла, и меня сразу опустили, не став одевать наручники, что парень начал было делать, не разобравшись.

Полностью завершить мое расследование помогли мне три случая, случившиеся со мной. Однажды, подходя к дому моей тети Оли, я увидел вдруг на ее эгрегоре, что завтра ей нужна будет помощь - нужно будет посидеть с приболевшим племянником. Можно сказать, что эгрегор я зрительно-чувственно прочитал. Так оно и случилось. Мое "сидение" с племянником дало мне следующий существенный ключик к разгадке. Для исправления небольшой деформации зрения ему нужно было временно поносить очки. Вечером и вообще он категорически отказывался их надеть, и тетя, беспокоясь за мои спартанские настроения в воспитании и нажимая на мою сознательность, мягко заострила мое внимание на том, чтобы утром Алеша обязательно надел очки. Я проснулся раньше его и сидел, читая, в другой комнате. Мы с ним были уже одни. Когда он проснулся, и пришел мне показывать свои игрушки, я думал: сказать ему про очки или не надо. И тут я увидел, как ему в правое полушарие со стороны расположения маминого предприятия - пединститута - молниеносно влетела какая-то капля, мгновенно осуществясь в его желание - "Очки! Сейчас я их надену" - он у меня даже как будто спрашивал разрешения. Понятно, что возражать ему я не стал. Но его вечерний отказ от них подсказывал мне, что эта капля была ни чем иным как маминой мыслью, идущей от сердца. Примечательно, что вечером мама требовала. Наверное, именно это, только в другом виде, Лао-Цзы имел в виду, говоря, что близкий человек может быть далеко, а далекий - близко.

Эта капля не была галлюцинацией. Подобное произошло и со мной в моих взаимоотношениях с соседкой Леной Ляпуновой, жившей над нами. Я занял у нее деньги, пообещав их отдать вечером. Закрутившись в делах, я забыл про обещание. Утром я сидел дома, когда вдруг передо мной сверху спустилась капля темного цвета, можно сказать плоский полевой диск, через мгновение трансформировавшийся в напоминание мне о моем обещании с некоторой даже укоризной, которая в нем присутствовала.

Третий случай, давший мне ответы на все вопросы, произошел со мной на огороде. Во время моего гостевания у знакомых, я хозяйке пообещал клубники. Она, провожая меня, взглянув вдруг мне в лицо, юркнула на кухню, не став прощаться. Я понял, что я опять не вписался в ее стереотипы восприятия меня. Она судила меня, отталкиваясь от той информации, которую я говорил, и манеры моего поведения, а я всегда оставался собой. Скрепя нервы, я попрощался и ушел. Весь мой психофизический статус был подорван, так как оказалась перекрученной вся психика. Это было еще обусловлено тем, что раньше, пока стресс не задавил мне все чувства, я испытывал к этой женщине душевную привязанность. Вечером следующего дня я лежал на своей даче, окруженный каким-то багряным сиянием, худой, как адепт и думал: "Интересно, умру я или не умру". Сознание летало непонятно где - то ли у меня в психике по образу, то ли по квартире этих людей. Правда, я никого там не видел. "Душа не уходит", - вспомнил я слова одного шамана о душе умершего, которому не отдали долг. Через три дня острота боли стала проходить. Через 5 дней я вошел в прежнюю физическую форму.

Я стоял на огороде, когда почувствовал, что в меня вливается страстное желание сегодня же отвезти обещанную клубнику. Поняв его диаметральную противоположность моему теперь отношению к этому человеку, хотя я и не собирался не отдавать обещанное, я стал анализировать откуда оно вливается в сердце. Анализ происходил параллельно росту желания, то есть мгновенно. Оно зарождалось у моего левого виска - угла левого глаза. Это место всегда после очередного восстановления мной себя после очередной любви показывало мне мою душевную свободу в виде синтеза видения и чувства. Сейчас на этом месте, мыслью догнав конец вливавшегося в меня желания этого человека, я увидел 3 полевые оболочки, начинающие спадаться и опять прилегать к моей коже. До этого они были оттянуты в направлении города. На сантиметры, наверное, хотя это трудно утверждать. В этом видении было и нечто, напомнившее о том потрясшем меня видении осенью 92 года, в котором Вадим, приподнявшись из-за сопки, воровал руками у меня энергию.

Ъ_МАЙ 1994г.

Моя клиническая смерть не была полной смертью тела. Это было лишь чувство, что она такая. Душа тело покинуть не успела. Я лежал с открытыми глазами и гнал мысли, за которые мог бы уцепиться Вадим, чтобы лишний раз уязвить меня и унизить перед всеми. Вдруг голоса оказались как-то далеко. "Он же умирает" - услышал я. Я посмотрел в свои глаза. Взгляд был расфокусирован. По краям роговиц перестали появляться зачатки образов, и отгонять было нечего. "Так вот она какая - смерть, подумал я. - Так ведь она совсем не страшная". Я лежал и думал, куда мне направляться - туда или сюда. Не хотелось никуда. Вдруг я обратил внимание на то, что пока я думаю, живот мой все это время дышал. Потом начала дышать и грудная клетка. "Ну, если жизнь утверждает саму себя, - подумал я о теле, - пусть буду жить". В смерть звал меня один мой эгоизм.

Итак, жизнь выбрала меня, а я - ее. Но, чтобы спокойно жить дальше, нужно было ответить на свой главный вопрос: что происходит со мной, как относиться к голосам и какую действительную роль во всем этом играл Вадим. "Допустим, и в больницу в прошлом году, и в это состояние сейчас загнал себя я сам, - думал я. - Допустим, что первой ошибкой в интерпретации реальности было отождествление движения моей левой ноги летом 1991 г., когда я лежал у себя дома и подумал, что аналогично шевелится у себя дома Вадим, хотя он наверняка мог спровоцировать это мое шевеление простой своей мыслью обо мне, учитывая, что раньше я его интересы ставил выше своих, и его эгрегор, раздутый его отзывом о моем отце в начале стресса и его последующим отношением ко мне, наверняка больше моего собственного отдела. Но почему же он тогда испугался, когда я сказал, что чувствовал Славу, бывшего в Моховой Пади? Мне тогда показалось, что он в тот момент вспомнил о моих намеках по поводу неэтичности подслушивания своим астральным телом чужих мыслей. И почему он той же осенью 1992 г. приехал меня расспрашивать о моих видениях, и как я ощущаю его вампиризм? Я тогда рассказал ему об одном видении, с которого все и началось - когда он у меня, лежащего на кровати, вытянул часть энергии. Но в его присутствии ничего отрицательного не чувствовалось, и я так прямо ему и сказал. Он уходил обрадованный и расположенный ко мне. Не была ли эта радость следствием его хитрости и понимания моей бесхитростности? И все же не из-за его ли супраментальных подглядываний и подслушиваний попал я в больницу? Внезапно меня озарила догадка. Какое-то чувство мне подсказало, что обрадовался он просто моей прямоте и беззлобности, а испугаться тогда мог за какие-нибудь свои действительные мысли, а то видение просто мог выдать мне его филиал, когда он думал обо мне. Значит, в больницу я попал по-пустому. Тогда почему же я его ненавижу? Тут я заработал головой на всю катушку. Я попал в психбольницу из-за одного отношения к себе - это казалось мне невероятным.

Ъ_КОНЕЦ ИНТЕЛЛЕКТА.

Голоса загнали меня в кресло: "Сиди, думай, включай свое мышление". Я напряг все силы, которые у меня были. В 3-4 метрах спереди слева от меня появилось изображение того участка местности Зеи, в сторону которого было направлено мое внимание. Методом исключения я стал схематично в порядке обратной хронологии рисовать картины расформирования речной долины. Несколько раз изменив свое русло, Зея исчезла вместе с несколько раз сменившейся растительностью. Потом эту сушу затопило море, ставшее исчезать к моменту своего образования, унося с собой сформированные осадочные породы. Из Земли выперла гранитная плита. Проследив ее распад в обратном ходе вулканической деятельности, я достиг базальтовых пород. Расцепив мыслью их и ядра Земли коллапс, я пришел к космической пыли, из которой зарождалась Земля. Мысль повисла в воздухе. Точнее - в пустоте. Я стал искать, о чем бы еще подумать. Долго искать не пришлось: обратная эволюция рыбы. Представив современную рыбу, я деэволюционировал ее тело до ланцетника, а его - до амебы, молекул, атомов, электронов и ... мысль опять повисла в пустоте. Какой смысл расщеплять микрочастицы, зная, что они состоят из других таких же? Да и для мышления нужно образное представление, а я не знал, ни как они выглядят, ни из чего состоят. То есть, мысль опять повисла в пустоте.

Хотя хозяева голосов были потрясены увиденным, и это оправдывало мои рассказы им о моем прошлом уме, им этого, понятно, было мало, как и мне. Думать в целостности я все равно не научился, а значит, и не мог аурой закрывать свою голову от их и Павитринского супраментального прослушивания. Я напряг свою голову в другом ракурсе - историко-социальном. Теперь уже справа от моей головы стала разворачиваться картина заселения Амура казаками. Когда Усть-Зейская станица стала Благовещенском 1994 г., а казаки - современными ему гражданами, моя мысль опять остановилась. Теперь я решил направить мышление на воспоминание своего прошлого и обдумывания им его. Я изо всех сил напряг голову, вспоминая свою работу в Усть-Ивановке, как вдруг с левого полушария приподнялось нечто полевое и как на крыльях перенесло меня в деревню. Я оставался сидеть в кресле, и то, что я видел, скорее всего было моим зрительным образом, хотя это утверждать не могу. Но чувство было таким, будто это пленка, приподнявшись над головой и не отрываясь от нее, перенесла меня в ту деревню. Идти в будущее я не пытался. В этом не было смысла, так как его творит человек сам. Альтернативы же путей развития человечества очень хорошо показаны Вангой, Ури Геллером и Ностардамусом. Оно целиком зависит от духовности его творящих, а последняя творила ими самими. Если ты уверен, что будет так, зачем говорить об этом? Хотя, может, и стоит. Не лучше ли сказать, как сделать, чтобы было лучше, чтобы можно было избежать ошибок. Тот факт, что все, имеющее свое начало, имеет и свой конец, и стало моим главным камнем преткновения. Я не видел смысла начинать думать опять, зная, что это скоро закончится из-за исчерпывания объекта обдумывания. Другое дело, казалось мне, создать вокруг себя мыслеформу ауры, защитившую бы меня от прослушивания. Но это, подобно мышлению, требовало колоссального напряжения, так как психика казалась спрессованной. Спрессованной от попыток начать думать. Напряжение само ее прессовало. Думать было интересно. И передо мной легли два пути - интеллектуальный и инсайтный (прямое знание, знание-взгляд). Тогда я понял, что для того, чтобы понять, где это (сюжет психоза) все происходит - в реальности или только у меня в психике - надо понять степень и конкретно вину Павитрина в моем попадании в больницу. Я направил все свое внимание на воспоминание своего прихода к Вадиму в октябре 92 г., когда он проявил испуг, услышав от меня, что я знал мысли Славы обо мне, когда он находился в Моховой Пади. Спустя три дня непрестанной работы головой в этом направлении (в то время, как я продолжал жить, курсируя между огородом и домом), после воспоминания своим уже новым осветляющимся сознанием деталей углубления в психоз меня вдруг озарила вспышка: он испугался просто потому, что мог подумать, что я также мог "слышать" его некоторые нелицеприятные мысли обо мне. С этой мыслью пришло такое облегчение, что я онемел. Тогда почему я его ненавижу? Я опять стал копаться в себе. И понял. Только из-за отношения. Оно же породило и мои переживания с галлюцинациями. Раджниш говорил: не будьте танцором, будьте танцем. Я не был ненавидящим, я был самой ненавистью к нему и Сатпремову. Это позволяло ненавидящему сохранять холодный ум и относительное спокойствие. Оставалось только накопить сил для удара. И я, как одержимый, бросился в тренировки.

Я был истощен настолько, что сам себе казался ходячей смертью. Казалось, что меня качает ветер. Сидя однажды в огородном доме, я измученно обратился к Богу: "Ну что мне теперь-то нужно делать?" В правом полушарии, описывая зигзаги, огибая какие-то структуры мозга пунктирной лентой, потекли слова: "Не отвечать!" Эти слова были знакомыми, и что они означают, я знал. Но я не знал как не отвечать - на наносимые удары, или вообще не разговаривать с людьми и даже встреченными знакомыми. Последнее меня не удивляло. Я жил не в Благовещенске, а в Космосе, и чувствовал себя странником. Я стал стараться не разговаривать вообще, насколько это было можно. Это было и мне на руку, так как буквально каждое сказанное лишнее слово даже старым знакомым, как правило, приносило мне жгучую боль. Молчание будто накапливало мне нечто, в чем я отдыхал, и что давало мне какую-то, хоть липовую, но защиту от людей. Но, будучи фанатиком, я им не был. Там, где требовалась моя помощь, я говорил столько, сколько было надо.

Очищение чувственной сферы - адаптация в своем теле и на людях.

Ожидался приезд матушки.

-Не успел,- с сожалением думал я о своем посвящении, сейчас будет труднее.

Посвящение я отождествлял с силой, получение которой давало мне возможность разрешить все мои, в первую очередь духовные, потребности.

Но и не только рост духа указывал мне мой путь. "Когда Бодхидхарма уверился в том, что его дух крепок, как стена, которую он созерцал 9 лет, он встал, и, вырвав у себя веки, с криком отбросил их в сторону. На том месте, куда они упали, выросли 2 жасминовых куста, источающие изысканный аромат. Мо нахи, заваривая чай из цветов и листьев, сорванных с этих кус тов, были очень благодарны Бодхидхарме за подаренный им напиток".

Мои круглосуточные тренировки вели мой организм к подобным проявлениям. Вкладывая всю силу в удары и блоки, я видел, как из рук струями брызжет желтая энергия, которой, как я понимал, я был переполнен настолько, что чакры не могли ее вместить и удержать. Я чувствовал, что и все то, что на зоологии беспозвоночных нам рекомендовали беспощадно утилизовать, у меня приобретает свойства, подобные свойствам Бодхидхармы. Естественно, что ко всему этому я относился так же, как отнеслись бы монахи к векам Бодхидхармы заранее, если бы знали, что они им подарят.

Тем не менее матушку я очень ждал. "Хоть отдохну от этих внутренних разборок, и рассказать ей есть про что".

Но не тут-то было. В первый же вечер я почувствывал, что мне нельзя рассказывать о тех вершинах, к которым я иду. Завершение моего материалистического объяснения чудес, творимых Ури Геллером и Сатья Саи Бабой, опередила матушка:

-Тебе, наверное, нельзя рассказывать все сразу.

Но я все же закончил. Наказание последовало незамедли тельно. После разговора я вдруг увидел, что мой левый бок проз рачный. Все сказанное мной появлялось в районе селезенки, под нималось полукругом над головой и исчезало в районе печени или за правым полушарием. Пока вся сказанная мной информация не проходила передо мной в виде образов и бессловесной чувствен ной памяти сказанного, я испытывал неприятные чувства от незащищенности всего моего фаса. Бытовая информация стала проделывать тот же путь.

Я стал ждать, пока это все исчезнет, сократив общение с матушкой и окружающими до минимума, чем вызывал у многих из вестное отношение. Попытка объяснить матушке свои проблемы ни к чему не привела. То, что после простых разговоров я начинаю видеть вещи индуктивным зрением, т. е. ее глазами было, помоему, воспринято ей как моя психическая аномалия. Я был уверен, в том, что начинаю видеть вещи ее глазами, так как делясь душой с ней я становился ей духовно ближе, а это -условие помощи такому зрению.

Хуже всего было то, что выслушивая мои доводы, она молчала, не сопереживая активно душой, не давая мне быть с ней полностью открытым, чтобы моя психика "проветрилась". Ее филиал в моей психике и подсознании жил ее жизнью - циркулировал ее циркуляцией - в то время как я жил своей. Разность циркуляций, отношений ко всему окружающему, давала мне душевную боль и паранормальное видение мира, которые я давно был готов был променять на простоту.

Вскоре после ее приезда, когда мы шли на огород, у нас с ней произошел разговор.

-А как ты относишься к элементу хитрости в общении? - спро сила она.

-Спокойно, если он не отражается на здоровье собеседника.

Этот мой ответ видимо дал матушке основание думать, что ее элемент хитрости на моем здоровье не отражается. И война нача лась.

Впрочем, внешне это было не войной. Война или ее проявления на эмоциональном уровне были только иногда. Все же остальное время было непонимание. Мое.

"Ладно, ты считаешь, - думал я. - Но ведь счет, чтобы тебя не обманули, должен предполагать и наличие мнения или тех же прав в делаемом тобой, что и у тебя самой у того, с кем ты общаешься".

Я же у себя этих прав не чувствовал. Точнее, я не чувство вал, что в своей душе матушка отводит место правам на такие же действия с моей стороны. Кашель ее раздавался часто. Сам же я на него не отвечал, кроме тех случае, когда он сам просился.

Закрывать душу мне просто было не нужно. Этого делать я и не умел. Сказать прямо я стеснялся, и считал, раз матушка это делает, то это ей нужно, хотя бы для ее душевного покоя и здо ровья. Иногда я чувствовал, что она неправа и неправильно меня понимает: кашель раздавался тогда, когда к этому совсем не было причин, принося мне боль недоверием, лежащим в его основе.

Однажды произошел конфликт по поводу ее закрываний. У меня накопилось столько, что я не стал себя сдерживать и сознательно нанес ей энергетический удар. Она заплакала и ушла в зал.

Я сидел на кухне и смотрел в окно. Жалости к ней, которая бывала иногда, когда ее я обижал незаслуженно, сейчас не было. Сейчас я был чист и прост. Оставалась только моя постоянная душевная боль. Внезапно от нее из зала ко мне прилетело огром ное облако-диск белой энергии и окутало меня любовью и покоем. Оно всколыхнуло у меня все мои чувства, которые оставались задавленными, вызвав у меня в мыслях выражение о молоке матери. Качество этой энергии было словно создано специально для меня. Словно ее микроструктура комбинацией микрочастиц зеркально точно подходила к микроструктуре моей души. Я понял, что пробил ее поле, сделав ей сглаз. Я утонул в блаженстве. После тех мук, которые я переживал буквально мгновение назад, сейчас я был в нирване. Все мои боли разом поглотились.

У меня перехватило дыхание от понимания причин моих болей. "Так вот в чем дело!" Я не стал вставать с ней больше разби раться. Не хотелось нарушать покой. Чувствовалось, что он будет недолгим, и хотелось им насладиться. Но к слезам матушки к простоте моего взгляда сейчас примешалась усмешка.

Однажды я взорвался.

-Да сколько времени это может продолжаться? Я уже по комнате прохожу, приготовившись к твоему кашлю. Как молотком по голове: "Кхе-кхе".

Матушка спохватилась. Ей стало стыдно, и кашля стало меньше на девять десятых. И он стал мягче и покрытым белой энергией. В доме стал воцаряться покой. Я почувствовал, что мои плечи расправляются, а я начинаю оживать.

Я смотрел в себя и не мог понять. Мое сознание скользило внутри себя, но меня там не было. Правую половину тела занимала плоть Вадима, неизвестно каким образом там очутившаяся. Это было не чувство. Это была плоть. Самая настоящая физическая плоть. Понятно, что когда я сознанием перемещался туда, я начинал проявлять собой все настроения Вадима. Я исчезал, а все мои действия и чувства делал и проявлял он. Он делал, он хотел. От меня оставался только страх, в котором я бросался вниманием в противоположную сторону. Но она была занята матушкой и несла все то же, только ее. Было чувство прямой соединенности левой половины моего тела с ней. Правая половина тела Вадима - переходила в левую - матушкину.

Вскоре после ее приезда я начал чувствовать нечто новое в ее отношении ко мне. Изменился ее взгляд. Часто он как будто нес вопрос: понимаю я нечто или не понимаю. Этим нечто было ее влияние на меня. По крайней мере мне так казалось.

Зная желания матушки меня вкусно покормить, я смотрел на то, как она идет на кухню готовить обед, с настороженностью. Она готовила, а после звала меня. В воздухе после этого появлялось белое пятно, рождающее у меня зверский аппетит, хотя за мгновение до этого я был спокоен. Раньше матушка была проще, зовя меня на кухню, а сейчас она словно специально освобождалась от своего зова, и при этом в ней чувствовалась какая-то уверенность в своих действиях по отношению ко мне. Но больше всего смущал аппетит, резко появляющийся у меня после ее слов.

-Ты влияешь на меня? - спросил я у нее однажды.

Ее ответ меня не удовлетворил, хотя она сказала "нет". Меня смутил "элемент хитрости" проявившийся сейчас в какой-то повышенной скорости ответа. Что мне оставалось делать, кроме как начать свои проблемы решать своими силами?

Я не боялся человеческого влияния. Я боялся влияния эгоис тического или бессознательно эгоистического - с позиции силы. Человеческое влияние оставляет за тобой право поступать потвоему. Это даже не влияние, а предложение. Но когда человек, пусть даже из самых альтруистических чувств, внушает тебе то, что желает он, а почувствовав, что он остается нераскрытым в своих действиях, утверждается в своих силах и начинает действовать на энергетическом уровне открыто, думая, что приносит этим добро, становится ли это добро добром? Правая половина тела и мои собственные спартанские установки диктовали мне экономить на еде - не есть чрезмерно. Более того - я не работал, хотя мое дело и положение стоило того, чтобы меня обслуживали. Осознавая тем не менее, что я в силах пойти работать, я чувствовал угрызения совести, что сижу на шее у матушки. Она же покупала дорогие деликатесные продукты, и рождала у меня к ним аппетит. Даже если бы они и лежали просто, я бы прикасался к ним раз в неделю побаловаться. Ее же желания принуждали меня, проклиная себя за отсутствие силы воли, есть их во время каждого приема пищи. Чувствуя в своих желаниях не свои настроения, я начинал просто злиться по поводу такой бездумной траты ею таких денег при такой элементарной возможности столько их экономить. Для этого ведь просто ей надо было меня понять, понять то, что я говорю и перестать навязывать мне свои желания. Сама же она все дорогостоящие продукты ела буквально раз в неделю.

И кем должен считать себя ты, когда тебе как марионетке раз за разом внушают, что ты должен делать, и от чего ты не способен отказаться. Если откажешься - баланс внутри тебя уже нарушен, мозг зациклен на вкусной пище - будешь испытывать муки голода, к тому же сопровождаемые взглядами, соответствующими твоей "неразумности".

Я сидел в зале. Матушка готовила обед на кухне. Мы только что что-то обсудили. Наполняющая меня энергия стала наливать меня радостью, и я пришел к какому-то открытию, которым захотел поделиться с матушкой. Я бросился к ней на кухню. Она стояла у плиты. Едва я произнес то, что хотел, как она вдруг резко с негативом повернулась в мою сторону. Я чуть не схватился за сердце. Сказав ей то, что считал сказать нужным, я пошел в свою комнату, лег на кровать и, проклиная ее и жалея себя, таким образом стал проводить время. Я бы не стал делать последнее, если бы не чувствовал, что проваливаюсь в бездну или вишу над ней. Левая половина моего тела стала черной и как-то ра зомкнулась на составляющие ее части, похожие на психические каналы. Между этими каналами виднелась глубина. Параллельно с этим я начал чувствовать схождение с ума. Я был в предпсихозном состоянии.

Пролежав до обеда, я вдруг стал обнаруживать, что с ума не только не схожу, но и то, что наполняющая меня энергия отодвигает все мои негативы и страхи и опять делает меня собой, а мое настроение радужным.

Я встал и пошел заниматься своими делами. На матушку я смотреть не хотел. Пустоты зияющей бездны заполнила моя энергия и существование бездны подо мной стало мне безразличным. Я вспомнил, что подобный опыт я переживал после общения с Павитриным, который подвозил мне картошку этой весной. Приближался мой день рождения и он пригласил меня обсудить книгу "На пути к сверхчеловечеству" Сатпрема. Как я был уверен, пригласил для того, чтобы не идти ко мне на день рождения, а поздравить меня у себя дома. На день рождения он ко мне не пришел и не поздравил по телефону.

"Не отвечать" стало моей догмой. Общаясь с людьми, я стал пытаться экономить даже на приветствиях, хотя здороваться со всеми не переставал. Люди не переставали меня поражать. Для меня было аксиомой - "хочешь взять - отдай", равно как и свобода действий и духовная чистота. Не захоти они здороваться и пройди мимо - я бы и просто это воспринял и не стал бы "загибать пальцы" - я умею уважать и плохое настроение. Да мало ли у человека причин не открывать свою душу. Только если он, не здороваясь, в чем-то заблуждается, он сам себя обделяет.

Но мои знакомые не хотели проходить мимо без приветствия, и хотели вытянуть его из меня в первую очередь. Это, как и любое насилие, меня не могло не бесить. Открыто я это не выражал, но и не скрывал сильно. Из высокомерного отношения отношение большинства стало выравниваться. На рецидивы я стал проявлять свои.

-Может, это я виноват? - думал я. Но нет. Простая логика го ворила мне, что скорее все сошли с ума, чем я.

Один неблизкий сосед по даче поразил меня больше всех. Я стоял на крыльце, когда он вышел из-за поворота дороги. Я зашел в дом и, попив, вышел на крыльцо опять. Увидев меня, он стал сморкаться. "Вот это приветствие!" - подумал я. Я подозревал, что если бы я дождался его приближения не заходя в дом, сморкаться он, наверное бы, не стал. Но в чем же я изменился, лишь зайдя в дом и выйдя из него? Эта обусловленность души является камнем преткновения любого, ей обладающего. Тогда я был в силе и не стал давать ему вешать на себя сглаз, так как душа моя еще не была в окончательной форме, и сопроводил все его реакции своими подобными. После моей последней над дорогой остался висеть болящий кусочек его души, созерцание которого вызывало у меня сочувствие.

С началом понимания, на что надо не отвечать, что пришло только осенью, я научился поглощать психические негативы незаметным мысленным посылом в последние, лишь отражая их от себя, в результате чего сразу восстановил открытые доверительные отношения со всеми близкими и знакомыми, ставшими близкими. В случае же их привычки к этому, просто рассказывал им об этом, как о не только их личном здоровье, и посоветовал также в общении поглощать психические негативы лишь мысленным напряжением. Я мыслью ставил щит или просто отражал то, что считал незаслуженным для меня негативом.

Вскоре после приезда матушки я почувствовал, что всем телом сосу энергию из окружающего меня пространства. Прослойка воздуха вокруг меня как будто стала кристальней, холодней и разряженней остального воздуха. Если это и был вампиризм - это был вампиризм санитарный. Я чувствовал, что очищается вся атмосфера вокруг меня, что скоро люди смогут лечиться лишь находясь от меня в непосредственной близости.

Однажды утром тренировки принесли мне особое удовлетво рение, и я уехал на огород на велосипеде. Матушка следом за мной приехала на автобусе. При ее приближении я почувствовал нечто новое. "Проголодалась я вдруг с чего-то", - воскликнула она помолодевшим голосом. Я напрямую почувствовал, с чего. Так же как и то, что мне надо усилить тренировки.

Главная проблема в общении с людьми заключалась в обусловленности душ большинства и в том, что свое отношение они строят после общения, и не показывают или боятся показать положительное в ходе общения.

В это время я начал видеть Его. Он не был личностью. Это было что-то безликое, вызывавшее трепетные чувства. Если представить Его в виде образа, это был огромный диск где-то внутри меня. Мой внутренний объем стал принимать все возрас тающие размеры. Мой постоянный взор в себя, скользя мимо прозрачных стенок боков, иногда далеко в себе упирался во чтото непрозрачное, откуда шел голос. Я не знал что это, а постоян ное принятие внутренней реальности такой, какая она есть сделало его совершенным. Даже холод, шедший часто от безликости голоса, не мешал мне чувствовать в нем того, кто не предает.

Однажды, повздорив с матушкой, я услышал от Него, чтобы я сдерживал радикальность в отношениях с ней, после чего я стал относиться к нему с особенной внимательностью.

Но душевная боль и чувство опустошенности не проходили. Не проходили они и потому, что я часто не знал что мне делать. Жить мне не хотелось. То, что я хотел сделать с Павитриным и Сатпремовым, казалось мне чрезмерно большим для моего удовлетворения, а меньшего делать не хотелось. Поэтому я не мог принять даже решения, которые людям кажутся обычными. Я думал, есть ли во всем в этом смысл?

Тем не менее делал ремонт в доме и работал на огороде я в удовольствие и в полноту возможностей, ежечасно прерываясь на 10-15-минутные тренировки. Утром и вечером тренировки были по полтора -два часа.

Успокаивающей мантрой для меня была еда. Заметив ее умиротворяющее меня действие, я стал сознательно садиться за стол произвести очередное успокоение. Тем более оправдывая этот свой прием пищи, если нервы мне взвинчивала матушка.

Когда я ел, я наполнял не только желудок. Я ощущал, что при этом наполняются все участки моего существа вплоть до головы. Голова при этом была важнее всего. Мне не нужно было ждать, пока пища усвоится. Полное наполнение желудка влекло полное наполнение и отделов головы и тела.

Тем не менее боль продолжала оставаться душераздирающей. Она стала частью моего существа. В любом плохом обязательно должно присутствовать и хорошее. Но она была такой, что заслоня ла мне собой все мои чувства, и мне стало казаться, что мой случай - исключение из этого правила. Но тем не менее я стал думать, а может быть, мне стоит поискать хорошее от этого внимательней.

Задумавшись над этим и одновременно с ней где-то в глубине моего тела на уровне пояса я начал чувствовать нечто вроде полосы, показавшейся мне одной из параллелей моей ауры. Чувство, которое несла эта полоса можно назвать глубоким удовлетворением от переживаемого, что дает мне духовный опыт. На этой полосе боль уравновешивалась, я переставал ее ощущать как боль, и в этом я, понятно, начал находить хорошее. Здесь я просто получал награду за терпеливость.

Однажды, зайдя в тупик в своих настроениях, я сел в ме дитацию и взмолился как бы сам себе - что мне сейчас делать, не ожидая ничего. Внезапно из груди донесся голос: "Поезжай на огород". Он был таким нежным, что, имея внутри такого друга, было абсурдным разрываться от сомнений. И одиночество уже казалось не одиночеством.

Жизнь требовала смысла, а знания - реализации. Я начал писать всем близким знакомым письма с техникой интегральной йоги, вплоть до опускания силы Шри Ауробиндо. Закончив писать одно письмо, я смотрел в себя и читал со своего поля имя очередного адресата. Когда я прочитал имена всех, к кому у меня лежала душа, около левого полушария я обнаружил близких родственников, живших далеко от нас, воспоминание о которых несло память о детстве. Мое поле очищалось. Тут я понял, что стою на пороге прежних жизней, а это письмо будет последним, за чем последует книга, иначе в прежние жизни мне доступ будет закрыт.

Саша, здравствуй!

Хочу тебе дать путь к новому сознанию, помня и зная твое увлечение. Техника медитации (интегральной йоги Шри Ауробиндо) состоит в следующем. Каждую свободную минуту, успокаивая себя и мышление, направлять внимание внутрь себя до выработки этого как привычки. Для остановки мышления нужно отвести на голове точку приема мыслей отгонять их оттуда, прежде их касания интеллекта. Одновременно с этим у себя необходимо выработать способность не отвечать, для чего достаточно оставлять без ответа все пустые, бестактные и любопытствующие вопросы. Чистота сознания скоро войдет в привычку, и оно само начнет стремиться в образующуюся и углубляющуюся в голове полость после каждого необходимого выхода для общения или разрешения какой-либо проблемы. Там оно будет находить покой, подобный нахождению души вне тела или нирване. Это путь туда и есть. В это время психика становится открытой, и общаться с людьми следует осторожно.

С успокоением интеллекта начнет просыпаться внутренний Гид. Его ответы, ты начнешь замечать, будут намного точнее вы водимых интеллектом и рождаться где-то внутри. С его просыпа нием ты начнешь для внешнего мира действовать во многом авто матически, а жизнь, как внутренняя, так и внешняя, начнет похо дить на путешествие в сказку и в сказке - так изменяется ее восприятие.

От ног к голове начнет чувствоваться постоянный ток праны, наполняющий дух и делающий кожу гладкой и пористой. На затылке начнет временами проявляться усиливающаяся во времени боль. Тренировки, наверное, лучше на это время оставить.

Готовься к перемене всего мировоззрения и мироощущения. В какой-то момент вдруг сможешь увидеть кого-нибудь из знакомых, например меня, и увидеть мои мысли по поводу "Проводника-88", когда ты меня, Наташу и Таню Королеву после обещания и будучи командиром отряда, оставил с помощью Васи Курумова вне его. В этот момент напряги нервы и терпение. Шучу. У меня это уже пережито.

Завершается медитация как путь для познания Пути спуском силы Шри Ауробиндо. Полевой субстрат, накапливающийся на за тылке, мягко вскрывая чакры, спускается вниз по энергетической системе организма. Вершина полости, обращенная собой к затылку, вдруг распахивается, и твоя душа оказывается среди безграничных внутренних просторов, постигая истину, что просветление - это начало без конца.

Особенно обращаю твое внимание на правильное отношение к страху. Как мысль - его легче отогнать прежде его касания ин теллекта; если это видение - набравшись бесстрашия, смотри, пока оно не исчезнет. Иначе от него довольно долго освобождаться.

До свидания!

Матушке, отцу, братьям, Ире и Сереже передавай приветы.

Миша.

PS. Деньги Белобородову я не отдал, т. к. не заставал его. PPS. На последних стадиях медитации люди и весь внешний мир сливаются, а ты действуешь по отношению к ним как автомат, полностью доверяясь Гиду (и отвечая им когда надо тоже) и от гоняя мысли как прежде.

Книга вылетела из меня в конце июня, когда я ехал на велосипеде на огород, переваливая на нем по дороге через довольно высокую сопку. Из меня вылетело название "Мое посвя щение" с обзором всего, что необходимо написать. С этого вре мени, кроме тренировок и огорода у меня появилось еще одно занятие. Я не принадлежал себе, пока всю накопленную информацию не изложил на бумагу, и много походов в гости ради желания пообщаться и выходов из дома в вечернее время с неизвестным для меня исходом было мной отменено: 90% встреч продолжали мне нести боль и душевные срывы с подрывом накопленного мной некоторого душевного покоя и всего психофизического статуса. Дня через 3 тренировки возобновлялись в прежнем ритме, а дней через 5 очередной срыв после очередной встречи показывал мне, что я немного отошел от предыдущего.

Главная проблема состояла в том, что, переживая следствия общения с людьми, я не видел ни причин этих следствий, ни сами следствия. Эти следствия были сплошной болью практически после каждого общения. Будучи открытым нараспашку, и выкладываясь перед каждым человеком, я понимал, что люди воспринимают меня по внешности, которая часто выглядела умной, не веря ни моим простым вопросам об их делах, ни не предполагая, что я просто физически не смогу их "вычислить" так, как это делают они по отношению к другим людям. Более того, живя миром своей души, я видел насколько абсурдно такое вычисление. Я сам не знал, что я буду делать в следующий момент жизни, и мысль о том, что это может знать кто-то другой, кто бьется в своих собственных проблемах, казалась мне смешной.

Это было тем более ужасным, что сами причины боли я предпо лагал и держал их в уме. Но эти усилия были равны их отсутс твию. Каждый случай был глубоко индивидуальным, как и боль, нас тупающая после него.

Все усугублялось тем, что я абсолютно не умел "закрывать" свою душу. Глядя, как это делают люди, увидев, приближающегося знакомого, я держал в уме какую-нибудь мысль или фразу, сказав которую, или прикрыв которой душу, можно было бы отпарировать удар, чтобы избежать той боли, которая неизменно следовала за безобидными на вид словами, которые говорил мой собеседник. Но я не мог почувствовать, когда мне наносится удар, так как боль от него проявлялась позднее, а когда удар был явным, мои попытки ответить чаще всего вызывали усмешку. Тем не менее шарахаться от людей, я считал ниже своего достоинства. Но было 2 или 3 человека, встречи с которыми несли мне внутреннее содрогание.

Один парень жестоко избил свою подругу, к которой у меня было чувство, большее, чем к остальным женщинам. Я не мог ему этого простить из-за отношения к ней, хотя к нему я чувствовал дружеское отношение. Более того, все встречи с ним несли какую-то особенную боль, от которой я не знал как защититься.

Другая девушка обладала сильной энергетикой и говорила при встрече: "Приветик", нанося мне этим удар не только самим приветствием, посколько я не знал как на него отвечать. Я здоровался всей душой. Если я говорил: "Здравствуй", чувствовал себя обделенным и разделенным этим ее "приветиком" надвое. Если я думал не ответить - была боль от собственной грубости и мыслей, что причиню ей обиду. Я разрывался в поисках выхода из этой ситуации. Она не восполняла энергию, тратимую мной на приветствие.

Однажды я ей сказал: "У тебя приветик или привет?" После кратковременного выяснения отношений какой-то компромисс в душах был найден.

"Гурджиев работал со своей группой с помощью глубоких иррациональных методов. Однажды он использовал один метод, который он называл "методом остановки". Например, вы находитесь рядом с ним, и вдруг он говорит: "Стоп!" Тогда каждый должен остановиться каким есть. Замереть в том положении, в каком их застала команда. И никакого движения! Этот метод на чинается с тела. Если нет движения в теле, вдруг пропадает движение в уме. Ум и тело связаны: нельзя сделать движение те лом без какого-либо внутреннего движения ума и нельзя полностью остановить тело, не остановив внутреннего движения ума. Тело и ум - не две разные вещи, они одна и та же энергия. Энергия в теле плотнее, чем в уме - различна плотность, различна частота волн, на эта одна и та же волна, один и тот же поток энергии.

Искатели занимались этим упражнением остановки все время в течение одного месяца. Однажды Гурджиев был в своей палатке, а три искателя брели по сухому каналу, в котором не было воды. Вдруг Гурджиев из палатки крикнул: "Стоп!" Остановились все на берегу канала. Эти трое, бывшие на дне канала, тоже остановились. И вдруг на них хлынула вода, так как кто-то открыл заслонки. Когда она достигла шей тех, кто стоял на дне канала, один из них выпрыгнул из канала с мыслью: "Гурджиев не знает, что случилось. Он в своей палатке и не знает, что в канал потекла вода. Оставаться дальше в канале неразумно". Ос тальные двое остались в канале, пока вода поднималась все выше и выше. Наконец, она достигла их носов, и второй из них подумал: "Это - предел! Я пришел сюда не для того, чтобы уме реть. Я пришел,чтобы узнать вечную жизнь, а не потерять эту" и выпрыгнул из канала. Третий остался. Та же проблема встала и перед ним, но он решил остаться, потому что Гурджиев сказал, что это иррациональное упражнение, и если его выполнять ра зумно, весь эффект будет разрушен.

Вода поднялась выше его головы. Но тут Гурджиев выскочил из своей палатки, прыгнул в канал и вытащил его на берег. Он был на самой грани смерти. Но когда он пришел в себя, это был преображенный человек. Он был уже не тем, кто стоял и выполнял упражнение. Он был полностью преображен. Он что-то узнал. Он совершил прыжок".

Такие прыжки в течение лета и осени я совершал практически каждый день, иногда и по 2-3 раза в день: надо, например, было сходить в магазин, когда своя оболочка чувствовалась действительно полевой, а душа разрывалась от однообразия и желания развеяться.

Часто и на иную тренировку я шел, совершая подобный прыжок - как на смерть, не зная останусь ли я живым после этой пробежки или нет. Смена вида физической нагрузки была желанной, рождала лишнюю веру в себя, но не давала гарантий, что в ходе ее принятия со мной ничего не случится. Информацию книги в этом случае я надеялся продиктовать матушке, придя к ней с того света, подобно тому как общается с умершими Ванга или получает информацию от умерших врачей Зе Ариго. Единство того и этого мира для меня было аксиомой. Тем более знание того, что если это дело от Бога - оно не пропадет в любом случае.

По мере написания своего черновика, я стал упрощаться. Иногда мое внутреннее состояние едва ли поддавалось рациональному объяснению, хотя, мне кажется, что я нахожу его и здесь. Мои ноги и руки изнутри однажды увиделись мне огромными тоннелями. Особенно ноги. Сидя в кресле и забрасывая ногу на ногу, я видел, как забрасываю и те тоннели, которые находятся у них внутри. Опять мне помог доктор Моуди. Побывавшие в клинической смерти часто видели в процессе покидания душой тела себя летящими по какому-то коридору или тоннелю". Может быть, мои тренировки, закачивая все содержимое моей психики в руки и ноги, закачали в нее и этот тоннель?" - думал я, несмотря на то, что никогда у себя ничего подобного я не видел. Такое объяснение меня вполне устраивало.

Долгое время я не мог понять, на что мне реагировать в людях. Я ехал в автобусе. Напротив стоял мужчина с колючими глазами. Когда он впился в меня взглядом, у меня начал зарождаться протест, так как я чувствовал, что не заслуживаю такого взгляда. Но я терпел и чего-то ждал. Но вот он хлопнул глазами. Идущая с его затылка, меня обдала теплая волна белого света, напомнившая мне о молитве, в которой упоминается белый свет Иисуса и разом успокоив меня. Я не думаю, что тот мужчина был верующим, скорее наоборот. Но сейчас я понял, что мысли человека формируются на затылке, а колючий взгляд - лишь орудие для проникания в твою сущность. И следует потерпеть, пока тебя первично не познали.

Однажды я шел по территории областной больницы. Навстречу шли прогуливающиеся больные - двое мужчин, флиртующих с двумя женщинами. Один из мужчин, вдруг задержав на несколько мгнове ний на мне взгляд, вдруг утопил его в себе, значительно об легчив мое биополе. Я и так был не в полной форме. И немного перепугался, что сразу вызвало "выкарабкивание" из ситуации. Тут же я вспомнил закон постоянства энергии Эйнштейна. "Ведь куда-то же моя энергия должна была деться? Ведь, обдумав меня, он должен был мне отдать сколько-то и какой-то своей. Может быть, я просто ее не чувствую?" Я прислушался к себе, переместив свое сознание за правое полушарие, и обнаружил за ним ту энергию. Она и в самом деле была другой по качеству. Но вполне приемлемой. Просто как и всегда произошла перекачка энергии во всем организме из-за резкой смены обстановки в одном эгрегоре.

Сразу вспомнил я "Философский камень" Михаила Перепели цина: "Чтобы взять энергию из минерала нужно, расфокусировав взгляд, представить или увидеть его энергетическую структуру и втянуть увиденное в себя". Взгляд того мужчины был точно таким и чувствовался каменным.

Матушка собралась ехать на Сахалин. Я, все лето готовив шийся ее сопровождать (книгу можно было писать и в дороге) в последний момент отказался. Во-первых, когда сказал ей о своем решении, она это восприняла как-то высокомерно, как будто делала одолжение, что я воспринял как ее снисхождение моему эгоизму: поездка на Сахалин для моей души была лафой. Едва я словами выразил ей согласие в поездке, как мне стало становиться плохо: на мой стерильный внутренний мир как будто обрушились потоки каких то серых эманаций, от чего стало трудно дышать. Восприняв это, как знак Бога, я отказался от поездки.

Ложась в медитацию, я стал обнаруживать, что моя психика состоит из двух частей - двух окон. Я лежал, обдумывая, ехать мне на Сахалин или не ехать, как вдруг перед глазами прошла вертикальная полоса, словно окно экрана, и теперь я чувствовал другое окно, ставшее перед моим взором. Здесь были другие чувства, мысли и желания. Создавалось ощущение, будто я, обдумав содержимое одной полости своего сознания, перешел во вторую для этих же целей. Что вместе составляло всю мою психику, так как по мере продолжения думать третье окно на глаза никогда не надвигалось. Понять, что это за полости, я смог спустя год.

Время отъезда матушки откладывалось. И, практически в последний момент, когда у нее нашлась попутчица, у меня, постоянно думающего о смерти, вдруг возникло чувство, что это, возможно, мой последний шанс съездить на Сахалин, повидать сестру, Борю и Катю с Кирой и отдохнуть душой, после чего я уйду в дело и в освобождение. После чего буду готов на все.

Провожать нас с матушкой пришло много ее знакомых. У нас было много вещей, и женщины помогали их упаковывать. Я выполнял роль мужчины и имел полный голос при общих обсуждениях. Ехать и нести вещи в конечном счете предстояло мне.

-Миша, штаны взял? - со смехом воскликнула одна из наиболее близких матушкиных знакомых, видевшая меня и неделю спустя после больницы.

-А вы больше ничего не хотели спросить?

Она знала, что у меня есть и характер, и моя резкость заставила ее переменить свой тон.

-Я просто так сказала. Ты прости, если я тебя задела.

-Хорошо, прощу. Последний раз, - сказал я сквозь зубы.

Простить ее за это и еще один случай ее выражения я не мог несколько лет. Хотя относился к ней спокойно. Я не знал больше, что от нее можно еще ожидать, хотя эта женщина делала добра нам, как никто другой.

В поезде я познакомился с двумя девушками. Одна из них стала со мной флиртовать. Когда она узнала мое имя, то сказала, что у нее есть знакомый Миша. Я не выдержал ноту разговора и ее флирт с разочарованием оборвался. Я же почувствовал, что у меня оборвано все духовное тело. Я опять чувствовал его из обрывков. Мне подумалось, что чтобы выдержать ноту ее флирта и одновременно закрыть перед ней свою душу, мне нужно было сказать, что у меня есть знакомая девушка Инна, так как эту мою собеседницу звали Инной. После ночи мук я решил сделать это завтра утром.

Утром я подсел к ним в купе и за картами к слову сказал, что у меня тоже есть знакомая Инна. Девушки заинтересовались, но определив, что ее не знают, потеряли к ней свой интерес. Я же был удивлен, так как она и не пыталась брать разговор в свои руки, чтобы вытягивать из меня душу дальше. Этот случай был один из многих, показавший мне, что я, если не совершенно, то существенно не понимаю людей.

Был, правда, еще один момент, на который я обратил внимание. Всю ночь, часов до четырех утра, пока я не мог заснуть от боли, я проклинал Инну на чем свет стоит. Утром она была бледна и говорила, что у нее больна печень хронически. Я же был уверен, что это результат моего бодрствования. Тем более, что их купе находилось рядом с нашим, и я слал проклятия в стенку вагона. Но этого, понятно, ей не сказал.

Комары закусывали. Но спать хотелось еще больше, чем защищаться от них. Я пытался расслабиться как-нибудь так, чтобы отключить чувство боли от комариных укусов. Не получалось. Поэтому я пытался вжаться в себя, чтобы забыться в дреме.

Но тут, вжавшись в себя, я почувствовал себя под кожей руки, на которой сидел комар. Он сидел прямо надо мной. Я чувствовал все его переступления лапками по моей коже и, до тонкости, все ощущения того, как он начал вводить свой хоботок в одну из моих пор на коже.

Такое целостное и детальное ощущение как поверхности своей кожи, так и деятельности комара боль от его манипуляций, тоже становилась объектом исследования. Но скоро мне все это надоело и я его согнал. Это было на морском вокзале в Холмске, во время ожидания утра.

Мне на глаза попалась газета, в которой было объявление об открытии в Южно-Сахалинске курсов медитации под названием: "Мир в тебе". В этом было что-то знакомое.

На Сахалине с сестрой перед отъездом произошла ссора. Уезжали мы паромом через Татарский пролив.

Машина выехала со двора и направилась в сторону Южного. Я сидел на заднем сиденье и колыхался в такт покачиваниям машины на ухабах. Можно было бы сказать, покачивался, и частично так оно и было. Мое тело наполняла до краев какая-то прозрачная жидкость, от воды отличавшаяся только своей некоторой тягучестью. Самое близкое сравнение с ней - цитоплазма растительной клетки. Эта жидкость была теплой или создавала тепло, и, в общем, мне было хорошо, за исключением некоторого неудобного чувства на душе и того, что эта жидкость создавала некоторое ощущение потливости. Было ли так на самом деле, я не знаю. Себя не ощупывал.

В Южном я вел себя, как обычно - обошел все возможные близлежащие торговые точки в поисках развлечений.

Когда мы в автобусе подъезжали к Холмску, я почувствовал то, что я воспринял расплатой за сестру. Точнее это было началом того. Нечто, спускаясь от коры больших полушарий в голову вниз и на время перекрыв мне мой взгляд, пронзило меня болью и вызвало угрызения моей совести. Однако я не чувствовал себя виноватым и стал этому чувству сопротивляться.

На паром сели без задержки, и после отплытия начало происходить нечто невероятное, что я воспринимал прямо так, как видел.

Спустя год я бы сказал, что происходила перестройка моих духовных тел. Стоя вечером на палубе, я увидел, как нечто в виде полубюста снимается с моего тела, вызывая у меня самое сердечное раскаяние за то, что я Татьяне сделал. Оно было тем более раскаянием, что я увидел ее открытость на себе. Фрагмент ее духовного тела от головы до груди сорвался с этой же части моего тела с куском энергии, вызывая у меня прилив жалости к ней за то, что она раскрыта сердцем, а я бил ей в самую душу. Но такое раскаяние было у меня один лишь раз, и, как я понимаю, было вызвано у меня лишь тем, что я задним числом увидел, что применил против своей сестры те эзотерические знания, ставшие моим существом, которые я в мыслях не думал применять против лю дей. Что такое эзотерические знания - это ваши эмоции. В момент ссоры я просто забыл о них, защищаясь.

Мы были уже в нескольких километрах от берега, когда я, неся 2 бутерброда, ожидающей меня матушке, вдруг выронил один. Правая рука как-то вдруг неестественно дрогнула, а попытки удержать бутерброд остались неудачными. Странность происшедшего заставила меня вспомнить, как это началось. И мне удалось отдифференцировать от себя довольно внушительный шарообразный ком энергии, размером с мое полушарие, вошедший в мое левое полушарие в филиал сестры. Без сомнения, он был ее посланием - ответом на мой, спровоцированный ей же самой, поступок. "Сотни километров, и так молниеносно и бесшумно", - подумал я.

В Ванино мы приплыли утром, а поезд был только вечером. Я ходил по городу и играл на безлюдной вокзальной площади каучуковыми мячами. Это несло у меня статус тренировки и было средством заглушения той боли, которая начинала надо мной довлеть.

Когда я один раз прилег отдохнуть на скамье в зале ожидания, я почувствовал нечто, что подсказывало мне делать меньше движений. Но я, привыкший все брать против шерсти, не послушался этого чувства. Я думал боль превозмочь силой полученной от тренировок.

Когда я шел по городу, свое тело я не чувствовал своим. Как поет Игорь Сукачев, я чувствовал себя ни сильным, ни слабым, хотя, наверное, скорее, слабым. Разве может себя чувствовать себя уверенно человек, чувствующий себя не в своей тарелке. Мое тело казалось мне перемешанным конгломератом чувств и красок. Среди последних преобладали красные цвета. Содержимое головы было тождественно содержимому туловища и конечностей. Я казался перемешанным самим в себе. Я не мог утолить жажду и вообще хотел чего-то, а что - понять не мог. Чувства диктовали мне, что я виноват, но я ни в чем не отступил ни от своих обещаний, которые были спровоцированы сестрой, ни от своей совести, а чувства меня принуждали признать свою вину. Однажды я увидел нечто полевое, от чего на меня дохнуло запредельностью. Из моего туловища и головы вверх выходили психические каналы сестры. В какой-то момент я почувствовал себя сжатым словно в каком-то узком тоннеле. У меня перехватило дыхание. А через мгновение канал из тела и головы вышел вверх, а я почувствовал свое сердце освобожденным. Некоторое время эти каналы, переливавшиеся игрой цветов, я видел над собой, а потом я занялся своими делами. Что толку было их созерцать?

Дальше мы с матушкой ехали поездом. Нашей попутчице по купе было около 50-лет. Ее глаза были такими чистыми, что я заработал ее негатив, рассматривая их.

Когда она днем легла поспать, я лежал на верхней полке. Когда она закрыла глаза, я, рассматривая ее лоб, думал, о том, как он, будучи таким маленьким, может вмещать в себя Вселенную. "От человека идут оптические, тепловые и другие излучения", вспомнил я Д.В.Кандыбу. - Интересно, если я и сейчас взглядом излучаю что-то, чувствует она или нет?" Но женщина, похоже, ничего не чувствовала, и я, однако, почувствовав, что израсходовал весомую часть энергии, отвернулся и стал смот реть в окно.

Но едва я отвел взгляд, как она вдруг села так, как подпрыгнула. "Что-то сон не идет", - сказала она с широко раск рытыми глазами как-то перепуганно. Я, перепугавшись, что она сейчас вычислит меня, постарался всем видом показать, что я здесь ни при чем. Нечто, идущее от ее слов показывало, что виной ее бессонницы был я. Это нечто можно было назвать энергией, или (и) несло в себе мою энергию, израсходованную мной на взгляд. Успокоившись, женщина опять легла, а я перестал проводить опыты.

Когда до Благовещенска оставался час езды, и мы подъезжали к местам наших рыбалок детства - к Размыву, ко мне поучением пришла мысль из песни Александра Малинина: "Он наказал любовью всех, чтоб в муках верить научились". Он был любимым певцом Татьяны. Только сейчас я понял смысл этих слов. Тем не менее матушке я виду не показывал, что мне плохо. По крайней мере, старался.

Второй посыл сестры я спровоцировал уже в Благовещенске, открывая банку консервов. Что-то ассоциативно вызвало у меня воспоминание о ней, и через мгновение банка покатилась по полу. Ее энергию, вошедшую мне опять в ее филиал, мне опять удалось оттдифференцировать.

Третий мой опыт получения энергетического ответа дал мне понимание моих странных весенних падений на улице. Этот ответ я получил, придя к знакомому, перед которым недавно болезненно раскрыл свою душу, чтобы закрыть ее - забрать сказанную информацию назад. Выйдя от него, я споткнулся на ровном месте. В это время я не только увидел красно-черный шар его эмоций, пронзивший меня от правого полушария до правой пятки, но и очень осязаемо почувствовал усилия его самого, вложенные в них, его дух. Вернувшись домой и взяв презент в виде чабреца, я пошел к нему заглаживать свою "вину".

После этого я вспомнил, как весной произошли 2 падения на улице, как будто от подскальзывания. В это время я гулял с двумя девушками, с которыми недавно познакомился. Падениям предшествовало как будто возникновение пустоты в правом полушарии и я, оказавшись на земле, вставал, отряхивался и шел дальше. Это вызвало у моих знакомых подозрения, что я эпилептик. Кроме этих двух падений, меня дважды вело правым пле чом назад, и я сам чувствовал что-то неладное. Мысль о том, что это могли вызвать мысли, отношение и отзывы Вадима в разговоре своим близким или простое им вспоминание меня, мне просто тогда не пришли в голову, так как я не настолько слаб, чтобы допустить мысль о том, что от чьей-то мысли можно упасть. Хотя было и нечто, что могло меня подтолкнуть к этому: некое присутствие духа моего друга детства. Сейчас все становилось на свои места. После такие откровенные падения прекратились и руки вроде не дрожали, но желание свести счеты со своими посыла телями мне своих "объективностей" у меня не отпало, так как оно было аналогично желанию изменить мир. Они - посылатели - ведь часть жизни. А как можно проходить мимо нее.

Приехав домой, я чувствовал себя плохо. Я находился если не при смерти, то недалеко от нее. Чувство подсказывало мне, что в этом виновата сестра, но просить у нее прощения я не собирался, так как то, что я сделал, она меня попросила сделать сама, предупредив после моими словами о том, что психическая энергия всегда возвращается в излученном виде. Я был согласен с этим, так как все негативы, которые я до этого от нее получал, я не заслуживал.

Однажды нечто пришедшее ко мне из биссектрисы свода правого полушария подсказало мне сходить в магазин "Мелодия". "Привезли пластинку Натальи Ветлицкой? - подумал я. -Или что-то другое?" Чувство мне говорило, что меня ожидает сюрприз в книжном киоске на пути к этому магазину. Так оно и было. Едва я взглянул сквозь стекло киоска, как глаза мои увидели того, кто помог мне попасть в больницу, тем не менее именем которого я жил. Я купил 4 книги, после чего они исчезли из продажи. Одну подарил матушке на день рождения, одну -дяде Вале, одну - себе, одну оставил для общего пользования.

Книга, которой я жил до этого, стала моей проблемой. Я не мог продолжить ее писать, так как написанное после прочтения выглядело или глупостью или чрезмерным сарказмом. Восприятие плавало.

Я плюнул на все и решил просто жить куда кривая вывезет. Я чувствовал, что перевернута вся моя духовная структура не столько собственно ссорой с сестрой, сколько моей активностью после ссоры, что, позволив до конца разрушиться моему духовному гомеостазу, не дает моим духовным структурам встать на место, и я открыт всем внешним влияниям как никогда. Я плюнул даже на ответственность перед Богом. Я поставил себя в противопоставление всему человечеству.

Где-то через день после этого решения я шел по улице, как услышал в себе вроде голос: "А как же книга, которую хотел ты написать?" Возможно, это я спрашивал себя сам от лица Бога.

"Черт с книгой!" - ответил Ему я. "А люди? Они ведь не виноваты, что ты поссорился с сестрой. Ты ведь для них писал книгу. Она же им нужна". "Действительно нужна, - подумал я. Действительно, они ни в чем не виноваты". "Ты извинись перед сестрой ради них", - попросил Он. Извиниться перед Татьяной ради людей? Сейчас это ничего не стоило. Спасение человечества с головой оправдывало мои унижения. Я пришел домой и написал то, что само по себе очищало мою внутреннюю полость в голове, делая ее изнутри мягкой. Сама выстилка полости подсказывала мне то, что я должен написать:

"Таня, извини меня, пожалуйста, за все мои поступки, ко торые я сделал перед тобой и Катериной".

По полчаса я стоял у почтового ящика, не зная, как подпи сать конверт и не решаясь его отправить.

Это было проблемой всего этого года. Официальное написание фамилии, имени и отчества человека, которому я писал письмо, несло мне боль своей жесткостью. Жесткостью написанного. Называние на конверте человека просто по фамилии и имени казалось фамильярностью. Ничего третьего дано не было. Конечно, в другом случае, подчиняясь простому отношению к самому факту написания, я бы отправил это письмо, просто закрыв себе на боль глаза и зная, что она скоро пройдет. Но здесь мне нужно было, чтобы мне поверили и меня простили. Я отправлял это письмо 2 раза. В первый раз я пожалел чувств и опустил в почтовый ящик открытку с сухим прошением прощения. В результате я остался зацикленным на боли от воспоминания этой жесткости и сомнениях в том, что я буду прощенным. Во второй же открытке я выложился не только перед Татьяной, но и перед Катериной.

Отправив открытки, я стал ждать когда придет прощение.

Через три дня после прочтения открытки ко мне на весь правый бок (ее филиал находился у меня в левом полушарии) пришло прощение сестры меня. Сначала это были чувства, которые я у нее вызывал до этого. Эта эманация меня взбесила. Потом пришло то, что Татьяна меня простила. Как будто она вела себя ангелоподобно.

Я терпел это прощение 4 дня. Потом взял очередную открытку и написал ей: "Я попросил у тебя прощение потому, что мне так сделать сказал Он, а не потому, что я чувствую себя виноватым".

Спустя три дня мы с матушкой поехали на огород. Она весь день чувствовала у себя повышенную слабость и приписывала ее гипогликемии. Мне же чувство подсказывало другое. Я тоже чувс твовал нечто, что можно было бы назвать ог

скую замкнутость этой триады. От чего меня обособляли мои мышцы.

Сколько я себя помнил - я был душой нараспашку. Сейчас, же сказав однажды человеку фразу, я вдруг почувствовал, что я не отдал ему себя, а остался в себе и буду оставаться, сколько бы ни говорил. Тут же возник вопрос. А как он воспринимает выходящие из меня слова. Раньше, да и совсем недавно, не задумываясь, я их воспринимал также, как и мой собеседник, одним общим отношением. Сейчас же слова выходили из меня, человек их как-то воспринимал, реагировал на них и на меня, а я оставался совсем другим в себе самом.

Мне стало жутко. По сути, я ведь не общался с человеком и был непонятен сам себе. Я начал прилагать усилия, чтобы слухом пробиться из своего склепа, чтобы услышать, как я говорю, и как звучат мои слова.

В этот период я часто видел в себе нечто вроде энергети ческого человеческого контура. Может быть и моего собственного. Этот контур головой уходил в небо, которое располагалось как бы за моей головой, ниже верха моей головы. Было такое чувство, что этот космос располагается за моей спиной и во мне. Все остальное, что является содержимым туловища и головы простого человека, у меня в это время отсутствовало. Где-то внутри моей головы мерцали звезды. У меня часто сжимало сердце, и я вспоминал слова Иисуса: "Когда вы придете ко Мне - от вас откажутся все ваши друзья, родные и близкие". Я вспоминал эти слова с какой-то и приятной и грустной отреченностью. Так оно и было. Чем я живу, никто и не подозревал, никто из окружающих меня даже не мог выслушать так, как это было надо, так как я хотел. Просто по- человечески, не делая никаких выводов и не меняя при этом своего отношения ко мне.

С матушкой, воздерживаясь от разговоров вначале, после я стал более откровенным. Я пытался вывести отношения на уровень полного доверия, но это было невозможно сделать. После очередного откровенного разговора, начиная с облегчением жить по-новому, я, расслабившись, искал глаза, а продолжал чувствовать взгляд. Поняв свою участь, я стал переставать это пытаться делать. Жить в Боге и так было неплохо.

В сентябре 94-го года довелось мне пережить и оборот ничество во сне. Полгода назад в журнале "Эхо" я прочитал в статье об одном парне, раз в месяц во сне убивавшего животных, а утром находящего под одеялом пихтовую хвою, а под ногтями запекшуюся кровь и шерсть этих животных. После убийства человека, которое днем дошло до него как убийство лесника зверем невиданных размеров, он написал в редакцию одного журнала письмо с просьбой помочь ему, и редакция познакомила его с экстрасенсом, который избавил его душу от порабощения.

К той ночи этот журнал мне встретился опять.

Я не мог на эту статью смотреть из-за черноты, окружавшей эту статью и внушавшей мне ужас. Лег спать я переутомившимся, допустив перерасход энергии, надеясь на сон. Но ночью мне приснился сон, расцветший в моей макушке, будто я, отламывая лапки котятам и сдирая с них шкуры, съедаю их почти заживо. Я противился сам себе, но ел. Этот случай дал мне "сторожевого пса" в моем сознании, охраняющего нижний порог моей энергетики. Утром я просто очистил свое сознание от страхов, хорошо поел и сделал себе заметки на будущее.

По этому поводу могу сказать еще несколько конкретней. Порабощения души субстанцией параллельных миров может и не быть. Человек может сам развить у себя способности к обо ротничеству или по механизму невроза, если он душой проти востоит собственным действиям, или по принципу садизма, если он доволен содеянным. Как правильно говорится, достаточно только поверить. Для желающих вылечиться - достаточно только по верить в обратное.

Процесс оборотничества идет без самоосознания: "я" и все. Порабощение души в том числе и субстанцией параллельных миров начинается с макушки головы. Понятно, что человек, в душе которого преобладают мизантропические настроения, может найти в этом удовольствие. Тем более что в этом состоянии он имеет или может иметь огромную силу. Но, чем больше грехов он сделает, тем больше ему потом придется их отрабатывать своей кровью. На силу противодействия всегда находится сила.

Однажды матушка принесла в дом книгу: "Диагностика Кармы". Ее презентацию и интервью С. Н. Лазарева я видел прошлой зимой по телевизору. Одного его рассказа было мне достаточно, чтобы понять, что это за человек. Я схватился было за книгу, но матушка мне прочитала такую нотацию, что я должен бережно к книге относиться, как будто я учился в пятом классе, что я положил ее на место. Но после как-то само собой получилось, что я начал ее читать. Но вскоре понял, что читать ее больше надо матушке. Тем не менее, Сергей Николаевич сконцентрировал мое внимание на том, что я уже месяц как открыл, но что плавало во мне отношением к конкретным людям без какого-либо обобщения моего опыта. У меня просто не было должного состояния в голове, чтобы я мог мыслить продуктивно. Мышлением я мог только изменять путь своего следования, встречая на нем преграды. Энергетические удары, обиды, молитвы - это было то, что я взял у Сергея Николаевича. Он дал мне возможность умозрительно сформулировать те расплывчатые понятия, в мире которых я жил. Но это было равносильно моему спасению. По крайней мере, в то время.

Прочитав его, я обратил внимание на свое поле и пришел в ужас. Я добивался душевного покоя, в то время как все мое существо разрывалось от боли. Я сам стал болью и потому ее не замечал. На своем фасе я насчитал 3 полевых спирали, закрученные от обиды на одного человека в 1987 году. Я сел и написал ему записку, подобную анекдотичному случаю, происшедшему в практике Сергея Николаевича: "Прошу вас извинить меня за то, что я обижался на вас за то, что вы рассказали о моем стрессе ..., что после оказанной мной и моим братом (на одиннадцать лет меня младшим) вам помощи, вы на прощание сказали "спасибо, ребята", за намек вами на родственную близость с тем человеком, кому нужна была помощь этим летом. Тем более, что в конечном счете она нужна была вам. Миша".

Написав ее, я не решился ее отнести, так как мне показалось что отношение, вызванное запиской, может меня если не отправить к праотцам, то намного усложнить мне жизнь посредством биополя. Я шел этой запиской "против течения", что с нестабильным внутренним гомеостазом вызывало у меня страх ментального противодействия мне. Но мне было достаточно и того, что эта записка у меня вызвала. После ее написания я утонул в своей энергии. Все тело дышало жаром и было как распаренным.

Прошло около суток. Энергия впиталась в мышцы, обнажив новые сглазы на моем психокаркасе.

После открытого при помощи С. Н. Лазарева, я пришел к пониманию причин смерти Брюса Ли. Все они, в том числе и непосредственная причина - невосприимчивость одного отдела мозга Мастера к лекарству, которое он принял перед смертью сводятся к одному - его отношениям с людьми.

Как известно, врагов у него было немало. В том числе и таких, которых у него могло и не быть - нажитых исключительно его темпераментом и самолюбием. Убили его именно они незаслуженно им оскорбленные и их близкие.

Информация целостна и материальна. Незаслуженно нанося обиды другим, Брюс не мог не понимать, если не сознательно, то подсознательно свою неправоту. Тем более, что он сам был миролюбивым человеком. Подсознание Мастера, в котором было осознание им несправедливых своих поступков (то есть это было слабым в полевом отношении местом) было постоянно атаковано агрессией пострадавших и их близких. Именно поэтому незадолго до смерти Брюс перестал появляться на людях: общение открывало слабые отделы психики, после чего наступали депрессии. Козни же злого духа, предвещавшие смерть Брюса Ли, предсказанные специалистами Фунг Шуи (предсказания судьбы) вполне имели место быть, если помнить, что мировой дух связан с сознанием каждого человека, а оно с Ним.

Однажды вечером я услышал выстрелы из пневматической винтовки или пистолета с соседского балкона и щелкание пулек по нашему. Я вышел на балкон сразу после очередного выстрела. Соседский десятилетный сын пристреливал свой пистолет. Я молча показал ему кулак и ушел.

Через несколько минут с улицы донесся пронзительный детский крик: "Дядя Миша, дядя Миша". Я почувствовал, что не надо идти, но я настолько отвык от такого обращения, а чувства были расплывчаты и задавлены, что все-таки вышел.

Следующим раздался крик: "Урод кучерявый!" и пуля хлестнула по балкону рядом со мной.

Я был так погружен в себя, что почти не отреагировал на это. Вздрогнув, я посмотрел на тот балкон. "Это Вовка, дядя Миша, это Вовка", - закричала соседская девочка с другого балкона, расположенного этажом выше. - Вон он.

Вовки, понятно, уже не было видно из-за перил балкона.

Я не хотел идти к ним разбираться, но боль от Вовкиного крика мне не давала успокоиться. Я понял, что он должен передо мной извиниться, иначе эта боль не пройдет, и я пошел к нему домой.

Оказалось, что и Вовка и его родители ушли к соседям этажом выше. Отец его с соседом вышли в коридор, стали со мной знакомиться.

Узнав, что Вовка в чем-то набедокурил, отец стал просить меня сказать в чем, обещая спустить с него три шкуры. Я побоялся, что у Вовки не хватит шкур, если я скажу причину моего прихода.

Когда его привели, он стоял, надув губы, и я, видя, что он переживает, не стал настаивать на его извинении передо мной, и уходя попросил отца не проявлять к нему жесткости. Сосед принес мне за Вовку извинение.

В этот вечер текущие дела заглушили мои чувства, но утром после сна я опять почувствовал боль. Я понял, что извинение у Вовки надо вытягивать.

Родителей дома не было.

- А ты все-таки так и не извинился передо мной, - сказал я, зайдя.

Он стоял передо мной, надув губы, словно собираясь с силами.

- Вы извините меня, я больше не буду, - наконец выпалил он классическую фразу.

Я отмяк. Я чувствовал, что его слова пусть неточно, но заполняют большую выемку в моей душе, вызванную его вчерашним поступком, но одновременно чувствовал, что для необходимого нужно подождать.

Я хотел с ним поговорить, но еще не мог войти в нормальное русло разговора, и я пошел домой.

Спустя два месяца, выходя с переговорного пункта, в дверях я столкнулся с парнем, который мне показался знакомым. Я тоже ему показался знакомым.

- Где мы с тобой виделись? - начал он допрашивать меня. Не в отделении?

Он, кажется, работал в милиции и хотел во мне увидеть одного из своих подследственных. Он хотел выйти на запанибратскую фамильярную ноту, но что-то во мне его удерживало от этого. Тем не менее он этим горел.

Выходящая из дверей молодая женщина с мальчиком сказала ему:

- Пошли.

- Подожди. Так где, черт возьми, мы с тобой встречались?

Я взглянул вдруг на мальчика, и меня начал душить смех.

- Я, наверное, пойду. Спроси об этом у Вовы, - сказал я парню.

- Ты его знаешь?

- Вова, ты меня знаешь?

Вова кивнув, отвернулся, пряча улыбку.

Несмотря на продолжившийся допрос, я ему не сказал об этом, не сомневаясь, что Володин ответ ему понравится больше.

Однажды среди ночи раздался телефонный звонок. Звонила молодая женщина вульгарного поведения. Телефон стоял рядом с матушкиным диваном, поэтому она взяла трубку. Звонившая настойчиво стала матушку спрашивать куда она попала. "В квартиру". Больше на ее вопросы матушка отвечать не стала, как и та на матушкины, и матушка положила трубку. Звонок раздался во второй раз. Лежа в другой комнате, я слышал как матушка безбожно тратит свою душу, отвечая на бесцеремонные вопросы той, которую нужно и легко было можно поставить на место. Ответив, посчитав что сильно, на самом деле отдав огромный кусок своей души в ответ на бессовестность, матушка опять положила трубку. Я лежал, переживая за каждый ее промах в отдаче лишнего, когда вдруг почувствовал в воздухе над собой огромную черную субстанцию, внушающую мне страх. Начав себя было успокаивать, я понял, что не могу успокоиться потому, что боюсь очередного звонка этой дамы. Я встал и пошел отключать телефон. Когда я искал соединительный узел, нечаянно разбудил матушку, успевшую уже заснуть. Она проснулась и начала ругаться почему я шарахаюсь ночью. Если бы причина моего шарахания была не в ее неумении правильно разговаривать с бессовестными, я принял бы ее слова спокойно.

-Тебе хорошо спится? А после твоего разговора над моей кроватью висит "программа уничтожения", - которую ты перевела ко мне.

-Я ничего к тебе не переводила. Я сразу заснула и так хорошо, а ты меня разбудил.

-И ты ничего не почувствовала?

-Ничего.

Тут я все понял.

-Ты просто отбросила от себя все лишнее и "закрылась" верой в хорошее, а "програма уничтожения" этой подруги, предназначенная тебе по полю от тебя, перешла ко мне.

Мы поменялись ролями. Я заснул и так хорошо. А матушка оделась и пошла на кухню пить чай и читать.

Самое интересное в этом случае для меня было то, что я зримо увидел как программу уничтожения, о чем я прочел у С. Н. Лазарева, так и то, что я действовал только своей интуицией. Это было у меня впервые.

Только чьей была та "программа уничтожения", сейчас мне трудно сказать, если это вообще была она. Хотя, может быть и была. Чьей-нибудь.

Пробив, наконец-то, эгрегор Вадима, я утонул в покое и умиротворении. Утонул до такой степени, что меня стал разбирать смех - как он может с таким сытым состоянием души всерьез воспринимать мои слова о каком-то полевом раздражении им моей психики. Одновременно я увидел всю классическую в эзотерике духовную структуру личности со всеми сверхсознательными центрами, или, как называл это Шри Ауробиндо - источник, находящийся выше головы. Только у меня их было 2. 2 цельных. Не только собственно источника, но и две полные духовные сущности - два духовных человеческих тела, вложенное одно в другое. Мое, поменьше, было внутри второго. Такое вложение было непос тоянным. Иногда происходило их сдвижение или раздвижение и мое сознание оказывалось в непосредственном контакте с чьим-нибудь другим филиалом, без всяких полевых прослоек. Но моим "домом" был прозрачный, правда, не всегда, полевой контур тела Вадима.

Когда я пробил его филиал, оказалось, что его вживание в меня было таким, что потерял в этот момент контроль за мочеиспускательной функцией мочевого пузыря. Благо, он был пустым. А когда я садился в медитацию, я его вообще не чувствовал.

Однажды после нескольких дней медитаций я вдруг почувс твовал, что полевая ткань очага в правом полушарии начинает поддаваться. Через мгновение две полевые пленки, сложенные папкой, развернулись, острой вспышкой самых полярных воспоминаний сюжетов психоза 93-года кольнув мне сердце. Опять я вспомнил, как был той апрельской ночью словно застигнут врагом врасплох. Укол я почувствовал не только от вспышки эмоций, а напрямую. Но воспоминание пережитого сердцем с пониманием невозвратимости прошлого было дорого. Я начал плавно углубляться в себя. Достигнув затылка, я остановился.

Сам мозг я не видел. Через полевые слои я видел лежащее передо мной мое тело. Спереди справа висел круглый темно-ко ричневый очаг, обведенный красной каймой. От созерцания своего, бывшего таким незначительным для пережитых мной эмоций, врага, мне стало плохо.

Пробивание моей душой глубин психики, закрытых от меня эгрегорами, началось с отправления отцу первой части рукописи книги. Едущую на запад матушкину знакомую Раису Ивановну Кузнецову я воспринял как послание и знак от Бога привлечь отца в соавторы книги. Я не чувствовал в себе способность до конца самостоятельно закончить свое дело. Мне нужно было верить в кого-то. Отец писал свою книгу и не мог мне помочь.

Патологию, а точнее изменение своего состояния от исходной формы - зимы 86-07 года - я понял лишь благодаря оккультным знаниям и учениям о человеке.

В книге "Свет на Пути" и "Голос безмолвия", передающей учение неизвестных Махатм, есть слова: "Не допускай, чтобы твой ум ристалищем для чувств твоих служил". Во время своего первого просветления я людям выкладывал всю свою душу, оберегая себя и их от возможности охватить целиком весь мой потенциал. Стресс уничтожил мне любовь. Но и мизантропом я не стал. На смену бесконтрольной любви пришло оптимальное и единственно правильное в жизни - Сознание Кришны. Я перестал быть фанатичным альтруистом. Я стал чистым. На добро я отвечу добром, на зло могу ответить злом, но предпочитаю не отвечать, и если можно терпеть - терплю.

На эзотерической схеме планов человеческого сознания я увидел, что астральный - чувственный план находится на уровне груди у человека. Лежа в медитации, я вдруг обратил внимание на прямую зависимость видений, возникающих у меня в груди с тем, о чем я думаю. До этого я думал, что это

е прощение с Сахалина я получил, находясь в Благовещенске после того, как отправил ей открытку с извинением. Прощение, как и одна ее мысль во время не посредственного общения с ней, пришло на мой правый бок во весь его объем видением чувства, отношения. Филиал сестры в моей психике находится (находился) в левом полушарии. Налицо противоположная взаимосвязь полушарий головы и сторон тела.

Все, что нас окружает - многомерно. Раз многомерно все, многомерно и каждое из этого всего. Тем более то, что является копией Вселенной. Говоря это, я не хочу подорвать чью-то веру в возможность излечения. Наоборот. В норме трудность должна рождать интерес к ее преодолению, а сложность преодоления должна рождать концентрацию всего внимания и внимательности. Многомерность всего сущего как раз и говорит о том, что абсолютно любую проблему можно решить самыми разными путями.

Однажды вечером я лежал в кровати и увидел слова: "Церковь "Новое поколение"", прошедшие перед моим взором. Я принял эти слова за послание свыше и пошел в эту церковь.

С пастором произошел конфликт. Я спрашивал у него, почему он со сцены клеймит абсолютно всех экстрасенсов, а он говорил, что так написано в Библии. "Но ведь ты же сам накладываешь руки на больных",- думал я. Иной экстрасенс подобное делает также с именем Бога на устах. Я его не понимал и был уверен, что он неискренен. Особенно после помощи мне С. H. Лазаревым.

В конце концов у Саши - так звали пастора - лопнуло терпение:

-Ты исповедуешь, что Иисус - есть Христос?

Для меня он сказал набор слов.

-Ты крещен Духом Святым?

То же самое.

-Ты сам от дъявола и твой отец от дъявола, - сказал он.

Я был обижен до глубины души.

-Ты сам от дьявола, - сказал я ему.

На том мы и разошлись. Он был несколько обескуражен.

На следующий день я решил с ним помириться и пошел к нему домой.

Едва я сказал причину своего прихода, как почувствовал тепло, хлынувшее от него в мой правый бок в то место, где у меня находился его филиал. Мы пошли с ним в кухню, где я подвергся с его стороны самому обстоятельному расспросу. Пастор хотел знать обо мне все. Я не был против. Более того, я чувствовал перед ним какую-то обязанность и необходимость поделиться с ним о моем посещении психиатрической больницы, т.к. чувствовал, что его рассказ о его прошлом поставил его передо мной со слабой стороны. Я же хотел равных отношений. Это я сделал во второй свой приход к нему, сразу почувствовав, что совершил ошибку. Сейчас же мы в поисках точек соприкосновения душ делились друг с другом духовным фунда ментом, их наполняющим.

- Какая разница каким путем придешь к Богу? - говорил я. Ведь все религии, как и христианство, указывают на то, что Бог внутри нас, значит отрицать их глупо. Что же касается меня, я же не собираюсь со сцены говорить о них, тем более противопоставляя их христианству. Разве, может быть, когданибудь упомянуть о них, подтверждая или поясняя свою мысль?

- Иисус сказал, что его именем будут лечить людей, что он затмит всех мудрецов. Именем твоего Кришны лечат людей?

- У Кришны были другие дела на земле, чтобы так говорить, однако лечит сам его путь, оставленный людям. Что же касается его мудрости - то он равен Иисусу в знаниях и способностях, т.к. он, как и Иисус находится в Полном Знании.

- Как же ты собираешься читать проповеди, если ты не знаешь Библию?

- Но ведь ты же растолковываешь людям ее построчное содержание. Я смогу так делать сходу. И даже без Библии, если нужно будет говорить просто о духовном мире и о пути к # рмонии.

- Сможешь сходу? Ой ли?

- Ты меня вчера не дослушал. Я хотел предложить тебе в церкви сделать свободный приход, чтобы людей не гонять в нее понапрасну. Бога ведь не надо бояться? - спросил я, вспомнив как на вчерашней проповеди Александр говорил, что необходимо развить страх перед Богом.

- Не надо.

- Чтобы не гонять людей каждый день в церковь, нужно тех, кто уже ходит давно и кто хочет посещать церковь свободно обязать привести в церковь двух новичков.

Жена пастора Наташа налила всем по кружке чая. Я их не убедил.

- Давай, Михаил, мы помолимся за тебя и на том сегодняшний разговор закончим.

- Но если я буду ходить в церковь, со временем ты мне дашь микрофон?

- Будет видно.

Я не был кришнаитом, но Кришна был Богом Шри Ауробиндо.

Знакомый моего знакомого для разрешения какой-нибудь проблемы загружал в себя всю информацию о нем и продолжал делать дело.

В скором времени вспышка озарения реализовывала эту ин формацию в готовые ответы на заданные себе вопросы.

Все лето я аналогично закладывал в себя программы, каким я хочу себя видеть. Помимо того что я не прекращал тренировки, я чувствовал, что закладываемое реализуется и от самих собственно закладываний.

Аналогично с осени я стал переживать все формы мышлений, которые позволяло мне производить мое поле. Создавалось чувство, что мое поле прикреплено к телу одной какой-то нитью, на которой вокруг моего тела вращается весь мой полевой конгломерат, подставляя под взор моего сознания ту или иную информацию без моих усилий на то. Нельзя сказать, что такое вращение моего поля вокруг меня не было болезненным, но боль тогда вообще продолжала оставаться моим существом и причинами ее возникновения были другими. Вращение же помогало мне в действиях. При видении какой-либо информации возникающее к ней чувство точно подсказывало мне, что нужно делать. Такая слабость удержания вокруг себя своей защиты и была причиной того, что мое поле пробивалось эманациями извне.

Мышление выше головы.

Над головой все лето чувствовалась какая-то жесткая структура, покрывающая голову сверху и не дающая душе осво бождения. Но от постоянного взгляда в себя я прошел всю толщину своей психики и почувствовал свободу где-то в ее глубине, за ней. Создавалось чувство окончания этой структуры над головой, где-то далеко за затылком, где сознание, вырываясь наружу, начинает свободно мыслить, осознавая как свой ум, так и обретя способность молниеносного нахождения единственно правильного решения в любой ситуации. Открыв в себе эту способность, мне уже не нужно было утверждаться в глазах людей в своем уме.

После поездки на Сахалин и переворачивания всего моего духовного гомеостаза я потерял этот выход души на свободу и опять продолжил битву за любовь в прежнем склепе души.

Весь следующий день я сидел в медитации, лишь изредка выходя из нее. Я был наполнен чувствами скорого выхода в люди. К концу светового дня вдруг верх моей головы стал быстро раскрываться, как будто она состояла не из мозга, помещенного в череп, а была открытой кверху полусферой, наполненной чем-то вроде пыли. Сейчас что-то тяжелое, упав на дно этой сферы, взметнуло всю эту пыль вверх. Одновременно мои глаза открылись как фары, а взгляд уперся в дверцу письменного стола. В одно мгновение его сила увеличилась в несколько раз: "Видишь? Не отвечай" - словно раздался голос. Я был потрясен пережитым. Это был не страх, а трепет от осознания посвящения. Я стал чувствовать на себе ответственность перед кем-то, кто еще не показывал мне свое лицо, но говорил во мне и иногда после через меня.

Правда, я не мог понять, что значит "не отвечай". То ли, что я имел в виду под этим этим летом?

Но вскоре я расслабился и решил просто начать жить.

Подобный взгляд из меня я чувствовал когда говорил одной женщине, молившей Бога о смерти, но обладательнице психики близкой к совершенству, что она нужна здесь.

В медитации я садился по несколько раз в день. Я ждал, что скоро будет пробивание макушки, после чего я попаду в долгожданную душевную свободу и Абсолют - в ту серую с виду безжизненную Высшую Реальность, в Ноосферу.

Наконец-то настал тот день. Очередное усилие внимания внутрь-вверх, и я отвалил очередной и последний пласт сознания. И о, Боже! Там, где была у меня макушка спокойно лежала информация о том, что Вадиму было непонятно мое противопоставления себя ему, после оскорбивших меня его слов. Это значило, что психоз этого года я пережил только из-за слов Стаса:

"Миша, твой дух ведь ничтожен по сравнению с духом Вадима". Остаток дня после этого открытия я рыдал, боясь сойти с ума от резкой перемены чувств. Через день отцу Вадима отнес письмо с объяснением причин написания мной того письма, явившимся началом нашего духовного размежевания:

"Мое письмо в январе этого года вы получили, потому что по профессии врач, а с виду -человек, Стас в беседе вдруг радостно воскликнул: "Миша! Твой дух ведь ничтожен по сравнению с духом Вадима (хотя к теме разговора это не относилось). А Вадим, на мои слова: "Интересное ( странное) у тебя понятие "духа", мило, хотя и чисто по-доброму, улыбнулся: "Физическое бессознательное". Все последовавшее - лишь следствие этого".

Прошло 3 дня. Вадим не звонил. Я стал сомневаться в пра вильности своего направления на сближение отношений. Но очередная медитация напомнила мне о том, что я весной в той записке, отвечая на его выражение в мой адрес, которое я воспринял как оскорбления, я ответил оскоблениями.

-Я же причинил ему сглаз, - с ужасом думал я, представляя 3 полевые спирали у него на теле, которые мешают его телу дышать. Но и его молчание останавливало меня быть черезчур с ним раскаявшимся.

Я написал еще одну записку с извинением за те слова, решив про себя больше не иметь с ним и с его семьей никаких дел, если от него и от них не будет никакой реакции.

После отнесения этой записки я стал утопать в энергии, иду щей из их дома. Но я старательно очищал сознание от всякой привязанности, думая это делать до тех пор, пока Вадим не выполнит свой долг передо мной - со своей стороны не извинится за обиды, причиненные мне. Мне было нужно не столько извинение, сколько гарантия, что он перестанет демонстрировать свою духовную свободу на моей душе. Но и извинение было бы не лишним.

Несколько дней прошли в ожидании звонка Вадима. Он не звонил. У меня с одной стороны начало лопаться терпение. С другой стоял принцип. Но с третьей... Все мое правое полушарие было залито голубым светом, сопутствующим обычно моему душевному комфорту. И чувства в нем присутствовали самые нежные. "Может быть, у него не хватает времени для звонка", - думал я. То, что он в городе, я не сомневался. Но в его молчании я видел прежнее равнодушие. И тем не менее каждый день ждал звонка. Надо ведь мне было знать как к нему относиться.

"Может, мне не надо его ждать, - думал я, - а просто пойти и восстановить отношения. Он ведь даже просто не умеет делать шаги навстречу первым". И я рискнул. Планы мести через написание всех его художеств в книгу отошли на второй план.

К этому шагу вело меня и другое. Мои тренировки перестали приносить мне прежнее удовлетворение. Когда нет постоянной ста бильности в душе о каком духовном росте или росте способностей может идти речь. Тем более, когда не знаешь для чего их разви вать: желание мести удовлетворялось написанием книги. А написать желаемое я мог и так в любое время.

И мое общее душевное состояние застыло и незначительно ко лебалось в плоскости одного прозрачного фона. Нечто подсказывало, что мне надо выходить в люди. Жизнь без людей стала безликой. От этого терял свою индивидуальность и я. Достичь Аболюта я мог и после. А также просто представить его по описанию Шри Ауробиндо. На том безликом фоне, каким стало становиться мое сознание, мне это было все равно.

-Даже дышать стало легче.

Я про себя усмехнулся. Павитрин, сам того не не подозревая, выкладывал мне все. Только я ли был тому виной, что ему плохо дышалось?

В то утро я проснулся от толчка в 5 часов утра. Я уже знал причины этого. Если я не просыпался в 5 утра, когда на Сахалине 7 и мою племянницу надо собирать в школу, я просыпался обычно часов в 8, когда вставала матушка и немного отходила ото сна. Заснуть после этого не было никакой возможности.

Вечером мое сознание было чисто, и я думал, что скоро полное освобождение души. Однако, поговорив с матушкой, я вдруг начал сходить с ума. И сказал вроде немного и ничего особенного, правда, о необходимости культуры матушкиного мышления, так как возник небольшой конфликт. Когда я начал разбираться в чем дело, я понял. Я уже вышел сознанием из тела в астрал. Только не в макушку, как Шри Ауробиндо в Бароде, а в затылок, где полевая пленка была разрушена. Макушка же с корой больших полушарий была по прежнему затянута пленкой, создавая душе ощущение склепа. Разрушив пленку биополя со всех сторон головы, кроме верха, я уже начал пробуждающимися чувствами познавать информацию ноосферы, но был от нее не защищен своей собственной верой в свою нормальность. К тому же после любого общения с кем бы то ни было из старых знакомых мне нужно было минут 10 дожидаться прекращения колебательных движений сознания, что нарушало душевный покой, как собой, так и чувством схождения с ума, порождаемым новым импульсом психической энергии своего бывшего собеседника, так и касанием филиалов своих близких, в которых более или менее было то же.

Сейчас я лежал, осознавая, в какую каверзу я чуть было не попал. Смерти я, правда, не боялся и сейчас, и даже полного схождения с ума, но боялся попасть в какое-нибудь состояние сознания, при котором бы полусойдя с ума, находился бы в состоянии самопроизвольного причинения себе боли при не отк люченном от нее сознании.

Мысль уходила все дальше и дальше в себя. Тут я обратил внимание на то, чем занимается мое подсознание. Уже три месяца со дня зарождения во мне книги, я облекал каждый свой маломальски интересный мне шаг или открытие в конечную форму изложе ния на бумаге. Это было и смыслом жизни и спасением от той духовной пустоты, которую окружающие мне никак не могли заполнить: ничьи знания мне практически не были нужны, а душевность в общении часто обрывалась или непониманием мотивов моих побуждений - говоримого мной, или моей, иногда проявлявшейся моей неуверенностью в себе в простом общении.

Сочетания фраз в глубине левого полушария сливались, рождая образ, подсознательно оценивамый сознанием. Правое полушарие теперь иногда включалось в мышление. И все чаще и чаще. Я начал успокаивать подсознание левого полушария. Но едва я тронул вниманием пленку, на которой рисовались образы, как она стала распадаться. Ее части, похожие на живую массу, шевельнувшись, пытались было придвинуться к центру, чтобы соединить несомые ими части образа в целую картину. Но, едва шевельнувшись, они опадали. Я не прилагал усилий им помочь. Мне оставалось лишь лежать и смотреть на этот процесс затухания мысли.

И тут я вспомнил Шри Раджниша. Ему был задан вопрос: "Происходит ли выход за пределы с раскрытием сахасрары (седьмой чакры, находящейся на макушке организма, что означает ее полное энергетическое раскрытие)?"

"Нет, выход за пределы это больше, чем раскрытие сахасрары. Понятие просветления имеет двойной смысл. Вопервых, это постижение умирающим умом (прекращающимся умом, умом, идущим к смерти, умом, дошедшим до предела, до последней своей возможности) просветления. Появляется граница, и ум не идет дальше этого. Ум знает, что он кончается, и он знает, что с этим концом приходит конец страданию. Этот ум знает также конец раздельности, конец существовавшего до сих пор конфликта. Все это кончается, и ум постигает это, как просветление. Так что это - просветление, постигаемое умом. Когда ум исчез, наступает настоящее просветление. Вы переступили пределы, но вы не можете ничего говорить об этом, вы не можете ничего об этом сказать. Вот почему Лао-цзы говорит: "То, что может быть сказано, не может быть истинным". Истина не может быть высказана. Можно только сказать это, и только это будет истинным. Говорящий не знает, знающий не говорит.

И это последнее утверждение ума. Последнее утверждение имеет смысл, глубокий смысл, но оно еще не трансцендентно. Этот смысл есть все еще ограничение ума. Он все еще умственный, он все еще понимает умом. Это подобно пламени, пламени лампы, готовому погаснуть. Темнота опускается, темнота наступает, она окружает пламя. А пламя умирает, оно подошло к концу своего существования. Оно говорит: "Теперь - темнота", и уходит из бытия. Теперь темнота стала полной и совершенной. Но последнее утверждение

то время как ни они меня, ни я их убивать не хотели. Было разве что только неприятие и непонимание друг друга друг в друге.

Сейчас, когда я начал разбираться в причинах, побуждающих меня к действиям или недеянию, я начал чувствовать себя флюгером в межродственных отношениях. В своем отношении к тем людям, точнее, между ними, чьи эгрегоры я носил в поле вокруг моей головы. При этом мое личное отношение роли как будто не играло.

Один наш родственник, не подумав, обидел матушку. У меня ним были хорошие отношения. Более того, я постоянно чувствовал себя обязанным за его отношение ко мне. Обязанным почеловечески. Но с днем рождения поздравить его я не мог. Меня словно держала какая-то сила, преодолей я которую, я начал бы чувствовать себя плохо. Поздравлять нужно было почтой, так как родственник жил в другом городе.

Не имели значения и расстояния. Я также не мог поздравить жену одного моего близкого человека после их ссоры. К ней я был настроен весьма определенно за ее отношение к этому человеку, несмотря ни на то, что лично к ней я никаких отталкивающих чувств не испытывал. И даже напротив. Я знал, что и ко мне она относится хорошо. Более того, их ссора всколыхнула во мне причиненные ею мне давние обиды. К ней я был настроен также категорично и поздравлять ее не хотел, несмотря на то, что знал что надо, и что она обидится. Весь угол левого полушария был стянут категоричным настроением к ней, несущим силу и "правду", проливая на прошлое "свет".

Причина в этом моем проявлении была и еще одна. Постоянная потеря своего "я" делала меня безликим, о чем я переживал. А это восстановление мной справедливости в глазах людей и обеливало, и этого человека и меня показывало умным. Я говорил умные вещи, проявляя при этом эго того человека.