Илийка. Не смолкает прибой

Друзья готовятся к побегу

Под кривобоким канделябром, в котором теплилось несколько тоненьких восковых свечей, на коленях стоял Илийка. Мерцающий свет тускло освещал деву Марию с розовым упитанным младенцем на руках. На щеках девы алели круглые красные пятна. Глаза начинались у переносицы и тянулись к вискам, чуть ли не до самых корней волос… Сделать бы глаза поменьше, а рот побольше, немного шире скулы. И пятна со щек стереть. Обязательно. Тогда лицо оживет.

Илийка Крецу хорошо представлял себе, как исправить икону. Однако размышления эти ничуть не заглушали нестерпимой боли в коленях. С чего это люди придумали такое неудобство для бесед с богом?

Оглядевшись по сторонам, Илийка присел на пятки. Колени теперь только чуть-чуть касались пола и почти не болели. А вдруг мама заметит?

Но его мать Ануца, склонив голову набок, полузакрыв глаза, слушала протяжное пение церковного хора. Морщины на ее худом, изможденном лице разгладились, и поэтому она казалась немного чужой. Мать никого не замечала, словно была одна в церкви. Видно, думала она о чем-то очень хорошем, чего-то ждала.

Дремота подобралась к Илийке незаметно. Борясь с ней, он таращил глаза, щурился, быстро-быстро моргал ресницами. Ничего не помогало. Сон одолевал.

Вдруг Илийка вздрогнул — все вокруг поднимались с колен. Он с трудом встал — по ногам будто бегали острые иголочки. Теперь ему была видна седая голова моша[1] Ротару. Старик тяжело опирался на палку. Широкая белая борода закрывала ему грудь. Ротару изредка расправлял устало опущенные плечи и тогда сразу становился выше, моложе. Илийке всегда казалось, что кто-то хотел придавить Ротару к земле, да так и не смог.

Сегодня, по случаю праздника, служба была большая, и, как Илийка не упирался, мать взяла его с собой. Здесь все уже надоело. Иконы он давно рассмотрел: лица одинаковые, длинные и унылые, такие только в церкви и увидишь. Куда интереснее смотреть на прихожан — они все разные — и угадывать, кто о чем просит бога.

Илийка не молился. Зачем молиться? В прошлом году он долго и упрямо просил у бога краски для себя и пальто для матери. Прошло лето, вернулась зима — мать по-прежнему мерзнет в старом жакетике. С красками тоже ничего не вышло. Нет, бог совсем не так добр, как думает мама. Во всяком случае, до Илийки ему дела нет.

В монотонное пение хора влился чистый, высокий голос. Казалось, ему тесно в полутемной церкви, и он рвется на простор. Илийка прислушался. Ему нравилось, когда пел Антон — тщедушный шестнадцатилетний рабочий с завода Думитриу.

Голос Антона замер где-то под темными закопченными сводами. Теперь слышнее стало бормотание священника и Илийку опять разморило. Он смотрел себе под ноги, не в силах поднять отяжелевших век, и тут заметил на каменном полу что-то блестящее. Пуговица. Отличная роговая пуговица. Илийка поднял ее и осмотрелся, кому бы показать находку.

Впереди, там, где молились хорошо одетые прихожане, рядом со своей матерью стоял его соученик-Иордан Думитриу. Священник случайно взглянул в сторону Иордана. Тот несколько раз набожно перекрестился, поправил серый каракулевый воротник своего нового пальто, смахнул с рукава пылинку и теперь смотрел по сторонам.

Илийка скорчил гримасу. Иордан ответил тем же. Илийка показал пуговицу. Иордан, украдкой расстегнув пальто, вынул из кармана пероxинный ножик. Потом оба не спеша направились в дальний угол церкви, куда не проникал свет лампад, и присели под большой иконой. Илийка полез, было в карман, но запутался: куртка была с чужого плеча. Совсем незаметно он подвернул рукава и извлек из карманов свои богатства: пуговицу, несколько до блеска отполированных водами Днестра камешков, гайку и замечательную граненую пробку — и разложил их перед Думитриу.

Иордан внимательно все осмотрел и покачал головой.

Пришлось добавить коробочку из-под леденцов.

В ответ — презрительная ухмылка.

Немного поколебавшись, Илийка достал последнее сокровище — футляр от часов с длинной медной цепочкой.

Нахмурив тонкие очень черные брови, Иордан тщательно обследовал футляр, подергал цепочку — крепка ли, и наконец, утвердительно кивнул. Обмен состоялся. Ножик перешел в руки Илийки. Как он ему был нужен!

Тем временем служба кончилась.

— Пойдем, Илийка, — позвала мать, направляясь к выходу.

У дверей они встретили Антона.

— Вот и ты мог бы петь в хоре или прислуживать в церкви, — мечтательно произнесла Ануца, когда они очутились на улице.

Илийка щурился от света. После церковной полутьмы слепил даже сегодняшний пасмурный день.

— Я не умею петь, — рассеянно ответил мальчик.

Сейчас мама добрая. Она всегда добрая, когда возвращается из церкви. Самое время спросить об отце.

Но пока он раздумывал, мать строго проговорила:

— О чем это ты шептался с Иорданом?

— Мы менялись.

— В церкви?! — ужаснулась Ануца. — Как можно? Тебя бог накажет.

— А мы ему не мешали, мы тихо…

Илийка плотнее запахнул куртку. Ну и ветрище!..

Бог… Бог вообще ни во что не вмешивается. Вчера на уроке закона божьего весь класс соврал священнику, что он забыл задать урок, — и ничего, обошлось.

Из-за туч выглянуло солнце.

— Посмотри, как красиво! — схватив мать за руку, даже приостановился Илийка. Обледенелые ветви акаций казались стеклянными, кусты, толстые стволы каштанов — все было стеклянным. Все горело на солнце, а верхушка ореха отливала разноцветными огнями.

— Плохая примета, — встревожилась Ануца, — не дай бог, еще хлеба померзнут. Тогда опять голод…

— Мама, где мой отец? — неожиданно спросил Илийка.

Ануца вздрогнула и ничего не ответила, но сын увидел, что лицо ее стало испуганно жалким.

Она пошла быстрее, высоко подняв плечи, съежившись в своем ветхом жакетике.

Медленно гасла верхушка ореха. Солнце опять ушло за тучи. Все вокруг стало скучным, унылым.

Нет, больше он не будет спрашивать. Они молчат, всегда молчат — и мать, и сестра. Молчат и смотрят куда-то в сторону. Но он все равно узнает, где отец, и найдет его.

Они вошли через калитку в небольшой дворик.

— Иди в дом, мама, а я снег уберу, — хмуро проговорил Илийка. — Вон сколько нанесло.

Ануца улыбнулась: вспомнила, как однажды колола дрова. Сын вышел на крыльцо. Ему тогда только минуло семь лет. Вдруг он подошел и, деловито взяв у матери топор, солидно произнес: «Это не девчачье дело».

Ануца боялась, как бы он не отрубил себе палец, но Илийка так настойчиво повторял «я сам», что она согласилась. Отскочившая щепка ударила его по лицу, но мальчик только поморщился. Упрямо, краснея от натуги, поднимал он тяжелый топор, обливался потом, но дров наколол. С тех пор Илийка стал хозяином в доме. Он научился вставлять и выставлять рамы, чинить замки, а в прошлом году заново сколотил развалившийся кухонный шкафчик.

«Хозяин ты мой», — радовалась Ануца.

— Снег сгреби под деревья, — посоветовала мать, уходя в дом.

Илийка принес лопату и стал убирать снег. Прежде всего он расчистил дорожку от крыльца к старым покосившимся воротам, которые даже от ветра скрипели. Дорожка короткая — маленький двор, и дом маленький. Только одна. комната. Раньше рядом стоял сарай. Если верить Мариоре, у них когда-то были две овечки и несколько кур. Но Илийка этого не помнит. Когда он подрос, от сарая остались размытые глиняные стены и провалившаяся крыша.

Этой зимой выпало много снега. Белым пухом укрыл он дом и дворик. Вечером, когда мама зажигала лампу и окошко светилось, их домик был ничуть не хуже других. Даже камни, прикрывавшие дыры в крыше, не были видны.

Илийка решил, что весной он обязательно починит крышу, потом займется сараем. А когда вырастет, то купит маме корову, пальто. И новый дом выстроит…

Снег Илийка сгребал к изгороди, где год назад он посадил черенок тополя, абрикосовое и вишневое деревца. Саженцы хорошо принялись. Теперь Илийка старательно укрывал их от мороза.

На воздухе работалось легко. Мальчик так увлекся, что поднял голову только тогда, когда его вторично окликнули.

Положив локти на дощатый забор, с улицы заглядывал во двор Михай.

— Это ты?! — обрадовался Илийка. — Иди скорей сюда, я тебе что-то покажу.

Но Михай не торопился. Он никогда не торопился. Сладко зевнув, Михай достал из кармана пригоршню тыквенных семечек и, аппетитно щелкая их, вопросительно посмотрел на друга небольшими черными глазами под припухшими веками.

Михаю Дориану четырнадцать лет, но он уже работает на заводе Думитриу, вот и ведет себя степенно, как взрослый. Илийка очень гордится тем, что Михай дружит только с ним.

— Что я выменял на футляр от часов!.. — таинственно заговорил Илийка, нащупав в кармане перочинный ножик. Он чувствовал себя богачом и торопился поделиться своей радостью с другом.

Но тот спокойно кивнул в сторону пустыря:

— Тогда пошли туда.

Илийка выбежал на улицу.

— А ну, кто быстрее! Раз, два, три!.. — скомандовал он и бросился вперед.

Михай старался не отставать, но разве за этаким зайцем угонишься? Илийка первым перепрыгнул полуразвалившуюся стену и остановился.

— Эх ты, еле ноги передвигаешь, — укорял он товарища, — потому и на коньках плохо бегаешь.

Кое-где белели огромные сугробы снега, особенно большие у старой каменной стены. То здесь, то там стебли бурьяна, проткнув белый покров, чернели, сухие, изломанные.

Друзья побрели в глубь пустыря к старому дому, разрушенному, как говорили старики, при землетрясении. Глинобитные стены расползлись от непогоды, и уцелел только фундамент.

— Смотри, чтоб нас не увидели, — распорядился Илийка, разгребая снег.

Нагнувшись, он приподнял камень, отодвинул тяжелый ржавый лист железа, прикрывавший отверстие.

Поминутно оглядываясь, ребята с большими предосторожностями полезли вниз. Михай снова задвинул железо над головой, чтобы снаружи вход не был виден.

В темноте пахло грибами и прелыми листьями.

Пошарив, Илийка разыскал нишу, нащупал огарок свечи. Из темноты выступили щербатые камни стен и низкого потолка. Узкий коридор круто уходил вниз. Согнувшись, друзья двинулись вперед. Вскоре они очутились в довольно просторном подземелье. Здесь уже можно было выпрямиться, не касаясь головой потолка. Посредине стоял сложенный из камня и покрытый старой камышовой циновкой стол. Такие же камни служили стульями. Рядом из веток, сена и рогожи была устроена, постель. На стене висели картинки из журналов. На одной — Днестр в. тихий летний день, на другой — огромный букет сирени, на третьей — какое-то сражение: всадники в кольчугах на вздыбленных конях дерутся тяжелыми мечами.

В углу на деревянной полочке аккуратно разложены: половинка ножовки, медный ключ, несколько гаек и самодельный молоток из камня. Земляной пол был подметен, и в стороне лежал веник из тонких сухих веток.

Михай с наслаждением растянулся на постели и сказал:

— Тепло тут у нас и свободно. — Он подгреб под локоть сена и, устроившись поудобнее, спросил: — Ну, что же ты выменял?

Илийка молча, вынул из кармана ножик и положил на рогожу.

Михай неторопливо раскрыл его, попробовал на ногте блестящее лезвие.

— Хороший? — не выдержал Илийка.

— Сталь плохая, быстро затупится, да и зазубрины на лезвии появятся, если очень твердое резать, — заметил Михай с видом знатока.

— На дереве не затупится.

— Где ты его взял?

— Выменял у Иордана. И знаешь, что я решил?

— Откуда я могу знать? Ты всегда выдумываешь… неожиданное.

— Мы должны бежать теперь, — прервал его Илийка, — теперь, пока лед не растаял.

Михай тревожно заерзал.

— Всегда ты торопишься! Зима еще долго будет. Вон как холодно. А я пока немного подучусь иа коньках. Не шутка ведь через Днестр перемахнуть. Не успеем в этом году — в следующем убежим.

— Надо постараться теперь, — решительно заявил Илийка. — Поскорее перебраться в Россию…

— А ты про то спрашивал в школе?

— Да. Мош Ротару правду сказал. Когда я спросил, учитель Тимофей Иванович даже рассердился сначала, потом сказал, что правда. Там, за Днестром, если мальчишки хотят учиться рисовать, их учат бесплатно и даже краски и все остальное дают бесплатно.

— Вот видишь… Там чему хочешь можешь учиться. И работу можно найти интересную. Сегодня механик Кобыш сказал, что в Советском Союзе все строят.

— Что строят? Дома?

— И дома, и целые города.

— Какие дома? Большие? — допытывался Илийка.

— Очень большие, в двадцать этажей! — уверенно отвечал Михай.

— Ну, таких не бывает.

— Раз я говорю бывает, значит, бывает! Кобыш врать не станет. — Михай даже обиделся. — И заводы там строят. Один завод больше, чем весь наш город.

— Как ты думаешь, Михай, можно и рисовать, и строить?

— Я думаю, можно.

Илийка быстро встал, подошел к постели и, приподняв угол рогожи, достал из-под веток небольшой кусок красного дерева и измятый клочок газеты.

— Торопиться надо, Михай, — сказал он, возвращаясь на место. — Как только я окончу работу, убежим.

Придвинув поближе огарок свечи, Илийка принялся вырезывать на дереве башни Кремля. Он часто расправлял листок, всматривался в него и снова брался за нож. Михай внимательно следил за работой друга.

— Здорово получается, совсем как на картинке.

— Дерево хорошее!

— Этот кусок Иляна когда-то из деревни привезла. Еле-еле уговорил отдать, — заметил Михай. — У нас в кодрах, где мы раньше жили, много всяких пород. Вокруг леса…

— Красиво, наверное… Мне хотелось бы нарисовать лес, — мечтательно проговорил Илийка, — но я никогда не видел настоящего леса. Ты знаешь, — он понизил голос, — мош Ротару говорит, что раньше, когда-то давно-давно, в таких лесах, как ваш, гайдуки жили.

— Знаю. Гайдуки — это разбойники.

— Никакие не разбойники, они только у богатых отбирали деньги, а потом раздавали беднякам. Котовский тоже гайдук.

— Неправда. Котовский у русских был, а не у нас.

— У нас, я тебе, говорю, у нас он был. Он тоже гайдук, — горячо настаивал Илийка.

Михай не стал спорить.

— Если бы гайдуки теперь были, — продолжал Илийка, — ты пошел бы к ним?

— А ты?..

— Я бы пошел.

— И я тоже.

— Эх, нет сейчас гайдуков, — вздохнул Илийка, — и леса вырубили…

— Наш лес не вырубишь, он большой, — возразил Михай.

— Обязательно нарисую когда-нибудь лес. Только сначала Днестр наш… — Илийка помолчал… — Я видел, как лодка с парусами, прямо как птица, летела над водой. Если издали смотреть… Даже казалось: она вот-вот поднимется в небо.

— Ты будешь рисовать хорошие картины. — Михаи оживился и даже приподнялся на локте. — Обязательно.

— А краски? Где я краски возьму? Вот в России… Давай убежим в то воскресенье.

— Огарок совсем маленький, а ты все говоришь и говоришь…

Некоторое время Илийка сосредоточенно работал. Свеча догорала, и темнота подбиралась к мальчикам все ближе.

— Сейчас потухнет. Пора домой, — вздохнул Илийка и потянулся, расправляя затекшие плечи.

— Завтра принесу лампочку. Сам сделал.

— Ты молодец, ты все умеешь.

— Лампочку нетрудно. А вот Петря Кобыш что хочешь сделает. Его недавно один фабрикант сманивал, деньги большие предлагал. Только Петря Кобыш не захотел. Он не жадный и добрый. За Антона штраф заплатил. А умный! Может, с ним поговорить? С Кобышем?

— Нет, что ты, Михай! Возьмем коньки. Вечером подберемся к берегу и — айда! — Пока стража опомнится, а мы уже там! Возьмемся за руки: если один упадет — другой поддержит. А потом…

И это «потом» каждый представлял по-своему. Илийке виделись краски. Всякие! Михай твердо помнил, что в России работают не четырнадцать часов, а восемь и вообще… все делают машины. Не то, что здесь… даже самых простых станков нет…

Когда мальчики вышли из своего убежища, было совсем темно.

— Холодно! — Михай поежился, остановился и затянул шнурок на бараньей безрукавке, пестрой от штопок и заплат.

Ветер кружил мелкие острые снежинки, бросал их в лицо. Илийку куртка плохо защищала от холода. Она досталась от старшей сестры и была порядком изношена, хотя мальчик и считал ее совсем новой.

— Ну, до свидания, Илийка! Пойду лягу, завтра на работу рано, — проговорил Михаи, сворачивая в переулок.

— Завтра приходи вечером, на коньках побегаем.

Илийка прибавил шагу. У него замерзли ноги, и, чтобы немного согреться и заодно проверить, так ли уж силен мороз, мальчик попробовал каблуком ботинка разбить лед на большой луже посредине улицы. Лужа была глубокая и все-таки промерзла до дна. Холодно. Он несколько раз проехался по ледяной дорожке. Потом взял побольше разбег и попробовал ехать сначала только на левой, потом только на правой ноге, балансируя руками и с трудом удерживая равновесие.

Увлекшись, он чуть не сбил с ног старика Ротару, который шел, опустив — голову, погруженный в свои мысли.

— Я нечаянно, мош Ротару… Я не заметил…

— Ну, конечно, кто всегда шалит на улице? — проговорил старик и сам ответил: — Илийка. Хорошо это? Людей с ног сбиваешь, и улица от этих шалостей становится, как каток, того и гляди шею сломаешь. Золой никто ведь не догадается посыпать! Хозяева!

Старик продолжал ворчать, не отпуская руки мальчика.

— Вон ботинки твои еле держатся, а как развалятся, что тогда будешь делать?

— Холодно, я хотел погреться.

— Ко мне пойдем, у меня согреешься. Пойдем, пойдем, — настойчиво повторил старик, видя, что Илийка остановился в нерешительности.

В своей каморке Ротару зажег фитиль на дне железной плошки. Две уродливые длинные тени поползли по стене вверх и уперлись в низкий потолок.

— Вот здесь садись. — Ротару указал на широкую лавку, покрытую овечьей шкурой, и когда Илийка сел, краем овчины укутал ему ноги. Мальчик и раньше заходил сюда. Он любил слушать рассказы старика, в которых тесно переплетались сказка и быль. Летними вечерами, после работы, Ротару отдыхал на крыльце, и тогда мальчишки не отходили от него. Каждый день он рассказывал новую сказку, а сколько их еще было у него в запасе!

Сегодня старик был хмур. Он сидел, устало положив на колени большие натруженные руки со вздутыми венами.

— Что вы сегодня просили у бога? — неожиданно спросил Илийка.

— Ничего не просил: бог таким, как я, не помогает. — А зачем в церковь ходили?

Ротару ответил не сразу:

— Людей там много, а здесь я один. Вот и пошел…

Опять долго сидели молча. Наверное, у старика горе. Вид у него удрученный. И как-то нехорошо — наслаждаться теплом мягкой овечьей шерсти… Илийка кашлянул.

— Когда человек состарится, он никому не нужен: ни себе, ни людям, — проговорил в раздумье Ротару.

— Что вы? Когда моя мама состарится, я еще больше буду ее любить, и вас любят… Все мальчишки с нашей улицы любят. Честное слово! Кто вас обидел, мош Ротару? Скажите!

Старик взглянул на Илийку потеплевшими глазами, горько улыбнулся.

— Так уж заведено, мальчуган. Не я первый, не я последний — со всеми так случается. Хозяевам старики не нужны… Никому не нужны…

— Это ведь нехорошо, мош Ротару… Что ж тогда делать старым людям? Ходить по дорогам, просить…

— Э, сынок, мало ли на свете несправедливостей…

— Но ведь это неправильно!

Старик вздохнул.

— Как ты учишься, мальчуган? — спросил он после долгого молчания.

— Плохих отметок нет, мош Ротару. Расскажите какую-нибудь сказку, — робко попросил Илийка.

— Веселая не получится сегодня… Нет, не получится…

— А вы не веселую, вы про гайдуков, — попросил Илийка, заглядывая в глаза старика. — Про бесстрашного Урсула и про неуловимого Тобултока. Помните, ту сказку, что вы летом не докончили. Вы будете рассказывать — вот невеселые мысли и уйдут.

Прищурившись, Ротару посмотрел на мальчика и улыбнулся:

— Ну, ладно, пусть будет по-твоему. Слушай… С давних пор шла в народе молва о сильных и добрых людях. Они хотели всех сделать счастливыми, мстили богачам, а беднякам старались облегчить жизнь. Был среди них одни, сильнее всех и добрее. Самый умный и справедливый:

— Котовский?

— Тише!.. Я не про него.

— Нет, вы лучше про него расскажите! Какой он был, Котовский? Вы все про него знаете, вы так давно живете на свете. Расскажите же! — не отставал Илийка, чувствуя, что Ротару готов уступить.

— Ладно уж, расскажу.

Он уселся поудобнее и, склонив набок голову, словно прислушиваясь, тихо и размеренно начал:

— Слушай… Не помню, когда я первый раз услышал о молодом гайдуке — сыне богатыря Тобултока. Говорили, что он могуч, как дуб, и смел, как сокол. Говорили, что он защищает бедных, открывает тюрьмы, умеет прогнать беду. А еще говорили, что следом за ним идет счастье. А потом разнеслась черная весть-плохие вести имеют крылья, мальчуган, — совсем плохая весть: богачи схватили нашего богатыря и посадили в круглую башню кишиневской тюрьмы, в железную клетку. Надели ему, вольному, кандалы на руки, на ноги. Конечно, то был не сын Тобултока, но то был человек, рожденный русской женщиной на нашей земле. Вот здесь, недалеко, в Ганчештах… Он дышал воздухом наших полей и пил наше золотое вино.

Илийка слушал, не шевелясь, стараясь не пропустить ни одного слова, и во все глаза глядел на старика. Заговорив о Котовском, Ротару выпрямился, поднял голову. Лицо его стало другим и взгляд другим — живым и зорким.

— Его заточили в темную башню! Но не было на земле такого кузнеца, который выковал бы кандалы для рук Григория Котовского, и не умели богачи строить такие клетки, которые удержали бы могучего орла. Он разломал клетку и вырвался на волю. Где слышался плач, где было горе, туда приходил с дружиной Котовский. И в нашем селе был голод и умирали дети… Весь урожай забирал помещик. У него росли новые амбары, а у нас — новые долги. И я был должен много, так много, что никогда бы не смог отдать… Даже смерть против долга бессильна. Я бы умер, а долг остался бы моему сыну Захарию. И он бы всю жизнь платил, и долг не становился бы меньше.

Старик, не поднимаясь, придвинул к себе плошку, поправил коптивший фитиль и, так же неторопливо поставив на место светильник, продолжал:

— И вот однажды утром я шел с сенокоса. Крестьяне толпились на улице, радостно шумели. Я удивился: какая радость может случиться в крестьянском дворе. А радость была. Большая! На рассвете «в гости» к помещику пришел Котовский. Он порвал все долговые записки, все накладные на землю… Даже не верилось, что нет больше долга. Совсем нет!..

— А потом? — спросил Илийка, когда старик замолчал.

— Потом пошел я в город, проклиная горький крестьянский хлеб. Был я молод и думал: здесь лучше. — Старик покачал головой. — Везде одинаково…

— А дальше что делал Котовский?

— Об этом в другой раз.

— Когда же?

— Когда подрастешь.

— Он, наверное, сильный был, Котовский? — допытывался Илийка.

— Пастухи сказывали, будто свирепого быка усмирил. Схватил за рога н прижал его голову к земле… А как подковы гнул, это мои Захарий сам видел…

— Захарий?… Ваш сын? А где он сейчас?

Не надо было спрашивать про Захария. Вот опять устало опустились плечи Ротару, глаза потухли и лицо опять старое-старое. Не надо было спрашивать…

Совсем тихо мальчик сказал:

— Мне тоже… так… когда я думаю об отце. И никто не хочет мне сказать правду.

Старик обнял Илийку и притянул к себе.

— Вы, наверное, знаете, где он? — прошептал мальчик и притих, ожидая, что скажет Ротару.

Старик торопливо полез в карман за табаком. Когда он набивал трубку, пальцы его дрожали сильнее обычного.

— Может, он убежал в Россию… — не дождавшись ответа, опять зашептал Илийка.

— Очень может быть, мальчуган… — Старик глубоко затянулся и снова поправил огонек в трубке, стараясь не встретиться с настойчивым, пытливым взглядом.

— Я сразу догадался, — убежденно шептал мальчик.

Он уже не сомневался, что там, за Днестром, в России, встретит отца.

— Он тоже смелый и добрый — мой отец? Правда, мош Ротару?

— Да, он был хороший, смелый человек.

— Какой он? Скажите, мош Ротару.

Илийка подвинулся еще ближе. А старик, не снимая руки с его головы, заговорил:

— Я очень трусил, когда мастер кричал. Отец твой заметил, подошел и говорит улыбаясь: «Ты не обращай на него внимания, здесь не деревня, мы никому не позволим руки распускать», и, весело подмигнув, — он веселый был, твой отец, — похлопал меня по плечу. С тех пор у меня и страх пропал.

— А потом? — Илийка пристально смотрел на старика. — Что было потом?

— Потом, недели через две, он исчез. Говорили… Да всякое говорили…

— Он убежал в Россию! Ну, конечно, убежал! Я теперь знаю! — воскликнул Илийка. — Как хорошо, что он это сделал! Правда?

Ротару кивнул. Он старательно раскуривал трубку. А ома почему-то сегодня все время гасла.

Радостно было на сердце Илийки, когда он покидал каморку старика. Теперь он твердо знал, что ему делать.

— Я еще приду, и вы мне много про пего расскажите, — прощаясь, проговорил Илийка.

— Приходи, приходи, мальчуган.

Ротару казался сейчас совсем не таким хмурым, как прежде.

Мальчик вышел на улицу, вдохнул свежий морозный воздух. Все вокруг заливало мягкое серебристое сияние. Снег, матово поблескивая, отражал лунный свет, такой серебряный и такой густой, что, казалось, его можно взять в руки и лить с ладони на ладонь.

Илийка шел по дороге. Она устремлялась вперед, прямая, широкая, и уходила вдаль, за Днестр, далекодалеко…

Илийка случайно подслушивает важный разговор

В школу Илийка прибежал рано. Утро стояло свежее, солнечное. Мороз разрумянил смуглые щеки мальчика. Брови и ресницы посеребрил иней. Даже прядь черных курчавых волос, выбившаяся из-под шапки, будто поседела.

В пустом классе еще пахло пылью и вымытым полом.

Отталкиваясь руками от парт, отчего прыжки получались особенно длинными, Илийка несколько раз прошелся по классу. Потом выдвинул учительский стул в принялся прыгать через него.

Устав, мальчик сел за парту и огляделся.

Солнце через подмерзшие узорчатые окна рассматривало старую классную доску. В его лучах особенно хорошо были видны сделанные острыми предметами надписи, вроде: «Ион дурак», «Кто читает, тот осел». Илийка взял мел. Сначала на доске появилась круглая улыбающаяся физиономия Михая, затем Иордана и, наконец, злое, с колючими, как иглы ежа, бровями лицо Стефанеску. Илийка огорчился, что жесткую, похожую на веник, шевелюру учителя румынского языка мелом никак не сделаешь рыжей. Ио руки получились хорошие — непомерно длинные и худые.

В класс вбежал Иордан.

— Хорошо, что ты уже пришел, — закричал он с порога, — дай списать, я ничего не успел сделать.

— Вот тебе задачи.

Иордан взял тетрадь по математике и прихватил упражнение ио румынскому языку.

— Зачем оно тебе? — спросил Илийка.

— Заодно проверю, нет ли у тебя ошибок.

— Нечего у меня ошибки искать. Давай сюда тетрадь.

— Ну, не злись, — изменив тон, миролюбиво заговорил Иордан, — некогда было возиться с уроками: ходил в кино, потом пришли гости…

— Задачи легкие, ты еще успеешь решить.

— Задачи никогда не бывают легкими. Лучше перепишу.

Иордан положил на паргу большой рыжий портфель с серебряной табличкой: «С новым годом поздравляют благодарные подчиненные дорогого и любимого хозяина господина Думитриу. Январь 1940 года». За два месяца сын «дорогого и любимого хозяина» успел уже основательно потрепать подарок «благодарных подчиненных».

Илийка рассеянно смотрел, как Иордан роется в портфеле.

— Что за книга у тебя?

— Интересная. Ты такой еще не читал, — самодовольно ответил Иордан.

Илийка взглянул на обложку и ахнул. Ему однажды попалась эта чудесная книга о смелых гладиаторах, об их бесстрашном и умном вожде Спартаке, поднявшем в Риме восстание рабов. Тогда, на перемене и на уроках он успел прочесть сотню страниц, а потом книгу забрали, и Илийка неделю ходил сам не свой: что же дальше было со Спартаком.

— Я немного почитаю, хорошо?

— Читай, — великодушно разрешил Иордан, — только покажи, откуда переписывать.

— Отсюда. — Илийка, взяв книгу, быстро нашел недочитанную в прошлый раз страницу.

Иордан торопливо списывал: урок вот-вот начнется.

— Какой ответ? — спросил он. — Тут стоит шестнадцать.

Когда читаешь интересную книгу, забываешь обо всем. Илийке казалось, что он уже не в школе, а в другом мире, среди других людей, что он идет во главе огромного войска восставших рабов.

Иордан повторил вопрос.

— Что? — не отрываясь от книги, отозвался Илийка.

— Про что написать ответ?

— А про что задача?

— Про копыта.

— Ну и пиши: копыта, — буркнул Илийка.

Класс между тем наполнялся учениками.

Потешаясь над рисунками, ребята намалевали Михаю усы. Иордану приделали огромные уши и только к карикатуре на Стефанеску никто не притронулся: она была хороша и так.

Прозвенел звонок.

— Учитель! — Сосед ткнул Илийку под бок.

Илийка вскочил и для порядка возвратил ему хороший тумак.

В класс вошел Тимофей Иванович. Взглянув на доску, он чуть заметно улыбнулся и, безошибочно определив автора портретов, произнес:

— Крецу, сотри свое художество. Хочешь, чтобы тебя из школы выгнали?

Илийка покорно стер рукавом рисунки. Ребята, смеясь и подталкивая друг друга, наблюдали за ним. Им очень нравилось, когда Илийка рисовал.

— Что там за шум? — Тимофей Иванович даже не повернулся в сторону шумевших, но все притихли.

Учителя математики побаивались, хотя он никогда не кричал, как учитель румынского языка Стефанеску, и с виду казался очень добродушным благодаря своей полноте и близоруким голубым глазам.

Начался урок. Илийка быстро решил задачу, поднял руку и тайком заглянул в лежащую под партой книгу.

— Кто еще решил, кроме Крецу? — спросил Тимофей Иванович, надевая пенсне.

Руки никто не поднял.

— Хорошо, решайте дальше. Крецу, не коси глазами, не заглядывай и в тетрадь и в книгу одновременно, — продолжал учитель, перелистывая учебник. — Это только зайцу удобно: у него глаза в разные стороны смотрят.

Ученики засмеялись, а Илийка, не сразу сообразив, что это о нем говорят, смутился и засунул книгу подальше.

— Иордан Думитриу! Иди к доске, попробуем вместе решить задачу, и прихвати тетрадь для домашних работ, — сказал Тимофей Иванович.

— Подсказывайте, — шепнул на ходу Иордан.

Ио подсказки слабо помогали. Иордан стоял у доски красный и потный.

— Дома ты сам решил задачу? — спросил учитель.

— Конечно. Отец вчера весь вечер в банке был. — Думитриу любил говорить о положении, которое занимал отец.

— Вчера было воскресенье, — заметил Тимофей Иванович.

— Я хотел сказать — позавчера, — поправился Иордан.

— Я тебя спрашиваю не об отце, а об уроках. Ты сам решил задачу?

— Сам. Ей-богу, сам. Можете у отца спросить.

— А шестерка у тебя откуда?

Думитриу растерянно смотрел на учителя, моргая круглыми от удивления глазами.

— Откуда шестерка? — повторил учитель.

— А сколько там должно быть? — растерянно спросил Иордан.

— Должно быть пять.

— Ну, значит, я ошибся, когда переписывал начисто, — небрежно ответил Иордан, глядя в свою тетрадь через плечо учителя.

— Так. А что у тебя здесь?

— Шестнадцать копыт помножить на…

— Какие шестнадцать копыт? Это у тебя лошадь пли сороконожка? Разве у лошади бывает шестнадцать копыт?

— У Илийки тоже — копыта…

Ребята засмеялись.

— Крецу, что ты множил? Покажи тетрадь.

— Я — гвозди. Шестнадцать гвоздей на каждую подкованную лошадь, — ответил Илийка, подавая учителю тетрадь.

— Он у тебя, Крецу, переписывал задачу? — сурово спросил учитель. — У вас одинаковая ошибка.

… Илийка молчал.

— Как же так получилось? — Тимофей Иванович оглядел мальчиков. — Одинаковая ошибка, одинаковый отпет…

— Это Крецу у меня переписал, — выпалил Иордан.

— Очень хорошо. Возьми свою тетрадь, — проговорил учитель. — Очень хорошо, Иордан. Единица.

— За что? — растерялся тот.

— За то, чтоб не давал списывать.-

— Иордан что-то пробурчал.

— Ты что, недоволен, Думитриу? — повернулся к нему учитель.

— А почему Крецу не поставили единицу?

— Потому что, если он и списал у тебя, — усмехнувшись произнес Тимофеи Иванович, — то списал правильно.

— Я тебе это припомню, — прошипел Иордан Илийке, усаживаясь на место. — Ты нарочно подстроил. Отдай сейчас же «Спартака».

Илийка с сожалением вернул книгу. Опять прервали на самом интересном месте. Когда-то ему удастся дочитать?

Прозвенел звонок. Мальчики поднялись и застыли у своих парт. Но едва Тимофей Иванович вышел из класса, как они с криком ринулись к выходу.

Последним в коридор чинно вышел рыженький мальчик, очень тихий с виду, прозванный в школе Сусликом. Он скромно стал в сторонке, пошарил за пазухой, и через минуту тонкая струя воды из продырявленного мячика ударила в самую гущу орущей ватаги.

Суслик действовал исподтишка, стараясь, по возможности, попасть кому-нибудь в глаз или в ухо и радуясь, когда это удавалось.

Мальчишки, не понимая, откуда их поливают водой, подняли такой шум, что когда Тимофей Иванович вышел из учительской, голоса его никто не услышал. Схватив одного сорванца за руку, он вытащил его на середину коридора. Но тот так увлекся, что не сразу сообразил, кто его держит, и продолжал вопить.

— Что с тобой? — строго спросил учитель. — Опомнись!

Мальчик замер. Остальные тоже притихли. На уроках Тимофей Иванович бывал очень строг, но на переменах он почему-то не обращал особого внимания на шалости. Сейчас, выпустив руку мальчишки, он проговорил:

— Успокойся и не ори!

Ребята на минуту «успокоились», но когда за учителем захлопнулась дверь, снова подняли возню.

В это время, поправляя куртку, из класса вышел Иордан.

Суслик изловчился и попал струей прямо ему в нос. Тот бросился с кулаками, и плохо пришлось бы Суслику, если бы от внезапного толчка его враг не отлетел в сторону. Выстроившиеся вдоль коридора мальчики подхватили Думитриу и стали толкать от стены к стене, от одного к другому.

Красный и злой, Иордан пытался царапаться и щипаться, но бесполезно: ему пришлось все-таки проделать всю дорогу. Добравшись до Илийки, он рванул его за руку и толкнул к стене. Но Илийке нравилась всякая игра, и этот путь он проделал с удовольствием, заливаясь смехом, когда ему удавалось по дороге придавить кого-нибудь или дать хороший щелчок.

— Я тебе не прощу, не думай. Ты еще пожалеешь, — отряхивая тонким платком пыль с колен, зло проговорил Иордан, когда они входили в класс после звонка.

— Чего не простишь? — удивился Илийка.

— Ты нарочно с копытами подстроил. — Иордан вынул расческу и, подув на нее, стал старательно приглаживать блестящие каштановые волосы. — Ну, ничего, мы еще поговорим.

Илийке не хотелось возражать. Вышло бы, что он оправдывается. Вообще с Иорданом не стоит связываться. Он всегда повернет дело так, что все вокруг виноваты, а он один прав. Илийка решил попросту не обращать на него внимания.

Однако избежать столкновения с Иорданом ему не удалось. Когда Илийка вернулся домой, мать сказала, что нужно пойти к госпоже Думитриу, взять вязанку сухого камыша, обещанную за недавнюю стирку.

— Я не пойду к ним, мама, — мрачно проговорил сын.

— Хорошо, поешь сначала. — Поставив на стол миску с мамалыгой, мать села к окну латать рубаху.

Илийка мог бы съесть целую миску, но он мужественно отодвинул от себя еду. Четыре ломтя еще осталось для матери и Мариоры.

— Ты уже сыт? — удивилась Ануца.

— Да, мама. Это тебе и Мариоре.

— Я уже поела, возьми еще.

— Ты всегда «уже поела». Почему ты с нами не садишься за стол? Знаю, нам оставляешь.

— Не говори глупостей. Я все делю поровну. — И Ануца стала сосредоточенно вдергивать нитку в иголку. — Так ты пойдешь за камышом?

— Давай я тебе помогу, — предложил сын, делая вид, что не слышит ее вопроса, и присел на скамью рядом.

— Почему ты не хочешь идти к Думитриу?

Илийка насупился и рассказал о случае на уроке.

— Не ссорься, сынок, с Иорданом. Уступай. Пойди помирись и попроси камыш.

— Я не пойду… просить… — угрюмо ответил Илийка.

— Пойдешь! — рассердилась Ануца. — Я по губам тебе надаю, слышишь? Иди сейчас же.

— Не пойду, — упрямо повторил он и, нагнув голову, тихо добавил: — Я не хочу у них… просить.

Ануца хорошо знала, что силой Илийку идти не заставишь. Ох, нелегко ему будет жить, нелегко…

Она сидела, сгорбившись, глядя в одну точку. Илийке стало не по себе. Он заерзал на скамье, Ануца не оборачивалась. Илийка осторожно коснулся рукава ее грубого платья, потом потерся лицом об острое и теплое плечо. Мать обняла его и поцеловала в лоб. Сын еще крепче прижался к ней.

— Я постараюсь не сердить тебя, — сказал он совсем тихо.

— Постарайся, сынок, постарайся. — Ануца пригладила его густые курчавые волосы. — Ты должен быть самым покорным и примерным, если хочешь, чтоб тебя терпели. — И, немного помолчав, добавила: — Ну, иди…

Илийка медленно поднялся. Он готов был замерзать, умирать с голоду — только бы не просить ничего у этих господ; мог бы все вытерпеть, но только не укоры матери… Вздохнув, мальчик взял шапку и вышел.

На улице потеплело. Шел снег. Он падал крупными хлопьями и уже покрыл, будто белой чистой овечьей шерстью, старый потемневший снег на дорогах и крышах домов. Деревья сделались пушистыми, густыми. Они уже не скрипели от ветра, а стояли прямые, нарядные. Улица, опрятная, чистая, казалась шире.

Снег сразу же облепил куртку. Согнув руку в локте, Илийка с удовольствием рассматривал узорчатые звездочки. Не верилось, что они вот так сами по себе сделались. Нарочно ни за что так не вырежешь.

Выглянуло солнце. Снег на крыше вспыхнул, заискрился, даже дым из трубы казался золотистым. Хорошо бы нарисовать вот такую зиму. И дым, и снежинки… А потом отвезти картину в подарок туда, куда они собирались с Михаем. Только он уже не успеет нарисовать, да и красок нет… Теперь, когда знаешь, что отец в России, нельзя откладывать побег.

А вот и дом Думитриу, большой, каменный, в два этажа. Чтобы попасть в него с черного хода, надо пройти двор. Кухарка ничего не знала про камыш и пошла справиться у госпожи Думитриу. Мать Иордана вышла в кухню. Она была совсем круглая и низенькая, такая низенькая, что длинный шелковый халат путался у нее под ногами, казалось, она вот-вот упадет.

— Ну как, вызывали сегодня Иордана? — начала она разговор, пока служанка ходила за камышом.

— Вызывали, — нехотя ответил Илийка.

— Он хорошо отвечал? — И, не дождавшись ответа, закатила глаза и сказала: — Он очень способный и хороший, мой Иордан. Мы столько делаем для вас… Ты должен быть благодарен Иордану.

Илийка переминался с ноги на ногу, посматривал на дверь и облегченно вздохнул, когда кухарка позвала его. Но мадам Думитриу тоже вышла во двор.

— Возьми ту, — сказала она, указывая на меньшую вязанку и изображая на лице улыбку. — Вам на целую неделю хватит.

Илийка упорно смотрел под ноги. Тогда мадам Думитриу, запахивая халат, повернулась к кухарке:

— Ни в чем не могу отказать людям, каждому готова помочь. — Она умиленно подняла глаза к небу.

Мать Иордана говорила и говорила, растягивая слова, будто любовалась ими.

Но Илийка ее больше не слушал и взвалил на плечи камыш.

На углу он едва не столкнулся с Иорданом, который не торопясь шел навстречу. Щеки его раскраснелись от мороза, порозовел даже маленький тонкий нос. В своей каракулевой шапке он был очень похож на девочку.

— Хорошо, что мы встретились. Давай теперь закончим наш разговор, — развязно сказал Иордан и преградил дорогу Илийке. — Как ты посмел мне наврать в задаче?

— Я не нарочно, ты это знаешь, — ответил Илийка. — Я просто не расслышал, о чем ты спрашивал.

— Врешь! Все врешь! Скажу Ануце и она тебя отколотит.

— Меня мама не бьет, — презрительно ответил Илийка. — А врал учителю ты, а не я.

— Не бьет? Да если я прикажу…

— Прикажешь?! Ты?!.. Уйди с дороги!

Но Думитриу разошелся:

— Что захочу, то и прикажу. Твоя мать — паша прислуга.

— Мама не прислуга, — угрюмо ответил Илийка, подавляя гнев.

— Прислуга, самая настоящая прислуга, хуже нашей кухарки, она даже лестницу моет. Прислуга!

— Замолчи, — очень тихо проговорил Илийка, делая шаг к Иордану.

— Мой отец хозяин завода, а твой? Где твой отец? Не знаешь? В тюрьме, как вор…

Не помня себя, Илийка размахнулся и изо всей силы ударил Иордана по щеке.

— Как ты посмел, молдаван глупый?! — завопил тот и, обхватив врага за шею, повалил его на землю. Подмяв под себя противника, Иордан принялся колотить его по голове, по лицу, по плечам. Думитриу был старше, выше ростом и крепче.

Не защищаясь от ударов, Илийка с трудом освободился от вязанки камыша, уперся руками в снег, напряг все силы и сбросил с себя Иордана. Стремительно вскочив, он сбил его с ног и придавив руки коленями, стал бить, приговаривая:

— Вот тебе, получай. За «прислугу»! За отца! А вот тебе отдельно за «глупого молдавана»…

Иордан выл от боли.

— Будешь знать, как лезть драться…

Илийка поднялся, взял ком снега и вытер лицо: из носа потихоньку капала кровь.

— Я скажу матери, она выгонит Ануцу, — хныкал Иордан, надув пухлые губы и не поднимаясь с земли. — Вы с голоду подохнете.

Илийка взял камыш и побрел домой.

— Нищие вы! Я и в школе директору расскажу! — кричал Иордан.

— Говори, ябеда-доносчик, — обернулся Илийка. — Ну, беги скорее, поплачь маме в юбку.

Темнело. Поднялся ветер, стало примораживать.

Вдруг из переулка донеслась хриплая песня. Старик Дориану возвращался домой.

«Бедному Михаю опять сегодня достанется», — подумал Илийка.

Он не удивился, не застав ннкого дома. Мать, наверное, ушла в церковь, а Мариора еще не возвращалась. Жаль, что нет сестры. Без нее скучно. Мариора всегда шутит, всегда смеется. Илийке казалось, что и ямочка, смешная ямочка, на щеке сестры потому, что Мариора всегда улыбается. Правда, в девятнадцать лет можно быть посерьезней, но что делать — такой уж у нее характер.

Впотьмах взобрался Илийка на сундук, служивший ему кроватью. За окном выл ветер, а в комнате было тихо-тихо, только за печкой шуршали тараканы.

Холодно в такую ночь в поле…

Незаметно Илийка задремал. Разбудил его приглушенный разговор.

«С кем это Мариора?» — подумал он, не в силах раскрыть слипающиеся веки. Под курткой было так тепло.

Громко произнесенное имя Ротару заставило мальчика окончательно проснуться.

— Может, ты и прав, и денег для Ротару собирать не надо. Но, что же тогда делать? — взволнованно говорила Мариора.

Она сидела, положив локти на стол, и в глазах ее, карих и чуть золотистых, сегодня не было смеха. И ямочка на щеке почти не видна.

— Что делать? Дружно держаться. Я и Кристя Мугур с рабочими — все вместе пойдем к Думитриу и скажем, что если он уволит Ротару, мы тоже уйдем… — Говоривший повернул голову, чтобы подкрутить в керосиновой лампочке фитиль, и Илийка узнал механика Петрю Кобыша.

— Но без тебя и Кристи станет завод. Где Думитриу найдет другого такого механика? — спросила Мариора. — Мы не выполним в срок заказа, и ему придется платить.

— И хорошо. Сговорчивей будет. Может, согласится оставить Ротару хоть в котельной, а Антона перевести в цех полегче.

— Например, в столярный, — подсказала Мариора. — В котельной душно, он глотает угольную пыль, кашляет. Бедняга тяжело болен…

Они молчали. Было слышно, как на дворе бушует непогода.

— Петря, почему не начинают забастовку?

Мариора говорила громче и быстрее обычного. Илийка никогда не видел сестру такой.

— Нельзя торопиться. Мы еще слабы, — тихо возразил ей Петря.

— Не так уж слабы! Штрафы всех так измучили, что дальше некуда. Вот и сегодня мастер троих оштрафовал. Выслуживается Лунгу, крыса противная!

— Правильно, но рабочих мы еще не настолько подготовили, чтобы начать. Подождем, — убежденно проговорил Кобыш.

— Петря! Дети пухнут… Тяжелая голодная зима… Надо что-то делать. Ты же сам говорил… Нельзя ждать…

Нет, Илийка совсем не узнавал сестры, с виду такой беззаботной.

Оказывается, и она может быть серьезной и говорить о важных вещах. А он думал: Мариора только любит слушать скрипку, на которой так хорошо играет этот механик с завода, Петря Кобыш.

— Рано. Рано еще… — помолчав, ответил ей Кобыш.

Мариора резко спросила:

— Это твое мнение?

Голос ее звучал уверенно и требовательно.

— Это мнение нашей партии. Партии коммунистов..

Илийка замер. Значит, Петря Кобыш коммунист? Такой молодой!.. Он много слышал о коммунистах, но не думал, что среди них бывают такие молодые, как Петря. Вот кто ему должен все рассказать о Советском Союзе!

А Кобыш продолжал все так же спокойно:

— В забастовке должны принять участие все. К майским праздникам надо хорошо подготовиться. И тебе, Мариора, найдется дело. Будешь распространять воззвание партии.

— Достали шрифт? — обрадованно спросила Мариора.

— Еще не весь. Некоторых литер нет, но будут.

— Вот хорошо! Я думаю…

Но что думала Мариора, Илийка так и не узнал. Он повернулся, чтобы получше рассмотреть коммуниста Петрю. Сестра замолчала, подошла к сундуку.

— Ты не спишь, Илийка? — Она нахмурила свои темные и такие же широкие, как у брата, брови, разбегавшиеся от переносицы к вискам.

— Нет.

— И слышал, о чем мы говорили? — в свою очередь спросил Кобыш.

— Слышал, — признался Илийка.

— Подойди сюда, — позвал Петря и, когда мальчик подошел к столу, взял его за плечо и пристально посмотрел в глаза. — Ты не маленький и должен понимать, что ни слова никто…

— Никому не скажу, — прошептал Илийка.

— Это правда? — строго спросил Петря.

— Он никогда не лжет, — вступилась Мариора.

— Ну, хорошо, если так…

— Как он проснулся, не пойму, — растерянно заметила Мариора. — Его всегда так трудно разбудить…

Скрипнула дверь. На пороге появилась Ануца.

— Что вы впотьмах сидите? Фитиль вон как нагорел. Керосин такой скверный продают… — Она сбросила платок, прочистила лампу. В комнате стало светлее. Темные тени легли на впалые теки Петри, лицо его стало как будто еще тоньше, а глаза — еще больше. У него был небольшой нос с едва заметной горбинкой, резко очерченный подбородок.

Илийке нравилось лицо Петри. Ему хотелось думать, что у отца было такое же.

— Как хорошо пел сегодня хор, — задумчиво произнесла Ануца, присаживаясь к столу.

— Многие ходят в церковь послушать Антона, — сказал Кобыш, — у парня хороший голос.

— А я больше люблю проповеди, — возразила Ануца. — Пойдешь в церковь, послушаешь и забудешь о горе своем. Так легче жить…

Мариора подошла к зеркалу и старательно поправила волосы, выбившиеся из-под косынки.

— Разве лучше жить не рассуждая? — мягко спросил Кобыш.

— Лучше, — убежденно ответила Ануца. — Когда не знаешь, куда деться от забот и несчастий, в церкви находишь покой. Священник такие проповеди говорит, что слушаешь и не наслушаешься.

— О чем же он говорит? — Петря, подперев щеку кулаком, внимательно смотрел на Ануцу.

— Он умеет… Слова умеет найти наш священник, — благодарно вздохнула она. — Вот соседка Дориану пришла сегодня в церковь: плачет, горюет…

Илийка подошел ближе. Что опять случилось у его друга Михая Дориану? То-то его по видно сегодня. Наверное, Иляна…

— У девочки, опять шла горлом кровь, — печально сообщила Ануца.

— Что с ней? — Петря взглянул на Мариору.

— Умирает… Туберкулез, как и у Антона, — отрывисто бросила она.

— Девочка совсем высохла, — подтвердила мать. — Да что говорить, на одной кукурузе сидят… да и то в обрез.

Илийка заметил, как Петря переглянулся с Мариорой. Может, он знает, как вылечить Иляну, сестру Михая? Ведь Кобыш умный и добрый, это все говорят.

— И что же, кто-нибудь ей помог? — с глубоким участием спросил Кобыш.

— Нет, нашего доктора бесполезно просить. Столько всюду больных и все — беднота. Сам нищим станет, если будет ходить всюду, куда его зовут. Господину доктору надо платить, а Дориану… где им?! Сам-то часто всю получку в погребе оставляет.

— Ну, пришла она в церковь, — напомнил Кобыш, — а дальше что?

— Постояла, поплакала, послушала проповедь, помолилась и ушла совсем другая, — тихо окончила Ануца. В ее голосе уже не было прежней умиленности.

— Но ведь девочке лучше не стало? Ее лечить надо.

Ануца не сразу нашла что ответить.

— Хоть мать успокоилась, — неуверенно произнесла она.

— Нет, вы неправы. — Петря прошелся по комнате. — Успокоилась? У матери умирает дитя… Нет, горе осталось в ее сердце таким же. Вы это знаете лучше, чем я, — негромко добавил он, останавливаясь перед Ануцой. — Церковь хочет примирить ее с несчастьем. А примирит, и мать не станет сопротивляться, будет готова принять беду.

В комнате стало тихо, так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль в лампе. Илийка никогда не думал, что Иляна может умереть. Они с Михаем уже давно привыкли к тому, что она кашляет. Михай даже иногда сердится, что своим кашлем она не дает ему спать по ночам. Болеет Иляна часто. Худая она, бледная. Но в шляпочной мастерской, где она работает, все девочки такие…

Значит, опять Иляна больна. Надо что-то делать, как-то ей помочь…

Кобыш взялся за фуражку. Сейчас уйдет. Все заснут, а в это время, может, умрет Иляна…

Илийке стало так страшно, что когда Петря пожелал всем спокойной ночи и вышел, мальчик, схватив шапку и куртку, бросился к двери.

— Ты куда, Илийка? — крикнула мать.

Во дворе Кобыш приостановился, удивленно взглянул на мальчика.

— Я с вами. Можно? — взволнованно спросил Илийка.

Он не знал, что сказать дальше, как начать разговор об Иляне. Но Кобыш сам, видимо, думал о ней:

— Ты меня проводишь к Дориану?

— Пойдем направо.

— Нет, сначала зайдем в другое место, а потом ты покажешь их дом. Согласен?

Илийка кивнул…

Когда он вернулся домой, мать и сестра спали. А он долго еще сидел на своем сундуке, обхватив колени руками… Так вот он какой, Петря Кобыш. Если бы все стали такими! Совсем чужой Михаю и даже никогда не видел Иляны, а привел к ней врача, уговорил его так поздно пойти к больной. Потом, прощаясь, Петря что-то сунул в карман передника тетушки Дориану. Она хотела поблагодарить, но только заплакала.

Когда вышли, Илийка верил-Иляна поправится. Кобыш все может, он не даст ей умереть. Он сильный… И вообще совсем не похож на других людей.

Они ходили по улицам уснувшего города и говорили, говорили… Илийка так и не знает, что сблизило за один вечер его, неприметного мальчишку, с большим хорошим человеком. Ведь Кобыш беседовал с ним совсем не так, как другие взрослые, которые думают, что человек в тринадцать лет еще не все понимает. Петря держал себя с ним, как с равным. В эту холодную зимнюю ночь Илийка узнал много нового.

Они говорили о России. Там все учатся — мальчики и девочки. И есть там школы, где можно выучиться на художника, певца или музыканта. И для этого совсем не нужно быть богатым!

А какие там красивые дворцы, большие города. Петря говорил, что в России люди сами сделали море…

Илийке стало казаться, что перед ним парус, тугой от ветра, и его сундук — не сундук, а палуба яхты, которая плывет по морю. Не видно берегов. Море… Море… Как небо — без конца и края, только зеленое.

Там, вдали, будто со дна моря, поднимается мраморный дворец.

Яхта подходит к широкой лестнице. Ее гладкие, розоватые ступени омывает вода. Мальчики с красными галстуками бегут ему навстречу, а среди них Иляна, такая веселая…

Одни из мальчиков, светловолосый, в матросской рубашке, спрашивает:

— Кто ты такой?

Илийка не знает, что ответить, и тогда вперед выходит Иляна и берет его за руку.

— Это же Илийка! — улыбаясь говорит она и подводит его к пионерам.

— Так ты Илийка?! А мы тебя давно ждем. Пойдем с нами.

Они входят в зал, большой-большой. В него бы вместились вместе с колокольнями четыре церкви… На стенах картины, картины! Нельзя от них глаз отвести.

Бурное море. На волнах обломок корабля и на нем — Михай. Его надо скорее спасти!.. Илийка хочет вернуться на яхту, спешить на помощь и тут вспоминает: ведь это только картина!

А рядом… Идет жаркий бой. В самой гуще сражающихся рослый, сильный гладиатор. Как много врагов набросилось на него, и один из них похож на Иордана. Илийка оборачивается, ищет какое-нибудь оружие, чтобы стать рядом с вождем рабов, но, взглянув снова на картину, видит, что битва уже окончена. Спартак, улыбаясь, отбрасывает меч, и вот он уже рядом с мальчиком. Теперь Илийка догадался, что это… отец!..

— Узнал? — спрашивает отец, крепко обнимая его.

— Узнал! — радостно шепчет Илийка. — Я так и думал, что найду тебя здесь, в России!..

— Илийка! Илийка! — вдруг доносится до него голос.

— Это мама нас зовет. Мы возьмем ее сюда, и Мариору тоже.

— Илийка! Илийка! Проснись же!

Oн открыл глаза. Но… где же отец? Где мальчики? Опять в этой комнате, холодной и сырой? Мокрый снег налип на оконные стекла…

— Зачем ты меня разбудила, мама?!.

— Опоздаешь в школу.

— Не дала досмотреть сон! Если б ты знала… Я там видел!.. — Он приблизил свое лицо в лицу матери и прошептал: — Я был в России. Я встретил там отца…

Ануца побледнела и отшатнулась от сына.

Илийка наживает врага

Улицу заволокла влажная серая мгла. С мутного неба падал мелкий дождь, косой и холодный. Таял грязный снег, разливая по улицам черные лужи.

«Вдруг лед и на Днестре растает, — заволновался Илийка. — Что тогда? Надо пойти и сегодня же поговорить с Михаем».

Скверно, когда тает снег. Перепрыгивал через все лужи и все-таки набрал полные ботинки воды. В такую погоду дорога в школу какая-то особенно длинная.

Озябший, хмурый, Илийка вошел в класс. Ребята обсуждали подробности кровавой драки в последней кинокартине. Здесь, в самом дальнем углу, можно сидеть, прикрыв глаза рукой, и вспоминать все, что виделось ночью: море, дворец, светловолосый мальчик и… отец…

Вдруг с шумом распахнулась дверь, и на пороге появился рыжий Суслик в огромной, сползающей на глаза кепке.

— Сюда! — заорал он. — Воробья поймали!

Мальчики ринулись к выходу. Поплелся за ними и Илийка. В коридоре, в середине шумного круга, привязанный за ножку, сидел нахохлившись крошечный мокрый воробышек. Ребята рассматривали его, словно неведомую диковинную птицу.

— Смотрите, глазки у него черные! — проталкиваясь вперед, вопил неугомонный Суслик.

— У воробьев глаза всегда черные, — авторитетно подтвердил кто-то. — Не тяни нитку — упадет!

— Залетел, дурак маленький, погреться и обсушиться, а мы его поймали.

— Дайте ему крошек!

— Его надо обсушить!

— Смотрите: крылышки чистит!

— Это он так моется… Дайте, подарите его мне, — ныл Суслик, — я за ним буду смотреть. Надо его поближе к печке. Подарите его мне!

— Почему это тебе?

— Да как же! Жди…

— Лучше он будет общим.

Мальчики шумели, перебивая и толкая друг друга, протискиваясь ближе к воробью.

— Что за крик? А ну, в класс, бездельники! — И учитель Стефанеску, расталкивая ребят, прошел в середину круга. Губы его искривились, будто он увидел что-то отвратительное. Впрочем, Илийка давно заметил, что Стефанеску и на учеников так смотрит.

В коридоре стало тихо, и все услышали, как попискивал, охорашивался совсем осмелевший воробей.

— Птичками забавляетесь! Дисциплину забыли?! — прошипел Стефанеску, с силой опуская на воробья ботинок с толстой подошвой.

И тогда тишину прорезал отчаянный крик. Мимо с громким плачем промчался Суслик. Илийка словно онемел. Прикусив губу, он, не отрываясь, смотрел на узкую, как доска, спину Стефанеску, который, громко стуча каблуками, шел по коридору. Там, где он сделал первый шаг, осталось небольшое пятно крови.

Ученики молча, не глядя друг на друга, расходились.

Войдя в класс, Стефанеску, как ни в чем не бывало, положил на пюпитр свою фуражку полувоенного образца, засунул руки за рыжий пояс. Новая зеленая форма красила его еще меньше, чем франтоватый черный костюм, в котором он раньше приходил в школу.

— Железногвардеец. Это их форма, — шепнул кто-то.

Илийка с ненавистью смотрел на учителя.

Стефанеску вызвал Иордана, своего любимчика.

— Наш язык самый благозвучный, наш язык призван господствовать над романскими языками, — бойко затараторил Иордан.

Удивительно, как может человек вызубрить каждое слово. Илийка не мог так отвечать: «призван господствовать». Но Иордану очень хотелось вступить в молодежную организацию. Там дают такую красивую форму, что все будут завидовать. Вот почему ленивый Иордан старательно учил румынский язык, надеясь заслужить похвалу Стефанеску.

— Хорошо, очень хорошо, Думитриу, садись. Вы все должны отвечать так, как Иордан. Надо повторять только то, что сказал учитель, и ничего не выдумывать от себя. Наука — наукой, а вы — будущие солдаты нашего короля и со школьной скамьи должны помнить это.

Думитриу победоносно оглянулся на Илийку. Он не первый раз получал у Стефанеску хорошую отметку.

Перелистав журнал, учитель поставил Иордану десять баллов — высшую оценку — и, с видимым удовольствием поправив свой хрустящий пояс, продолжал:

— Наша святая миссия состоите том, чтобы не только Бессарабия, которая издревле принадлежит Румынии, но и другие…

Илийка рассеянно слушал, стараясь не смотреть на учителя: терпеть не мог, когда светлые неподвижные глаза Стефанеску останавливались на нем.

— Наша территория простирается до Буга. Эти земли снова станут нашими, их жители будут говорить только по-румынски и забудут свой варварский… Какой, Крецу? — повернулся к нему учитель, заметив, что Илийка смотрит в окно.

Илийка молчал.

— Забудут свой варварский русский язык, — докончил учитель. — Повтори, Крецу, то, что я сказал.

Сдвинув брови, Илийка исподлобья смотрел на Стефанеску и молчал.

— Сейчас же повтори то, что я сказал! — крикнул учитель, теряя терпение.

— Не повторю! — внезапно зазвеневшим голосом произнес Илийка.

— Что? — вне себя прошипел Стефанеску. Углы его губ опустились, и лицо приняло жестокое выражение, как тогда, когда он занес свой огромный ботинок над воробьем.

— Не повторю! — упрямо твердил Илийка, чувствуя что Стефанеску охотно раздавил бы и его.

В руках учителя очутилась линейка.

— Змееныш, хамское отродье, молдаван! — закричал Стефанеску и ударил Илийку линейкой по щеке.

Мальчик побледнел, на секунду замер, затем вырвал линейку из рук учителя и, сломав ее, ринулся из класса.

Он бежал по улице, не разбирая дороги, не замечая дождя. Ни одного дня, ни одного часа он не останется здесь! Убежать! Сегодня же, чтоб никогда не видеть ненавистного Стефанеску, Иордана, не слышать обидных слов.

Почему они ругают молдаван? Петря тоже молдаванин, а он во сто раз лучше Думитриу, а Михай румын, но разве его сравнишь с Думитриу!

Илийка не заметил, как очутился в саду, и медленно побрел по вязкой мокрой земле.

Сегодня же бежать…

Там он встретит отца. Узнает его сразу же, сразу найдет. Там они с Михаем будут жить, как живут все мальчики в России. Будут краски, и на картинах он нарисует восстание Спартака и море. Жаль только, что и Петря не может убежать в Россию. А потом они с отцом вернутся и заберут с собой маму, сестру. Обязательно заберут…

Сколько воды набралось в черной канаве! Уныло в саду, печально. Зачем только он пришел сюда? А куда идти, если его при всех бил Стефанеску? Как после этого ходить в школу? Иордана бы учитель тронуть не посмел, а его ударил. Ударил потому, что Илийка ходит в кофте сестры, потому, что у него дырявые ботинки, и потому, что его мама стирает белье у Думитриу. И все равно он, Илийка Крецу, не боится учителя и никогда не повторит тех слов про Россию. Петря бы тоже не повторил… От этой мысли стало легче. После того, что случилось, одна дорога — туда, за Днестр.

Что это? Илийка прислушался: до него донесся слабый визг.

Мальчик пошел вдоль канавы и вдруг увидел барахтающегося в воде щенка. Бедняга никак не мог выбраться. Края канавы крутые, скользкие.

Щенок уставился на Илийку глазами-смородинками и заскулил еще отчаяннее.

— Сейчас, сейчас. — Нагнувшись, мальчик вытащил собачонку. Была она маленькой, худой, грязной и мокрой. Тряпицей, которую мать дала вместо носового платка, Илийка вытирал найденыша, приговаривая:

— Дрожишь? Холодно?… Как ты сюда попал? Перепугался? Ну, ничего… ничего… я тебя не оставлю тут, не бойся. — Сунув щенка за пазуху, он решительно зашагал из сада. Мальчик чувствовал себя теперь не таким беспомощным. Все будет хорошо! Они с Михаем сделают то, что задумали.

Щенок перестал дрожать и, изредка повизгивая, тыкался холодным носиком в шею Илийки.

— Грейся и не хнычь. Не понимаешь? Теперь я твой хозяин и никто тебя не тронет. Только пойдем быстрее, а то холодно.

Дождь перестал, но капли, как слезы, все еще падали с деревьев. Небо, тяжелое и темное, опустилось к самым крышам. Стены домов потемнели от сырости. Если опять начнется дождь, лед на Днестре обязательно растает… И вообще нужно сейчас же идти на завод и вызвать Михая… Но как к таким ботинкам привязать коньки? На правом подошва совсем отстала… Да и коньки в подземелье… За ними сбегать?

Холодно. Грудь немного согревает щенок, но спина и ноги совсем замерзли. Илийка побежал. Наконец, он добрался до подземелья.

Посадив щенка рядом, он счистил грязь с ботинок, веревкой привязал покрепче подошву и занялся коньками. Все четыре-разные, но этот недостаток с лихвой окупался тем, что они хорошо направлены.

Наконец все приготовлено, даже запасные веревки, если какая-нибудь на коньке перетрется. Неоконченную гравюру Илийка тоже взял с собой.

До конца рабочего дня оставалось еще часа два. Илийка долго ходил у ворот завода, заглядывая во двор. Но никто из знакомых не показывался. Тогда мальчик пошел вдоль каменной стены, отыскивая какую-нибудь щель, чтобы заглянуть внутрь. Ему повезло: камень в одном месте был вынут. Прильнув к отверстию, Илийка увидел угол котельной. У ее дверей стоял Антон и, посматривая на небо, курил. Илийка окликнул его.

— Позовите, пожалуйста, Михая. Он, правда, работает, но…

— Ладно, работа не волк — в лес не убежит, — усмехнулся Антон, направляясь к двери цеха. — Я бы сам от нее убежал в лес, да там есть нечего.

Вскоре, опасливо поглядывая по сторонам, к забору подкрался Михай и зашептал, хотя никого поблизости не было:

— Я так и знал, что это ты. Что случилось?

— Потом расскажу, а сейчас перелезай через забор — мы сегодня бежим!

— Как бежим? Ты с ума сошел, что ли? Я ведь работаю. Подожди, потом обо всем поговорим.

Мы бежим сейчас, — сурово повторил Илийка. — Понял? Лезь через забор.

— Но послезавтра получка. Что же, пропадать деньгам?

— Какой ты нудный, Михай, — возмутился Илийка. — Тут судьба наша решается, а ты — деньги! Ну, отец за тебя получит. Идем скорей к Днестру, пока лед не растаял. Дождемся темноты и туда…

— А коньки? — ухватился за первый попавшийся предлог Михай.

Но Илийка тут же разочаровал его.

— И коньки, и веревки — все со мной.

— Но как можно так, сразу? Нельзя, никак нельзя, — тянул Михай. Не в его характере было принимать такое поспешное решение. Да и все путешествие до сих пор представлялось ему затеей интересной, но маловероятной.

Но Илийке не так-то легко было возражать, и, тяжело вздохнув, Михай, как всегда уступил.

— Перелезай через забор! Скорее!.. — торопил товарищ.

И когда Михай, перебросив через стену ногу, застыл раздумывая, Илийка, не дав ему опомниться, потянул вниз.

— Скорее!

Щенок, обогревшись, высунул нос из-под куртки.

— Ты и собаку с собой тащишь? — удивился Михай. — Откуда она взялась?

— Нашел.

— Оставь здесь. Не брать же ее в Россию.

— А где я оставлю? — рассердился Илийка. — Ну, скажи, где?

— Ну, здесь. Где-нибудь…

— На улице бросить? Скажешь тоже. Щенок не помешает.

Они миновали окраину и очутились в поле.

— Идти тяжело, — пожаловался Михай, с трудом вытягивая, ноги из вязкой земли.

— А ты вот так встряхни, — посоветовал Илийка и резко выбросил ногу вперед. Комья влажного чернозема полетели в разные стороны. Михай проделал то же, но чуть не сел в грязь.

— Давай возьмемся за руки, легче будет идти, — предложил Илийка. Он уже не чувствовал холода и думал только о том, как быстрее добраться до Днестра. Бегом бы пуститься, да плохая дорога.

— Только не оглядывайся, — говорил он Михаю. — Будем у самого бережка кататься, а потом выберем минутку и — пошел на ту сторону! Главное-не бояться.

— А если стрелять начнут?

— Все равно не бойся. На коньках никакая пуля не попадет, — уверенно говорил Илийка.

— Хоть бы скорее уже там быть, — вздохнул Михай. — А если вдруг конек потеряю или веревка лопнет, что тогда?

— Что бы ни случилось — бежать, бежать вперед. Понял?

— Понял. Смотри, Илийка, как быстро тает снег!

На дне оврага, мимо которого они шли, пробивалась тонкая струйка воды. Снег на южном склоне потемнел, стал ноздреватым и рыхлым.

— А ты говорил — подождем! Того и гляди, весна нагрянет, — озабоченно проговорил мальчик и пошел быстрее.

Михай, тяжело дыша, с трудом поспевал за ним.

— Держись за меня, — повернулся к товарищу Илийка.

Он был полон сил. Горести, беды-все позади. Он шагал и шагал…

Незаметно стемнело. Тучи заволокли небо. Все вокруг приняло грязный угрюмый вид. Ничего! Там, за курганом, поворот к реке.

— Можешь себе представить, что будет завтра? — стиснул руку товарища Илийка. — Сейчас спустимся к Днестру, а потом…

Вот и курган. Мальчики круто повернули вправо и замерли, потрясенные: река потемнела, вздулась. Лед потрескался. Посредине тянулась широкая, длинная полынья.

Илийка опустился на мокрую землю, в отчаянии глядя на тот берег. Какой недосягаемой была впереди земля, затянутая дымкой тумана!

На том берегу зажигались огни. Их было много-много — и в домах, и на улицах села. Большой новый дом вырос за эту зиму, а вот и второй. Что в этих домах? Школа? Театр? Сколько огней! Так близко они, эти живые огоньки, мигают, будто зовут к себе, и так они далеко…

Михай беспомощно топтался возле друга, не зная, как его утешить.

— А может, переберемся? — сам не веря своим словам, нерешительно проговорил он.

Илийка молчал.

— Может, переберемся? — еще безнадежнее повторил Михай, потянув приятеля за рукав.

Илийка резко отдернул руку, так что щенок взвизгнул и завозился за пазухой.

— Ну, не горюй, в следующем году убежим.

— Ждать? Я не могу, не хочу больше!..

— Уже весна наступает. Там скоро машины начнут пахать. Сильные они, эти машины. Правда? — проследив за взглядом товарища, мечтательно произнес Михай.

Но Илийка не отвечал. Он даже не слушал друга.

А тот не отставал:

— Пойдем, наконец. Опять дождь пошел, промокнем. — Михай потянул Илийку за руку.

— Пусти! — оттолкнул его Илийка. Он медленно встал и, опустив голову, побрел прочь от реки.

Михай плелся за ним. Он то и дело терял равновесие, падал, молча выбирался из вязкого месива. Его пугало молчание товарища.

— Ну, не молчи, Илийка, — в который раз повторял он. — Мы убежим, обязательно убежим, даю тебе слово, только не молчи.

— Как убежим, лед растаял! — наконец, отозвался Илийка.

— Ну, так что? На лодке проберемся, — не очень уверенно предложил Михай.

— Глупости ты говоришь! Где мы возьмем лодку? Да и стража заметит.

— Ну, тогда вплавь. Прямо через Днестр, — храбро предложил Михай, хотя у него от одной этой мысли мурашки побежали по спине.

— Переплыть Днестр, — оживился Илийка. — Но ты ведь плохо плаваешь.

— Да. Никак не научусь, сколько ни пробовал.

— He беда. Я что-нибудь придумаю, и как только лед сойдет — убежим.

Михаю стало не по себе. Он хорошо знал друга. Если уж Илийка начал говорить таким тоном, он непременно добьется своего. Михай простить себе не мог, что завел этот разговор, и попробовал отступить.

— Лучше всего бежим летом, когда будет тепло… Я к тому времени плавать научусь.

— Нет! Убежим весной, — ответил Илийка. — Я ни за что здесь не останусь.

И как только он принял новое решение, к нему вернулись прежняя уверенность и бодрость.

Некоторое время они, молча, месили грязь.

Впереди показались огни города. Михай сразу вспомнил, что, беспечно поддавшись уговорам приятеля, убежал с завода за час до конца смены.

— Что делать? — вдруг остановился он.

— Бежать, конечно, — отозвался Илийка.

— Да я не про то. Что я скажу мастеру? Почему я с работы ушел?

— Придумаем.

— Теперь меня уволят без всяких разговоров, и пока мы соберемся бежать, отец узнает, что меня выгнали, и изобьет. Как же быть? — Илийка только пожал плечами. Подумаешь — ушел с завода. Они ведь все равно убегут. Он, Илийка, конечно, может переплыть Днестр, но как перетащить на ту сторону товарища?

Михай рассуждал иначе, и чем ближе они подходили к дому, тем хуже он себя чувствовал, продолжая твердить одно и то же об отце и о завтрашнем дне на заводе.

— Ты потерпи, — посоветовал Илийка, прощаясь. — Пусть только лед сойдет.

— А вода? Я ведь плохо плаваю…

— Ох, и надоел же ты мне! «А вода»… — передразнил Илийка.

Немного отойдя, Илийка обернулся.

— Скажи: ушел потому, что у тебя живот заболел! — крикнул он.

— Попробую, — отозвался Михай. — Только не поверят они…

Илийка подошел к дому.

Он забыл о том, что сегодня произошло в школе, совсем забыл. Ведь впереди было столько нового, хорошего. Теперь еще горше вспоминать о Стефанеску, Иордане. Совсем недавно он с радостью бегал в школу. А сегодня все переменилось. Что будет дальше? Что скажет мама, когда узнает? И как ей сказать? Она всегда повторяет: «будь послушным, будь покорным…» И он старался, для нее старался. Он и вчера смолчал бы Иордану, а сегодня учителю, если бы они говорили про него, но они сказали такое, что сразу забылись, все наставления мамы… А она ничего не захочет понять… Лучше совсем не рассказывать. Но она все равно узнает, завтра узнает, ведь в школу он не пойдет.

У крыльца, где Илийка прибил два колышка, а между ними железку, чтобы счищать с ботинок грязь, он надолго задержался.

Щенка лучше всего пока спрятать в старом сарае под плетеной корзиной. Нужно только завернуть потеплее. А рубашку Мариора потом постирает и маме ничего не скажет.

Щенок не хотел вылезать из-под куртки и жалобно заскулил. Наконец, Илийка решился войти в дом. Может, мама ничего не знает и спит уже…

Но Ануца не спала. Она сидела, привалившись спиной к остывшей печке, и даже головы не повернула, когда он вошел.

Илийка, ожидавший расспросов и упреков, чувствовал себя неловко. Он присел в стороне и начал сосредоточенно стаскивать ботинки.

Ануца взглянула на него, и мальчик, не вынеся безмолвного укора в ее глазах, проговорил:

— Я с Михаем был.

Опять наступило тягостное молчание. Знает мама или не знает, что случилось в школе, и почему она не спит? Ведь устала за целый день. Илийка чувствовал, что и он не уснет, если обо всем не расскажет.

— Мама, меня выгнали из школы… Ты знаешь? — прошептал он, не поднимая головы.

Ануца ответила не сразу.

— И что ты думаешь теперь делать? — спросила она со странным спокойствием. — Господин Стефанеску присылал за мной Иордана, а они — его отец и мать — нам дают кусок хлеба. Зачем ты это сделал? Господин Стефанеску кричал, сердился. И все слушали… все знают, что у меня нехороший сын, грубый… Как ты посмел нагрубить учителю? Ты упрямым, очень упрямый, а теперь стал грубым… Почему ты грубил? Отвечай!

Илийка вздохнул.

— Завтра попросишь прощения у господина Стефанеску, — устало закончила Ануца.

— Я не буду просить, — угрюмо проговорил мальчик.

— Нет, попросишь. Дети должны делать то, что им говорят старшие.

— Мама, но ведь ты всегда говоришь — лгать нельзя, а учитель… учитель говорил неправду. Да! Не смотри так, он все врет про русских.

Ануца молчала. Мариора, когда росла, была совсем другой, ее поругаешь — и делу конец. А с Илийкой всегда столько хлопот! Скажет такое, что не знаешь, как и ответить.

— Мама, почему Иордан, когда хочет обидеть, говорит «молдаван»? Почему, мама?

«Вот опять — почему, — подумала Ануца. — Ему обязательно надо до всего докопаться».

— Не забывай, что хозяева у нас румыны…

— И Михай румын!

— Я не говорю про тех, которые работают, они такие же, как и мы. Я говорю про богатых, они могут сделать с нами все, что захотят. Так суждено — бог послал нам крест, и мы должны нести его и не роптать.

— А я не хочу! Я не буду нести крест!

— Замолчи, негодный мальчишка! Грешно так говорить! — прикрикнула Ануца. — Завтра же будешь просить прощения, а то тебя исключат.

— Не пойду, — повторил Илийка, и две упрямые морщинки, совсем как у Мариоры, когда она сердилась, прорезали его лоб.

Ну что могла сделать Ануца? Ведь если мальчик не попросит прощения, его исключат. Когда его приняли в школу, ей казалось, что будущее Илийки уже обеспечено. Он всегда приносил хорошие отметки, был таким прилежным учеником. Ануца уже видела сына выбившимся в люди. А теперь все рушилось. Она уронила голову на стол и заплакала.

Боже милосердный, за что я так мучаюсь? Не вижу за работой света божьего, — сквозь слезы говорила она, — и вот благодарность. Я думала, ты станешь человеком, не будешь голодать, как мы. Кто, как не мать, хочет добра детям, а ты никогда не слушаешь.

— Не надо, мама, — повторял Илийка. Он готов был и сам заплакать. — Не надо… — Мальчик смотрел на шершавую, с узловатыми пальцами руку матери. Когда он вырастет, то не позволит ей так много работать.

Ануца подняла голову.

— Илийка, ведь ты же хочешь научиться рисовать, люди говорят, что из тебя выйдет художник. Но надо учиться. Надо пойти и извиниться, сынок.

— Я хочу научиться рисовать, мама, но я… не пойду… не могу…

— Уж лучше мне умереть! — И Ануца зарыдала еще сильнее.

Коснувшись согнутых вздрагивающих плеч матери, Илийка тихо проговорил:

— Хорошо, чтобы ты не плакала, мама, я пойду.

— Я знала, что ты меня послушаешь. — Ануца подняла залитое слезами лицо.

Илийка взял ее руку, прижал к щеке. Мама такая тихая, такая слабая, каждый может ее обидеть, а он, Илийка, не должен обижать. Он все для нее сделает. Скорей бы вырасти, зарабатывать деньги, заботиться о ней. Он попросит прощения и будет думать, что делает это не для себя, а для нее, тогда не так обидно.

Но когда утром Илийка проснулся и все вспомнил, то почувствовал, что, как бы он себя не убеждал, говорить с учителем будет очень, очень тяжело. Но мама ничего не должна заметить, пусть не знает, как горько ему выполнить ее просьбу. Ну, вот уже время идти в школу… Хотя бы Стефанеску заболел или уехал из города…

Илийка дошел уже до поворота, откуда оставалось всего четыре квартала до школы, как вдруг услышал позади себя крик:

— Илийка! Подожди, Илийка!

Не очень ловко перепрыгивая через лужи, его догонял Михай.

— Ты почему не на заводе? — удивился Илийка.

— Меня мастер послал отнести к нему домой мешок стружек. Я решил по дороге зайти к тебе.

— Я сейчас вернусь, только в школу схожу, — ответил Илийка, стараясь говорить бодро и непринужденно, чтобы друг не заметил, как он расстроен.

Но Михаю было не до этого. Он торопился выложить последние новости.

— Иляну вчера отвезли в хорошую больницу. За нее Кобыш заплатил, только он просил никому не говорить. Она поправится. Мама так рада!

— Я тоже очень рад.

— Слушай дальше, — продолжал Михай. — Никто даже не заметил, что я ушел с завода раньше.

— Это очень хорошо! — обрадовался Илийка. — Какие еще новости?

— Больше никаких. Да, еще: Ротару перевели в кочегарку, а Антона в цех. Антон сказал, что ему все равно, где работать, потому что везде одинаково плохо. Мастер очень рассердился. Вот и все. Побегу…

Значит, сестра Михая в больнице. Теперь она поправится, Хорошая девочка Иляна, только смешная. Она сама перешила платье своей матери — тетушки Дориану, да так, что один бок оказался длиннее другого. И шляпу Иляне смешную подарили — похожа на перевернутую вверх дном миску. И еще Иляна зачем-то цепляет на себя бантики. Бантики совсем не подходят к платью, на котором и так много латок. Но, несмотря на то, что сестра Михая такая смешная девочка, Илийке нравится с ней разговаривать.

Как, уже школа? Обычно до нее так долго идешь, а сегодня… Сейчас нужно подойти к Стефанеску. Илийка представил себе, как он это сделает, и от одной этой мысли кровь прилила к щекам.

Он долго вытирал о половик ноги. Потом нехотя побрел по коридору.

Как раз в эту минуту из учительской вышел Стефанеску. Теперь он важно двигался навстречу, глядя поверх головы Илийки, словно не замечая его. А мальчик никак не мог начать свои извинения. У него горели щеки и уши. Как трудно сказать первое слово!

— Господин учитель, — решился наконец он, — мама сказала, чтобы я… попросил у вас… прощения.

— А если бы мама тебе не сказала? — брезгливо опустив углы рта, процедил Стефанеску.

— Я не просил бы, — чистосердечно признался мальчик.

— Ты опять пришел грубить? — заорал учитель. — Твои отец тоже был грубиян и безбожник, ему нашли место…

— Не смейте говорить об отце… — высокий голос мальчика срывался, густые брови сошлись в одну линию, глаза потемнели. — Не смейте!..

Их окружили старшеклассники. Стефанеску не любили в школе, но никто не посмел бы с ним так разговаривать. Привлеченные шумом, подошли соученики Илийки. Одни слушали, пряча улыбки, другие хмуро: они не ждали ничего хорошего от всей этой истории.

Учитель схватил Илийку за руку и с силой потянул за собой.

— Ты сейчас станешь у столба позора! Я тебя проучу! Идем!

— Не пойду! — крикнул Илийка. — Пустите меня!

Он вырвал руку, отступил на шаг от учителя и, с вызовом глядя на него, громко сказал:

— Не боюсь! Все равно не боюсь вас!

— Ну, хорошо! — зловеще проговорил Стефанеску. — Иди домой. Ты будешь исключен из школы! Больше сюда не являйся!

Он повернулся и вошел в класс.

— Хорошо ты ему ответил, Илийка!

— Так ему и надо! — заговорили ребята.

— Так хорошо ответил, — подхватил злорадно Иордан, — что сразу из школы выгнали. — И Думитриу нырнул за спины товарищей.

Илийка почувствовал, что внутри у него что-то оборвалось.

Как, уже все кончено? Больше он не будет учиться? Не будет утром бежать в школу, не будет делать уроки? И завтра, и послезавтра, и всегда… Работать устроиться очень трудно… Что же будет? За что его выгнали? В чем он виноват?… Происходило что-то странное. Чем больше он убеждался в своей правоте, тем несправедливее обходились с ним окружающие… даже мама…

Для чего может пригодиться просмоленная рубашка.

Илийка держал сигареты в небольшом деревянном ящике, висевшем у него на груди. На внутренней крышке он вырезал фигуры курильщиков, пускавшие такие клубы дыма, словно прошел паровоз.

Мальчик уже несколько раз обошел тумбу, рассматривая еще мокрую от клея афишу.

Огромный бурый медведь, раскрыв зубастую пасть, вот-вот готов был разорвать на куски мужчину в желтой рубахе, который оборонялся от разъяренного зверя весьма ненадежной тросточкой. Илийка был уверен, что этот поединок не кончится добром. Дальше афиша обещала последнюю новику 1940 года-усовершенствованную карусель, знаменитых цирковых акробатов братьев Фе-реро и «мага и чародея», глотающего настоящие шпаги.

А интересно, наверное! В их городок ни цирк, ни зверинец еще ни разу не приезжали. Жаль, что не придется посмотреть поединок человека с медведем и мировых акробатов, ведь Илийки и Михая здесь уже не будет.

Илийка еще раз собрался обойти тумбу, но в этовремя прозвучал низкий, басистый гудок. Заводик небольшой и старенький, а гудок на весь город.

Из ворот выходили рабочие, и мальчик не очень уверенно начал:

— Сигареты! Кому сигареты?… — Первые дни он вообще стоял молча, стараясь спрятаться куда-нибудь подальше со своим лотком. Всякий раз, когда нужно было на глазах у всех предлагать свой товар, ему становилось стыдно. Илийка убеждал себя, что ничего плохого нет в торговле сигаретами. Но почему-то от этих рассуждений хотелось только скорей дождаться весны. Он был уверен, что переправится через границу.

— Дай-ка мне пачку, — окликнули Илийку. — Подожди, Митря, я куплю сигарет.

Илийка обернулся. Ну, конечно, Антон. Его голос всегда отличишь.

— Брось ты это курение, опять начнешь кашлять, — отговаривал его Митря Мадриган, очень смуглый подвижный жилистый юноша. — Лучше на цирк деньги отложим, там веселее, чем в твоем хоре. — И озорные искорки блеснули в его плутовских продолговатых глазах.

— Не пойду я в цирк. Ну, дай-ка мне пачку.

И Антон стал выбирать сигареты.

— Нет ли у тебя спичек? — спросил он.

Илийка молча протянул ему коробок, пристально глядя в тонкое, сухое лицо. У Антона смешной хохолок над высоким лбом, большие обведенные синими кругами темные глаза. Он будто прислушивается к чему-то внутри себя. Сильно вырезанные совсем прозрачные ноздри. Даже нельзя сказать, чем особенно выделяется лицо Антона, но от него не хочется отводить глаз и, раз увидев, нельзя забыть.

— Вы лучше всех поете, — сказал Илийка.

— Тебе нравится? — спросил Антон. Улыбаясь смущению Илийки, он взял из его руки коробку спичек и, держа сигарету тонкими слегка вздрагивающими пальцами, закурил.

— Конечно…

Мальчик не договорил. Не мог же он сказать, что в прошлом году летом они с Михаем иногда пробирались к самому окну Антона и, прячась в кустах смородины, слушали его пение.

— В воскресенье я видел… — Антон закашлялся. Стараясь совладеть с приступом, он стиснул в зубах сигарету. Но это не помогло, и Антон, выдохнув дым, продолжал кашлять.

Илийка с ужасом смотрел на сигарету, сжатую пальцами Антона. Ее кончик был в крови.

— Я тебя в воскресенье в церкви видел… — измученный приступом кашля, тихо продолжал Антон.

Илийка смотрел на его горящие щеки, на розовую слюну в углах губ и ему вдруг захотелось схватить за руку Антона, куда-то увести, что-то сделать для него, чем-то помочь, лишь бы ему стало лучше…

— Если хочешь, — сказал Антон, — приходи в следующее воскресенье, я буду петь…

— Ты уже два года поешь, — заметил Митря Мадриган, — но лучше тебе не стало, а до бога там недалеко — мог бы помочь, да не хочет. Вот ты сохнешь да кашляешь. Курить надо бросить.

— Теперь это уже неважно, — безразлично проговорил Антон и, уходя, дружески кивнул Илийке.

— Мальчик, ты что, оглох? Пачку сигарет, — потребовал маленький человечек, чем-то напоминающий крысу. Илийка обернулся и узнал мастера цеха. — Получи! — тот бросил деньги в ящик.

— Еще три лея, — сказал Илийка, взглянув на монету.

— И этого хватит. Знаешь же, что твоя сестра у меня работает, — небрежно проронил мастер.

Илийка растерянно посмотрел ему вслед.

— Вот жулик! Родился он таким жуликом или потом сделался? — возмутился Михай, со стороны наблюдавший, эту сцену. — Сколько же тебе сегодня останется?

— Два лея, — ответил Илийка.

— Почему опять так мало?

— У одного не было денег.

— И ты поверил в долг?

— Да.

— Но он тебе не вернет денег. Считай! их потерянными. Разве можно давать в долг?

— Но я не мог не поверить. Ему так хотелось закурить. Знаешь, Михай, я кое-что придумал, — таинственно сообщил Илийка. — Приходи вечером в подземелье.

— Что придумал? Как перебраться через Днестр?

Илийка кивнул. Собственно, он еще ничего не придумал, но до вечера ведь далеко.

— Так я пойду. Встретимся, как стемнеет, — крикнул уже издали Михай.

Он пустился по улице бегом, едва не сбив с ног идущую на завод мадам Думитриу.

— Нахал! Хулиган! — взвизгнула чопорная дама и замахнулась на Михая сумкой. Но тот, увернувшись, побежал дальше.

Увидев Илийку, госпожа Думитриу приблизилась к нему.

— Хоть ты и очень плохо поступил с Иорданом, но я тебе это прощаю, жалея Ануцу, — заговорила она своим обычным елейным тоном. — Ты дружил с моим сыном, а теперь продаешь сигареты. Это ужасно! Как Ануца несчастна!..

Мадам Думитриу говорила не торопясь, поминутно охая, а слово «несчастна» она произнесла с особым выражением, подняв глаза к небу, и даже коснулась кружевом платка левой ноздри.

— Ты должен стать примерным мальчиком. Ради Ануцы я с удовольствием тебе чем-нибудь помогла бы. — Мадам повысила голос в надежде, что ее кто-нибудь услышит. Но рабочие проходили мимо, не обращая внимания на болтовню барыни.

Илийка недоверчиво взглянул на нее. Все это пустые разговоры. Делать-то ей нечего. А вдруг она в самом деле поможет? И он заметил:

— Пусть господин Думитриу меня на завод возьмет.

Мариора его просила, и мама тоже. Но он не хочет. Попросите вы.

Мадам Думитриу ответила очень поспешно и гораздо тише:

— Видишь ли, я бы с ним поговорила, но я в дела мужа никогда не вмешиваюсь. Ты не унывай, мой милый, — скороговоркой закончила мадам и поторопилась уйти.

— Как идет торговля, мальчуган? Скоро свой магазин откроешь? — громко спросил подошедший Ротару, с улыбкой рассматривая самодельный ящик для сигарет.

— Скоро! Как только разбогатею, — отшутился Илийка.

— Послушай-ка, мальчуган, — уже серьезно заговорил старик. — Это занятие не для тебя. Поговори-ка с Петрей Кобышем насчет работы. Он мне помог и тебе поможет. Тогда и торговлю можно бросить. Через недельку Петря вернется из Бухареста.

— Хорошо, я поговорю, — обрадовался мальчик.

— Ну, дай-ка мне пачку, — попросил Ротару, — вот тебе деньги. Ты что-то редко заходишь, — улыбнулся старик, незаметно подсовывая сигареты обратно в ящик. — Позвал бы тебя сказки слушать, да ты ведь занят.

— Я приду, мош Ротару, обязательно приду.

— Приходи. — И старик зашагал дальше.

Илийка еще немного постоял у завода. Рабочие расходились, и пыльная площадь все больше пустела. Мальчик обогнул ее и пошел по улице, заселенной мелкими ремесленниками. А вдруг кто-нибудь наймет на работу. Ему так хотелось принести матери несколько лей. Он даже зашел в две-три лавчонки, но везде его удивленно оглядывали и отвечали, что у них самих не больно много работы.

Илийка уныло брел дальше. Нет, никому не нужна была его помощь. За жалкими кое-как застекленными окнами согнувшись сидели люди. Они не обращали никакого внимания на то, что делается на улице.

Лавчонки лепились одна к другой. В них часовщик мирно уживался с сапожником, портной работал рядом с креслом парикмахера, а фуражечник — со столяром. Это было не очень удобно, ио выгодно: меньше приходилось платить арендной платы за клетушку и, кроме того, открыв лавочку утром, можно было закрыть ее поздно вечером. Один из этих ремесленников мог отлучиться по своим делам, н в случае, если появлялся заказчик, eгo товарищ по лавочке был на месте и принимал заказ — ведь каждый из них был осведомлен о делах соседа не хуже, чем о своих.

Среди старых, полустертых вывесок выделялась одна, гласившая, что здесь механик «производит ремонт автомобилей, велосипедов, радиоприемников, швейных машин и других предметов». В подтверждение был изображен горбатый автомобиль и что-то среднее между велосипедом и мясорубкой.

Но «другие предметы» были, очевидно, основном занятием механика. На полках его прокопченной мастерской стояли старые примусы, кастрюли без ручек или без дна, ржавые корыта и помятые тазы. Из помещения тянуло густым запахом разогретой смолы.

Илийка задержался у дверей, раздумывая, почему так странно выглядит на вывеске автомобиль. Хозяин, паявший котелок, заметив мальчика с лотком, вышел из лавки, чтобы взять сигарет.

— Что, нравится мой цех? — спросил он с нотками гордости в голосе.

Илийка кивнул.

— А вы автомобили тоже чините? — в свою очередь поинтересовался он.

— Чиню.

— Какие?

— Пока никаких, но если б нужно было, починил.

— А зачем вам горячая смола? — допытывался Илийка.

— Крышу надо починить, протекает. Весна… — И он улыбнулся. Сахарно-белые зубы блеснули на его прокопченном лице.

— А разве смолой можно?

— Ну, не просто смолой, возьму тряпок, просмолю и положу на крышу, вот вода и не. будет на голову капать.

Внезапно Илийку осенила мысль:

«Посмолить тряпку… рубашку, например… Она воду не пропустит. Это может помочь перебраться через Днестр. Надо подумать…» Он быстро пошел дальше. Но его догнал механик.

— Что же ты денег не берешь? Эх ты, торговец!

Едва он успел спрятать деньги, как выскочившая из дверей шляпной мастерской девочка, толкнув его, чуть не перевернула ящик с сигаретами.

— Потише! — не очень вежливо предупредил Илийка.

— Какой сердитый, — нараспев сказала девочка и рассмеялась.

Он поднял глаза и узнал Иляну, сестру Михая.

— Здравствуй, — проговорил Илийка, пряча ящик за спину. Поздно: она, конечно, видела, что он торгует сигаретами.

Илийке стало так жарко, что пот проступил на лбу.

Будто не замечая ящика, Иляна сказала:

— Пойдем, я должна отнести этот заказ мадам Думитриу.

— Ее, кажется, нет дома, — проговорил он, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Я подожду, пока она вернется. Погуляю по улице. Смотри, какой хороший день сегодня, а у нас в мастерской так темно и сыро. Ты любишь, когда пахнет весной?

— Ты тоже заметила? — оживился Илийка. — Меня Мариора однажды засмеяла, когда я сказал, что пахнет солнцем.

— Ты хорошо сказал, Илийка. Может быть, завтра задует ветер, выпадет снег, но все равно уже весна.

Она протянула тоненькую бледную руку и поймала на ладонь несколько тяжелых капель, упавших с крыши.

— Когда приходит весна, о чем ты думаешь, Илийка? Тебе не хочется убежать изторода в поле, в лес, смотреть, как пробивается зеленая травка, как птицы устраивают гнезда, искать подснежники? Это смешно, правда?

— Нет, говори еще. Мне тоже сейчас захотелось пойти в лес. Только это у вас, в кодрах, леса, а здесь что — рощицы маленькие.

— А потом, — продолжала задумчиво Иляна, — мне грустно делается, когда я подумаю, что всегда буду сидеть в этой темной мастерской. У нас есть пожилые женщины, у них здесь вся жизнь прошла.

Иляна изредка поглядывала на своего спутника, видимо, не решаясь о чем-то спросить. Так молча, они прошли еще несколько шагов. Наконец, она заговорила:

— А как же школа?

— Исключили, — опустив голову, признался мальчик.

— Как жаль! Ты не будешь художником, Илийка!

— Буду. — Он взглянул на нее и упрямо повторил: — Буду художником.

— Но как? Ведь ты теперь не учишься.

— Ну и что? Все равно буду.

— Мальчики счастливые, — мечтательно сказала Иляна, забрасывая за спину черную косичку. — Они становятся мужчинами и могут быть даже докторами, если им удается. А девочки нет. Я научусь делать — шляпы, но я всегда буду бояться, что сделаю как-нибудь не так. Они такие сердитые, эти заказчицы.

— Ты их не бойся, — посоветовал Илийка. — Ты никого не бойся.

— Не могу, — тихо проговорила девочка. — Они так хорошо одеты. Я почему-то боюсь тех, которые хорошо одеты.

Прощаясь, она намеренно старалась не смотреть на ящик с сигаретами. Илийка был ей за это благодарен.

— До свидания, Иляна. Не бойся никого. — И он помахал ей вслед рукой.

Иляна два дня тому назад вернулась из больницы. Илийка думал, что она там набралась сил, стала румяной, здоровой. А оказывается Иляна выглядит еще хуже, чем раньше. Как будто у нее одни большущие глаза на худеньком личике с острым, как у козочки, подбородком. Найти бы хорошую работу и сказать Михаю: вот деньги, покупан своей сестре молоко. Но работы нет.

Каждый день ходит он и спрашивает… и никто его не берет. Никому он не поможет. Ни дома, ни Иляне. Наоборот, мама и Мариора должны и на него зарабатывать. Остается одно — бежать. Скорее бежать туда, за Днестр. Потом он вернется знаменитым художником, и все будет иначе. Только бы убежать. Но как? Как переплыть Днестр?

Михай ни за что не переплывет. Вот если просмолить рубашку, сделать из нее пузырь, а рукава связать… Она выдержит Михая на воде, непременно выдержит.

Может, чем-нибудь помочь мастеру, который ремонтирует автомобили, кастрюли и примусы, тогда он даст немного смолы.

Блестящая голубоватая сосулька скользнула с водосточной трубы мимо носа Илийки и рассыпалась по земле десятком маленьких солнц.

Как быстро наступила весна. Скорее бы сдало тепло!

Днестр не так легко переплыть

— Я уже боялся, что ты не придешь, — сказал Илийка, вскакивая с гладкого камня, служившего им стулом в подземелье.

— Ну, что ты! Еще и восьми часов нет, — невозмутимо проговорил Михай. — Ох, Илийка, вода в Днестре, наверное, еще очень холодная,

— А ты не думай о воде, Михай. Вот твоя рубашка, только неси осторожно, чтобы не измазаться, смола еще не просохла. — Илийка протянул Михаю густо просмоленную рубашку.

— А помнишь, когда ты первый раз принес смолу, то думал, что нам одной баночки хватит. А потом и я носил, и ты носил, и все мало было.

— Не болтай и не оттягивай время, Михай. Как будто я не знаю, для чего ты это все говоришь! Надо идти, пора, — строго заметил Илийка, пряча на груди гравюру.

— Неужели ты решил все-таки сегодня? Почему именно сегодня? Давай подождем.

— Нет, раз решили, значит, нечего теперь раздумывать, — возразил Илийка. — Вот, возьми на всякий случай нож.

— Нож? Зачем? Ты думаешь, что он… нам… Может, лучше без ножа?

— Я ничего не думаю. Мы не гулять идем, а переходим границу! Бери.

Михай вздохнул, взял нож и нерешительно спросил:

— А может, все-таки завтра?

На этот раз Илийка даже не удостоил его ответом и молча пошел вперед.

За день земля хорошо прогрелась. Все вокруг зазеленело. Распустились каштаны, клены, и даже между камнями мостовой зеленела трава.

Мальчики шли торопливо, почти не разговаривая. Илийка босой — он решил оставить дома ботинки — пригодятся матери. Михай — в старых отцовских сапогах — с трудом поспевал за ним.

Солнце садилось в синие тучи, и оттуда вырывались оранжевые снопы света. Зарево постепенно отступало все дальше к горизонту. В последний раз вспыхнуло над самыми тучами кроваво-красное небо и погасло.

— Ночь будет темная, это хорошо, — негромко заметил Илийка. — Но если поймают, тверди одно: гоняли на водопой стадо. А спросят, почему так поздно у реки оказались, скажем, что уснули на солнышке.

Михай, не раз слышавший все эти наставления, только кивнул.

Стало прохладно, запахло рекой.

Мальчики свернули к старому заброшенному саду. Тонкий, чуть сладковатый запах разлился в воздухе. Цвела яблоня.

Илийка, коснувшись руки товарища, зашептал:

— Теперь будь осторожнее, тут всюду стража.

Они крались от дерева к дереву. Застывали на месте при каждом шорохе.

Наконец, почва под ногами стала мягче. Илийка определил: плавня недалеко.

— Снимай сапоги, — склонился он к самому уху товарища.

Близость опасности придала Михаю живости. Мигом сбросив сапоги, он, поминутно оглядываясь, пошел за Илийкой.

Было темно. Только справа, над самым горизонтом, в мутном облаке угадывался бледный диск луны.

— Хоть бы так все время было, — вздохнул Михай.

Внезапно Илийка стиснул его руку и резко отпрянул назад. Ему показалось, что впереди кто-то притаился. Михай тоже отступил назад — и… наткнулся на что-то острое. «Штык!» — ужаснулся он и рванулся в сторону, но рука Илийки удержала его на месте. Оглянувшись, Михан увидел позади сук дерева.

Они долго стояли, затаив дыхание,_ не смея шевельнуться. Потом Илийка осторожно сделал шаг вперед. Михай последовал за ним. Потом еще шаг, еще и еще.

Из-за облака выглянула луна.

Перед мальчиками заиграл, заискрился Днестр. Забелели деревья, усыпанные снегом цветов, а по земле заплясали узорчатые тени.

Между садом и плавнями лежала освещенная луной поляна.

Илийка уже хотел выйти из-за дерева и переползти ее, как вдруг заметил неподалеку что-то белое и молча показал туда Михаю. На полянке сидел солдат.

Мальчики замерли за деревом.

Солдат, не торопясь, стащил сапог, что-то вытряхнул из него, снова надел. Потом, тяжело опершись о землю, встал и, прихрамывая, пошел вдоль берега.

Илийка лег, товарищ последовал его примеру, и они поползли, не отрывая лица от холодной, влажной травы.

Луна то скрывалась за облаками, то появлялась, словно ныряла в волнах. Как только она всплывала, ребята замирали: а вдруг за ними уже следят? Тихо подойдут и схватят обоих… Тут не скажешь, что гоняли стадо на водопой.

Обострившийся слух воспринимал малейший шорох, но как определить, Михай ли нечаянно задел сухую ветку, зверек ли пробежал, или подходит кто-то чужой?

Илийка боялся поднять голову, ему казалось, что они ползут уже очень давно, ползут совсем не в ту сторону. Но он не поддавался этому чувству, продолжая двигаться вперед. Наконец, рука его коснулась сухого стебля камыша. Плавни. От мокрой, очень холодной земли его трясло.

Забравшись в камыш, мальчики присели на корточки и перевели дыхание.

— Холодно, — шепнул Михай и поежился.

— Сейчас поплывем.

— Окоченеем в такой воде!

— Замолчи ты! Услышат! Вода теплее. Здесь вязко и потому холодно, — привел не очень убедительный довод Илийка.

Михай тяжело вздохнул и стал старательно привязывать к поясу сапоги.

Даже теперь, в минуту опасности, Михай не забывал о том, что если его обувь утонет, придется ходить босиком. Тетушка Дориану дважды выдирала сапоги из рук мужа, когда он отправлялся в погребок. Укладываясь спать, Михай обычно клал их под голову.

«Только бы их не утопить», — подумал он озабоченно. Потом мальчики проворно надули просмоленную рубашку, связали рукава. Этот пузырь должен был удерживать на поверхности Михая.

— Ой, скорее бы… — едва слышно вздохнул Михай.

— Холодно только сначала, а потом ничего, — утешил Илийка. — Только не ной.

— Не ной, не ной, — еле слышно прошептал Михай. — Утону, и рубашка твоя дурацкая не поможет.

— Замолчи, услышат! — Илийка расстегнул куртку и достал две пустые высушенные тыквы, связанные веревкой.

Михай повесил их на шею, пропустил веревку пол мышки так, что тыквы оказались у его лопаток.

Вот уже все готово. Скоро осуществится их мечта. Они будут на том берегу. Но Илийке почему-то сделалось грустно. Он и утонуть боялся, и пограничных солдат боялся. Но совсем не потому было так больно, словно его сердце придавили камнем… Если честно признаться, жаль оставлять маму и Мариору.

Илийка всегда мечтал о том времени, когда сможет помогать матери. И вместо этого он убегает от нее. «Может, остаться?» — мелькнула робкая мысль. Он старался думать об отце, о скорой встрече с ним, заглушая тоску по родному дому.

Он убежит, чтобы потом вернуться совсем другим Илийкой, взрослым, ученым. Он увезет маму и Мариору. Но для этого надо сначала убежать в Россию. Дома он им ничем не поможет…

— Пойдем. — Илийка подавил вздох.

— Вернемся… Лучше в другой раз, — схватив друга за руку, зашептал Михай.

— Эх, ты! Сам согласился, я ведь тебя не заставлял…

— Ну и что ж? Можно ведь передумать.

«Наверное, Михай тоже думает о своем доме…» Илийка нерешительно остановился. А что если они никогда не вернутся, не увидят своих близких? Может, не нужно тащить Михая за собой? Илийка наклонился к самому уху друга и спросил:

— Тебе жалко уходить из дому? Да?

— Жалко… — всхлипнул тот.

— И мне… Но мы вернемся… обязательно вернемся… Идем…..

— Ну, раз ты так хочешь… — покорно вздохнул Михай, — я от тебя не уйду. Вместе уж… что ни случится…

— Вместе ничего не страшно. Держись за мой пояс, Михай. — Илийка пошел вперед, стараясь, чтоб грязь поменьше чавкала под ногами.

Скоро вода достигла колен. У Михая от холода даже зубы стали стучать.

Дно делалось все менее илистым, камыш — все реже, зыбь — все ощутимее. Она обжигала тело, и судорога сводила пальцы ног.

Илийка стиснул зубы. Он никогда не думал, что холодная вода может причинять такую боль. Казалось, она проникала внутрь, замораживала кровь и одновременно жгла огнем, ломала кости.

— Поплыли, — сказал Илийка, погружаясь в воду. И сразу ему мучительно стиснуло грудь и горло. Он не мог ни вдохнуть, ин выдохнуть. Словно его чем-то резали внутри. Пересилив боль, он повернулся к товарищу и шепнув: — Держись! — поплыл. Мелкие частые волны били в лицо. Когда он вдыхал воздух, ледяная вода попадала в рот, забивала дыхание.

Они плыли очень медленно. Вода, густая, холодная, будто нарочно не пускала их дальше.

Только на десять метров отплыли они от берега, когда послышался крик:

— Кто там?

Илийка поплыл быстрее, бесшумно, с головой зарываясь в воду. Что-то ударило в глаза, и впереди легла желтая полоса света. С берега освещали реку прожектором. Будь он один, мальчик нырнул бы поглубже и выплыл далеко за светлой полосой, но рука Михая, который совсем перестал плыть, цепко держала его за пояс, тянула назад. Свет приближался.

— Поворачивай, — шептал Михай, дергая Илийку за ремень. — Слышишь, поворачивай!

— Нет. Будем плыть.

— Поймают…

— Не полезут в такую воду.

Но тут свет ударил в щеку Михая. Он в страхе погрузил голову в воду. Свет скользнул мимо.

С берега послышалась команда. Загремели выстрелы — будто множество камешков посыпалось в воду.

— Стреляют! — Михай в ужасе тащил товарища за собой. — Скорее, туда, в сторону. Скорее… Убьют…

Где-то застрекотала моторная лодка. Илийка повернул вправо. У Михая от резких движений лопнул ветхий рукав просмоленной надутой пузырем рубахи… Она сжалась, и течение сейчас же отнесло ее в сторону.

— Помоги… Я не могу… Глубоко. Помоги же! — молил Михай.

Сапоги у пояса, полные воды, тянули его вниз: маленькие тыквы не могли удержать на поверхности. Голову Михая накрывала частая волна.

Илийка пырнул под Михая и, приподняв над водой, толкнул к берегу. Михай схватил его за шею.

Сильные пальцы сдавили горло Илийки, он почувствовал, что задыхается. Оба пошли ко дну. Еще минута — и больше нм не выплыть. Никто не узнает, куда они делись… Собрав последние силы, Илийка оторвал руки Михая от своего горла.

Отчаянным рывком он вынырнул на поверхность и глотнул воздух. Голова Михая показалась над водой. Илийка толкнул его вперед, подплыл н снова толкнул.

— Дно, — прохрипел Михай, выплевывая воду. Взявшись за руки, они выбрались на берег и притаились.

Свет фонарей метался по поверхности реки, то приближаясь, то отдаляясь. Вынырнув из темноты, вдоль берега промчалась моторная лодка.

— Сюда! — шепнул Илийка, увлекая товарища в камыш. — Они там ищут. Бежим!

И, не выпуская руки Михая, побежал.

Они мчались, не разбирая дороги, натыкаясь на кусты. Спотыкались, падали, снова бежали…

Окончательно выбившись из сил, Михай свалился. Илийка прижал руки к груди. Сердце так колотилось, что, казалось, далеко вокруг слышны его удары.

— Пойдем, Михай, — наклонившись, прошептал он, да так и застыл: он услышал отдаленный лай.

— Кажется… — Все еще надеясь, что ему показалось, Илийка умолк. Лай теперь донесся явственно. — Сторожевые овчарки. Бежим!.. — крикнул мальчик.

Михай тоже слышал о пограничных овчарках, которые могут загрызть человека насмерть. Он с трудом-поднялся, и они побежали, напрягая последние силы.

Но лай все приближался.

Как назло, луна выплыла из-за туч. Стало совсем светло.

Михай спотыкался на каждом шагу.

— Не могу… не могу… — еле выговорил он н, оступившись, упал.

— Михай! Вставай, Михай! — затормошил его Илийка.

Но товарищ, попытавшись подняться, обессиленный, опять опустился на траву.

Тогда Илийка схватил с земли хворостинку и повернулся, ожидая нападения. Собака прыжками настигала их. Она была уже в десяти шагах от мальчиков. Из раскрытой черной пасти свешивался набок язык.

Чуть пригнув голову, она с разбегу прыгнула на Илийку, но мальчик ткнул ей в морду колючей хворостиной. Собака с лаем отскочила, потом бросилась опять. Он отбивался, увертывался, но оружие сломалось, и он увидел перед собой два страшных круглых глаза, раскрытая пасть обдала его горячим дыханием. Собрав все силы, Илийка оттолкнул от себя собаку. Зубы ее щелкнули у самого горла мальчика и впились в плечо.

— Загрызет! — вскрикнул Михай, подымаясь с земли. Забыв об усталости и страхе, он выхватил из-за пояса сапоги, тяжелые и мокрые, и загородил собой Илийку.

Собака рыча отступила, готовясь к новому прыжку. Илийка прикрывал руками горло.

— Сюда, Волк, сюда! — послышался чей-то голос.

— Из-за кустарника вышла темная фигура. Сердито ворча, собака поплелась ей навстречу.

— Что вы тут делаете? — спросил человек, подходя к мальчикам.

— Заблудились… Пасли стадо и заблудились, — сбивчиво забормотал Михай.

— Врешь! — пробасил человек, останавливаясь около него. — Все врешь. А ты что скажешь? — обернулся он к Илийке.

Брюки из бараньей кожи и длинная палка обличали в нем пастуха. Врать старому чабану насчет стада было смешно, я мальчик ответил:

— Мы тут гуляли…

— Гуляли?! Хорошее время и место выбрали для прогулок! Ну-ка, пойдем! — Он схватил Илийку за плечо так, что тот вскрикнул.

— Чего кричишь?

— Собака укусила, — ответил за него Михай.

— А зачем бежал?

Мальчики промолчали.

— Сильно укусила? Ну, пойдем ко мне, там посмотрим. И чего это ты такой мокрый? — Пастух провел рукой по куртке Михая. — И он тоже. А дождя-то и не было.

Они молча стояли, не зная, что ответить.

— Пастухов тут я всех знаю, а таких что-то не встречал. У Днестра стреляли… Ну, да это не мое дело. Идем, обсушитесь, — решительно закончил старик и пошел вперед.

Михай поплелся за ним. Илийка старался не отставать. Ныла рана. Резкий ветер, казалось, пронизывал до костей, мокрая одежда противно липла к телу. Если бы не старик, Илийка остался бы лежать здесь, посреди поля, до того болели израненные ноги, до того он устал.

Но, к счастью, идти пришлось недолго.

Возле шалаша еще тлели горячие угли. Через несколько минут у костра сушились мокрые вещи, а мальчики, завернувшись в овечий тулуп, обжигаясь, глотали горячую воду, закусывали кукурузными лепешками.

— Дай-ка приложу листья, — говорил старик, осторожно вытирая подорожником рану на плече Илийки.

— И так пройдет, — вяло уверял мальчик.

— Вот приложим, тогда пройдет. Вы немного поспите, а к рассвету я вас на дорогу выведу.

— Только Волка своего здесь оставьте, — уже засыпая, бормотал Илийка.

Ему показалось, что он только-только закрыл глаза, а старик уже будит их. Плечо так разболелось, что Илийка с трудом натянул успевшую подсохнуть одежду и, хромая, вышел из шалаша вслед за Михаем и чабаном.

Когда, дружелюбно помахивая хвостом, навстречу бросился Волк, Михай отпрянул.

— Не бойся, теперь он не тронет. Ну, с богом, в дорогу, беглецы, — позвал мальчиков старик и пошел вперед.

Туман затопил лощины. Светало.

Чабан вывел их на тропинку и прощаясь сказал:

— Там дальше будет дорога. Вы ее сами отыщете.

— До свидания, дедушка. Спасибо вам за все, — поблагодарил Илийка.

— Не за что, ребятки… Только скажу вам: малы вы еще, чтобы на такое идти. Подрастите… Могло куда хуже обернуться. Уж насмотрелся я на все это…

— О чем вы, дедушка? — не понял Михай.

— Сами знаете, о чем. Вот. Подрасти надо, а там — дело ваше… Ну, с богом!

Старик со своим Волком остался стоять, глядя вслед уходящим.

Туман поднимался над землей большими облаками, и мальчики казались беспомощными, утонувшими в нем.

— Не сбились бы с тропинки…

Но вскоре потянул ветерок, разметал белесую мглу. Порозовело небо, и зоркие, как у степного орла, глаза чабана различили две маленькие фигурки. Они быстро удалялись по широком дороге, освещенной утренней зарей.

Илийка выручает Петрю Кобыша из беды

Уже несколько дней Ануца не приходила домой: у Думитриу большая стирка. Илийка убрал комнату, разогрел Мариоре ужин. Прикрыв миску с супом дощечкой, он поставил ее на еще теплую плиту и по привычке заглянул в окно, рассчитывая увидеть друга. Но Михай не показывался. Все эти три дня он болел: простудился, видно, в холодной воде Днестра.

А Михай был очень нужен. Через месяц Мариоре исполнится двадцать лет, и Илийка решил подарить ей браслет. Он, правда, очень дорогой. Ну, ничего, они с Михаем что-нибудь придумают…

А после дня рождения Мариоры вода, в Днестре уже потеплеет. Только надо придумать самый верный способ переправы на ту сторону. Михай не переплывет Днестр, если даже вместо воды будет теплое молоко.

Что же делать? Илийка ходил по комнате и все думал, думал… Останавливаясь, долго смотрел на щенка, который, свернувшись калачиком и изредка вздрагивая, спал на полу. И опять ходил, ходил…

Если достать толстое бревно, Михай, пожалуй, переплывет Днестр. А стража?!

Рассказать Петре Кобышу? Он обязательно поможет. Правильно. Надо разыскать Петрю.

Илийка вышел на улицу. Вечер стоял тихий и теплый. Совсем недавно на ветках пробивались смешные, острые листочки, а сейчас из-за заборов тяжело свешивались душистые грозди сирени.

Вскоре Илийка очутился неподалеку от дома, где снимал комнату Кобыш. Хозяин особняка был в Бухаресте, а Петря жил в пристройке, с окном на улицу. Илийка подошел ближе. Кобыша, конечно, нет дома. Но он скоро вернется с завода.

Илийка стоял в нерешительности — подождать или уйти? — и рассматривал гнездо ласточек в углу над окном у Петри. Вот, если б птицы свили гнездо и у его окна. Хорошо было бы приучить их. Учат же попугаев разговаривать, а голубей носить почту… Потом внимание Илийки привлекли двое мужчин, остановившихся у калитки. Один из них стал медленно прогуливаться по дороге, другой вошел во двор. Илийка увидел его в комнате Кобыша. «Это, наверное, его друзья», — подумал мальчик и еще внимательнее осмотрел того, что гулял по улице. Он был высок, а голова казалась непомерно маленькой. На сморщенном землистом лице выделялся огромный нос, похожий на клюв птицы. На лбу белел шрам, изогнутый подковой.

Чего это они ходят прямо как заговорщики? При них, конечно, с Петрей поговорить не удастся. Лучше встретить его у завода.

Илийка заторопился, боясь опоздать и разминуться с Кобышем. Пришел он вовремя. Широкая призаводская площадь начинала наполняться людьми.

Вскоре в воротах завода показался Кобыш. Вытирая на ходу руки паклей, он торопливо пересекал площадь.

— Здравствуйте, Петря, — улыбнулся Илийка, показывая свои широкие и по-ребячьи редкие зубы. — Я вас сразу увидел.

— А, это ты, охотник! Здравствуй!

— Вы торопитесь?

— Я должен за изоляционной лентой сходить, а то позже магазин закроют. Ну, рассказывай, как дела? Ты, говорят, в Африку уезжал охотиться? Только Мариора что-то забыла — не то за слонами, не то за львами, — смеялся Петря.

— Мариора перепутала, не за львами я ездил охотиться, а за тиграми, они мне куда больше нравятся, — поддержал шутку мальчик. — Один даже лизнул меня в плечо. Илийка отдернул ворот рубашки и показал заживающую рану. — Я все расскажу, только потом, а то теперь вам надо домой.

— Почему домой? — удивился Петря.

Илийка таинственно сообщил:

— Вас ждут ваши товарищи.

— Товарищи? Дома?

Кобыш отвел мальчика в сторону, остановился за большой афишной тумбой, той самой, с которой скалил зубы бурый медведь и улыбался смельчак в желтой рубашке.

Но Кобыш даже не посмотрел на эти рисунки. Видно, сообщение Илийки его взволновало.

— Какие товарищи? Объясни толком, — попросил он.

— Ваши, конечно, — понизил голос Илийка и многозначительно посмотрел на Кобыша.

— Дома, говоришь? Как они одеты? Что делали? Илийка рассказал все, что видел.

— Так… Значит, ждут… — пробормотал Кобыш. — Ну, что ж, пусть подождут. — Мариора! — позвал он проходившую мимо девушку.

Та обернулась.

— Ой, я вас не заметила! И ты тут, Илийка? Не усидел дома? А я-то думала, ты мне ужин готовишь. — И она потянула брата за чуб, выбившийся из-под кепки.

— За мной пришли, — перебил ее Петря.

— Как пришли? Откуда ты знаешь? — перестав смеяться, спросила Мариора, с беспокойством оглядываясь по сторонам.

— Илийка заметил двух шпиков. Вот что, — повернулся Петря к мальчику, — беги вперед и посмотри: там они еще или ушли. Потом возвращайся другой улицей в сад, я буду ждать. Только постарайся, чтобы тебя не заметили.

— Не заметят, Петря, ни за что не заметят! — И Илийка побежал по улице.

— Петря, смотри… — Мариора показала глазами на юркого человека, следившего из-за угла за воротами завода.

— Он нас видел? — настороженно спросил Кобыш.

— Кажется, нет. Но как только выйдешь из-за этой тумбы, он нас заметит.

— Я никуда не тороплюсь, Мариора.

— Но если сюда явится второй такой же тип, тебе не сдобровать.

— Хуже всего, если нас увидят вместе.

— Я подойду сейчас к нему, — решительно сказала Мариора, — заговорю ему зубы, а ты уходи.

— Позже сходишь к сапожнику, — попросил Кобыш.

— К сапожнику? Зачем?

— Туда придет мой товарищ. Ты скажешь ему «Ваш друг заболел. Не очень серьезно, но заболел».

— Понимаю, — кивнула Мариора.

Петря объяснил ей, как найти сапожника.

— Все сделаю.

— Теперь я тебя не скоро увижу? — прощаясь, Кобыш задержал ее руку в своей и тихо добавил: — Ну, или, Мариора.

Девушка выскользнула из-за тумбы и, поправив свои пышные волосы, подошла к юркому человеку.

— Здравствуйте! Вы ожидаете мою подругу? — услышал Петря ее звонкий голос.

— Ошиблись, я не знаю никакой подруги, — грубо ответил человек.

Мариора рассмеялась.

— Не притворяйтесь, я вчера вас видела с ней…

Дальше Петря не слушал. Мариора заслонила сыщика. Кобыш юркнул в переулок и торопливо направился к саду.

Илийка возвратился быстро. Он встретил Петрю в том самом глухом углу сада у канавы, где недавно нашел щенка. Оглянувшись по сторонам и не заметив никого, мальчик, тем не менее, заговорил шепотом:

— Все узнал. Тот, со шрамом на лице, спрятался в подворотне дома напротив, а другой — в комнате.

Илийка перевел дыхание: он туда и обратно бежал.

— Они тебя видели?

— Ну, я не маленький! Сам спрятался и ждал, пока они выглянут, — пояснил он.

Что им известно? Куда еще можно идти? Пожалуй, пока только на вокзал. А вдруг и там уже ждут?…

— Вам надо спрятаться, — убежденно сказал мальчик и потянул Петрю за рукав. Тот взглянул на него удивленно.

— Да, конечно, — рассеянно ответил он.

— И я знаю, куда. Есть такое место, где вас никто не найдет.

— Какое же это «такое место»? — улыбнулся Петря.

— Это наше подземелье, на пустыре. На самом деле это не подземелье, а большой погреб, но мы его так называем.

— Кто это — мы?

— Я и, конечно, Михай. Больше о нем никто не знает. Пойдем?

— Ну, что ж, посмотрим ваше «подземелье». Иди вперед, показывай дорогу, а я немного отстану.

Илийке не надо было повторять, он знал, как вести своего большого друга, чтобы их никто не увидел.

— Вот здесь! — торжественно произнес он, ткнув пальцем в дальний угол пустыря, заросшего густой травой. Среди высохшего прошлогоднего бурьяна зеленели кусты колючего барбариса, а у самого входа в подземелье старый пень ореха пустил нежную молодую поросль.

— Вы первый полезайте, а я покараулю.

Илийка чувствовал себя хозяином, отвечающим за безопасность гостя. Он убрал железо, закрывающее вход. И Петря послушно стал спускаться в погреб.

— Дайте огонька, — сказал Илийка, отыскав лампочку, сделанную Михаем.

Кобыш чиркнул спичкой и оглянулся.

— Так это и есть ваше подземелье?

— Да. Дальше будет просторнее. Только не ушибите голову о потолок. В одном месте балка прогнила и сломалась, — предупредил мальчик. — Нет-нет, она не обвалится, мы подперли ее доской.

— Ваше подземелье напоминает мышеловку, — рассмеялся Кобыш, продвигаясь дальше. — О, да тут совсем хорошо.

Правда, Петря должен был и теперь стоять, согнувшись, но это его не смущало. Илийка, польщенный, улыбнулся:

— Мне тоже здесь правится.

— Кто-нибудь сюда приходит? — спросил Кобыш.

— Нет. Вот уже полтора года, как мы нашли это подземелье, и о нем никто не знает, кроме меня и Михая.

— Какого Михая?

— Он у вас на заводе подручным слесаря работает. Сверлильный станок крутит. Брат Иляны.

— А знаю, знаю! Тихий паренек, с веснушками? — вспомнил Кобыш.

— Он не тихий, это только кажется. А веснушек у него, правда, очень много.

— Ты ему скажи, чтобы он пока сюда не ходил и не болтал ничего.

— Сейчас он болеет. И вы не знаете Михая! Он совсем не любит много говорить, — с жаром сообщил Илийка.

— Вот и хорошо! — Петря уселся на охапку сена. — Ну, Илийка, пока стемнеет, ты посиди здесь, а потом и тебе скажу, куда нужно сходить. Пойдешь?

— Еще бы. Петря! Я все сделаю.

— Ну, хорошо. А теперь расскажи, где ты тогда ночью пропадал. Мариора беспокоилась. Ты мои секреты знаешь, и я твои хочу знать.

— Ладно, я расскажу, только о себе, — понизил голос Илийка. — А вы не спрашивайте, с кем я был.

— Я вижу, ты не любишь называть имена друзей. Это мне нравится. Ну, рассказывай.

Илийка начал смущенно и скупо, а потом все более живо и обстоятельно стал рассказывать о событиях той памятной ночи.

— Значит, не получилось?

— Мы все равно убежим в Россию. Вы же сами мне говорили, как там хорошо. Я буду рисовать, у меня будут настоящие краски.

— Сначала нужно много учиться.

— Знаю.

— Скажи, а ты будешь жалеть, что оставил дом?

Мальчик опустил голову и тихо ответил:

— Может быть, буду.

Они помолчали.

— Но самоеглавное-там отец, — проговорил Илийка.

— Об отце — потом. Мне Мариора показывала деревца, что ты посадил у дома.

— Абрикосы, вишню и тополь, — с гордостью подтвердил мальчик. — Они вырастут, и мош Ротару будет сидеть в тени и рассказывать сказки.

— Но ты не увидишь, как вырастет твой тополек, а мош Ротару будет рассказывать сказки другим мальчикам. Ты навсегда уедешь от нас.

— Почему навсегда? Я вернусь, когда вырасту.

— Нет, Илийка, если ты уедешь из своего дома, то уже не вернешься. Подумай сам: взрослый человек должен иметь документы. Полиция поинтересуется, где ты раньше жил. Нет, так не получится.

Илийка задумался. Петря прав. Но как же можно уехать навсегда от мамы?… И тут в голову пришла хорошая мысль:

— Я приеду, когда у нас будет не так, — радостно проговорил Илийка, — ну… как в России. Когда прогонят Думитриу, и Стефанеску, и мастера, похожего на крысу.

— Иона Лунгу, — подсказал Петря.

— Да, и его… Я не знаю, как сказать, но это когда делается революция… — сбивчиво пояснил Илийка.

— Кто же станет делать революцию, если все уедут, как ты, а потом захотят вернуться на готовое? Само ничто не приходит, и революция тоже. Чтобы жить так, как живут в Советском Союзе, надо бороться. Ссыльные рассказывали, как боролись русские. Сюда раньше часто ссылали революционеров.

— Каких революционеров? Русских? — шепотом спросил Илийка.

— Да, и русских…

— А мой отец революционер? — мальчик пристально посмотрел на Петрю.

— И твой отец тоже революционер.

— Он в России? Иордан говорил, что мой отец в тюрьме, но я не верю ему. Врет он… Отец в России, правда?

Кобыш отвел глаза.

— Нет? — Илийка придвинулся к нему и умоляюще зашептал: — Скажите же, Петря? Скажите правду, и тогда мне легче будет найти его. Он убежал туда? Да?

Илийка жадно ловил взгляд своего старшего друга.

— Хорошо, ты это все равно должен узнать.

Илийка придвинулся еще ближе.

— Твоего отца посадили в тюрьму. Потом он исчез, и никто не знает, куда он делся.

— Значит, он не в России… Он в тюрьме… в тюрьме… — повторял мальчик. Как он до сих пор ошибался! Он искал бы отца на том берегу, вместо того, чтобы помочь ему здесь. Может, удастся что-нибудь сделать. Ведь так долго ждать, пока вырастешь… Илийка вздохнул и, опустив голову, глухо спросил:

— Где он?

— О политических заключенных ничего не говорят. Никто ничего не знает.

— Отец давно там? Он должен скоро вернуться?

Илийка не поднимал глаз, боясь разрыдаться.

— Я думаю, когда-нибудь он должен вернуться.

Они долго молчали.

— Я тоже буду революционером, как отец. Можно и мне? — тихо спросил мальчик.

— Но ты ведь собираешься в Россию, — напомнил Кобыш.

— Я никуда не уйду, раз отец здесь.

— Будешь пока помогать революционерам, как пионеры и комсомольцы.

— А я могу стать пионером? Ведь у меня нет галстука. А без галстука нельзя. Правда?

— Галстук я тебе дам. Но тот, кто надевает его, должен быть смелым и честным.

Илийка поднял свои ясные глаза на Петрю и очень серьезно проговорил:

— Вы никогда не пожалеете, Петря, если дадите мне галстук.

— Хорошо, Илийка. Только все, о чем мы говорили, надо хранить в тайне — сейчас такое время.

— И Михаю не говорить? Он настоящий друг.

— Ну, Михаю можно, только имя мое не называй.

— Это я и сам знаю. Вы, наверное, думаете, что я просто захотел путешествовать. Да? А это совсем не так.

Кобыш улыбнулся.

— Я тебя понимаю, Илийка. Знаю, что ты собрался бежать не потому, что начитался книг о всяких приключениях. Я тоже был таким как ты, Илийка, и тоже ушел из дому.

— От мамы?

— У меня не было родных. Они умерли во время голода. Я ушел из села, чтобы не батрачить у помещика. Я забрал у хозяина скрипку моего отца.

— И он отдал?

— Нет. Ее мне вынесла кухарка, сестра моей матери, и сказала, что помещик ее нечестно отнял. И вот с этой скрипкой я ходил по дорогам и играл на свадьбах и на праздниках. Люди меня кормили…

— А скрипка сейчас в вашей комнате, где эти шпики? — озабоченно спросил Илийка.

— Да, скрипка там. Ну вот, ходил я по дорогам, а потом меня старик Ротару на зиму пустил к себе. На заводе я стал механиком. Трудно было, конечно, сначала, но Кристя Мугур взял меня учеником. И я, Илийка, хотел убежать в Россию, но меня поймали и били. Долго били, тогда я сказал, что пока не рассчитаюсь с помещиком, с хозяином, с полицией и с прочими живодерами, — никуда не уйду.

Кобыш умолк. Нелегко ему жилось. У Петри родных не было, а у него, Илийки, есть и мама, и сестра, а он убегал от Стефанеску и Иордана… Все представляется иначе, когда поговоришь с таким человеком, как Петря. Ему тяжелее, куда тяжелее приходилось, но он не терпел, а делал что-то настоящее, большое и очень нужное…

Спустя некоторое время Кобыш снова заговорил:

— Ну, хорошо, дружок. А дальше что ты думаешь делать? В школу ты не ходишь, а торговля сигаретами, по моим наблюдениям, идет у тебя неважно.

— Неважно, совсем неважно, — с горечью подтвердил Илийка, припоминая, что он не только ничего сегодня не выручил, а, наоборот, кому-то дал в долг и вынужден теперь просить у Мариолы несколько лей, чтобы вернуть хозяину товара сполна деньги за проданные сигареты.

— Ничего, что-нибудь придумаем. А теперь разыщи Мариору и скажи, что я здесь.

— Я провожу ее до пустыря, — предложил Илийка, — а то она долго будет искать наше подземелье.

— Ладно, — согласился Кобыш и потрепал мальчика по плечу. — А потом сходишь еще в одно место, если тебе не трудно.

— Ну что вы! Я мигом сбегаю.

Илийка проворно выбрался из подземелья и побежал к дому. По дороге он с гордостью думал о том, что помогает такому доброму и смелому человеку, как Петря Кобыш.

Скрипку надо вернуть Кобышу

Илийка приподнялся на локте и прислушался. Тихо за окном. Небо еще черное, высокое, усыпанное звездами-до рассвета далеко. Опустив ноги на пол, Илийка подождал, пока под его тяжестью скрипнет половица, и опять прислушался. Мама и Мариора даже не пошевелились. Переждав немного, он сделал шаг к окну и уже хотел взобраться на подоконник, как вдруг мама спросила:

— Кто там?

Он присел под окном. Ануца подняла голову, осмотрелась и снова затихла. Но Илийка долго еще сидел, скорчившись, не шевелясь, пока не услышал ее ровное дыхание.

Через несколько секунд он был уже на улице н, прижимаясь к заборам, быстро шел вперед.

Не доходя до дома Петри Кобыша, Илийка перелез через ограду и между деревьями пробрался к самой стене. Окно из комнаты старика-дворника, сторожившего особняк, было открыто. Через дворницкую можно проникнуть в коридор, а оттуда-вс флигель. Илийка еще вечером все рассмотрел. Из кухни особняка был выход в маленькую прихожую. Вторая дверь из прихожей вела на улицу, снаружи около нее дежурил полицейский, а третья — в комнату Петри.

Теперь надо было действовать. Не пропадать же скрипке! Если бы Илийка сказал, что собирается добыть скрипку. Петря ни за что не разрешил бы это сделать. Поэтому лучше было не спрашивать, а самому попытаться проникнуть в его комнату.

Мальчик подобрался к дворницкой и притаился. В окно неслись раскаты басовитого храпа. Ну, старика бояться нечего. Дверь скрипнула, когда Илийка, перебежав комнату, отворил ее. В коридоре было темно. Придется пробираться вперед очень медленно, чтобы не зацепиться за что-нибудь, не наделать шума. Коридор оказался очень длинным и заканчивался стеной. Но снаружи он вчера отчетливо видел в прихожей три двери. Одну наружную, две другие по бокам.

Илийка опять принялся шарить вдоль стен. Ну, вот, наконец, дверь. Но она оказалась запертой. Придется вернуться и найти ключ у дворника. Нет, лучше еще немного поискать. Может, есть еще какой-нибудь вход в прихожую? Илийка продолжал ощупывать стены. Еще одна дверь. Он надавил ручку и неожиданно очутился в прихожей. Две темные тени заслоняли небо, видневшееся сквозь застекленную входную дверь. Илийка стоял, боясь отпустить ручку, чтоб она не скрипнула и шум не привлек внимания. Профиль одной тени был ему хорошо знаком. Это был тот самый шпик с птичьим лицом, который ждал Кобыша днем. Второй человек, стоявший к Илийке спиной, говорил:

— Как только задержите его, немедленно сообщите мне.

— Придет ли он? — усомнился тот, с клювом.

— Придет. Он ни о чем не догадывается. Задержался где-нибудь. Вернется. — Голос шпика, высокий, топкий, был странно знаком. Илийка не раз слышал его, но почему-то не мог припомнить, где и когда.

— Начнет светать, спрячься и наблюдай. Схватить его внезапно.

Кто же этот человек? Кто? Где Илийка слышал эту отрывистую речь? Надо непременно узнать. Илийка осторожно выпустил ручку двери и, присев на корточки, подобрался ближе к говорившим. Теперь его отделяла от них только неплотно закрытая створка двери.

— Только не прозевайте молодца, — сказал человек, повернувшись к полицейскому. Илийка весь сжался, узнав Стефанеску. Вдруг он войдет, увидит Илийку, что тогда? Его будут судить как вора… Сердце Илийки забилось где-то, казалось, под самым горлом, когда Стефанеску повернулся, собираясь войти в прихожую, но передумал и сказав еще раз «Смотрите, не прозевайте!», вышел на улицу.

Скорей в комнату Петри! Взять скрипку и бежать из этого дома! Разве Илийка не убедился, что, когда ему встречается Стефанеску, добра не жди? Возле комнаты Петри он в нерешительности остановился. Сегодня Илийка возненавидел все двери, которые словно нарочно устроены так, чтобы скрипеть, едва их коснешься. Ведь здесь, рядом, человек с клювом. Услышав подозрительный звук, он непременно войдет… И сидеть здесь нельзя, и нельзя возвращаться с пустыми руками. Не для того он, Илийка, сюда забрался, не для того рисковал быть пойманным как обыкновенный вор.

Рука его сама потянулась вверх. Скрипнула-таки противная дверь. Но шпик не обернулся. Он как раз в это время закуривал. Осторожно просунув руку в щель, Илийка стал медленно вползать в комнату — просунул вторую руку, потом голову, плечи, осторожно поднялся на ноги. Где же скрипка?

В незнакомой обстановке, в темноте так трудно что-нибудь найти. Мальчик подождал, пока глаза немного привыкли к мраку, и осмотрелся. Вот что-то темное на стене. Нет, это картина. А что это в углу? Скрипка?! Она. Мягко ступая босыми ногами, Илийка сделал два шага вперед и вздрогнул. Ему почудилось рядом чье-то дыхание. Притаился. Вокруг все было тихо. Почудилось, видно, со страху. Только не медлить: снять скрипку и уйти отсюда подобру-поздорову. Протянув руку, он нащупал плотный брезентовый чехол и, встав на цыпочки, принялся снимать его со стены. Петре легко достать — он большой, а тут приходится столько возиться. Рывком сняв с гвоздя драгоценную скрипку, которая жалобно застонала, он едва не потерял равновесия. Пытаясь удержаться на ногах, выставил вперед ногу… Ой, что это?… Он чуть не вскрикнул, когда уперся ладонью во что-то мягкое, теплое… Не смея двинуться с места, провел рукой по этому мягкому… Волосы, ухо, шея и заметная под пальцами выпуклость на шее — наверное, родинка… Человек быстро встал, выпрямился, стряхнув его руку, и молча стоял перед ним. Илийка тоже молчал. Если бы это был шпик, он не выпустил бы его, Илийку, значит… Значит, это вор. Настоящий вор.

— Убирайся! — выдохнул незнакомец.

И тут Илийка словно очнулся. Он пошел туда, где виден был кусок звездного неба.

Проще всего выскочить и бежать, но незнакомец неслышно подошел сзади и, схватив его за плечи, повернул в другую сторону — к двери.

— Один звук — и я тебя задушу, — прошептал он прямо в ухо Илийке. — В окно заметят. Убирайся, как пришел.

Илийка чувствовал, что у него дрожат, подгибаются колени, и все же обратный путь он проделал с еще большей осторожностью. Только из окна комнаты дворника он никак не решался выбраться. Луна теперь заливала двор таким ярким светом, что вокруг все было видно, как на ладони. «Посчитаю до трех, — решил Илийка, — и полезу».

— Раз, два, три, — прошептал он и быстро перелез через окно. Бежать! Скорее бежать, уйти подальше от этих шпиков, от воров.

Только возле пустыря Илийка вздохнул свободно. Он готов прыгать от радости: добыл Кобышу его скрипку. Петря, конечно, очень жалел бы о ней. Хорошо, что этот вор не увидел, нет, он не мог этого не заметить. Но почему, же не отнял? Боялся шума, боялся, что их обоих поймают.

Положив на землю скрипку, мальчик проворно открыл вход в подземелье. С величайшей осторожностью стал он спускаться, держа в руках дорогую ношу. Петря, наверное, уже спит. Илийка положит скрипку рядом с ним и незаметно уйдет. Пусть Петря не знает, кто ее принес…

— Ты с ума сошел! — раздалось над его ухом. Илийка поднял глаза и увидел Петрю с тяжелым белым камнем в руках. Он медленно опустил камень на землю, сел на него и вытер пот со лба. Только теперь мальчик понял, что Кобыш, услышав шум, принял его за сыщика и приготовился к обороне.

— Чего ты пришел? — хрипло спросил Петря и снова вытер лоб.

— Вот ваша скрипка… — тихо ответил Илийка.

— Скрипка?! У тебя?! Где ты ее взял?!

— В вашей комнате, — еще тише ответил мальчик. Он уже начал догадываться, что сделал что-то не так.

— Ты был там?! Кто тебе разрешил? Да понимаешь ли ты, что ты мог натворить?… — Кобыш замолчал. Он понимал: Илийка хотел как-то помочь ему, но риск был так велик и неоправдан, что Петря не мог не сердиться.

— Садись и расскажи все, — уже спокойно проговорил он.

— Все было бы хорошо, но я наткнулся на вора! — сообщил Илийка. — Он все у вас украдет. Но я не мог позвать на помощь…

— И вы друг друга испугались? — Кобыш так весело захохотал, что Илийка тоже улыбнулся и спросил:

— Отчего вы смеетесь? Разве это был не вор?

— Не знаю. — Петря опять стал серьезным.

— Вы, наверное, знаете, но не хотите сказать.

— Слушай, Илийка, ты сказал, что хочешь быть пионером, — опять заговорил Кобыш, — как же ты мог без разрешения пойти в мою квартиру, зная, что там полиция.

— Но там не только полиция, там осталась скрипка, — напомнил Илийка.

— Верно! Там осталась скрипка. Она мне очень дорога. Очень! — Кобыш провел рукой по футляру. — И все-таки это только вещь, а из-за вещей человек не должен рисковать. Постарайся это понять, Илийка. Не надо было так поступать, хотя ты и молодчина! Перехитрил шпиков…

— А вы знаете, кто там был еще? — таинственно спросил мальчик.

— Как, еще один вор? — поразился Петря.

— Нет, я про шпиков.

— Ах, вот что… Ну, кто же?

— Мой учитель. Господин Стефанеску, — торжествуя, проговорил Илийка, — тот, из-за которого меня выгнали из школы.

— Учитель, говоришь… — задумчиво протянул Кобыш. — А какой он из себя?

— Противный, очень противный.

— Ну, а точнее ты можешь объяснить, какого он роста, какие у него волосы, глаза?

— Тощий, как чучело на огороде, волосы рыжие, а глаза злые такие, зеленые, — припоминал Илийка.

— Ну, хорошо. Я его себе, почти представляю, — улыбнувшись, сказал Кобыш. — А теперь иди, а то вдруг дома хватятся.

— Не хватятся. Они очень устают: и мама, и Мариора. Особенно Мариора крепко спит. Мама ее тоже долго будит по утрам. — Илийке не хотелось расставаться с Петрей.

— Хорошая у тебя сестра, — задумчиво проговорил Кобыш.

— Только смеется много, — доверительно сообщил мальчик.

— А что же тут плохого? Веселый человек никогда не унывает! И ему, и людям вокруг легче жить.

— Но ей уже столько лет! — заметил Илийка. — Скоро двадцать… Через месяц.

— Так скоро? Ты не ошибся? — спросил Кобыш.

— Конечно нет. Я в день рождения хочу ей сделать хороший подарок, — озабоченно продолжал Илийка.

— Надо, конечно, — одобрил Петря. — А что ты хочешь ей подарить?

— Даже не знаю… так трудно придумать… лучше всего браслет. Но…

— Но дорого стоит. Да?

— Очень дорого, — вздохнул Илийка.

Они помолчали.

— Знаешь что, давай вместе собирать деньги на подарок, — неожиданно предложил Петря.

— Идет, — обрадовался было Илийка, но тут о чем-то вспомнил и безнадежно проговорил: — Боюсь, ничего не выйдет.

— Попробуем. Ты и я соберем сколько надо и купим, — убеждал его Петря. — Соберем, Илийка.

— А как мы увидимся? — почти согласился Илийка. — Это уж моя забота. Ну что, условились?

— Условились. — Илийка встал. Кобыш его проводил к выходу.

Удивительно, какие иногда встречаются простые люди среди взрослых. С Петрей можно говорить, как с Михаем, словно между ними нет разницы в годах. С таким человеком хочется подружить навсегда, на всю жизнь. И друзья у Петри, наверно, особенные, умные, они все понимают… Там, в его комнате, конечно, был не вор, а друг. И он видел, как Илийка уносил скрипку. Но ничего не сказал. Дела, видно, у него были поважнее скрипки… А он, Илийка, чуть все не испортил. Если бы его заметил Стефанеску, тогда… тогда было бы очень плохо и ему, и тому, кто был с ним в комнате Петри… Нет, больше ничего такого делать не надо.

Илийка и Михай дают клятву

Солнце по-весеннему ярко светило в маленькое окошко, и желтые квадраты лежали на сыром полу, с которого поднимался едва заметный пар. Стоя на коленях, Ануца терла веником — пол. Она всегда держала его в такой чистоте, словно доски только что настлали.

Илийка, подобрав ноги, сидел на сундуке и рассматривал журнал, принесенный Мариорой, который ей иногда давала продавщица книжного магазина.

— Мне не разрешила, а сама затеяла мытье, — сказал Илийка. — Всю неделю у других работаешь, хоть дома отдохни.

— Отдохни! А кто комнату уберет? Мариора так поздно теперь возвращается с завода, ей некогда. Бог простит, что работаю в воскресенье. Вот когда ты подрастешь, легче будет.

— Завтра возьму еще сигарет, и, может, заработаю несколько лей, — уныло заметил Илийка, отодвигая журнал.

— Ты целыми днями бегаешь по городу, а толку мало. Илийка молчал. Мать была права.

— Некоторые мальчики совсем неплохо зарабатывают.

— Потому что выпрашивают деньги или вынимают незаметно из запечатанной пачки сигареты.

Илийка закрыл журнал и рассеянно смотрел, как играли на стене «зайчики».

— Мама, а у меня новость! — с порога крикнула Мариора, вбегая в комнату. Она присела на край сундука и заговорила: — В котельную нужен паренек, помогать старику Ротару. С мастером уже говорили об Илийке. Это ничего, — повернулась она к брату, — что начнешь с котельной, потом, может быть, в цех перейдешь.

— Мариора, я пойду на завод! Ты молодец, Мариора! — И Илийка, вскочив с сундука, закружился с сестрой по комнате.

— Перестаньте топтать пол, — больше для порядка сказала Ануца, с улыбкой наблюдая за ними. — Илийка, перестань!.. А ты, Мариора, расскажи все толком.

Ануца вытерла последнюю половицу, сполоснула тряпку, повесила ее на краешек плиты.

— Что ж рассказывать? Мастер обещал взять Илийку — вот и все, — нетерпеливо ответила Мариора.

— Даром? — недоверчиво покачала головой мать.

— Конечно, не даром. Он без денег шагу не ступит, мерзкий паук этот Ион Лунгу, — зло проговорила Мариора.

— В мое время девушки не разговаривали так, как ты, — остановила дочку Ануца.

— А я вот говорю, потому что он подлец и негодяи.

— Ну, хорошо, хорошо… Сколько денег ему дать и где их одолжить? — забеспокоилась Ануца.

— С этим улажено, мама, — успокоила ее Мариора.

— Я не понимаю.

— Не волнуйся, все в порядке.

Илийка внимательно слушал сестру. Конечно, Кобыш помог. Она потому и не говорит, кто все это сделал. Мама недолюбливает Петрю, считает, что он слишком умный, а быть умным не всегда хорошо.

— Но в котельной тяжело работать… Да и вообще Лунгу еще может передумать, — вздохнула мать.

Даже когда ей сообщали приятное, она радовалась только в первую минуту, а потом начинала бояться, как бы из этого не вышло чего-нибудь плохого.

— Не передумает. Но и нам выбирать тоже не приходится. — Мариора поправила волосы.

— Наслушается на заводе всего… Вот у нас одни крестьянин из соседнего села выучил сына, — историю об ученом сыне Ануца повторяла десять раз. — Он большим человеком стал — работал фельдшером. А ты не захотел…

— Илийка не виноват, он хотел учиться, — вступилась за брата Мариора. — Ты это знаешь.

— Если бы он хотел учиться, то не грубил бы учителю и просил прощения так, как надо.

— Я пойду. — Мариора, взглянув в зеркало (она никогда не забывала посмотреть в зеркало), взялась за ручку двери. — Вместе пойдем завтра на завод, Илийка. А сейчас я схожу к Ротару.

— Я тоже пойду к нему. — Илийка спрыгнул с сундука и взялся за фуражку.

— Ты лучше попозже навестишь его, а сейчас я сбегаю одна, — ответила Мариора и выскочила из комнаты, накинув на плечи платок.

Илийка с завистью посмотрел ей вслед. Он догадался, что Мариора пошла не к Ротару, а к Петре. Домой она запретила ему приходить. Илийка тогда в подземелье хорошо разобрал ее слова: «К нам не ходи». А утром, когда он прибежал в подземелье, Кобыша там не было. Где он сейчас? Илийка представил себе Петрю, улыбающегося чуть прищуренными глазами. Счастливая Мариора, она может его видеть. А Илийка должен ждать, пока Кобыш сам не позовет.

— Я боюсь пускать тебя на завод. Ты меня слышишь, Илийка? — тронула его за плечо мать. Он невольно поморщился: плечо еще болело.

— Не кривись, я дело говорю. Если бы ты хотел учиться, то не грубил бы в школе, а теперь, смотри, не ссорься с мастером на заводе. Ты должен уметь себя вести, как все, и понять раз и навсегда: мы люди маленькие, каждый может тебя обидеть, а ты стерпи, покорись. Терпением и покорностью врагов не наживешь, а люди будут к тебе хорошо относиться. Господина Думитриу, мастера Иона Лунгу ты должен уважать, никому не перечить. Иначе тебя опять выгонят. А человек, чтоб не пропасть, должен всегда быть около какого-нибудь дела. От судьбы не уйдешь. Раз уж родились мы, чтобы терпеть такую жизнь, ничего не поделаешь — судьба.

— Ты всегда говоришь «судьба», «терпеть». Почему мы должны терпеть, мама? — не выдержал Илийка.

Он ненавидел эти слова. Судьба, наверное, старуха, злая, сморщенная. А «терпеть»… Илийка однажды видел из окна, как пьяный бил женщину, — а она ползала, протягивая к нему руки и совсем не защищаясь, только пригибалась под ударами. Это зрелище возбудило в мальчике жалость и гнев. Когда при нем произносили это ненавистное слово, перед ним всегда вставала одна и та же картина.

— Я не хочу терпеть, — упрямо сказал он. — Почему я должен терпеть судьбу?

— Я знаю, откуда у тебя эти мысли и эти «почему». Ты еще мал и должен слушать то, что говорит тебе мать, — строго продолжала Ануца. — А ты слушаешь Петрю. Может, он и знает много, но я больше прожила на свете. Лучше всего работать и ни о чем не думать, ни о чем не спрашивать. Так легче жить. Не слушай, сынок, того, — Ануца провела рукой по смуглой щеке сына, — что старшие станут говорить на заводе. Эти люди плохо кончат… — Мать вздохнула и печально добавила: — А богатые как жили, так и живут. Я, как чувствовала, всегда говорила Мариоре, чтоб она поменьше бывала с Петрей. Вот видишь, чем все кончилось: Петря пропал, соседка говорит-искали его. Наверное, в тюрьме. Все вижу, все понимаю… Господи, убереги ты детей моих от беды, — подняла она глаза на сына и вздохнула.

Когда мать смотрела на него вот так печально, он не мог возражать.

— Не слушай никого, Илийка! — Она порывисто прижала к себе сына. — Тебя им не отдам, маленький мой!

Она смахнула концом платка слезинку, медленно поднялась со скамьи, взяла ведро и вышла.

В комнату белым комком влетел щенок. Илийка схватил его на руки. Он стал такой забавный! Лизнув мальчика в подбородок, щепок вдруг сердито затявкал: в окно кто-то три раза стукнул. «Михай!» — обрадовался Илийка и, прихватив щенка, выбежал на улицу.

— Михай! Уже выздоровел?

— Да. Вечером отец принес стакан красного вина, и сразу все прошло, — небрежно бросил товарищ.

— А я буду работать на заводе, — с гордостью сообщил Илийка.

— Вот хорошо! Где?

— В котельной.

— Теперь там мош Ротару. Он любит поворчать.

— Зато сказки хорошие рассказывает, — возразил Илийка. — Пойдем к нему вечером!

— Хорошо, — охотно согласился Михай.

— Только сначала зайдем в подземелье, я расскажу тебе о моем новом плане, — оживленно сказал Илийка.

— Может, завтра или послезавтра туда пойдем? — жалобно попросил Михай. Он еще не пришел в себя после недавних приключений и ничуть не жаждал новых. — У меня горло болит и грудь, нельзя никуда ходить. Лучше в другой раз.

— Нет, сегодня, — как всегда, твердо сказал Илийка, и товарищ замолчал, зная, что спорить бесполезно. Он только вздохнул и подумал, в какую еще историю хочет его втянуть неугомонный друг.

— Идем, — настойчиво повторил Илийка.

— Подожди… Вон Иляна в окно смотрит, сейчас побежит сплетничать, что я вышел из дому. Мама сказала, чтобы я еще сегодня лежал и никуда не выходил. Посидим, а когда Иляне надоест за мной подсматривать, тогда уйдем.

— Ну, ладно.

Мальчики уселись на скамейке возле ворот. Щенок вертелся на коленях Илийки и, когда его выпустили, бросился к карману Михая.

— Смотри, умный какой стал, — смеялся Илийка.

Михай иногда приносил их питомцу кость или корочку хлеба, но сегодня карманы его были пусты.

— А мастеру старайся не попадаться на глаза — ко всему придирается. Злой, как собака, — наблюдая за попытками щенка добраться до кармана, поучал Михай.

— Ну, что ты, Михай! Мой песик совсем не злой, а ты говоришь — злой, как собака…

Михай рассмеялся и посадил щенка на колени, тот опять потянулся к его карману.

— Илийка, как же так? У собаки до сих пор нет имени. Давай назовем ее Белкой, — предложил Михаи, погладив пушистую белую шерсть щенка.

— Белка? Ну, нет, кто же будет бояться собаки с таким именем? А ои должен быть сильным. Давай назовем его Волком.

— Где ты видел белого волка?

— Ничего что белый. Только Волком назовем, — настаивал Илийка. — Значит, решили: Волк, Волк!

— Ну, Волк так Волк, — согласился Михай.

— Давай приучать его к этому имени.

Михай опустил щенка на землю и стал звать: Волк! Волк! Но тот не обращал никакого внимания на зов и занялся исследованием ближайшей паучьей норы.

— Волк! Волк! — звали мальчики, но щенок даже не оглядывался.

— Ничего, привыкнет, — сказал Илийка. — Я его буду дрессировать.

Взглянув на окна своего дома, Михай обрадованно сообщил:

— Иляна ушла!

— Так пойдем же скорее! — Илийка многое хотел сообщить другу.

В подземелье Михай, разлегшись, как всегда, на сене, заговорил с напускной небрежностью:

— Нам надо было не обращать внимания на стрельбу и плыть через Днестр. — Он взглянул на Илийку, ожидая одобрения за такую храбрость. Но тот только снисходительно улыбнулся.

— Ну, ничего, — несколько смешался Михай. — В следующий раз будем решительнее. Только подождем, пока все успокоится.

— Следующего раза не будет, — задумчиво ответил Илийка.

— Как так — не будет?

— Видишь ли, я об этом говорил с одним человеком…

И торопливо, словно боясь, чтобы его не остановили, Илийка передал ему свой разговор с Петрей.

— Умный человек этот твой знакомый, — со вздохом облегчения произнес Михай. — Я сам давно думал, что у нас ничего не получится, да только тебе не говорил… Ну, вот и хорошо. Значит, через Днестр нам плыть уже не надо?… — Михай блаженно улыбнулся и лег поудобней.

— Да, я остаюсь.

— Ну, я-то один тоже никуда не пойду. Мне совсем не нужны эти приключения. Куда лучше сидеть дома. Это ты ведь меня уговаривал бежать в Россию.

— Да, но я тогда ничего не понимал… И я еще думал… — Он хотел добавить: «там отец», но промолчал.

— А все-таки мне жаль, что мы остаемся, — задумчиво проговорил Михай.

В первую минуту он очень обрадовался, что не нужно плыть через Днестр, что все страхи и волнения, связанные с побегом, позади. Однако, когда он убедился, что Илийка окончательно передумал и что он, Михай, остается на заводе крутить до одурения, до нестерпимой ломоты во всем теле ненавистную ручку сверлильной машины, ему стало не по себе. Не хотелось расставаться с заманчивыми мечтами о побеге в неведомую, чудесную страну. «Значит, все останется так, как есть, долго-долго… Будет опять придираться мастер, и хлеба вволю не поешь, и с утра до вечера крути и крути машину…»

— Что же мы будем делать? — безнадежно спросил Михай.

— Я знаю, что мне делать. Мне надо освободить отца. Он в тюрьме…

Михай приподнялся и с удивлением посмотрел на друга.

— Откуда ты это взял?

— Узнал. Ты мне поможешь, Михай? Ты не испугаешься?

— Ну конечно! А как лее иначе? Ведь мы друзья навсегда. Верно?

— Да.

— Вот видишь! Я буду тебе помогать, чем только смогу.

— Спасибо. Ты настоящий друг. Только нас ведь могут посадить в тюрьму, — предупредил Илийка.

— Друзья должны быть вместе, — твердо произнес Михай.

— Мне мой знакомый говорил: рабочие борются, чтобы лучше жилось. Они хотят сделать революцию. И мой отец этого хотел. Потому его и держат в тюрьме.

— Я тоже слышал про рабочих-коммунистов, — шепотом подтвердил Михай, — и про революцию.

— И если у нас сделают революцию, все изменится. — Илийка помолчал. — Тогда маме уже не нужно будет стирать у Думитриу. Она по ночам спать не может — так руки болят.

— Иляна выздоровеет, я перестану крутить ручку и выучусь на мастера.

— У нас тогда будет, как в Советском Союзе. Я куплю себе краски, кисти, карандаши — все, и нарисую картину. Еще куплю книгу о Спартаке и еще много книг… интересных… И все толстые, чтобы каждую можно было долго читать, — мечтательно сказал Илийка.

— Ты хочешь, чтобы революция была у нас? — в раздумье спросил Михай. Илийка вскочил на ноги.

— Хочу. Рабочие непременно сделают революцию.

И мы будем им помогать.

Михай тоже поднялся.

Илийка очень серьезно взглянул на него и положил обе руки на плечн друга.

— Послушай, Михай, давай поклянемся помогать старшим делать революцию.

— Давай! Я ведь сказал: куда ты, туда и я.

— Поклянемся быть такими, как отец и мой старший друг, — проникновенно произнес Илийка.

Горячая кровь прилила к лицу, когда он достал пионерский галстук.

— Смотри, вот он! Мальчики в России носят его на шее, а мы будем носить его вот здесь. — Он распахнул куртку на груди.

— Его дал тебе твой друг?

— Да. Знаешь, Михай, пионеры надевают галстук и тогда дают клятву.

— И у нас мальчики дают клятву. Я в книге одной читал… Они разрезали себе руку и писали кровью.

— А мы не будем резать руку. Мы поклянемся так, как пионеры в России. Поклянемся, Михай? — тихо спросил Илийка.

— Поклянемся, — так же тихо повторил его товарищ.

Илийка поднял руку над. головой и горячо произнес:

— Я клянусь быть смелым и честным…

— Смелым и честным… — вторил ему Михай.

— Никогда не отступать перед врагом!..

Илийка поднес к губам галстук и, когда Михай последовал его примеру, разорвал галстук пополам и протянул ему вторую половину.

— Видишь, в нем опять три угла — пионеры, комсомольцы и коммунисты. Храни его, Михай.

— Мы всегда будем носить его с собой. Правда?

— Всегда, — подтвердил Илийка.

Он не мог оторвать глаз от галстука. Слабый, мерцающий свет вспыхивал на нем алым пламенем. Мальчик держал в руках плотный шелк, и ему казалось, что капли горячей, живой крови пропитали его.

Друзья выполняют серьезное поручение

Илийка уже несколько дней работал в котельной. Это было, конечно, далеко не то, чего ему хотелось. Михай, хоть и уставал от сверлильной машины, от побегушек, но все-таки присматривался к тому, как работают слесари. Иногда ему удавалось и самому постоять у тисков с напильником в руках. Правда, это случалось очень редко, но все-таки со временем он чему-нибудь может научиться.

Быть в цехе куда интереснее, чем чистить топку и носить уголь. Илийка с удовольствием перешел бы в цех, но об этом пока нечего было и мечтать. Приходилось носить тяжелые ведра с углем, а ненасытная топка просила еще и еще. Когда Илийка приходил домой, у него дрожала ложка в руке, а спина и плечи так болели, будто ему кто-то выкручивал руки.

— Не горюй, так не всегда будет, — как умел, утешал его Михай, хоть Илийка и не жаловался. — Сначала тяжело. И мне было очень трудно.

Ротару тоже как мог старался облегчить мальчику работу.

— Почему вы уголь в подвал ссыпали? — сказал старик мастеру, когда тот пришел в котельную. — Раньше ведь у самой двери, вот здесь, сгружали.

— Раньше в котельной один Антон работал, а теперь вас двое. Вы бездельничать будете, а уголь по ночам красть станут. Ты сам первый и полезешь его воровать, — зло бормотал мастер. — Знаю я вас, разбойников!..

— Что ты плетешь, Лунгу? Когда ты видел, чтобы я хоть кусок угля взял? — возмущался Ротару.

— Не ты, так другой. Все вы воры. Только карманы свои набить стараетесь, — не унимался мастер.

— И дом каменный построить, — добавил старик.

— Ты потише. Я тебе покажу — дом! Забыл, с кем говоришь? Дождешься, что тебя выбросят, старая развалина! — И мастер ушел, хлопнув дверью.

— Не любит, когда ему про дом напоминают. На горькие деньги выстроил его Ион Лунгу. Богатство, политое чужими слезами, не приносит счастья. — Ротару вздохнул и, раскрыв топку, принялся бросать в нее уголь. — Берись за лопату, мальчуган, не стой, разинув рот. Завод — не церковь.

Илийка хорошо знал Ротару, но здесь старик казался совсем иным, чем дома, — строже, суровей. Его немного побаивались. В котельной он все время находил себе дело.

— Там, где работаешь, должно быть чисто. Антону только бы песни распевать, а вот окно протереть не догадался, — ворчал старик, снимая длинной камышиной паутину.

— Ты золу к окну не высыпай, а то сквозняком пыль всюду разметет. Сюда сыпь, ближе к двери, тут удобнее, — поучал Ротару мальчика.

И Илийка добросовестно выполнял все наставления старика.

— Когда работаешь, надо думать. Всякая работа ума требует. Вот, к примеру, как бы ты засыпал сейчас топку? — допытывался старик и после ответа своего ученика долго и подробно пояснял, как подламывать уголь, чтобы воздух лучше проходил из поддувала через колосники в топку.

Антон по привычке заходил в котельную и равнодушно слушал упреки Ротару.

— Видишь, какой у нас порядок. А ты тут такую грязь развел…

— А зачем мне порядок? Я жить здесь не собирался, — ответил Антон.

— Ну, раз тебе поручили котельную, надо ее в порядке содержать.

— Для кого в порядке? Для хозяина? — усмехался юноша.

— Не для хозяина, а для себя. — Ротару не мог понять Антона. — Без работы скучно.

— А мне не скучно. Я петь люблю, — мечтательно говорил Антон. — Ты любишь, Илийка, петь? — обращался он за поддержкой к мальчику.

— Я не умею петь, но я очень люблю слушать, когда другие поют, особенно вы.

— Хороший рабочий должен, прежде всего, любить труд, иначе, какой же он рабочий? — глядя на Илийку, убеждал Ротару Антона.

— Уж такой, какой есть, — не сдавался тот.

— Ты, известно, святой, все свободное время в церкви сидишь. Какой из тебя рабочий? Святой и есть!

— Ненавижу я вашу работу и эту копоть, и железо вокруг, ненавижу завод, — горячился Антон.

Пятна на его щеках становились еще ярче. Он резко поворачивался и уходил.

Конечно, человек должен работать. Но если Антон так поет и он болен, — не надо ему быть на заводе. Илийка тоже предпочел бы ходить в школу или, лучше, учиться рисовать, но, зная, что это невозможно, он терпеливо носил уголь, выгребал шлак и засыпал топку, если Ротару куда-нибудь отлучался. Однако, когда нужно было поднять пар в котле, старик делал это сам.

В котельной Илийка нашел себе развлечение, которое несколько скрашивало однообразие дня. Это была сирена. Та самая сирена, которую вместо станков привез господин Думитриу из Бухареста.

Михай тогда так ждал возвращения хозяина. Привезут сверлильный станок. Не нужно будет крутить ручку древнего сооружения, пока сверловщик с трудом скорее выдавливал, чем высверливал отверстие.

Хозяин вернулся в несколько необычном виде, с пластырем на лбу.

Кроме того, мадам Думитриу несколько раз врывалась в кабинет своего мужа, и оттуда слышался сначала приглушенный говор, который переходил в крик. Слова «мое приданое», «пьяница», «бывший шулер» доносились даже во двор.

Но вскоре мадам Думитриу, переживавшая не первый разлад с мужем, успокоилась и все осталось, как было.

Михай, обливаясь потом, по-прежнему вертел ручку. Рабочий-сверловщик клял господина Думитриу и ломал сверла, за которые у него высчитывали из жалованья в двойном размере. Хозяин, стремясь искупить свои бухарестские грехи, сбавил заработную плату рабочим. Но зато над городом победно басил вот уже третий месяц гудок, неизвестно почему названный сиреной.

Илийка давал гудок в начале и в конце рабочего дня. Он ставил к стене табурет, взбирался на него, чтобы дотянуться до ручки сирены, и басок гудка гремел над двором, над всем городом.

— Довольно, мальчуган, довольно! — кричал старик, стараясь быть услышанным. Илийка с сожалением выпускал ручку.

— Тебе только разреши, — хмурясь говорил Ротару, — так ты целый день готов разрывать мне уши. Ты уже большой, пора поумнеть.

Илийка привык к ворчанию старика и ничего не отвечал.

Однако сегодня мальчик не ждал, пока Ротару охладит его усердие. Он торопился. Ровно в восемь предстоит встреча с Петрей. Никто не должен даже подозревать, куда он пойдет. Никто!

Спрыгнув с табурета и наскоро вытерев потное закопченное лицо, Илийка попрощался — со стариком в вышел на заводской двор.

В воздухе парило, как перед грозой. «Хорошо бы в речке искупаться», — подумал он и, выходя со двора, умерил шаг: бежать неудобно — не мальчишка.

Илийка отыскал в толпе рабочих Михая и шепнул ему несколько слов. Тот утвердительно кивнул головой.

Сделав несколько замысловатых петель по переулкам, мальчик вышел на окраину города, миновал железнодорожную станцию и свернул к старой водокачке.

Осмотревшись, не следят ли за ним, Илийка шмыгнул в густые заросли железнодорожной посадки. В другое время можно было бы поваляться на зеленой, еще не тронутой зноем, сочной траве, пожевать дикий щавель. Но сегодня не до этого.

Он остановился у большого дуба и перевел дыхание. Вот здесь, между сучьями, он положил пачку из-под сигарет и замаскировал ее ветвями.

Илийка подтянулся на руках: коробки не было — значит, он тогда ничего не напутал. А ведь он боялся, что не так выполнил просьбу Петри.

Только почему его еще нет? Илийка принялся ходить взад и вперед. Надо ждать, терпеливо ждать. Сегодня утром в котельной, там, где обычно Илийка вешал свою рабочую куртку, он увидел записку, написанную детским почерком: «Приходи после работы туда, куда ты однажды ходил и где растет большой дуб», а дальше: «Пусть твой дружок подождет тебя у ворот завода».

А Петри нет. Вдруг кто-нибудь подшутил? Нет, не может быть. Про дуб знают только они двое.

Кто-то тронул мальчика за плечо, и он, вздрогнув, обернулся.

— Это вы? Я так и думал, — воскликнул обрадованно.

Петря стал совсем смуглым. А глаза, все такие же живые, веселые, улыбались Илийке.

— Здравствуй! А ты точен, — и Кобыш, как взрослому, тряхнул ему руку. — Значит, догадался?

— Еще бы! Как только прочел, — с гордостью ответил мальчик.

— Я был уверен, что ты поймешь, — улыбнулся Кобыш. — Видишь ли, случилась большая неприятность, и это заставило меня обратиться к тебе и к твоему другу за помощью. Поможешь?

— Только скажите…

— Тогда слушай. Дело очень важное…

Петря помолчал. Влюбленными глазами смотрел мальчик на старшего друга. Вот таким он хотел бы быть — таким же умным и смелым, так же не бояться хозяев, полиции, тюрьмы — ничего не бояться, чтобы его слушали и любили, как Кобыша.

— Возьми это, — продолжал Петря и, оглянувшись по сторонам, протянул Илийке большой плоский пакет. — Смотри, чтобы тебя с ним не поймали. Куда ты спрячешь?

— Сюда! — мальчик распахнул куртку и сунул пакет за пояс.

— Хорошо, совсем незаметно, — осмотрел его Петря. — Слушай дальше. Ты сделаешь так…

Они медленно шли вдоль посадки, пока Кобыш объяснял, что должен делать Илийка.

— Только действуй осторожно, — предупредил он.

— Не беспокойтесь, все сделаю.

Когда они расставались, Кобыш сказал, чуть прищурив глаза:

— А ты очень вырос. Уже меня догоняешь.

Он умел находить настоящие, нужные слова, а вот Мариора все еще считает Илийку мальчиком.

— Потому мы и поручаем тебе большое дело.

— Понимаю, — сдержанно ответил Илийка.

— А это то, что я обещал. Разверни и посмотри, — сказал Кобыш, доставая из кармана другой сверток, поменьше.

Мальчик развернул его и замер от восхищения. Это была коробка с красками, с настоящими масляными красками, о которых он так давно мечтал. Куда девалась его напускная рассудительность, степенность! Обхватив шею Петри, он повис на нем, едва не сбив с ног.

— Нравится? — спросил Кобыш.

— Я нарисую Днестр и подарю вам, — горячо сказал Илийка.

— Только не очень большую картину рисуй, чтобы ее можно было с собой носить, — посоветовал, смеясь, Петря. — Ты же знаешь, я люблю путешествовать. А книгу про твоего Спартака я непременно достану. Ну, беги!..

Илийка медлил, ему хотелось узнать, кто все-таки подложил записку, и он спросил об этом у Петри.

— Ты все узнаешь, только немного позже. Ты должен понимать, что некоторые вещи не надо лишний раз говорить даже самому себе.

— Я не подумал… — смутился Илийка.

— Ничего, привыкнешь не спрашивать. Ну, дружок, желаю тебе удачи и очень на тебя надеюсь. — Кобыш крепко пожал руку мальчику.

— До свидания, Петря! Спасибо за краски!

Только когда они расстались, Илийка вспомнил, что забыл взять с собой несколько лей, которые он уже собрал для браслета. Правда, деньги эти хранились у Михая. Илийка боялся, что мама или Мариора их найдут и начнут расспрашивать: зачем да откуда. Но, может быть, Петря забыл их уговор? Нет, он не мог забыть… Браслет будет блестящий, с цепочкой около замка. Мариоре понравится. Просто удивительно, до чего ей интересны такие пустяки. В прошлом году она купила себе позолоченные сережки и целый день распевала и вертелась у зеркала. Даже волосы стала повыше закалывать, чтобы всем были видны ее сережки. Ну, что ж, наверно, все девушки такие. Вот Иляна младше Мариоры, а тоже всякие бантики на себя цепляет. Ну, раз это им так нравится, пускай забавляются. У мужчин есть дела поважнее. Бот он несет сейчас такие листочки, от которых мастер Лунгу завтра позеленеет от злости, и Стефанеску тоже. Учитель! Какой он учитель, если по ночам выслеживает таких людей, как Петря. Учитель он только для того, чтобы не догадались, кто он на самом деле.

Занятый своими мыслями, Илийка не заметил, как стемнело. Черные грозовые тучи заволокли небо. Вдали ослепительно ярко вспыхивала молния, и уже потом тишину разрывали раскаты грома. Мальчик прибавил шагу: он боялся, что начнется дождь — промокнет драгоценный груз под курткой.

Вступив в черту города, Илийка пошел медленнее, стараясь держаться ближе к домам. Вот, наконец, завод, темный, бесформенный. В переулке остановился. Где-то здесь его должен ждать Михай. Только бы он не ушел. Впрочем, такого еще не было, чтобы друг не выполнил его просьбы. Но он мог лечь вздремнуть и тогда прощай все на свете — проспит до утра. Мальчик прошел еще несколько шагов. Михая не было. «Неужели проспал?» — со страхом подумал Илийка. Но как раз в эту минуту товарищ вынырнул из темноты и шепнул-

— К воротам не подходи, там полицейские.

Мальчики двинулись вдоль забора. Под фонарем, спиной к заводу, действительно стоял полицейский, но он не видел друзей.

Илийке понравилось, что Михай его ни о чем не спрашивает, и он, вполне оценив сдержанность товарища, рассказал ему, зачем им нужно пробраться на завод.

Темными тенями бесшумно крались они, держась поближе к стене, и вскоре очутились в стороне, противоположной воротам.

— Здесь, — шепнул Илийка, останавливаясь. — Я полезу первый.

— Нет, я. У тебя пакет. В случае чего, пусть лучше меня поймают.

Михай стал нащупывать выбоины в мягком камне.

— Если там, во дворе, никого нет, я тихонько свистну.

— Влезай мне на спину, так скорее. — И Илийка прислонился к стене.

Товарищ вскарабкался ему на плечи, уцепился за верхушку стены и, перевалившись через нее, скрылся.

Илийка остался ждать, поминутно оглядываясь.

Ок недаром беспокоился. В эти предмайские дни полиция не дремала. Вокруг завода шныряли какие-то подозрительные люди.

За Илийкой никто не следил. На него вообще не обращали внимания. Подумаешь, еще один мальчишка появился. Может быть, именно поэтому выбор Петри и пал на него.

Сердце Илийки переполняла гордость. Пока он говорил с Петрей, торопился к заводу, он еще не совсем прочувствовал, какое большое дело поручил ему Кобыш. И только теперь, по-настоящему оцепив доверие своего старшего друга, подумал: ведь он продолжает то, что делал его отец, то, из-за чего отца так долго держат в тюрьме.

Но где, же Михай? Давно пора подать знак. За это время можно дважды обойти двор. Илийке казалось, что он долго-долго стоит здесь, под стеной. «А вдруг Михая схватили?» Уйти? Нет, ни за что! Надо сделать то, что поручено. Он зайдет с другой стороны и все равно проникнет на завод. Мальчик прислушался. Все ближе, все громче грозовые раскаты. Когда затихал вдали гром, над заводом нависала чуткая тишина. Вот в такую минуту и услышал Илийка приглушенный свист.

Он припал к стене и стал взбираться. Но это оказалось не так-то просто. Мешал пакет под курткой. Мальчик сорвался. Еще и еще раз повторял он свои попытки, в кровь поранил руки, обломал ногти, хотя и не чувствовал боли. «Надо двигаться спокойно и медленно», — решил мальчик, опять карабкаясь наверх. Медленно, чтобы не потерять равновесия, поднял он руку и ухватился за верх стены… Перепрыгнул. Острая боль свела ногу.

Рядом уже стоял Михай.

— Я ждал, пока оба сторожа вернутся к воротам, теперь они там курят, — прошептал он на ухо. — Мы влезем в цех через крайнее окно, там нет стекла.

Согнувшись, они осторожно пробрались к цеху. Просунув руку в окно, Михай нащупал задвижку — окно послушно отворилось.

Очутившись внутри, Илийка развернул пакет. В нем были очень тоненькие, сложенные вчетверо листки бумаги.

— Смотри, все приготовили, даже сложили, — заметил Михай.

— Еще бы. Ну, начинай оттуда, а я — отсюда.

Бесшумно двигаясь по цеху, мальчики торопливо просовывали листки в щели рабочих ящиков у станков. Несколько штук положили под дверь помещения, где хранился инструмент.

Мастер приходит позже, он не заметит листовок, раньше их увидят рабочие и успеют прочесть,

Окончив работу, друзья той же дорогой выбрались во двор. Около столярного цеха, где были сложены доски, Михай спрятал оставшиеся листовки.

— Завтра рабочие примутся пилить и найдут их, — сказал Илийка.

Вдруг совсем близко послышался окрик:

— Кто здесь ходит?

Мальчики прижались к стене.

— Кто там? — повторил тот лее голос. Щелкнул курок. Вспышка молнии на секунду вырвала из мрака две фигуры. Илийка узнал сторожа, вторым был полицейский.

— Тебе показалось, — спокойно пробасил сторож.

— Нет, я слышал шум, — настаивал полицейский.

— Крысы, наверное. Их тьма-тьмущая в столярном.

— Все-таки пойдем, посмотрим.

Илийка присел на корточки у самого здания, за большой железной бочкой. Михай сделал то же самое.

Шаги приближались.

Если опять вспыхнет молния, их непременно увидят.

У Илийки заныло в груди, мурашки побежали к самым кончикам пальцев. Он подумал, что тогда, у Днестра, не было так страшно, там все касалось только его одного, а сейчас он отвечал за дело, не только свое, по и Петри, и многих других…

Шаги совсем рядом.

Заметили! Бежать… тогда ничего не узнают. Но припомнились слова Петри: «Выдержка и еще раз выдержка».

Внезапно где-то над крышей раздался крик. Илийка вздрогнул. Лоб, руки, шея покрылись потом.

— Что это? Неужели сова? — услышал он голос полицейского и с ужасом заметил около себя огромный сапог.

— Проклятая птица! Никак не привыкну к ее противному голосу, — прогудел в ответ бас. — Идем, а то вот-вот гроза начнется. Вымокнем. Дай-ка твоего табачку, он крепче.

Сторож и полицейский повернули назад. Их шаги звучали все тише, тише и, наконец, замерли.

— Помоги мне, — попросил Илийка.

Мальчики быстро добрались до стены.

— Что с тобой? Ты хромаешь? — встревожился Михай.

— Ушиб немножко ногу.

Он с трудом взобрался на стену и, когда прыгнул, хоть друг и постарался поддержать, застонал.

— Обхвати меня рукой за шею и обопрись покрепче, — шептал Михай, — быстрее дойдем.

И он положил руку товарища себе на плечо.

— Я теперь совсем не боялся, — развязно начал Михай. — Ничуть не было страшно.

— А я здорово боялся, — тихо ответил Илийка.

— Никогда тебя не поймешь, — смущенно заметил приятель. — Вообще-то я тоже боялся…

— Помолчи, потом…

Крупные капли дождя упали Илийке на шею. Запахло пылью, ветер зашумел в листве. Вдруг на какую-то долю секунды все зàтиxлo, и хлынул ливень. Тяжелый, густой, он весело застучал по растрескавшейся земле, наполняя канавы, разливая глубокие лужи.

— Начнись дождь немного раньше — ничего бы мы не смогли сделать, все листовки промокли бы.

— А дождь как раз вовремя, — убежденно сказал Михай. — Кукуруза, хлеб поднимется. Дождь очень нужен полям.

Они помолчали.

— Ой, если бы ты знал, что мне подарил мой знакомый! — Илийка только сейчас вспомнил о коробочке, лежавшей у него в кармане куртки.

— Откуда мне знать?

— Ну, а как ты думаешь, что?

— Не знаю.

— Угадай.

— Ну, какой ты! Не умею я отгадывать. Я бы хотел, чтобы это был кусок брынзы и большой круглый хлеб. — Михай даже проглотил слюну.

— Эх, ты! Брынза, хлеб… — безнадежно махнул рукой Илийка. — Краски он мне подарил! Краски!

— Ну?! — удивился Михай. — Вот здорово! Кто же он такой, твой знакомый? Как его зовут?

— Мой старший друг — вот и все, — с теплотой в голосе сказал Илийка, припоминая свой недавний разговор с Кобышем.

— Покажи краски, — попросил Михай.

— Разве ты в темноте что-нибудь увидишь?

— Тогда завтра, хорошо?

— Хорошо.

Дождь шел порывами. То усиливаясь, он словно бичом хлестал по мостовой, то утихал, дробно стуча крупными каплями о камни.

— Больно? Ты потерпи, сейчас дома будем, — участливо говорил Михай. — Может, у меня переночуешь? Я теперь сплю в сарае.

— Нет, домой пойду.

— А что ты маме скажешь?

— Она уехала к тетке в деревню, несколько дней там пробудет, — ответил Илийка. — Да не тащи меня так, я дойду, недалеко ведь.

— Илийка, где ты взял эти листовки? — задал Михай вопрос, по-видимому все время занимавший его.

— Ты все узнаешь немного позже, — повторил Илийка слова Кобыша. — Есть, Михай, вещи, которые нельзя говорить никому, даже самому себе нельзя их повторять лишний раз. Только ты не обижайся.

— Я не обижаюсь, даже ни капельки.

— Я тоже мало знаю.

— Хорошо у нас все получилось, правда?

— Вдвоем всегда хорошо.

Когда они подошли к дому, дождь уже стихал.

— Ну, наконец-то добрались, — облегченно вздохнул Илийка. Михан проводил товарища до дверей и, попрощавшись, ушел.

Мариора поджидала брата, сидя у стола. Она быстро поднялась ему навстречу, помогла раздеться и только тогда спросила:

— Где ты ходишь под таким дождем, да еще ночью?

— С Михаем задержался.

— Неправда. Я должна знать, где ты пропадаешь. Это уже второй раз…

«И вовсе не второй, а третий», — подумал Илийка.

— Я не хочу жаловаться маме, но скажи, куда ты ходишь?

Илийка молча проковылял к своему сундуку и стал раздеваться.

— Что у тебя с ногой? — забеспокоилась сестра. — Покажи. Ты вывихнул? Ложись скорее. — И она принялась помогать брату стаскивать ботинок, побежала к ведру и, смочив полотенце, приложила его к ноге.

— Упрямый мальчишка, — говорила она, развешивая одежду брата, — почему ты мне не расскажешь? Подумаешь, какие секреты!

— Никаких секретов, просто ходили гулять.

— А я вот знаю, где вы были, — рассмеялась Мариора, садясь около него.

— Если знаешь, скажи.

— Карусель крутили. Вчера там Митря Мадриган тоже был.

— Митря? С нашего завода? Что он говорил? Какая там карусель?

— Там внутри есть рычаг, который он крутит, а потом один раз катается. А вчера он еще помогал убирать карусель. И сегодня опять туда побежал. Тоже, наверное, под дождем вымок.

— А музыка там играет? — спросил Илийка, оставляя без внимания последнее замечание сестры.

— И музыка.

— А мы с Михаем ничего не знали.

— Не притворяйся. Как только Митря мне начал рассказывать, я сразу подумала, что вы туда побежите.

Илийка рассмеялся и решил завтра после работы пойти с Михаем в сад и посмотреть карусель.

«Сказать Мариоре про краски или не говорить? — никак не мог решить Илийка. Засунув руку под подушку, он прикоснулся к продолговатой коробке. — Нет, лучше не нужно».

— Слушай, Мариора, что бы тебе больше всего хотелось иметь? — с притворным равнодушием спросил Илийка.

Мариора удивленно взглянула на него, потом рассмеялась:

— Я бы хотела иметь новый дом с железной крышей, чтобы с потолка не капало. А то вон пришлось всякие черепки подставлять, чуть постели не намокли.

— Крышу я починю, — виновато заметил Илийка. Он давно собирался заняться крышей, да все его отвлекали разные срочные дела. — Ну, а если не дом?

— Тогда я хотела бы иметь часики, — ответила лукаво Мариора. Она догадалась, конечно, для чего Илийка задавал эти вопросы.

— Может быть, тебе хотелось бы иметь что-нибудь подешевле? — приставал к ней Илийка.

— Бутылочку из-под духов, — ответила Мариора и так весело рассмеялась, что Илийка, уже готовый на нее обидеться, тоже улыбнулся.

— С тобой никогда нельзя поговорить серьезно. — Илийка натянул на плечи жакет, которым его укрыла сестра, и уткнулся в подушку. Мариора встала, подошла к окну и выглянула на улицу.

— Чего ты не ложишься? — опять поднял голову Илийка.

Сестра обернулась и улыбаясь ответила:

— Спи, я переменю тебе компресс и тогда лягу. — Она подошла и села у изголовья брата.

Скоро Илийка уснул и даже стал сладко похрапывать. Мариора склонилась над братом. Он лежал на спине, и лицо его казалось совсем взрослым. Она отвела со лба пряди темных волос. Лицо брата напомнило ей вдруг что-то очень давнее, знакомое, родное. Девушка провела пальцем по широким густым бровям. Он нахмурился. Она даже вздрогнула — перед ней было лицо отца, тогда, в последнюю ночь…

Илийка сбивает полицейского с толку

… Наутро завод жужжал, как большой улей. Рабочие собирались группами. Проходя по двору, Илийка уловил обрывки фраз:

— В этом году собираются встречать Май!

— А полиция?

— Что-полиция?

— Разгонит.

— Не разгонит. Все можно так устроить, что комар носа не подточит.

— Она и знать не будет.

«Это в листовке про Май… И никто не догадывается, что это мы с Михаем их положили», — подумал мальчик. Вот и старик Ротару что-то поспешно сунул в карман, когда заскрипела дверь в котельную. Прячет листовку от него, Илийки, ту самую листовку, которую они с Михаем подсунули под дверь котельной.

— Здравствуйте! Какое теплое утро сегодня, — весело сказал Илийка, делая вид, что ничего не заметил. — Скоро май.

— Здравствуй! Что это ты о мае заговорил? — подозрительно глянул на мальчика старик.

— Все об этом говорят и читают что-то, — беспечно ответил тот. — Наверное, листовку.

— Тише ты, — прикрикнул на него Ротару.

— Давайте и мы прочтем…

— За чтение в полицию заберут и с завода выгонят.

Старик был сегодня в приподнятом настроении. Он двигался быстрее обычного, и его зеленоватые глаза поблескивали веселыми искорками, поэтому Илийка уверенно продолжал:

— А кто будет знать, что мы читали? Ведь вы никому не скажете?

Помолчав, Ротару взглянул испытующе на своего помощника и проговорил:

— Я-то не скажу.

— Ну, тогда давайте вашу листовку, я прочту, а вы посторожите у входа.

— А ты откуда знаешь, что она у меня есть? Вот как отдеру тебя за уши!.. — грозно — закричал Ротару и даже сделал шаг вперед.

— А листовка из рукава не выпадет? — лукаво спросил Илийка.

— Ах ты, господи, — в замешательстве произнес старик. — От тебя не отвяжешься. — Но ему и самому уж очень хотелось узнать, что написано в листовке, и Ротару миролюбиво заключил: — На, читай, я постою у дверей.

Илийка взял листок.

— Это к нам обращается Коммунистическая партия, — гордо заявил он и начал читать.:

— «Товарищи, братья! Наступает наш пролетарский праздник — 1-e Мая. В этот день трудящиеся всех стран демонстрируют свое единство, свое стремление к свободе. Вместе со всеми рабочими мира мы торжественно отметим наш праздник».

Илийка читал торопливо, и старик несколько раз останавливал его и просил повторить.

— «Никакими полицейскими мерами нас не запугать. Рабочее движение ширится. Пролетариат требует политической свободы».

— Политической свободы! — повторил Ротару и бережно коснулся тонкого листка огрубелым утолщенным в суставах пальцем. — Теперь все об этом говорят.

— Да. Пусть не сажают в тюрьму людей. Если бы все рабочие так сказали, они б не посмели… всех выпустили бы… — взволнованно говорил Илийка.

Ротару удивленно поднял свои лохматые брови.

— А ты, мальчуган, оказывается, разбираешься.

— Так нельзя ведь, чтобы люди всю жизнь в тюрьме были. Это не только потому, что отец… Я про других тоже, про всех говорю, — горячо продолжал Илийка.

— Правильно, мальчуган. Но политическая свобода — это не только освобождение заключенных, это кое-что поважнее, — значительно произнес старик.

— Вы мне скажите…

— Читай, читай, — прервал его Ротару, — потом поговорим.

Илийка продолжал:

— «Мы готовимся к решающей схватке, и недалек тот час, когда народы мира объединятся и выступят в последний, решительный бой за правду, за свободу, за социализм.

Пролетарии…»

Старик вдруг резко повернулся.

— Мастер… — шепнул он. — Бросай в топку!

Но Илийка медлил. Только две строки остались недочитанными. Мальчик хотел спрятать листовку-не будет же мастер его обыскивать, но Ротару выхватил ее и бросил в огонь.

— Что ты жжешь, кочегар? — подскочил к старику Лунгу. Его маленькое острое личико никак не вязалось с толстой фигурой. Да, он действительно очень похож на отъевшуюся крысу.

— Что ты бросил в огонь?

— Кусок бумаги, смотрю, хороша ли тяга, — небрежно заметил Ротару и взялся за лопату. — Н-у-ка, мальчуган, принеси угля.

— Подожди! Что он делал, что он бросил в печь? — подступил мастер к Илийке.

— Почем я знаю? Бумагу, — увильнул от ответа Илийка и подумал: «Что, злишься, жирная крыса?»

— Такую? — мастер вынул из кармана прокламацию.

— Покажите-ка. Я хочу разглядеть, — сказал Илийка и, схватив листовку, торопливо прочел последние строки:

— «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Комитет Коммунистической…»

У Лунгу над верхней губой углубились две острые складки, и боковые желтые зубы обнажились.

— Дай сюда! Кто тебе разрешил читать? — Мастер вырвал из рук мальчика листовку. — Такую он жег?

— Нет, та была с картинками. Две женщины идут по канату, а мужчина, похожий па. вас, — большой такой и красивый — держит на цепи медведя, — говорил он, припоминая крикливые афиши цирка.

— Дурак! За дерзость ты еще ответишь! — выругался Лунгу, направляясь к двери.

— Нехорошо дерзить мастеру. Разве ты не видишь; как он старается для хозяина и для полиции, — улыбнулся старик и заговорщически подмигнул. Илийка редко видел Ротару улыбающимся. Лицо его, покрытое сеткой глубоких морщин, тогда становилось приветливым и ласковым.

— А ведь когда-то Лунгу не был таким, — опять нахмурившись, сказал старик, — работал и жил впроголодь, как и все.

— И стал мастером?

— Спина у него мягкая, гнется, глаза льстивые, а руки хватают, что плохо лежит. Вот и стал господином Лунгу. Он за те штрафы, что с рабочих дерет, особняк построил. А отец его так батраком и помер.

— Отчего же он отцу не помогал?

— У таких, как Лунгу, нет родни. Для них деньги — и отец, и мать. Ну, довольно болтать, берись за работу.

Илийка начал было сгребать уголь, но тут его вызвали в контору. В кабинете хозяина было двое рабочих и приятель Антона — Митря Мадриган, молодой слесарь, похожий на цыгана, тот, что, по словам Мариоры, вчера крутил карусель.

За большим столом сидел полицейский с бычьей шеей и багровым лицом. Отдуваясь, он поминутно вытирал клетчатым платком голый лоснящийся череп. Ему было нестерпимо жарко. Другой полицейский, худой и желтый, примостился с краю. Хозяин завода, господни Думитриу, похожий на картинку с витрины парикмахерской, стоял между ними и курил. У него был такой же небольшой прямой нос и темные глаза, как и у Иордана, тщательно расчесанные усы. Очень черные бачки спускались острыми углами на бледные щеки. Возле уха белело пятнышко пудры. Редкие волосы, сильно тронутые сединой, обильно напомаженные, лежали волосок к волоску и по замыслу парикмахера должны были прикрывать лысину.

Илийка, рассмотрев высокого и очень тонкого в талии хозяина, решил, что он похож иа осу.

— Пойди сюда, Крецу. — Господин Думитриу старался говорить ласково, но голос у него скрипел, как немазаниая каруца.

Когда мальчик подошел, хозяин указал ему на листовку, лежащую на столе.

— Ты видел, чтобы кто-нибудь читал эту бумажку? Илийка нагнулся над столом, рассматривая листок. — Смотри внимательнее. Видел ты где-нибудь эту бумажку? — Хозяин напряженно улыбнулся.

— Видел.

Илийка поймал на себе настороженно-презрительный взгляд Мадригана.

— Ну вот, — повернулся хозяин к молодому слесарю, — а ты говоришь, что на заводе не было листовок.

— Крецу, говори нам всю правду. — Багровый полицейский, не отрывая светлых навыкате глаз от Илийки, подался вперед, навалился на стол.

— Боюсь говорить. Потом мне плохо придется.

Цыганские глаза Митри злобно сверкнули. Он стиснул челюсти так, что было видно, как под смуглой кожей перекатываются желваки. Сухое лицо с тонким костистым носом отражало то гнев, то презрение, то насмешку.

— А ты не бойся, говори, милый, — подбодрил хозяин Илийку, который всем своим видом изображал робость.

— Да говори же, не бойся! — нетерпеливо прикрикнул полицейский. Он так и застыл с клетчатым платком в руках, не успев поднести его к лысому черепу.

— Я скажу.

— Вот и хорошо. Так где ты видел эту бумагу, кто ее принес? — голос Думитриу стал тихим и еще более хриплым, как будто ему сдавили горло. Он подошел ближе сложил руку на плечо мальчика.

— Эту бумагу принес на завод и дал мне прочесть мастер Лунгу, — раздельно произнес Илийка, с простоватым видом оглядывая присутствующих.

Хозяин отдернул руку.

Одна бровь Митри вдруг подскочила кверху, глаза заискрились еле сдерживаемым смехом.

— Только я боюсь, он будет потом ко мне придираться, — робко продолжал Илийка.

— Кто? Мастер? — Полицейский опустил, наконец, руку с клетчатым платком на стол и, уставившись на мальчика своими рачьими глазами, спросил: — А ты не врешь?

— Что вы? Разве я посмел бы такое выдумать на господина мастера? Господин Лунгу принес ее нам в котельную и дал мне посмотреть. Там написано: «Надо бороться за правду, за свободу, за социализм!»

— Замолчи! — крикнул полицейский, опять наваливаясь на стол.

— Ты дурак или притворяешься дураком? — рассердился господин Думитриу.

— Зачем притворяться? Вы спрашивали-я отвечал, — простодушно пожал плечами Илийка. — Позовите мастера и тогда ругайтесь, если я вру.

Илийка обиженно стал царапать паркет носком дырявого ботинка.

— Это интересно! — проговорил толстый полицейский и многозначительно взглянул на Думитриу. — Вы уверены в своем мастере?

— Еще бы! — бросил хозяин и досадливо поморщился. — А ты уходи! — Он сердито посмотрел на Илийку. — Бестолковый мальчишка!

Другой полицейский записал себе в книжечку фамилию мастера.

Илийка медленно пошел к двери.

— Подойди сюда, — повернулся багровый полицейский к Митре, — не таращь свои глазищи. Так ты говоришь, что не видел листовок…

Дальше Илийка не слышал, дверь за ним захлопнулась.

В котельной мальчика с нетерпением ожидал Ротару.

— Ну, зачем тебя вызывали? Говори скорее, — стал допытываться он, едва Илийка переступил порог.

— Хотели узнать, кто по заводу разбросал листовки, будто я умею отгадывать, — равнодушно ответил мальчик. — И спрашивал еще, кто их читал.

— Ну, и ты?…

— Что я? — проговорил мальчик с тем же простоватым видом, с каким отвечал хозяину. — Я сказал, как было: видел листовку у мастера — вот и все.

— Э, да ты, я вижу, хитрый, как муха.

Илийка рассмеялся.

Ротару поднял на него глаза и грустно произнес:

— Мой Захарий был таким же, как ты, мальчуган.

— А где он теперь? — насторожился Илийка.

Старик долго не отвечал, потом провел рукой по лицу и проговорил:

— Нет его со мной. Когда горели усадьбы богачей в семнадцатом году, Захарий был с народом. Он ушел к Григорию Котовскому, славному нашему богатырю. У Днестра Захария тяжело ранили, так передавали люди, и еще говорили, что Котовский взял его с собой туда, иа ту сторону.

— Он жив? Он там, в России? — прошептал Илийка. — Какой он счастливый.

— Ты думаешь, он жив?

Что мог знать об этом Илийка? Но Ротару взволновали с таким чувством произнесенные мальчиком слова — «он жив», и старик коснулся своей огрубелой ладонью его смуглой щеки.

— А ну иди уголь сгружать, — заорал мастер, внезапно появляясь в дверях. — Слышишь, Крецу!

— Это не его дело — сгружать, — вступился Ротару. — Ему и здесь хватает работы.

— Не вмешивайся, старая развалина, скажи спасибо, что еще иа заводе держат! — прикрикнул Лунгу.

Илийка молча надел куртку и вышел.

— Я тебе покажу, как наговаривать, — шипел мастер, — я тебя научу. Ты еще не знаешь, кто такой Лунгу!

— Куда сгружать? — равнодушно спросил Илийка, останавливаясь около площадки с углем.

— Сюда, в погреб, — буркнул Лунгу.

Илийка взялся за лопату. Мастер все не уходил, наблюдая за ним. Сначала мальчик сгружал проворно. Но скоро он почувствовал, что лопата очень тяжела и велика для него, а пузыри на ладонях, только начавшие подживать, нестерпимо поют. Но Илийка работал, не останавливаясь. Он понимал, что теперь Лунгу будет искать любой предлог, чтобы выгнать его с завода.

— Трепать языком куда легче, чем работать, — злорадно проговорил мастер, заметив, что движения Илийки стали медленнее и неувереннее. — Нет, не будет из тебя толку, как я посмотрю.

Мальчик прикусил губу. Ему казалось, что гора угля ничуть не уменьшается, хоть он уже столько лопат сбросил в погреб. Теперь уже не только горели раны, ныли плечи, шея. А мастер и не думал уходить: он присел в тени и закурил.

Нет, не осилить ему этой горы угля, но хотя бы еще немного продержаться. За него ведь некому вступиться. Вот если бы Петря Кобыш был здесь, тогда другое дело. А мастер будет торчать над душой, пока лопата не выпадет из рук, и тогда его, Илийку, прогонят. Лунгу, наверное, уже взял с кого-нибудь деньги, чтобы пристроить в кочегарку на освободившееся место. Опять придется торговать сигаретами.

— Вас какой-то заказчик искал, кажется, в контору пошел, — крикнул Антон мастеру.

— Кто? Где он? — отозвался Лунгу. Но Антон уже. скрылся за стеной цеха.

— Если через час ты не кончишь здесь копаться, — пеняй на себя, — проговорил мастер, поднимаясь.

Оставшись один, Илийка бросил лопату и попытался перевязать ладони кусками тряпок.

— Давай лопату, быстро… — шепнул Антон, появляясь из-за угла кочегарки. — Стань там, у стены, и предупреди, если кто-нибудь пройдет мимо.

— А вы, как же вы?… Вам ведь будет тяжело… — начал было Илийка, по Антон уже принялся за работу.

— Ты не сюда смотри, а туда, — показал Антон глазами на двор.

К счастью, стена столярного цеха заслоняла их от посторонних глаз.

Илийка даже не предполагал, что в высохшем — теле Антона есть столько силы. Антон проворно орудовал лопатой, и гора угля уменьшалась на глазах. Закашлявшись, он отвернулся и, вытерев рот, проворно спрягал платок.

— Я отдохнул, теперь я поработаю, — подошел к нему Илийка.

— Как бы Лунгу не явился сюда. Иди, — отстранил его тот.

Когда Илийка снова взялся за лопату, Антон в изнеможении привалился к стене.

Теперь Илийке работалось легче. Поступок Антона пробудил в нем хорошее, большое чувство.

Вокруг друзья, которые поддержат, придут на помощь.

Теперь и ладони меньше болели.

Антон еще немного помог и, когда на площадке осталось всего несколько ведер, исчез так же неожиданно, как и появился.

Закончив работу, Илийка пошел в котельную и у самых ее дверей столкнулся с мастером.

— Прогуливаешься?! А работать я за тебя буду? — вскипел мастер, обрадовавшись, что может дать волю своему гневу.

— Я уже весь уголь сгрузил, — спокойно ответил Илийка. — Можете пойти посмотреть.

— Ну, все равно… ты… бездельник… — ничего лучшего не смог придумать Лунгу. Но мальчик уже скрылся в дверях котельной.

Мальчики попадают в цирк

Вечером Илийка, несмотря на усталость, разыскал Михая и позвал его смотреть карусель.

— Сначала надо пожрать. Какие могут быть развлечения на пустой желудок? — заявил приятель.

Пришлось сначала сходить домой.

Когда Илийка вышел на улицу, ему повстречалась сестра Михая.

— Здравствуй, Иляна! Ты куда?

— На карусели хочется покататься, — ответила девочка и озабоченно поправила новый поясок из пестрой дешевой ткани. — Я никогда не видела карусели.

— Я тоже не видел. Пойдем вместе, хочешь? — предложил Илийка.

— Как вместе? Вдвоем?

— С Михаем.

— Он рассердится, когда узнает, что я пойду с вами.

— Не рассердится. Только подождем его.

Ее бледное личико с острым подбородком, совсем как у козочки, выражало сомнение. Но она ничего не сказала и только улыбнулась. Когда она улыбалась, он забывал, какие у нее тонкие руки и ноги, забывал про ее кашель и готов был предложить побегать так, как предложил бы Михаю.

— Втроем интереснее идти — веселее, — сказал он.

Михай, увидев сестру, недовольно поморщился.

— Пусть идет с нами, — вступился Илийка. — Разве она помешает?!

— Ладно уж, пусть идет, если ей непременно надо идти сегодня же, — небрежно произнес Михай.

— И чего вы всегда ссоритесь, не понимаю. Мы с Maриорой никогда не ссоримся.

— Так то Мариора. Она ведь не жалуется на тебя по пустякам, не плачет и не кричит на весь дом, если ее нечаянно толкнешь.

— Мариора взрослая, — заметила Иляна, уже готовая начать ссору, — а ты меня нарочно толкаешь, потому что вырос такой здоровенный, и вещи мои всегда хватаешь…

— Не беру я ничего, — оправдывался Михай.

— Все баночки у меня перетаскал, и лоскут большой тоже.

— Выдумываешь… — Михай запнулся, взглянув на Илийку. Злополучные баночки понадобились для смолы, а цветным лоскутом пришлось залатать рубаху перед тем, как ее просмолить.

— А если бы и взял, — сейчас же нашелся Михай. Он вообще в ссорах с сестрой проявлял большую находчивость. — Все равно, зачем было такой шум подымать?

— Перестань! Слышишь, Михай! — вмешался Илийка.

— Мне что… я могу и помолчать. — Товарищ обиженно засопел.

— Я буду кататься на карусели, а Михай нет, — как ни в чем не бывало, опять заговорила Иляна.

— Почему? — не выдержал Михай. — Почему это ты будешь кататься, а я нет?

Илийка рассмеялся. Когда его друг разговаривал с сестрой и сводил с ней бесконечные счеты, трудно было представить, что это тот самый Михаи, каким его знали на заводе.

— У меня есть деньги, — сообщила она. — А у тебя нет.

— Тебе мама всегда дает деньги, а мне ни лея… Слушай, Иляна, будь хорошей сестрой: дай половину.

— Не дам. — Иляна плотно сжала кулак и спрятала его за спину. Михай схватил ее за руку. Илийка остановил приятеля. Он кое-что придумал, они с Михаем тоже покатаются на карусели.

Из-за ограды доносилась мелодия старинной польки.

Все трое вошли в ворота.

— Вот она, вот. — Илийка указал влево, где на возвышенности стояла карусель.

— Как красиво! Вы только посмотрите, как красиво!..

Иляна даже голову склонила набок, любуясь необычайным зрелищем.

Лучи заходящего солнца зажгли уцелевшую кое-где позолоту, рассыпали светотени на пестром тряпье, спадавшем с полукруглого купола.

— Словно волшебный шатер! — воскликнул Илийка. — А кони! Если издали смотреть, они совсем как настоящие.

— Тебе тоже нравится! — обрадовалась Иляна.

Михай, пожав плечами, молча пошел к карусели.

Скрещенные доски с углублением посредине еще можно было принять за самолет, но у этих деревянных обрубков только воображение Илийки находило сходство с настоящими конями. А Михай прежде всего видел толстые подпорки у них под квадратным брюхом, свалявшуюся мочалу вместо хвоста и ноги, какие бывают у слонов на картинках.

Однако любителей верховой езды было много и среди взрослых, и среди детей.

— Я хочу покататься на лошади, — повернулась к Илийке Иляна.

— Садись на скамейку, а то еще свалишься, — буркнул Михай.

Но сестра не удостоила его ответом, даже головы не повернула.

— Кататься, наверное, очень приятно, — продолжала она — Кружишься, как будто танцуешь.

Илийка не мог ответить, насколько приятно и интересно вертеться все время по кругу, да еще в одну сторону. По выражению лиц катающихся это трудно было определить. Одни сидели с каменными лицами, точно выподняли какую-то очень нужную и не весьма приятную обязанность, другие весело переговаривались, щелкали семечки, без особого стеснения сплевывая в толпу около карусели.

Любопытные, расположившиеся вокруг вертящейся площадки, отпускали шуточки и давали всевозможные «практические», иногда довольно ехидные советы лихим наездникам.

И над всей этой шумливой толпой, заглушая говор и взрывы смеха, неслись пронзительные звуки польки.

Едва карусель остановилась, как Иляна поспешила занять место. Она крепко ухватилась за пеньковую гриву лошади и блаженно улыбнулась. Но так как зрителей было гораздо больше, чем желающих покататься, а свободных мест сколько угодно, то девочка перешла на самолет, еще через несколько минут она пересела на скамейку и в конце-концов взгромоздилась опять на рыжую ободранную лошадь.

— Не свались со своего рысака! — насмешливо крикнул ей Михай, стараясь скрыть нотки зависти.

Иляне было совсем не страшно. После первого круга, поравнявшись с друзьями, она улыбнулась и помахала им рукой. После второго она уже взглянула на брата серьезно, а когда приблизилась в третий раз, на ее лице не оставалось ни тени удовольствия. Илийке даже показалось, что Иляна побледнела. А карусель вертелась все быстрее и быстрее. Вдруг девочка покачнулась.

— Посмотри! — крикнул Илийка. — С ней что-то неладно.

— Ну, что там еще? — отозвался Михай, но, взглянув на Иляну, заволновался: — Ей и в самом деле плохо… Ой, она упадет… Илийка, она разобьется!.. Что же делать? Иляна! Иляна, держись!

— Голова, наверное, закружилась…

Михай побежал за каруселью вокруг деревянной ограды, натыкаясь на людей, не спуская с сестры испуганных глаз. Илийка бежал за ним. Иляна сидит с внутренней стороны помоста и, если она не удержится на своем скакуне, то упадет туда, где вертятся эти щербатые доски… Ее может раздавить.

— Упадет! Ой, упадет она! — закричал в ужасе Михай и побежал еще быстрей, обгоняя карусель.

Илийка чувствовал, что и у него начинает кружиться голоса. Надо что-то сделать. Спасать Иляну.

— Остановим карусель, — воскликнул он, увидев, как покачнулась Иляна. — Скорее!..

Перепрыгнув ограду, он ухватился за железные прутья скамейки. Его рвануло и потащило вперед. Илийка что было сил уперся в землю. Платформа вздрогнула и пошла медленнее. Мальчик споткнулся о колышки, к которым была прикреплена проволока, тянувшаяся с купола карусели, и упал.

Михай испугался, что платформа изуродует друга.

— Отпусти руку! — закричал он, бросаясь на помощь. Ио Илийка, ухватившись другой рукой за проволоку, уже остановил карусель.

Все это произошло быстро. И только когда мальчики уже были иа платформе, окружающие поняли, что происходит, и поспешили к Иляне.

Ее усадили на скамейке в саду. Кто-то побежал за водой, вокруг охали, шумели.

Глаза Иляны были полузакрыты. Крупные капли пота выступили на лбу и подбородке. Илийка взял ее за руку. Рука была холодная и странно тяжелая. Не поднимая головы со спинки садовой скамейки, девочка взглянула на него и попыталась улыбнуться. Но улыбки не получилось.

— Выпей воды, слышишь, — грубовато сказал Михай и, приподняв голову сестры, поднес стакан к ее пересохшим губам. — Ну пей, тебе говорят. Поможет.

Выпив воды, Иляна действительно почувствовала себя лучше. Она поправила платьице, съехавший набок бантик и села удобнее.

— Ну что, прошло уже? — поинтересовался Илийка.

— Прошло, — кивнула она и виновато взглянула на друзей.

— Это из-за вас, что ли, мне нужно начинать все сначала? — Расталкивая толпу, к приятелям приблизился смуглый худощавый юноша.

— Митря? — удивился Михай, — Ты что тут делаешь?

— Я? Кручу карусель. А вы вот остановили.

— Это все она… наездница, — иронически заметил Михай, который, как только опасность миновала, опять вернулся к своему обычному тону в разговорах с сестрой.

Иляна бодро улыбнулась.

— Только деньги истратила, — укорял ее брат.

Толпа, собравшаяся было у скамейки, расходилась.

— Всегда из-за нее неприятности. Чего она увязалась? Кто ее звал? И карусель Илийка напрасно остановил, пусть бы стукнулась хорошенько, в другой раз не полезла бы. Лучше б я покатался… — сетовал Михан.

— Подожди, — прервал его Илийка.

Он догнал Митрю и условился, что они с Михаем покрутят карусель и получат право разок проехать.

— Хорошо, идите теперь вы, а то мне надоело. Хозяин, думаю, пустит. Ему все равно, кто крутит, лишь бы она не стояла.

— Может, еще хочешь покататься? — ехидно поинтересовался Михай, обращаясь к сестре. — Иди домой, и так за тебя стыдно. Слышишь, иди!

— Хорошо, — покорно ответила Иляна и поднялась со скамьи.

— Ну, вот что. Вы крутите карусель, — заметил Митря, когда девочка отошла, — а мне надо в другое место.

— Куда? — в один голос спросили друзья.

И едва Митря произнес слово «цирк», как мальчики набросились на него с расспросами.

— Неужели они уже выступают?

Илийка сейчас же вспомнил богатыря в желтой рубахе с тросточкой и братьев акробатов, акробатов с афиши.

— Где они выступают?

— И молчит, главное… — обиженно проговорил Михай.

— Сегодня в дровяном сарае первое представление. Туда из сада утром отнесли скамейки. Это неподалеку, — пояснил Митря.

— Знаю, знаю, где это, — воскликнул Илийка. — Пошли в цирк!

— А билет? — уныло спросил Михай. — У нас ведь нет ни лея.

— Вот что, ребята, я схожу к хозяину, может, даст несколько лей, — сказал Митря и побежал к карусели. Вскоре он вернулся.

— Не дал, собака! — Митря с досады сплюнул.

— Ничего, как-нибудь проберемся, — беспечно ответил Илийка.

— Нет, в цирк мы ни за что не пройдем без билета. Я в кино ни разу не попал, а то — цирк, — вздохнул Михай. — Давайте карусель покрутим, хоть на ней покатаемся.

— Ну, нет, сюда мы и завтра успеем. Пойдем.

Дровяной сарай, в котором расположился цирк, находился сразу же за садом. Мальчики уже издали услышали чей-то истошный крик. Они прибавили шагу и вскоре очутились перед длинным невысоким строением.

— Лучшие цирковые артисты индейцы братья Фереро! Маг и чародей из Индии Ибрагим… — доносилось сверху.

Илийка поднял голову. Из слухового окна выглядывала обсыпанная мукой рожа с растянутым до ушей ртом и черными треугольниками бровей на лбу.

— Смотри, какой смешной клоун! — восхитился Илийка, показывая наверх.

Рожа скорчила уморительную гримасу, затрясла красным чубом и завопила еще истошнее:

— Дети, девочки и мальчики! Вы все должны увидеть знаменитого охотника и укротителя диких зверей — дона Энрико дель Бианко. Спешите видеть!

Услышав такое заявление, Илийка нетерпеливо подтолкнул Михая:

— А вдруг они уедут. Я так хочу посмотреть на знаменитого охотника дона Энрико!

— Первый раз в городе! — надрывалась раскрашенная рожа. — Дикие звери! Люди без костей. Индейцы из прерий!.. Не раздумывайте долго… Вы опоздаете. Спешите видеть!

— Лучше посмотреть индейцев — каучуковых акробатов. Они, наверное, дольше выступают, — на этот раз ие мог остаться равнодушным Михай. — Или мага и чародея…

— Постойте здесь, я скоро вернусь, — пообещал Митря и куда-то исчез. Ему тоже очень хотелось попасть в цирк.

У входа собрались мальчики со всего города. Те, у кого были билеты, неторопливо и важно переступали порог сарая. Контролер, приподняв красное рядно, пропускал их. Мальчики, снующие у дверей, пытались заглянуть внутрь, ио увидеть ничего не могли.

Пронзительный длинный звонок. Толкотня у дверей усилилась.

— Возьми меня с собой, Иорданчик!..

Услышав знакомое имя, Илийка обернулся и увидел мадам Думитриу в огромной шляпе с перьями. Рядом с ней важно вышагивал Иордан. Вокруг него вприпрыжку бегал Суслик, просительно заглядывая ему в лицо.

— Отстань! — неторопливо бросил Думитриу.

— Но ведь по одному билету пропускают двух детей, я узнавал… — не отставал Суслик, ухватив Иордана за рукав.

— Да отцепись ты, наконец! — рассердился тот и брезгливо потер рукав своего светлого костюма в том месте, где прикоснулась не очень чистая ладонь Суслика.

Увидев Илийку, Думитриу с победоносным видом кивнул и вслед за матерью вошел в цирк. Суслик юркнул было за ним, но после минутной суматохи у входа портьера приподнялась и две дюжие руки вытолкали его. Однако Суслика это ничуть не смутило, и он снова и снова пытался проникнуть внутрь.

А из цирка уже доносились звуки настраиваемой скрипки. Нет, Илийка ни за что не уйдет, пока не увидит артистов.

— Где же Митря? — не выдержал, наконец, Михай. — Забыл он про нас, что ли? Сказал бы, что ничего не выходит. А то наобещал…

— Ничего он тебе не обещал, не выдумывай, — оборвал приятеля Илийка.

Шум внутри сарая уменьшился. Сыпанул частой дробью барабан, рявкнул аккордеон. Потом все стихло, и залилась, запела скрипка.

Илийка подошел ближе. Это был знакомый, избитый марш, но как чудесно, по-новому играл его скрипач.

— Началось… — сокрушенно заметил Михай. — Куда ж пропал этот цыган?

Но Илийка только отмахнулся. Он слушал скрипку.

За стеной раздался взрыв аплодисментов. Михай шумно вздохнул и принялся ковырять доску сарая.

— Хоть бы щелочку проделать. Вот если бы контролер отошел от двери на минуточку, тогда бы мы проскочили, — мечтал он вслух.

Снова запела скрипка. Было досадно, что мелодию заглушали аплодисменты. На арене, конечно, уже шло представление. А скрипка словно жила отдельно от всех. Она то плакала навзрыд, то рассыпала бурное веселье.

— Скорее, ребята! — шепнул, неожиданно появляясь, Митря.

— Мы что-нибудь увидим? — радовался Илийка, забегая вперед.

— Может быть, — таинственно ответил Мадриган.

Они обошли здание. С противоположной стороны, у самой стены сарая, стояла большая бочка с водой. Митря залез на нее и позвал за собой приятелей, знаками показывая, чтоб они не шумели.

С большим трудом мальчики удерживались на краях бочки. Они крепко ухватились друг за друга, а Митря ловко, как кошка, взобрался им на плечи и принялся отрывать у себя над головой доску.

— Не тяжело? — по временам спрашивал он ребят.

— Нет, только скорее, — отвечал Илийка. Края бочки резали ему ступни, а плечо под ногой Митр и совсем онемело.

Наконец, доска с жалобным скрипом поддалась. Митря подтянулся на руках и пролез в образовавшуюся щель.

— А мы?! — в один голос выкрикнули друзья.

— Тише! — остановил их Митря и протянул руку.

Михай с помощью Илийки тоже вскарабкался наверх.

— Ну, а теперь ты, — скомандовал Митря.

Илийка тоже протиснулся в узкую щель, просунув внутрь сарая голову, плечи и руки.

— Индейцы! Акробаты… — восхищенно зашептал Михай… — Настоящие индейцы из прерий…

Митря, дернув его за рукав, заставил замолчать.

У Илийки даже дух захватило. Внизу темнело множество голов, сцена была ярко освещена. Там работали три акробата в мятых марлевых шароварах, обшитых, как и сатиновые безрукавки, красной бахромой. На голове каждого была красная косынка, завязанная на левом ухе. В правом висела похожая на обод колеса огромная медная серьга. Младший брат Фереро, очевидно, щеголь, нацепил на себя вдобавок широкополую соломенную шляпу и очень напоминал желтый гриб.

Старший Фереро, большой и толстый, откинувшись назад; подставил свои согнутые колени среднему, который, стоя на них, с трудом удерживал равновесие. Испуг по временам сгонял с его лица заученную улыбку, так как толстяк не очень-то твердо держался на ногах. И не без причины, конечно. С другой стороны на толстяка яростно наскакивал младший брат в желтой шляпе, стараясь по спине вскарабкаться ему на плечи. Всякий раз «гриб» срывался. Чтобы как-то спасти положение и отвлечь внимание, средний стал награждать зрителей воздушными поцелуями, в то же время злобно косясь на желтую шляпу.

Илийка находил, что упражнение с бочкой, которое они только что проделали, потруднее акробатики этих братьев, и начал разглядывать зал. Ближе всех к эстраде, прямо на земле, раскрыв рты, сидели мальчишки. Они толкались, взвизгивали, когда «гриб» срывался с плеч толстяка, громко обменивались впечатлениями и замирали при каждой новой попытке. Дальше на скамьях сидели разодетые горожане. Во втором ряду колыхалась огромная и пестрая, как павлиний хвост, шляпа мадам Думитриу.

— Ну, давай, давай, дурень! — не выдержал Митря, увидев, что младшему Фереро удалось стать коленом на плечо брату. Цепляясь за все, что попадалось под руку, а под руку, как раз, попался и нос, и губы толстяка, «гриб» установил второе колено на плече брата, хотя толстяк отфыркивался, отплевывался и, судя по зверскому выражению лица, готов был укусить незадачливого обладателя желтой шляпы.

Вся эта возня едва не кончилась плачевно для среднего: он чуть не грохнулся на землю.

Кое-как удержав равновесие, вся троица блаженно улыбнулась публике. Зрители, с напряжением наблюдавшие эту сцену и обрадованные ее благополучным исходом, ответили вздохом облегчения и аплодисментами.

— Что будет дальше? — спросил Михай у Илийки.

— Я думаю, он должен стать тому на голову. Так на афише нарисовано.

На протяжении всех своих акробатических усилий братья обменивались гортанными выкриками.

— Ни слова по-нашему не понимают, — авторитетно заявил Михай.

— Откуда ты знаешь? — обернулся к нему Илийка.

— Контролер говорил.

Между тем индейцы, немного отдышавшись, опять начали возню. Младший, держась обеими руками за голову толстяка, поставил ему ступни на плечо. Однако он никак не решался разогнуться да так и застыл в смешной и неудобной позе.

Публика нашла, что номер затянулся. Раздались свистки, мальчишки закричали, завозились, поднимая пыль с земли.

— Ну, как, нравятся тебе знаменитые акробаты? Ты ведь так их хотел видеть! — дразнил Илийка приятеля.

— Зато они индейцы. Настоящие! Из прерий! Это что-нибудь да значит. Погоди смеяться, они ведь только настраиваются.

«Гриб» отрывал то одну, то другую руку, но все не решался оторвать обе и выпрямиться. Толстяк поднял к нему лицо. Убрав широкую рекламную улыбку, он послал наверх не то ругательство, не то угрозу. Тогда младший с истерическим воплем, который должен — быть означать воинственный клич, судорожно выпрямился, зацепив серьгу в ухе толстяка. Тот дернулся от боли, и вся постройка рухнула.

— Жалкая тварь! На тебе воду возить, а не в цирке выступать! — ругался толстяк на чистейшем румынском языке.

— Замолчите! Выгонят… — прошипел средний и, не переставая восторженно улыбаться, исподтишка основательно ткнул младшего братца в бок. И сразу же, как ни в чем не бывало, братья взялись за руки, и, чуть приседая, стали раскланиваться.

Мальчишки в восторге хохотали. Они были уверены, что падение, толчки, испуганные лица — все было нарочно подстроено.

— Дон Энрико дель Бианко, знаменитый охотник на тигров! — провозгласил человек в черном.

Илийка узнал в нем клоуна, который зазывал зрителей из слухового окна. Только теперь он наклеил себе усики.

— Господа! По вине железной дороги, — продолжал человек с усиками, слегка кланяясь, — клетки со зверями дона Энрико дель Бианко еще не прибыли.

Илийка огорченно вздохнул.

— …Поэтому знаменитый охотник вынужден продемонстрировать вам сегодня только свирепого жителя Генуэзских гор — бурого кровожадного медведя.

Слова «Генуэзские горы» заставили Илийку насторожиться. Он никак не мог припомнить, чтобы на занятиях по географии говорили о горах в Генуе и, тем более, о кровожадных медведях, населяющих их. Правда, он кое-что читал о гималайских медведях, но о генуэзских…

Когда же на сцене появился дон Энрико дель Бианко, настала очередь удивляться Митре.

— Плюньте мне три раза в левый глаз, если это не дядя Тимофте, что кочует с табором Сивого.

— Ну, это тебе показалось… — проговорил Илийка не совсем уверенно.

На арену, гремя ошейником, вышел тощий, облезлый медведь. Даже не взглянув на зрителей, он повалился на бок.

— Ну, что я говорил! — торжествовал Митря. — Это же медведь деда Сивого. Лежебока и лентяй, его во всех таборах знают. Ходить не хочет — вози его в фургоне.

— Не может быть, ты ошибаешься, — неуверенно, повторил Илийка. Он чувствовал, что Митря прав, но никак не хотелось расставаться с мыслями о знаменитом дрессировщике! Нет, он не хотел верить. Пережить такие волнения, второй час лежать поперек доски, которая впивается в живот, и после всего не увидеть знаменитого испанца! Это было слишком.

Илийка старался не замечать, что дон Энрико ведет себя не так, как подобает гордому, бесстрашному охотнику. Он заискивающе улыбался публике, подмигивал мальчишкам, прохаживался по арене приплясывающей походкой. При этом он старался скрыть от зрителей подошвы сапог по вполне понятной причине: держались-то они на каких-то замысловатых проволочных скрепках.

Наконец дон Энрико подошел к медведю, который, положив морду на лапы, мирно спал.

— Ну, что я говорил? — шепнул Митря. — Вы видите, какой он бездельник и соня.

Дон Энрико прыгал вокруг, тыкал тростью то в живот, то в морду — зверь только лениво, как от назойливой мухи, отмахивался лапой. После долгих усилий «испанцу» удалось немного расшевелить его. Медведь открыл глаза и уставился на большой кусок сахара, судя по грязноватому виду, уже давно бывшему в употреблении как цирковой реквизит. Медведь лениво потянулся к лакомству, которое тут же исчезло в правом кармане широченных штанов дона Энрико. Четвероногий артист, видно, привык к таким театрализованным обманам и спокойно улегся снова. Но знаменитый охотник не унимался. Ткнув тростью в сонную морду, он нечаянно угодил в нос зверя. Медведь взвыл от боли и, поднявшись на задние лапы, пошел на охотника.

— Беги! — крикнул Митря, видя, что дело принимает серьезный оборот. Знаменитый охотник, растерявшись, метался по сцене и наконец, попал прямо в когтистые лапы зверя.

— Помогите! — пролепетал он, немея от ужаса, и медленно сполз на землю.

Все бросились к выходу. Началась страшная давка. Затрещали двери.

Медведь между тем с остервенением рванул правую штанину «испанца». Вытащив сахар, он улегся рядом и, довольно урча, принялся жевать лакомство вместе с куском шаровар.

Видя, что опасность ему больше не угрожает, дон Энрико поднялся, стараясь сохранить бодрый вид, и, зажав руками дыру, сделал публике несколько реверансов.

— Вот здорово выдрессировал! Это ж он все нарочно! — кричал на весь сарай Суслик, до половины высунувшись из-под скамейки около чьих-то сапог. — И с карманом… Все нарочно подстроил.

И он неистово зааплодировал.

Мадам Думитриу, усаживаясь на место, возмущенно трясла перьями шляпы.

— Что за дикие нравы! Обязательно надо напугать людей. Мой муж будет жаловаться. Чуть не задавили ребенка, — кивнула она в сторону Иордана, возвращавшегося от дверей, куда он ринулся одним из первых.

Соседка хотела ей ответить, но тут появился фокусник, и все притихли.

Маг и чародей, как его называли в афишах, был похож одновременно на зазывалу из слухового окна и на человека в черном, объявлявшего программу. Только теперь к усикам у него прибавилась огромная борода.

Его номер был гораздо лучше предыдущих. Маг ловко извлекал из обыкновенной шляпы ленты, платки, бумажные веера и даже лоскуты материи. Он глотал шпаги. Выпускал из рукава белых голубей. Да, работал он хорошо, чисто.

Дон Энрико помогал ему. Бородатый махнул рукой, и «испанец» поднес трех цыплят, которых фокусник опустил в небольшой пустой ящик.

Ребята сверху видели, что он надавил внутри какую-то кнопку, цыплята провалились, и второе дно захлопнулось, прищемив одному из них крыло.

— Крыло, крыло сломаешь! — закричал Илийка. Фокусник посмотрел вверх. — Крыло прищемили!..

Лица зрителей, сверху похожие на множество белых тарелок, повернулись в сторону крыши, откуда торчали мальчишечьи головы.

— Ах вы, жулики! — первым опомнился какой-то человек во втором ряду и бросился к выходу. — Я вам покажу, негодяи, как мне здание ломать!

— Бежим! — скомандовал Митря. — А то поймают — надают по шее.

Мальчики почти одновременно спрыгнули с наружной стороны сарая, причем Михай угодил прямо в бочку с водой.

Хохоча во все горло, бросились они бежать от цирка. Уже далеко за садом Митря и Илийка остановились. Взглянув друг на друга, они снова рассмеялись.

— Чего ржете? Человек вымок, а вы гогочете, — рассердился Михай и направился к дому.

— Да мы не над тобой. Просто весело было в цирке, — утешил его Митря.

— До завтра, дружище, — крикнул вслед приятелю Илийка.

— Ну и дядя Тимофте, — никак не мог успокоиться Митря. — Что только человек не выдумает с голодухи. Охотник за тиграми! Да этого охотника жена утром и вечером постолами дубасит.

— Как же он в цирк попал?

— Очень просто. Всю эту банду, наверное, фокусник собрал. Эти простаки будут кривляться, а он соберет денежки. Конечно, он и за казначея. Утащит все и поминай как звали.

— Неужели, в цирке может работать такой мошенник и вор? — поразился Илийка.

— …А почему бы и нет? Их везде хватает. — Митря помолчал и остановился……….

— А ты молодец, Илийка. Дай я тебе пожму лапу.

— За что?

— За утренний разговор.

Вероятно, он намекал на листовки. Илийка не допытывался. А Митря опять стал вспоминать события в пирке. Подойдя к дому Илийки, они остановились. Митря, как бы. невзначай, спросил:

— Говорят, ты хорошо рисуешь?

— Нет, но очень хочу научиться, — смущенно ответил Илийка.

— А буквы красиво писать умеешь?

— Буквы умею. А что?

— Да так просто… Ну, покойной ночи. — И Митря стиснул его маленькую крепкую руку.

Илийке не хотелось входить в дом. Он стоял, прислонившись к дверям, и думал о том, как мало он сделал для своих новых товарищей. А они ему уже во многом помогли. Только теперь Илийка стал понимать, что он не просто работает на заводе, не просто получает деньги за свой труд. Главное не в этом. Он почувствовал, что вошел в суровую и дружную семью, которая никого не даст в обиду.

Какие дела были у Илийки ночью

Илийка не находил себе места. Он пробовал читать, но мысли были далеко-далеко. Полчаса смотрел он в книгу, прочел всего полстраницы, так и не разобрав, о чем читал. Время тянулось нестерпимо медленно. Он взял веник и принялся подметать пол. Но это заняло всего минут десять, а впереди было еще целых три часа. Уйти Илийка должен был после полуночи. Ануца все еще не возвратилась из деревни. Но вдруг Мариора не уснет? Однако сестра, не говоря ни слова, торопливо оделась и ушла, предупредив, чтоб он не забыл перед сном погасить лампу. Значит, она вернется поздно.

Илийка подошел к окну. В домах гасли огни, затихал шум на улицах. Лишь изредка доносились одинокие гудки паровозов.

Несмотря на распахнутое окно, в комнате было душно. Слабо мерцала лампочка — догорал последний керосин — и от ее неровного света на стене шевелились большие лохматые тени.

Илийка отошел от окна; и, чтобы убить время, решил порисовать. С помощью глиняной миски и утюга он пристроил наклонно кусок фанеры и, взяв кисти, стал наносить мазки. Ему хотелось изобразить реку такой, какой он ее видел: и туман над тихой водой, и закат, отраженный в ней. Но река получалась мутно-серой, а заря очень походила на кабаковую кашу. Мальчик критически осматривал свое творение, вздыхал и снова брался за кисти. Хоть бы одним глазком взглянуть, как рисуют настоящие художники. Но, ни одного художника Илийка сроду не видел. Вот Петря мог бы помочь, он, наверное, знает!..

Посидев еще немного над своей картиной, Илийка бросил кисть. Нет, он решительно ничего не мог делать в этот вечер. Лучше уж потушить свет, стать у окна и прислушиваться к шорохам ночи.

На башне пробило двенадцать. Обычно в это время он уже спал. Но какой может быть сон, когда предстоит такое? Ведь скоро надо уходить.

Теперь у Илийки началась новая жизнь. Совсем недавно он был школьником, готовил уроки, шалил на переменах, и мама по утрам с трудом могла его разбудить. Теперь он совсем взрослый, он не только работает на заводе, но, если нужно, не спит ночью и делает важное и нужное дело. Когда они с отцом встретятся, Илийка смело посмотрит ему в глаза, а кто-нибудь, может и Петря, скажет отцу, что его сын, Илийка Крецу, старался быть таким, как отец… Они обязательно встретятся, и тогда все будет иначе. Мама не будет такой печальной, и рядом с отцом она не станет испуганно поднимать плечи, точно ее кто-то хочет ударить…

Спрятав краски, фанеру и сосчитав до пятисот, Илийка решил, что пора, и вышел из дому.

Серебряный серп молодого месяца повис на небе, будто зацепился за ветку акации. Мерцали звезды, блестящие и яркие, как новенькие леи. Где-то вдали залаяла собака, и опять все стихло. Озираясь по сторонам, Илийка направился к пустырю. Какое это все-таки глухое место! Нет, он не трусил, но просто было как-то не по себе. Месяц сузился, побледнел, и от его света все приобрело странный, неясный вид, словно двоилось.

Вдруг какая-то фигура преградила мальчику дорогу и погрозила пальцем. Илийка в нерешительности остановился.

Пересиливая страх, он шагнул навстречу. Фигура не отступила. И только приблизившись, Илийка разглядел, что это было сломанное сухое дерево, которого он днем почему-то не замечал… Ночью все казалось каким-то таинственным и немного страшным. Даже когда над его головой промелькнули черными тенями две самые обыкновенные летучие мыши, он вздрогнул.

Наконец, Илийка добрался до подземелья. Зажег лампочку, осмотрелся. Никого. И все-таки у него было такое ощущение, точно он не один в погребе. Стараясь не думать об этом, мальчик стал на колени и отыскал ведерко с краской, сделанное из старой консервной банки. Из куска плотной бумаги он еще вчера приготовил трафарет. Развернув, Илийка разложил трафарет на земле. Буквы были большие, красивые. Он даже не ожидал, что так хорошо получится. Потянувшись за кистью, он поднял голову, и вздрогнул: в глубине погреба мелькнули и погасли зеленые огоньки.

Что это? В памяти всплыли страшные рассказы о привидениях. Правда, привидений не бывает — Мариора всегда смеялась, слушая соседок. А вдруг облава? Что тогда? Увидят кисть и трафарет… Порвать? Все равно увидят…

Илийка не шевелился. Огоньки исчезли. Может, померещилось со страху? Он напряг зрение и слух. Вон там, в глубине что-то мелькнуло. Он мог бы поклясться, что даже различил какой-то шорох. Значит, не показалось. Теперь Илийка твердо знал: в погребе он не один.

Вот опять засветились две точки. Фонарь? От этой мысли у него появилось такое же ощущение, как тогда, когда он нырнул в холодную воду.

Нет, это не свет фонаря. Огоньки мелькнули ближе. Почему их два? Бежать некуда. Как же с трафаретом? Еще отчетливо не сознавая, зачем он это делает, Илийка осторожно открыл свой перочинный ножик, взял в руки острый камень. Что-то темное бесшумно подползло к нему… Вот уже совсем близко… И тут Илийка облегченно рассмеялся. У ног его терся большой пушистый кот…

«Ну и трус! Чего только со страху не передумал! Трус, а еще ругал Михая, — огорченно подумал Илийка. — Кота испугался».

Но как сюда попал кот? Мальчик отлично помнил, что плотно закрыл за собой вход. Придется наведаться вместе с Михаем и все хорошенько осмотреть. А теперь надо торопиться.

Быстро повесив на шею жестянку с краской, спрятав на груди кисть и трафарет, он задул лампочку и выбрался наружу.

Накануне Митря, отведя Илийку в самый глухой угол заводского двора, повел откровенный разговор. Он сказал, что принадлежит к подпольной комсомольской организации. Илийке поручается важное дело.

Мальчик ни о чем не расспрашивал и только сдержан, но ответил: «Сделаю».

Потом он долго раздумывал над тем, как трудно с первого взгляда судить о человеке. Митря, дерзкий, неугомонный, способный на всякие выдумки, Митря вдруг оказывается настоящим комсомольцем…

Илийка выбрал людную улицу, по которой утром к заводу текут потоки рабочих, и принялся за дело. Один раз он вынужден был спрятаться: мимо прошел пьяный офицер, что-то насвистывая и размахивая в такт рукой. Офицер скрылся, и мальчик продолжал писать на стене лозунг.

Уже гасли звезды, рогатый месяц перекочевал на другой конец неба. На востоке посветлело, и темные силуэты домов стали отчетливее выступать из тьмы. Черным кружевом вырисовывалась на небе железная решетка на крыше двухэтажного дома. Под ней тянулся лепной карниз.

Илийке понравилось это красивое здание с большими венецианскими окнами высоко над землей.

«Здесь-то уж все прочтут», — решил он, взбираясь наверх по водосточной трубе.

С трудом удерживая равновесие, он ступил на карниз и, прилоясив к стене трафарет, покрыл его слоем краски. Осторожно продвигался мальчик по карнизу, и за ним оживала стена дома, на ней рождались слова:

«Да здравствует Первое мая!»

Готово! Илийка уже собрался спуститься вниз, как вдруг заметил, что к дому приближается полицейский. Куда спрятаться? Справа он увидел пожарную лестницу и, проскользнув к ней по карнизу, быстро спустился вниз, Только не бежать. Шесть шагов до переулка и около пятнадцати до полицейского. Уже осталось пять шагов… четыре… Делать вид, что не замечаешь его. Три. шага, — лихорадочно мелькают мысли. — Полицейский не успеет схватить. Не бежать, а то он начнет свистеть…

Илийка сделал последний шаг и, повернув за угол, будто не слыша крика «Стой!», побежал.

«Хоть бы не свистел… Не догонит… Нет… Только бы не свистел…» — проносились мысли.

Но предутреннюю тишину уже разрывали свистки.

— Стой! — вопил полицейский. — Держи его!

Илийка бежал, слыша за собой топот сапог. Сейчас топот не так близко. Неужели отстал? В ту же минуту прозвучал выстрел. Мальчик мчался, не чувствуя под собой земли. Он и не подумал, что полицейский может стрелять.

Но наперерез уже спешил другой полицейский. Вдвоем они его непременно схватят. «Что делать? Что делать?…» — стучало в висках.

Везде дома с плотно закрытыми воротами. А вот через дорогу покосившийся забор и калитка висит на одной петле. Скорее туда… Но полицейский, разгадав намерения беглеца, бросился к калитке. Свернуть некуда. Илийка, наклонив голову, с разбегу налетел на полицейского, и оба свалились на тротуар. Мальчику показалось, что он свернул себе шею. И все-таки он успел первым вскочить на ноги и скользнуть за ворота. Круто повернув вправо, чтобы запутать следы, он вернулся к ограде и быстро выбрался на улицу. А полицейские уже рыскали по двору.

Только теперь Илийка почувствовал, что по телу течет что-то липкое. Он провел ладонью по груди, поднес руку к глазам. На ней были мокрые темные пятна. «Кровь… Может быть, ранили? Я сейчас упаду…» И тут мальчик вспомнил о жестянке, висевшей на груди. «Краска!.. Краска, а не кровь…»

Утром брат и сестра уже собрались уходить на завод, когда вошла соседка попросить коромысло. Желтая косынка на ней была завязана так, точно на голову уселась большая бабочка. Она очень сожалела, что не застала Ануцу дома. Илийка не мог понять, зачем она говорит неправду, — ведь знает же, что мать уехала. А той попросту не терпелось поделиться новостями.

Ты еще не выходила из дому? — обратилась она к Мариоре и, не дав ей ответить, затараторила: — Я рано побежала на базар, смотрю: везде красные надписи о Первом мае. Сейчас их замазывают сажей и всех разгоняют, не дают читать. Поторопись, Мариора, а то ничего не увидишь.

Илийка боялся взглянуть на сестру. Возвратившись домой, он кое-как стер с тела краску, но на рубашке оставались предательские красные пятна, пришлось опустить ее в миску с водой. А тут еще проснулась Мариора и, погнав его спать, сама выстирала рубашку. Заметила она краску или не разобрала, чем измазана рубаха, он не знал.

Делая вид, что его ничуть не интересует то, о чем говорила соседка, Илийка внимательно разглядывал свою фуражку-прочно ли держится козырек, собственноручно починенный им после драки с Иорданом.

— И сколько смелых людей нашлось — весь город расписать не побоялись. А наш лавочник так злился, так кричал, будто это его одного касается. Ну, я побегу… — соседка выбежала, забыв о коромысле. Через минуту во дворе уже слышался ее голос: «Вы видели…»

Мариора с братом вышли из дому.

Мальчика так и подмывало скорее посмотреть на результаты своего труда, но рядом шла Мариора, и убежать от нее было невозможно.

Наконец они свернули на ту улицу, где Илийка побывал ночью. Здесь он писал и здесь, и здесь…

Вот двухэтажное здание, вымазанное над карнизом черной сажей, сквозь которую легко разобрать слово «Май», а рядом на белой стене даже ребенок прочтет — «Да здравствует».

Прохожие замедляли шаги, рассматривая закрашенные надписи. Полицейские, стоявшие на углу, зло покрикивали:

— Проходи! Чего зеваешь? Проходи!..

— Наделали им хлопот лозунги, — усмехнулась Мариора.

Мальчику почудилась в голосе сестры скрытая похвала. Кто знает, может, она думает о Петре Кобыше и, конечно, даже не подозревает, что ее брат, которого она все еще считает малышом, сделал это. Нет, она не заметила краску на его рубахе.

Сегодня день казался Илийке особенно солнечным и ярким, хотелось петь или хоть добежать до угла и с разбегу перемахнуть через забор так, как он это сделал ночью, спасаясь от полицейских.

Брат и сестра миновали улицу и свернули за угол, направляясь к заводской площади. И здесь темнели надписи. Мальчишки, увертываясь от полицейских, пытались их разобрать. Значит, Илийка не один, еще много людей, ничего не зная друг о друге, делали одно общее дело. Кто они, неизвестные друзья?

— Эти закрашенные надписи похожи на черные тучи. Правда? Будто тень легла на дома, — проговорил Илийка, но сестра не успела ответить. Ее внимание привлек шум, грубые окрики, доносившиеся из переулка. Там, на середине мостовой, собралась толпа.

Илийка с Мар порой подошли ближе. Два рослых полицейских тащили какого-то рабочего. Один из них толкнул его пистолетом в бок.

— Я ничего не знаю. Оставьте меня! — возмущался рабочий.

Илийка остановился, но Мариора, схватив его за руку, потащила дальше.

— Они дождутся еще одного Хотинского восстания! — сказала вслед полицейским какая-то женщина.

— Куда они его ведут? Подожди! — проговорил мальчик, стараясь высвободиться. Но сестра цепко держала за руку.

— Ты что, испугалась? — рассердился Илийка.

— Идем, это нас не касается. Не надо ни во что вмешиваться…

— А если бы Петря был здесь, он бы тоже не вмешивался?

— Его ведь здесь нет. — Мариора прибавила шагу.

— Но ты с ним видишься, я знаю. А когда я его увижу, я расскажу, какая ты трусиха.

— Не выдумывай. С тех пор, как он ушел с завода, я его не видела, — проговорила Мариора, да так равнодушно, что Илийка стиснул зубы.

Теперь он убедился, что сестра боится, как бы о ней чего-нибудь не сказали. Боится встречаться с Петрей.

Петря понадеялся на нее, а она ничего не делает. Поэтому он и не приходит. Мог ведь когда-нибудь зайти вечером, никто бы не узнал. Из-за нее не приходит, из-за нее… Обидно, что такая сестра… Илийка и раньше знал: ничего серьезного ей поручать нельзя. На уме у нее шутки да смех. Ей бы только перед зеркалом вертеться. И он с обидой в голосе сказал:

— Уж очень скоро ты забыла Петрю. Думаешь, не знаю, где ты вчера была?

— Где?

— На танцульке — вот! Ты только на танцульки одеваешь свои черные туфли.

— Не твое дело, ты свои нос в чужие дела не суй, а то прищемят. Вот так. — И Мариора зажала пальцами нос брата.

Илийка досадливо отмахнулся, а она, по своему обыкновению, весело рассмеялась и скрылась в дверях цеха.

В котельной, поздоровавшись со стариком, мальчик спросил:

— Что это за Хотинское восстание, мош Ротару?

— А где ты о нем слышал?

— На улице женщина говорила.

— Все тебе надо знать, мальчуган, и обязательно то, о чем следует поменьше говорить.

— А вы мне сразу все расскажите, я тогда и не буду так часто спрашивать. Расскажите про Хотинское восстание — и все!

— Ох, и надоедливый же ты! Ну, в Хотинском уезде, а потом и в Сорокском не захотели крестьяне больше голодать. Взяли топоры, пилы, косы и пошли бить господ, жечь их усадьбы.

— А потом?

— Потом было много крови, Илийка, очень много… Весь Хотин тонул в ней. Убивали и тех, кто восставал, и тех, что побоялись идти с восставшими. Всех убивали. И стали крестьяне бежать в лес.

— А как же они позволили себя убивать? Ведь их много, а помещиков мало?

— Но у помещиков солдаты и полиция.

— Но крестьян все равно больше.

— Видишь ли, мальчуган, им надо было делать все дружно, вместе, и потом нужно было, чтоб им кто-то помогал, учил…

— Разве таких тогда не было?

— Были. Были с ними тоже рабочие, умные, хорошие.

— Коммунисты?

— Может быть. Но их было очень мало… Ну, берись за лопату, мальчуган, пора начинать.

Илийка занялся углем, думая о том, что если теперь будет восстание, то не такое, как тогда. Уж если везде одновременно появились надписи и листовки, значит, кто-то об этом позаботился. Может быть, Петря Кобыш или еще кто-нибудь из коммунистов. Митря Мадриган не сам придумал лозунги. Жаль, нет Петри, он объяснил бы все… А с Мариорой нехорошо получилось! Боится, потому не хочет видеться с Петрей. Он же своими ушами слышал, как Мариора сказала, когда вместе с Кобышем выходила из подземелья: «К нам не ходи». Тогда мальчик не придал этому значения. Теперь все ясно. А как она испугалась сегодня, когда полицейские схватили рабочего!

Нет, не может быть! Ведь в тот вечер она так горячо говорила с Петрей. Не верится, что можно отказаться от дружбы с таким человеком. Лучше не думать об этом. Ему ведь могло показаться. Это. еще ничего не значит, что она не хотела остановиться на улице: можно было опоздать на работу.

В подземелье появляется непрошеный гость

День прошел быстро. Илийка не выходил из котельной и не видел Михая. После гудка он остановился за воротами под деревом, где они обычно дожидались друг друга. Михай задерживался. Вот уже из ворот вышла Мариора, а его все нет. К удивлению Илийки, сестра не пошла домой, а повернула в другую сторону. Куда это она? Может, к Кобышу? Не раздумывая, Илийка пошел за ней: хотелось хоть издали увидеть Петрю.

Отойдя от завода на порядочное расстояние, Мариора достала из кармана зеркальце, поправила волосы и пошла дальше, беспокойно оглядываясь по сторонам. Чтобы не быть замеченным, Илийке пришлось отстать.

Опа остановилась у ограды городского сада. Теперь мальчик не сомневался: сестра кого-то ждала. Петрю! Когда они поговорят, Илийка догонит его и хоть спросит, не нужно ли ему чего.

Но вот к Мариоре подошел высокий худой мужчина. Илийку будто ударили. Стефанеску! Этот отвратительный рыжий веник улыбнулся и пожал руку Мариоре.

Мальчик припал щекой к шершавой коре дерева. Нет, он не мог смотреть в ту сторону. Так вот с кем она пропадала по вечерам, вот кого ожидала, кого предпочла Петре Кобышу — самому лучшему из людей! А ведь знает, что Стефанеску фашист! На другой день после того, как Петря побывал у них, его хотели арестовать. Видно, Мapиopa проговорилась Стефанеску.

Илийка выглянул из-за дерева. О чем они говорят?

Стефанеску протянул Мариоре коробку, которую она спрятала в карман халата.

Потом они попрощались. Стефанеску ушел. Мариора постояла еще немного, потом провела обеими руками по щекам снизу вверх, к вискам, разгладив волосы, — она всегда так делала, когда была взволнована, — и медленно пошла вдоль ограды к дереву, где стоял брат.

— Что ты тут делаешь? — спросил Илийка очень тихо, когда она с ним поравнялась.

Мариора вздрогнула и, пытаясь скрыть смущение, проговорила:

— Я могу тебя обо всем спрашивать, потому что я старшая, а ты, хотя уже и работаешь, все еще малыш.

— Ты думаешь, я не видел, с кем ты была?! — не сдержавшись, крикнул он.

Мариора пошла быстрее, но брат не отставал.

— Ты думаешь, я не видел, что ты была со Стефанеску?

— Не твое дело! — отрезала она.

— Не мое? Он ругал отца!.. Нашего отца. Понимаешь?! Из-за этого фашиста меня выгнали из школы. Хотел, чтобы меня поставили у позорного столба-ты это знаешь. Он и похуже дела делал. Негодяй он! — Илийка не мог сказать сестре, что видел Стефанеску у дома Петри, выслеживал… Этого Мариора не должна была знать, но и того, что она знала, было довольно. И так как сестра молчала, Илийка крикнул:

— И ты встречаешься с таким негодяем? Как тебе не стыдно?

— Замолчи!

Но Илийка не желал молчать.

— Что он тебе дал? Покажи!

Мальчик выхватил из кармана сестры коробку и открыл ее. Там были духи. Размахнувшись, он ударил флаконом о стену так, что стекло и брызги полетели на мостовую.

— Ты… подлая! Все расскажу! Всем! Слышишь?! Всем! — схватив ее за рукав, кричал он.

— Оставь меня в покое и не лезь, если не понимаешь. — Мариора с силой отстранила его. — Я тебе не мешаю быть с твоими мальчишками, и ты мне тоже не мешай, слышишь?

— Мои мальчишки!.. Сравнила! Они в тысячу раз лучше тебя! Я маме все скажу!.. — Илийка продолжал осыпать сестру упреками. Мариора молчала и только тогда, когда они подошли к дому, резко бросила:

— Перестань кричать! Видишь — мама вернулась, нечего ее расстраивать.

Теперь Илийка тоже заметил развешанное во дворе белье. Конечно, это мама стирала. Наконец-то она вернулась. Так долго была в деревне. Он забыл в эту минуту о Мариоре и думал только о том, что сейчас увидит маму, родную, милую маму, с которой дома так хорошо. Он вбежал в комнату и обхватил ее шею руками.

— Ты так долго не приезжала, — заглядывая в усталые глаза матери, шептал он. — Больше я тебя не пущу никуда!

— Ты похудел, Илийка, — проговорила Ануца, целуя сына, — и вырос.

— Здр авствуй, мама! Почему ты так плохо выглядишь? Ты болела? — обнимая мать, спросила Мариора.

— Я-то здорова, но как плохо там им, бедным, приходится. Беда у них…

Ануца взглянула на сына и замолчала, утирая слезы концом косынки.

— Что случилось? — в один голос спросили брат и сестра.

— Брат Некулай болеет. Дети пухнут с голода, сеять нечем — дома ни горсти кукурузы. Суп из крапивы варят-вот и вся еда. Весь прошлогодний урожай помещик отобрал за долги. Что будет дальше, как жить?!

— Если б там был Котовский, он порвал бы долги, как в селе у Ротару, — горячо заговорил Илийка и добавил, исподлобья взглянув на сестру: — Можешь передать, что я так сказал.

— Дурак, — спокойно ответила Мариора. — Помолчал бы!

— Перестаньте вы, ради бога, — тяжело вздохнула Ануца. — У людей такое горе… а вы ссоритесь…

— Что еще, мама? Что случилось еще? — забеспокоилась Мариора.

— А Тоадер уже больше меня? — перебил сестру Илийка.

— Тоадера нет. Он умер…

Наступило молчание. Мариора опустилась на скамей-ку и затихла.

— Не может быть, мама! — голос Илийки дрогнул. — Как он мог умереть? Тоадер такой сильный…

— От голода, — покорно проговорила Ануца.

Словно не понимая услышанного, Илийка смотрел на мать широко открытыми глазами.

Он присел в уголке и все думал о Тоадере. Они вдвоем так хорошо играли, когда Илийка в прошлом году гостил в деревне и помогал своему двоюродному брату пасти хозяйских овец. Какие интересные игры придумывали они! Тоадер так хорошо играл на дудочке!..

Они очень любили друг друга, хоть и редко виделись. Брат был гораздо сильнее, и когда они боролись, Илийка, если и одерживал иногда победу, то только благодаря своей ловкости.

— Надо помочь дяде Некулаю, — первой заговорила Мариора. — Вот я получу деньги — пошлешь им.

— Нет, не надо ждать, — возразил Илийка. — Лучше одолжи сейчас и пошли. Сегодня же пошли.

— А сами-то мы как? — Но лицо Ануцы прояснилось, она с любовью посмотрела на сына: этот ничего не пожалеет, последнюю рубаху отдаст.

Илийка рано лег спать. Мать и сестра долго о чем-то говорили. Слушая голос Мариоры, он думал: «Какой она сразу стала чужой!» Было очень обидно, что его веселая сестренка, которую от так любил, оказалась нехорошей, нечестной. И как много событий в один день! Вот он узнал, что умер Тоадер. Сильный, славный Тоадер. Кому расскажешь об этом! Петря бы понял. Но его нет…

Утром Илийка не стал дожидаться Мариоры и один убежал на завод.

На степах домов опять чернели лозунги, на этот раз сделанные углем: с красками было больше возни. В это утро город был особенно многолюден, несмотря на ранний час: все ведь хотели увидеть лозунги.

На заводской площади Илийку встретил Михай.

— Здравствуй, а я шел тебя встречать, — и, не дав приятелю рта открыть, зашептал: — Посмотри на ворота завода.

Даже издали были видны слова: «Долой кровопийцу Думитриу!»

— Здорово! — восторженно заметил Илийка.

Рабочий с ведерком зеленой краски не очень торопился приступить к работе. Ругаясь и размахивая руками, вокруг него вертелся Лунгу. Не утерпев, он выхватил кисть и сам стал закрашивать фамилию хозяина.

Мальчики, переглянувшись, рассмеялись. А Илийка подумал, что надпись, конечно, сделал Митря.

— Почему ты меня вчера не подождал после работы? — спросил Михай, когда они вошли во двор. — Я тебя весь вечер ждал, думал — придешь.

— Михай, ты не ходил в подземелье?

— Нет. Что мне там делать?

— Вечером мы должны сходить туда, — загадочно произнес Илийка.

— Зачем? — с опаской спросил Михай.

— Прошлой ночью я видел там кошку.

— Ну и что? Она тебе перебежала дорогу?

— Нет, понимаешь, странно, как она туда попала? Я ведь хорошо закрыл вход. После работы пойдем туда. Да?

— Ладно, — равнодушно согласился Михай. — Но только тебе все это показалось.

— Наговорились? — улыбнулся Ротару, встречая Илийку у дверей котельной. — Небось, условились на речку идти?

— Да, выкупаться хочется, — рассеянно ответил мальчик.

После гудка друзья заторопились домой.

— Только не задерживайся, — попросил Илийка, когда товарищ повернул к своей калитке.

— Как только поем, так и приду. А на голодный желудок, ты знаешь, я не люблю ни говорить, ни куда-либо ходить, — ответил Михай и не спеша направился к дому.

Илийке не терпелось попасть в подземелье, и он решил подождать Михая на улице. Ну и долго же он ест! Можно подумать, что ему подают по четыре блюда, как у Думитриу…

— Михай, скорее! — позвал мальчик, подходя к открытому окну. Но вместо приятеля на улицу выглянула Иляна.

— А, это ты? Здравствуй, — обрадовалась она.

— Здравствуй, Иляна!

— Ты почему к нам никогда не заходишь? — Привычным жестом она откинула за спину косички.

— Я зайду… — ответил он нерешительно. Последнее время Илийка почему-то терялся в ее присутствии. Терялся почему-то с тех пор, когда на карусели заметил, какие у нее большие и темные глаза.

Тогда они были печальны. А теперь смеются, особенно когда она вот так смотрит. И почему это теперь с ней нельзя говорить так, как с Михаем, как с другими людьми? Она хорошая, тихая девочка, а когда говоришь с ней, слова как-то не идут с языка.

— Ты не боялся тогда остановить карусель? — спросила она.

— Нет.

— А вдруг бы она тебя раздавила? Ты думал об этом? — Нет.

— Что же ты тогда думал? Разве ты не думаешь, когда что-нибудь делаешь?

Такие слова, конечно, не могли его подбодрить. Смеется она над ним — вот что. Илийка хотел взглянуть на Иляну, но выше подоконника не мог поднять глаз и принялся сосредоточенно выковыривать носком ботинка камешек.

— Я бы так, как ты, не сделала, и Михай тоже, — продолжала Иляна. — Я всегда знала, что ты смелый.

Теперь она, кажется, уже не смеется. Но Илийка почувствовал, что от этой похвалы ему стало очень жарко. Зачем она так?… Хорошо, когда так думают, но почему-то неловко слышать, когда так говорят. Еще несколько дней назад он ее звал кататься на карусели, а вот теперь пн за что бы не решился. Почему?

— Позови брата, — пробормотал он, наконец. — Мы торопимся.

— Михай уже вышел.

— Пойдем, Илийка, — проговорил Михай, недовольно посмотрев на сестру. — И охота тебе с девчонками время терять. Такие болтуньи, аж противно.

Друзья направились к пустырю.

— Странно, как могла попасть в подземелье кошка? — озабоченно проговорил Илийка, когда они уже подошли к развалинам.

— Да, странно, — равнодушно поддержал Михай и, зевнув, подумал, что у его друга очень беспокойный характер: то он ничего не боится, то вдруг пугается кошки. И до всего ему надо докопаться. Уж куда приятнее после работы поспать немного. Так нет, беги, лови какую-то кошку.

Михай постоял, потянулся и неохотно полез в подземелье.

— Давай лампочку зажжем… — предложил он.

Но Илийка зажал ему рот и зашептал:

— Не надо. Будь осторожен!

Согнувшись, мальчики двинулись вперед. Илийка внимательно осматривал стены: так, без огня, все отверстия отчетливо видны. Через них пробивается снаружи свет.

Михай покорно следовал за другом. Любит же человек придумывать всякие приключения. И подземелье это он нашел, прорыл вход, вместе они натаскали сюда веток, и вот теперь здесь, действительно, неплохо. Но к чему такая таинственность, даже Иляне он запретил говорить про подземелье. Потом он придумал бежать за Днестр. С самого начала было ясно, что ничего не выйдет, но разве Илийку разубедишь?… И вот теперь опять новость: кошка в подземелье! Можно подумать, что это тигр. Вот только с листовками здорово получилось…

Сделав несколько неверных шагов в темноте, Михай больно ударился о сломанную балку и вскрикнул. Несмотря на протесты друга, он зажег лампочку и, потирая лоб, с досадой осведомился:

— Тебе обязательно надо узнать, что тут делала кошка?

— не что делала, а откуда она взялась. Откуда?! Пойми ты, кочан капусты, — рассердился Илийка.

— Кто кочан капусты? — попробовал уточнить Михай.

— Смотри! — вдруг схватил его за руку товарищ.

На земле лежала маленькая голубая расческа. Друзья переглянулись. Михай недоуменно пожал плечами и молча кивнул на лампочку — не потушить ли? Илийка отрицательно покачал головой. Если кто-нибудь есть в подземелье, то он давно уже их заметил.

— От нее пахнет духами, — шепнул Михай, рассматривая находку. — Неужели здесь была какая-то женщина?

Илийка подумал о сестре, но у нее нет такой расчески.

— Ее мужчина уронил. /Мариора и мама причесывают волосы совсем другой, большой такой.

Михай согласился.

Они медленно двигались вперед. Кто здесь был? Может быть, Петря? Нет, Илийка не помнил, чтобы от Кобыша когда-нибудь пахло духами. Кроме того, Петря знал, где стоит лампочка, он бы не стал сидеть в темноте. Значит, здесь был кто-то чужой.

Илийка торопливо подошел к столу. Гравюра, вырезанная на дереве, висела на прежнем месте.

— Никого нет, — сообщил Михай, когда они обошли все подземелье. — Давай посидим, я устал гоняться за кошкой.

— Но кто-то здесь был до нас!

— Никого не было.

— А расческа?

— Откуда ты знаешь, сколько она здесь лежит? Может, уже целый год, — беспечно ответил Михай, устраиваясь поудобнее на ворохе сена.

— За год в этой сырости от духов и помину бы не осталось, и мы бы ее давно заметили. Вставай, — потребовал Илийка, — надо еще раз обойти подземелье. Туши лампочку.

— Ох, и выдумщик ты, Илийка! И не надоест же выдумывать всякие штуки! — бубнил Михай, потушив лампочку и нехотя следуя за товарищем. — С тобой никогда нет покоя. И чего только я тебя слушаю? Сам не пойму. Все-таки я старше тебя, и по правилам ты меня должен во всем слушаться.

— Помолчи-ка лучше! — только и сказал Илийка в ответ на все рассуждения.

— И помолчу. Хоть весь вечер могу молчать если тебе это нравится, — тянул раздосадованный Михай, которому вдруг захотелось спать.

— Ну, что я тебе говорил? — Илийка остановился около солнечного пятна.

— Да, интересно, — оживился Михай, сразу забыв про сон. Присев на корточки, он стал рассматривать круглый солнечный блик.

— Щель, — шепнул Илийка.

— Ее здесь раньше не было. А, может, кошка прорыла? Я знаю, бывают такие собаки, что роют ямы.

— Так то собаки, а не кошки. И что по-твоему-кошка гребнем себе хвост расчесывала, и эти камни сверху положила тоже кошка? — насмешливо проговорил Илийка.

— Но кто, же тогда вырыл новый вход и заложил его камнями? — недоумевал Михай.

— Ясно одно: нам здесь оставаться больше нельзя. Кто-то нашел наше подземелье. Но сначала все-таки нужно узнать, кто сюда приходил.

— А если тот, кто приходил, неделю не придет? Мы не пойдем на работу и будем сидеть в этой норе? — рассудительно спросил Михай.

— Будем караулить по очереди, — не сдавался Илийка.

— Я только на сегодняшний вечер согласен, — как всегда, все-таки уступил Михай, — здесь и прилечь можно. Ладно уже, буду караулить.

— Идет. Сначала ты, потом…

Илийка не договорил. Наверху послышался шорох: снимали камень. /Мальчики переглянулись и быстро нырнули в темный угол. Оттуда было видно, как в образовавшемся просвете появилась сначала одна нога, потом другая.

Гость спрыгнул вниз, аккуратно подвинул на место камень. Он стоял спиной к мальчикам, и его лицо нельзя было разглядеть. Крадучись и поминутно оглядываясь, незнакомец двинулся в глубь подземелья, стараясь ступать бесшумно.

Потом он остановился, прислушался и только тогда чиркнул спичкой. Илийка еле сдержался, чтобы не свистнуть от изумления, — это был Иордан. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никого нет, Думитриу опять неуверенно шагнул вперед.

Илийку душил смех. Зажав себе нос и рот, чтобы не фыркнуть, он тихо подкрался сзади. Иордан вздрогнул, прижался к стенке: видно, услышал шорох. Друзья едва успели нырнуть в нишу, как непрошенный гость повернул обратно. Выйдя из своего укрытия, Илийка загородил ему дорогу. Иордан истошно завопил и повалился на землю, прикрыв голову руками.

— Не ори, мышей напугаешь, — рассмеялся Илийка, усевшись своему врагу на спину. — Михай, зажги лампочку.

Пока приятель возился со спичками, Илийка перевернул Иордана и придавил ему коленом грудь. Желтый свет упал иа бледное покрытое испариной лицо Думитриу.

Увидев Илийку, Иордан попытался изобразить на своем лице приятную улыбку и жалобно попросил отпустить его.

— Эге, даже не подумаем. Сначала объясни, зачем ты сюда пришел, а не то останешься здесь навсегда, — склонился над ним Илийка, — и еще мы тебя знаешь как угостим! — Он многозначительно поднес кулак к лицу Иордана.

Тот долго моргал глазами, пока, наконец, заикаясь выговорил:

— Это… это ты что выдумал?

— Именно то, что я уже тебе сказал.

Округлившимися от страха глазами Думитриу смотрел на своего бывшего школьного товарища, словно не узнавая.

— А… а почему ты здесь? — пролепетал он.

— Сначала тебя послушаем.

Заметив Михая, Думитриу совсем приободрился. Он даже попытался приподняться.

— От меня вы ничего не узнаете. — Думитриу важно надул щеки.

— Михай, возьми на столе нож, — как бы невзначай бросил Илийка.

Приятель понял его с полуслова.

— Правильно. Зарежем его и оставим здесь, в погребе вместе с его тайной. — Михай даже на всякий случай скрипнул зубами.

Конечно, никакого ножа у них и в помине не было. Даже перочинный Илийка оставил дома. Но Михай вытащил из кармана отвертку так, чтобы была видна только ручка, и выступил вперед.

— Тот, кто меня послал, и мой отец все узнают, и тогда вы попадете в тюрьму, разбойники. А от меня вы ничего не выведаете, — не очень уверенно произнес Иордан.

— Э, когда резать начнем, все расскажешь, — зловеще предупредил Михай.

— Наша организация узнает… — протянул пленник. Организация? Какая организация? Это интересно.

Илийка, решивший было отпустить Думитриу, теперь заговорил в тон Михаю:

— Я думаю, когда ты умрешь, тебе не станет легче оттого, что кто-то об этом узнает. Ты будешь лежать вот здесь, — указал он пальцем в землю. Михай в подтверждение снова заскрипел зубами, что, по его мнению, должен был делать всякий уважающий себя разбойник. — И, будь спокоен, никто ничего не узнает.

— Ну, хорошо, я скажу, — упавшим голосом проговорил Иордан, — только дайте слово, что вы меня сразу отпустите.

— Отпустим, — ответил Михай.

— Нет, лучше ты, Илийка, дай слово.

— Ладно, отпустим, — повторил Илийка.

— И не будете бить?

— И не будем бить, — отозвался Михай. Илийка на этот раз предпочел промолчать.

— Мне наша организация поручила следить за Петрей Кобышем. Я видел его однажды здесь, неподалеку. Потом после дождя я нашел следы и узнал, что сюда кто-то ходит, и вот выследил вас, — гордо заключил Иордан.

— Очень интересно получается. Мы тоже следим за одним. И уже удалось кое-что найти!.. А тут ты ввязался и помешал. Теперь он не придет…

Михай с удивлением посмотрел на друга. Он первый раз услышал об этом.

— Так значит, ты сюда пришел, чтобы шпионить за нами?

— Ну да, чтобы послушать, о чем вы говорите.

Михая такой ответ не устраивал.

— Нет, с ним придется расправиться, — и он опять взялся за отвертку. — Пусть все говорит, а то…

— Я скажу, скажу, — заторопился Иордан. Никто не знает, что он пошел сюда, и если эти двое сделают то, что обещают… У Илийки такие злые глаза… И Думитриу продолжал: — Нам поручено узнать, кто по ночам пишет лозунги. С вечера мы должны спрятаться везде: во дворах, в садах, в подворотнях — спрятаться и смотреть…

— А при чем тут Кобыш? Его ведь давно уже нет на заводе, — удивился Илийка.

— Отец говорит, что он далеко не уйдет.

— Плохой из тебя сыщик, прямо никудышный, — пренебрежительно бросил Илийка. — Тот, кого выслеживаем мы, на самом деле пишет лозунги… У него сегодня утром руки были в краске.

Михай понял наконец игру Илийки.

— Нам в полиции дадут денег, — подхватил он, — когда мы его поймаем.

— Л кто он? — заинтересовался Иордан и, приподнявшись, сел на землю рядом с мальчиками.

— Сказать? — Илийка, как бы в нерешительности, взглянул на приятеля. — Ну, хорошо, мы ведь вместе учились. Слушай.

— Ну, ну, — в нетерпении Иордан придвинулся ближе.

— Лозунги… Только ты никому не говори, слышишь? — предупредил Илийка. — Лозунги рисует… мастер Лунгу.

На лице Иордана было написано такое удивление, что Михай счел необходимым немедленно поддержать товарища:

— Он даже давал Илийке читать листовку. Это многие на заводе знают.

— Да, да, папа мне рассказывал, — важно кивнул головой Думитриу, припоминая, что отец действительно что-то такое рассказывал, не ему, конечно, а матери. — Значит, мастер? — повторил он.

— Только ты никому не говори, — еще раз предупредил Михай.

— Ну, а теперь расскажи, — обратился к Иордану Илийка, — как ты решился полезть сюда? Ведь ты трус, я тебя знаю.

Думитриу замялся.

— Если я выслежу кого-нибудь, мне повышение дадут и новую форму…

Нет, это уже слишком! Михай больше не мог терпеть болтовню новоиспеченного сыщика:

— Убирайся вон!

— Правильно, отпустим его, — поддержал приятеля Илийка, — а потом пойдем в школу, расскажем все об этом «храбреце»: и как он кричал, и как все выболтал…

— Не надо! Не ходите, не говорите никому! — взмолился Иордан.

Мальчикам только это и надо было.

— Все от тебя зависит, — строго сказал Илийка. — Если ты первый про это скажешь, мы, конечно, тоже не будем молчать.

— Я расскажу? Вы меня еще не знаете…

— То-то и оно, что знаем. Да, может, ты хочешь посмотреть на нож, которым тебя чуть не зарезали?

С этими словами Михай вытащил из кармана отвертку. Думитриу нахмурился, поняв, что ребята просто смеялись над ним.

— Ну, пошел отсюда! — Не удержавшись, Михай дал Иордану пинка.

Думитриу, не оглядываясь, бросился к выходу, проворно вылез наружу.

— Ты спрашивал, кто кочан капусты, — напомнил товарищу Илийка. — Я не успел тебе ответить… Так кочан капусты — это ты. Верно?

— Да, — вздохнув, согласился Михай.

— Хорошо еще, что он опоздал со своей слежкой. Теперь ты видишь, как мы должны быть осторожны? Даже в нашем подземелье могут быть уши, да еще такие большие.

— Эх, жаль, — огорчился Михай. — Нельзя нам больше сюда приходить.

Илийка взял гравюру и, спрятав ее на груди, вышел.

С сожалением покидал он свое подземелье, где остался кусочек детства с его мечтами, радостями, тревогами.

Что произошло в роще

Густой, сладкий запах шел ог земли. После угольной пыли и жары котельной Илийка никак не мог надышаться.

Опушка рощи усеяна цветами: синими васильками, сиреневыми бессмертниками. Пламенели крупные головки мака на тонких шейках. Высоко выбросила свой клейко-пушистый стебель коварная белена, а рядом маленьким озерцем голубеют незабудки. Илийка находил, что даже ярко-желтая «куриная слепота» здесь выглядит неплохо…

Волк притаился за кустиком кашки, подстерегая жаворонка. Щепок усердно делал стойку, и когда приподнимал переднюю лапу, она вздрагивала от нетерпения. Он старался тихо подкрасться к своей жертве, но жаворонок, почуяв врага, вспорхнул. Взвизгнув от досады, Волк подпрыгнул и с громким лаем пустился за ним. На место щенок возвратился посрамленный. Опустив одно ухо и заискивающе поглядывая на хозяина, растянулся у его ног. Но на соседний куст охорашиваясь уселся щегол. Волк пополз на животе. И снова повторилась та же история.

Устав гоняться за птицами, щенок принялся за бабочек.

— Глупый пес! — позвал его Илийка. — Ты же их все равно не будешь есть…

Щенок обернулся на зов, восторженно тявкнул, и от избытка чувств повалился и стал кататься по траве. Белая шерсть его покрылась пыльцой цветов, на ухе зеленело большое пятно.

Лежа под деревом на опушке, Илийка наблюдал за пыльной дорогой, что вилась впереди. По ней ползла каруца, волы, опустив головы, едва передвигались. Мальчик перевел взгляд на тропинку между кустами терновника. Изредка по ней проходили празднично одетые рабочие и говорили одно и то же:

— Хороший день сегодня! Далеко ли до речки?

— Берите вправо. Там скажут, — отвечал он.

Илийка принялся собирать цветы. Больше других ему нравились бессмертники: они могут очень долго лежать и не вянут. Набрав букет, мальчик уселся на прежнем месте под деревом.

— И ты тут, мальчуган? — услышал он знакомый голос и, повернувшись, увидел старика Ротару. На праздничной белой рубахе лежала серебристая густая борода. Старик был в новой кушме и держался как-то особенно прямо.

— Ага, — улыбнулся Илийка.

— Собачонка у тебя хорошая.

Ротару кивнул на щенка, который, положив морду на лапы, умильно смотрел то на мальчика, то на старика.

— Это мой Волк, умная собака, — не без гордости сказал Илийка.

— Да, собаки-умные, хорошие животные. Помню — ходил по деревням слепой старик, и был у него песик. Умный… Так вот, старик держит за веревку, а песик ведет в одно село, в другое… вроде за поводыря был. Упал старик в овраг, а дело было весной — вода по оврагам шла большая-стал тонуть. Песик за ним — схватил зубами за ворот и тащит к берегу. Не бросил в беде хозяина. Утонул бы, а не бросил…..

— И выплыл старик? — спросил Илийка.

— Люди прибежали, спасли. Долго потом болел ои да и умер. А песик тосковал, бедняга… Прямо, как человек, тосковал… Ии к кому в дом ие шел, так и остался на кладбище, где лежал его хозяин…

— Волчонок мой, — погладил своего любимца Илийка. Ему хотелось верить, что и его Волк вырастет и станет таким же преданным другом.

— Заболтался я с тобой, — проговорил Ротару, — надо идти.

Илийка молчал. Если старик идет в рошу, то он должен сказать условные слова. А если не скажет? Ну, что ж, он, Илийка, не имеет права ничего говорить даже… даже старику Ротару. Но тот, видно, догадался, о чем думал мальчик, и, лукаво блеснув из-под седых бровей зеленоватыми глазами, сказал:

— Хороший день сегодня. Далеко ли до речки?

Илийка радостно улыбнулся и ответил:

— Берите вправо. Там скажут.

— Слушаюсь, мальчуган, — старик потрепал Илийку по смуглой щеке.

Там, у речки, сидит Митря и сообщает, куда идти дальше.

Рабочие собирались в роще на первомайский митинг. Посторонние не должны были туда попасть. Если Илийка заметит чужих, он должен трижды крикнуть «Волк», чтобы услышал Митря, а тот предупредит остальных.

Хотелось хоть краем уха послушать, о чем говорят на митинге. Может быть, там и Петря?

Но Илийка не смел и подумать о том, чтобы уйти со своего поста.

Надо только внимательно смотреть вокруг.

Роща тихо шумела за спиной, и, казалось, это доносятся приглушенные голоса рабочих.

Вдруг мальчик насторожился: вдали показалось двое мужчин. Они шли по обочине дороги, мирно беседуя. Если на митинг, то не мешало бы поторопиться. Очевидно, они идут в село. Нет, сворачивают к роще. Значит, на митинг. Один из них одет в поношенный серый костюм, на другом топорщится новая рубаха из грубого полотна. Серый остался стоять в стороне, другой подошел к Илийке. Мальчик никогда раньше его не видел.

— Далеко ли до речки? — спросил он.

Илийка молчал.

— Далеко ли до речки? — Мужчина в грубой рубахе резко и нетерпеливо повторил свой вопрос.

«Почему он не сказал сначала «Хороший день сегодня»? — мучительно думал Илийка. — Крикнуть Митре? Но тогда все сейчас же разбегутся… А митинг? И, может, это рабочие, которых я не знаю?»

Илийка перевел взгляд на другого человека в сером. На лице у того резко выделялся нос, похожий на клюв, и шрам, изогнутый подковой. Где Илийка видел его? Где? Ага! Вспомнил: он тогда приходил, чтобы схватить Петрю… Шпик!

— Волк! Волк! Волк! — во весь голос крикнул мальчик. — Поди, сюда! — И он снова трижды позвал щенка.

— Скажи, далеко ли до речки? — Шпик схватил его за руку и рывком поднял с земли.

— Волк! Волк! Волк! — снова закричал Илийка, испуганно глядя на дорогу. Там, оставляя за собой тучи пыли, к роще мчались машины с жандармами.

— Где митинг? — в бешенстве заорал полицейский, тряся мальчика за плечо.

— Какой митинг? Я не понимаю, о чем вы спрашиваете? Я пришел нарвать цветов, — хныча тянул Илийка.

— Куда идти? — крикнул в свою очередь серый и, не получив ответа, добавил: — Скорее в лес, а я с ним поговорю.

Он бросился на Илийку. Полицейский исчез в кустах.

— Я пришел за цветами, — твердил мальчик.

Шпик вывернул ему руку, да так, что в плече что-то хрустнуло, и стал прижимать ее к лопатке. От нестерпимой боли мальчик застонал. Но тут Волк с рычанием прыгнул на врага, вцепился ему в ногу. Тот вскрикнул, выпустил руку Илийки и с силой отбросил щенка далеко в сторону.

— Говори, — прошипел серый, схватив мальчика за ворот рубахи и заглядывая в его побледневшее лицо. Но Волк снова бросился на помощь хозяину.

— Проклятая собака! Возьмите мальчишку! — крикнул шпик подоспевшим жандармам, которые, выпрыгнув из крытой машины, ринулись в рощу. — От него мы все узнаем,

Илийку втолкнули в крытый кузов. Снаружи Волк залился протяжным лаем, потом отчаянно взвизгнул от боли. Мальчик хотел выскочить из машины, но кто-то силой толкнул его вглубь. Привыкнув к темноте, Илийка разглядел двух жандармов. Они сидели у самого входа, так что о бегстве нечего было и думать. Он стал прислушиваться — может, какой-нибудь шум донесется из лесу.

Но снаружи слышались только жалобный вой Волка да многоголосое щебетание птиц. Илийка раньше даже не подозревал, что их в роще так много. Внезапно раздались крики жандармов, выстрелы.

«Митря!.. Успел ли он бежать? Л вдруг там Кобыш?…» — От этой мысли мальчику стало не по себе. — «А старик Ротару? — Удастся ли ему уйти с больными ногами? Что же будет?» — волновался Илийка.

Рядом послышались ругательства. После короткой возни в машину втолкнули еще кого-то. Илийка даже не узнал Антона: его-то он никак не ожидал увидеть. Из-под кепки юноши сочилось что-то темное. Кровь!.. Упав на дно машины, Антон закашлялся. Поспешно оторвав кусок рукава своей голубой рубахи, Илийка протянул его рабочему. Тот приложил лоскут к ране, очевидно нанесенной рукояткой пистолета.

Илийка украдкой взглянул на него. Знает ли Антон что-нибудь? Удалось ли всем уйти? Но спросить он не мог.

— Я думал, ты сегодня в церкви, — прошептал Илийка на ухо Антону.

— Там и без меня обойдутся, — сурово ответил Антон. — Я ходил на речку нарезать лозы, — добавил он громче.

Мальчик кивнул:

— А я собирал цветы…

— Замолчите, — прикрикнул жандарм.

Антон незаметно прижал локтем локоть Илийки. Этот жест и несколько невзначай брошенных фраз сказали многое. Рядом товарищ. И мальчик почувствовал себя увереннее.

Машина тронулась.

«Значит, больше никого. Митря на свободе и Ротару тоже», — радостно подумал Илийка.

Антон беспрерывно кашлял. Он задыхался от густой пыли и едкого запаха бензина. Повязка на лбу стала темной, и тонкая струйка крови поползла по впалой щеке.

Юноша беспомощно ударялся спиной и затылком о борт машины. Илийка, как мог, поддерживал его.

Потом толчки уменьшились: должно быть, они въехали в город. Антон выпрямился и шепнул сухими, запекшимися губами:

— Крепко держись. Ничего не говори, им не верь, — и горячей рукой пожал пальцы Илийки.

Гравий заскрипел под колесами — машина остановилась.

Литон шел по двору, стараясь твердо ступать. В коридоре он покачнулся, но сейчас же выпрямился и, подняв голову, переступил порог камеры.

— Чего стал? — сильный толчок в спину заставил Илийку сделать несколько шагов вперед. По грязной железной лестнице он поднялся на второй этаж. Надзиратель, шедший впереди, остановился и открыл дверь, Мальчик очутился в тесной камере со скользким цементным полом. Пронзительный скрип полоснул по сердцу — закрылся замок. Илийка остался один.

Тюрьма.

Где-то здесь много лет томится отец. И ему служил постелью такой же рваный мешок, набитый соломенной трухой. А кусочек неба, синего, далекого, вот так же перечеркнут железными прутьями решетки.

Тишина вокруг. Нехорошая, настороженная тишина.

За толстыми серыми стенами теплый день, а здесь мрачно и сыро. Где-то в такой же камере сидит отец. Сколько лет он не видел солнца. Он должен знать, что Илийка всегда думает о нем, и такие, как Петря, тоже… Поскорей бы вырасти, набраться сил, найти, освободить отца.

… А вдруг он где-нибудь неподалеку? За этой стеной?

Илийка прижался ухом к влажному камню. Тихо. Ни звука не доносится из соседней камеры. Конечно, отца увезли, спрятали где-то далеко-далеко…

Мальчик присел на твердый матрац и поджал босые ноги. От каменного пола тянуло холодом.

Наверное, полицейские скоро придут, спросят, кто был в лесу. Пусть спрашивают — он ничего не знает о маевке. Молчать обо всем, только молчать. «Я пошел нарвать цветов», — вот и все объяснение.

Мальчик долго сидел задумавшись.

Вдруг его точно огнем обожгла мысль: гравюра у Михая! Что, если у него сделают обыск? Он такой рассеянный, не догадается спрятать.

Дверь камеры тягуче заскрипела и отворилась.

— Иди, — угрюмо бросил смотритель и, скользнув безразличным взглядом по Илийке, пропустил его вперед.

Коридор, лестница, снова коридор, наконец, большая, пропахшая дешевым табаком комната с решетками иа окнах.

— А, старый знакомый! — сразу узнал мальчика багровый полицейский, тот самый, что когда-то допрашивал его в кабинете Думитриу. Он был, очевидно, начальником, потому что другие почтительно обращались к нему. — Ай-ай-ай, порвал рубаху, — говорил он озабоченно, собирая на лбу множество складок. — Вот видишь, как нехорошо получилось. Дома сердиться будут. Ну, садись, рассказывай, кого ты видел в роще, и беги домой. Мама, небось, беспокоится.

Илийка сел на краешек стула и сказал:

— А я никого не видел, я цветы рвал.

— Цветы? Ну, не говори глупостей Ты не девчонка, чтобы рвать цветы! Расскажи толком, что там у вас произошло. А то Петря Кобыш говорит, что ты направлял рабочих в лес. Верно это?

«Петря Кобыш арестован! — обожгла мысль. — Нет, нет, врет он. Антон сказал: «Им не верь, ничего не говори…»

— Это, наверное, не про меня рассказывали, потому что я не видел никаких рабочих, — начал Илийка недоуменно. — Может, мальчик и не должен рвать цветы, но я их очень люблю. Весной у нас в роще так хорошо…

— И заинтересовался ты природой именно сегодня, в день Первого мая? — Полицейский вытер лысину платком. «На этот раз белый», — подумал мальчик.

— А когда же? Сегодня воскресенье, я свободен. В другие дни надо работать.

— Так что же, по-твоему, Петря Кобыш врет?

— Я не знаю, кто такой Кобыш и зачем ему нужно было все это выдумывать.

— Механика Петрю Кобыша с завода не знаешь? Он ведь часто заходил к твоей сестре Мариоре.

— Нашего механика зовут Кристя Мугур, а не Кобыш. И никакого Петри я у сестры не видел.

— Врешь! — Полицейский с размаху хватил кулаком по столу. — Довольно прикидываться дурачком. Кто тебе поручил сидеть там, у рощи?

— Никто ничего не поручал, — монотонно твердил свое Илийка. — Я уже сказал, что пошел за цветами, а потом двое мужчин скрутили мне руки, втолкнули в грузовик…

Лицо полицейского все больше багровело, на шее вздулась круглая жила. Илийка подумал, что она вот-вот лопнет.

— Мы все знаем: тебя послал туда Кобыш. Верно ведь?

— Я не знаю никакого Кобыша.

— Врешь, он ходил к твоей сестре.

— Я не знаю его.

— Так зачем же ты пошел в лес?

— Я уже сказал: за цветами. Хотел пораньше. Их утром лучше рвать, а если рвешь днем, они быстро вянут.

Полицейский, точно гипнотизируя его, медленно приподнялся.

— Ты врешь, ты все хорошо знаешь, — выдохнул он.

— Я ничего не знаю, — и мысленно добавил: «Индюк».

— Что же, я тебе помогу вспомнить, — очень тихо сказал полицейский. Илийка увидел поднятый кулак, и вдруг комната качнулась перед глазами, и он упал, больно ударившись головой о стену.

— Вспомнил?

Мальчик, шатаясь, поднялся. От боли и обиды слезы выступили на глазах. Никто никогда не бил его так.

Не раз приходилось Илийке драться с мальчишками, и порой ему порядочно доставалось. Но, то совсем другое дело.

— Ничего не знаю, ничего тебе не скажу, индюк!.. — с ненавистью прошептал мальчик.

Кулак мелькнул опять. Не выдержав, Илийка впился зубами в руку полицейского.

— Связать! — кричал тот, зажав рапу платком. — Мы тебя научим вежливости.

Илийке связали руки, ноги и, продев под колени и локти палку, подняли с земли. Тело мальчика закачалось в воздухе. Колени и локти нестерпимо ломило. И вдруг острая боль отдалась в затылке… Полицейский еще и еще раз ударил его палкой по пяткам.

— Ну, как? Нравится? — злорадно спрашивал багровый. — Мы тебе освежим память. Мы тебя сделаем сговорчивее…

Судорога свела руки и ноги Илийки. Он до крови закусил губу. Удары палки отдавались и в затылке, и в висках, и в груди…

«Они и отца, наверное, так… Ничего не скажу ничего…»

— Кто был в лесу? Кого ты видел? — откуда-то издалека доносился голос полицейского. Потом стало тихо и темно.

— Будешь говорить?

Но мальчик уже ничего не слышал…

И вот он снова в камере. Медленно возвращается сознание. Илийка открывает глаза. Над ним склоняется лицо, знакомое и незнакомое одновременно. Отец… «Ты нм ничего не сказал?» Как он пришел? Сквозь стену? Илийка старается разорвать цепкую паутину забытья. Какие глаза у отца — веселые и добрые, как у Петри. И такая же седая прядь волос слева у виска. Его тоже били. «Хорошо, что мы вместе, — шепчет мальчик. — Теперь нам ничего не страшно». Отец тихо отвечает: «Я знал, что ты найдешь меня, сынок…»

Он легко поднимается и отходит в угол комнаты.

Илийка хочет идти за ним, по тело не слушается его… — Отец! Отец!

Собрав все силы, мальчик приподымается — острая боль пронизывает все тело, и опять черно, черно вокруг, только прыгают зеленые точки…

Но вот перед глазами возникло что-то светлое. Потом это светлое стало окном. Мальчик повернулся — боль отдалась в затылке, решетка окна побежала к потолку, за ней поспешила другая. И вот уже вокруг Илийки кружится много-много окон с решетками… И он чувствует, что опять куда-то падает, проваливается…

Мама! Она прижала бы его к себе, положила бы свою прохладную ладонь на лоб… вот так… Илийка с трудом поднял руку и коснулся горячего лба. Стало легче.

Не двигаться. Вот так совсем хорошо, только очень поют колени, пятки. Как медленно ползет время! То Илийке казалось, что по коридору тюрьмы, освобождая узников, идет богатырь Котовский, то чудилось, что его куда-то везут… То вдруг он отчетливо видел, как багровый полицейский заносит кулак…

Вскрикнув, Илийка открыл глаза… В окне гасли звезды, небо светлело, из синего становясь светло-серым.

В глухой тишине слышались чьи-то шаги. Захотелось подняться, подойти к окну, глотнуть свежего воздуха, но ноги распухли и так болели, что, казалось, нельзя пошевелиться.

«Выйду ли я когда-нибудь отсюда?» — с тоской поду-мал мальчик.

Никто не видел, как их с Антоном забрали, как привезли сюда. Этот полицейский может замучить их до смерти, и никто не узнает об этом. Разве Антон выдержит такие побои?

Неожиданно издали послышался вой. «Будто над покойником», — подумал Илийка. Антон не выдержит пыток… Что ж делать? Как сообщить на волю Петре и остальным, что Антон здесь.

Илийка с тоской посмотрел на окно. Оно, кажется, выходит на улицу. Но ведь снаружи щит из досок, и даже окажись под рукой карандаш и бумага, записка все равно не попадет на волю, останется лежать на щите.

Где-то прокричал петух, потом другой, третий. Послышалось ржание. Повеяло жизнью. Теплая свежая струя влилась в камеру. Как хорошо сейчас на воле!.. Илийка все лежал и смотрел в окно. Небо розовело, делалось на востоке все ярче и вот уже запылало пожаром, отсвечивая в темной камере.

Илийка снова дома

— Выходи!

Распахнулась, заскрипела низкая тюремная калитка. От теплого, сухого воздуха кружилась голова. Глаза слепило солнце… И небо, высокое, высокое синее небо, было над головой. Впереди раскинулась улица. Впереди был родной город, родной дом.

— Выходи, — повторил полицейский.

Илийка глубоко и радостно вздохнул. Он на свободе… Но, сделав несколько нетвердых шагов, вернулся к калитке.

— И где Антон? Вы нас вместе взяли, почему его нет? — дрогнувшим голосом проговорил мальчик.

— Забыли тебя спросить, кого выпустить, кого оставит!/. Убирайся вон, пока цел!

И прежде чем Илийка успел опомниться, калитка захлопнулась. Он был один на улице. И воздух уже был не таким свежим и сладким, и солнце словно померкло… Илийка побрел по улице с трудом передвигая опухшие кровоточащие ноги. Ступив на острый камешек, он вскрикнул, так нестерпимо отозвалась боль во всем теле, даже в голове. Вдруг что-то теплое, мягкое прыгнуло ему на грудь.

Мальчик не удержался на ногах и, опустившись на землю, обнял мохнатую голову собачонки. А та, радостно повизгивая, лизала ему глаза, тычась холодным носом в горячие щеки, лоб.

— Волчонок! Хороший Волчонок, ждал меня… — шептал растроганный мальчик. — Нашел хозяина. Ну, пойдем, пойдем.

Илийка медленно поднялся и побрел домой. Каким-то ненастоящим казалось ему все. Надвигались деревья, дома вот-вот готовы были опрокинуться. Ноги несли совсем не в ту сторону, куда он хотел. Впереди с лаем бежал Волк. Останавливался, поджидая хозяина, и снова бросался вперед. Шли долго-долго. Мальчику уже начинало казаться, что он никогда не доберется до своего дома.

На углу Волк остановился и залаял. Из-за поворота вышла колонна юношей в темно-синих коротких штанах и таких же рубашках. Смешно вытягивая в марше голые ноги, они пели о том, что полмира принадлежит им.

Впереди колонны, сияя золотом пуговиц, эмблем и пряжек, выступал Иордан. Задрав подбородок, он шел с особым шиком, кокетливо поводя при каждом шаге плечами.

Илийка представил себя со стороны — грязного, оборванного, избитого — рядом с Думитриу. Поборов боль, слабость и прикусив губу, чтобы не вскрикнуть, Илийка выпрямился и, твердо ступая по острым камням окровавленными ногами, уверенно и гордо пошел навстречу Иордану. Их взгляды скрестились — презрительный, самоуверенный Иордана и лихорадочный, горящий взгляд Илийки. Ни один не отвел глаз. Они поравнялись, и каждый понял: они враги навсегда.

Дома Илийка никого не застал. В комнате хорошо пахло мятой. Пол был чистый-чистый, а стены как будто выше и комната просторней. В углу сундук, его сундук. Илийка глубоко вздохнул. Ему казалось, что он много лет не был дома, что здесь все переменилось, как переменился он сам за эти дни. Раньше, когда говорили о тюрьме, о людях, которых бросали туда за дерзкие речи, Илийка думал — это особенные люди. Когда он слышал рассказы о пытках в сигуранце, он думал, что люди эти необыкновенные, сильные, и в глубине души было всегда сомнение: смогу ли я тоже стать таким. И вот все это случилось. Теперь он знал, что если б его еще больше и еще дольше мучили, он все равно ничего бы им не сказал.

Тогда он сознавал свою силу, но теперь, вернувшись домой, он опять почувствовал себя мальчиком. Хотелось, чтобы его встретила мама, чтобы она обняла его, сказала что-нибудь хорошее или хотя бы взглянула на него ласково… Но мамы нет, он один… И все-таки он дома! Дома! Илийка прилег на сундук, закрыл глаза. Холодок подушки приятно освежал горящее лицо. Немного полежать, потом подняться, пойти на завод, рассказать Митре про Антона.

Но он уже не встал… Пришли Ануца и Мариора. Илийка слушал и не слышал, как они хлопотали вокруг. Он порывался куда-то бежать, кого-то звал и пришел окончательно в себя, когда, открыв глаза, увидел сидящего рядом Михая.

— Передай Митре, Антон там, в тюрьме, — быстро заговорил Илийка. — Его там бьют. Они всех бьют… Пойди расскажи…

— Митря знает про Антона, — ответил Михай. — Мы в тот же день узнали. Антона не выпускают и не говорят почему.

Они помолчали, думая о товарище.

— Я самый первый про все узнал, от Волка, — взволнованно заговорил Михай. — Да, да, от него, честное слово, если не веришь…

Но Илийка верил.

Услышав своё имя, Волк подошел к сундуку и улегся рядом, не спуская глаз со своего хозяина.

— Я зашел к тебе, — продолжал Михай, — тебя нет. Вдруг навстречу бежит Волк, грязный, хромает. Хотел покормить его, а он ничего не берет. Лает, тянет меня за собой. Схватит за штанину, подергает и вперед бежит.

— И ты пошел? — Илийка приподнялся на локте.

— Конечно, пошел. Я еле поспевал. Привёл он меня к тюрьме, сел у ворот и как завоет! Я никогда не слышал, чтобы он так выл. Его гонят от ворот, а он отбежит немного, потом вернется и опять за свое.

— Ты бы увел его, пристрелить могли.

— Я его забрал домой. Так он в дверь царапается, скулит, ну, ничем его не удержишь.

— Волчок, хороший мой! — улыбнулся Илийка. Собачонка вскочила и, прыгнув на сундук, улеглась рядом с хозяином. — Молодец, умный ты, смелый, за меня заступался, — гладил мальчик своего любимца.

Ануца подошла к Илийке с кружкой молока и покосилась в сторону Волка. Она никогда не разрешала собаке влезать на сундук, но сейчас промолчала.

— Ты поправляйся и отдыхай, — сказал Михай, поднимаясь. — Я утром зайду. Тебе нельзя много говорить.

И как Илийка ни упрашивал приятеля посидеть еще немного, тот ушел.

— Мама, — тихо позвал мальчик. — Мама, иди сюда.

Ануца приблизилась, села рядом и положила ему прохладную руку на лоб. Он закрыл глаза. Мать сидела, не шевелясь, боясь потревожить его, а слезы неудержимо текли по ее лицу, скатываясь на платье.

Благодарный за то, что мать ни о чем не спрашивает, Илийка лежал и думал, что позже он сам все расскажет, только не теперь.

— Мама, — тихо шепнул он.

— Что, сынок?

— Ты никуда сейчас не пойдешь?

— Мне нужно сходить к Думитриу, у них гости. Меня просили помочь. Но я очень скоро вернусь, и Мариора ушла ненадолго.

— Если я тебя о чем-то попрошу, ты сделаешь?

— Конечно, сделаю. Что ты хочешь, сынок?

— Сходи к отцу Антона, узнай, не вернулся ли он, а потом уже иди к Думитриу. Хорошо?

Ануца глубоко вздохнула и поднялась.

— Мы с его отцом всегда вместе ходили туда… и нам отвечали одно и то же… — Она не договорила, боясь произнести слово «тюрьма» и, торопливо нагнувшись, поцеловала сына. — Ты постарайся уснуть, — добавила она выходя.

Уснуть?! Как он мог уснуть, не зная, что с Антоном? Илийка с нетерпением ожидал возвращения матери. Вот она уже прошла их улицу, теперь обогнула городской сад, миновала три дома и постучала в двери. «Антон дома!»-радостно отвечает его отец. Теперь мама идет назад. Почему ее нет так долго? Может, она зашла поговорить с Аптоном и потому задержалась? Он подождал еще немного: знакомых шагов все еще не было слышно. Пойти бы навстречу… Но так больно ступать даже по гладкому полу. Мальчик поднял голову с подушки и, как тогда в тюрьме, все побежало куда-то вверх.

Скрипнула дверь.

— Мама, ты? — радостно спросил он.

— Я, сынок…

По ее голосу мальчик сразу понял: Антон не вернулся. Илийка говорил с матерью, уверял ее, что ему уже совсем хорошо, но мысли об Антоне не оставляли его, и когда Ануца ушла, он еще сильнее затосковал. Теплый ветерок доносил в окно сладкий запах матиолы, такой серенькой и невзрачной днем. Откуда-то слышались и смех, и грустная песня. Был тихий, ясный вечер, и от этого глубокого покоя, разлитого в воздухе, еще тяжелее было на сердце. Илийка чувствовал себя таким маленьким, беспомощным среди этих несправедливых беспощадных людей.

Вдруг Волк заворчал, вскочил. Илийка вздрогнул: темная тень стояла в просвете окна.

Человек мягко прыгнул в комнату и ощупью приблизился к мальчику. Волк бросился на незнакомца.

— Кто здесь? — тревожно спросил Илийка.

— Ты один?

— Петря! — радостно воскликнул Илийка. — Это ты, Петря? — спохватившись, он заметил, что впервые назвал своего друга на «ты». — Волк, перестань!

Кобыш опустился на колени перед сундуком и, обхватив голову мальчика, прижался щекой к его щеке. И тогда страх за Антона, боль, все воспоминания о перенесенных обидах-все отошло куда-то, и Илийка заплакал. Петря не утешал его, только слегка поглаживал по голове.

— Там были крысы. Я их боялся… — всхлипнул Илийка. Петре можно все сказать, с ним можно иногда и не быть взрослым: он поймет.

— Я тоже очень боюсь крыс, — признался Кобыш, и мальчик сквозь слезы улыбнулся, так странно было, что Петря тоже мог кого-то бояться.

— Зачем ты пришел? Они тебя арестуют, — вдруг испуганно прошептал Илийка. — Не надо было сюда приходить.

— Мне очень хотелось зайти, дружок. Мы так давно не виделись. Я часто думал о тебе, ты для меня как маленький брат.

Мальчик счастливо вздохнул, но тут же вспомнил про Антона.

— Петря, а как же Антон? Ты что-нибудь сделаешь для него?

Кобыш молчал. И тогда Илийка стал рассказывать все, что с ним было в тюрьме.

«Еще о Мариоре надо… Но только не сразу, потом. Петре нелегко будет это слышать…»

Внезапно Кобыш поднял голову, прислушался. Кто-то открывал дверь в сени.

— Прощай, Илийка! Вот тут браслет, который мы подарим Мариоре. Скажешь, что и от меня, — шепнул Петря.

— А мои деньги у Михая… — начал было Илийка.

— Потом, — Кобыш в два прыжка очутился у окна. — Поправляйся, родной… — Он выглянул на улицу, вскочил на подоконник и исчез.

В комнату вошла Ануца.

— Тебе плохо, Илийка? Ноги болят? — тревожно спросила она, услышав, что сын ворочается. — Почему ты не спишь?

— Уже ничего не болит, мама, — ответил мальчик.

Ему, действительно, казалось, что он совсем-совсем здоров.

— Я так волновалась… Ну, теперь я пойду к Думитриу. Спи спокойно, сынок!

Илийка даже не развернул, даже не посмотрел, какой он, этот браслет. Что теперь будет? Что будет? Скоро день рождения Мариоры. Как подарить ей браслет? Ведь она не заслуживает того, чтобы Петря помнил о ней… Надо было ему сказать… Но раньше еще раз поговорить с Мариорой. С этими мыслями он уснул.

Утром, открыв глаза, Илийка перво-наперво увидел прибитый к стене кусок фанеры, на котором он пытался изобразить Днестр. Хотел снять его, но мать запротестовала:

— Соседки говорят, что картина красивая, — убежденно сказала она. — Не снимай.

— Я другую сделаю, лучшую, и тебе подарю, — пообещал он.

— Мне и эта нравится. — Ануца бережно стерла с фанеры несуществующую пыль.

Целый день она ни за что не хотела отпускать от себя сына, и только под вечер ему удалось отпроситься на улицу.

Стараясь не касаться ногами земли — пятки еще болели — он уселся на скамеечке и с нетерпением стал ждать Михая.

Утром, перед тем как идти на завод, Михай забегал к Илийке, он и раньше приходил каждое утро, старался хоть чем-нибудь помочь Ануце и заодно, как умел, утешал ее. Сегодня он только успел шепнуть Илийке, что гравюра, которая лежала у него дома, исчезла.

Весь день Илийка терялся в догадках. Может, у них был обыск, а Михай не хотел при всех говорить. Хоть бы он скорее пришел, чтоб узнать толком. Но ждать надо было еще не меньше часа.

У ног Илийки вертелся Волк. Он вилял хвостом, прыгал, терся о колени, всем своим поведением выражая восторг по поводу возвращения хозяина.

— Каким хорошеньким стал твой Волк! — С этими словами рядом на скамейку уселась Иляна. — Можно, я посижу здесь, подожду Михая?

— Да, конечно, — пробормотал мальчик, как всегда при встрече с Иляной, краснея. Она была выше Илийки, и это обстоятельство сильно смущало его. Он искоса взглянул на девочку. Ну вот, чего она улыбается? На всякий случай он пригладил вихор над лбом, а она спросила:

— Волк всегда такой беленький? Ты его купаешь?

— Да.

— Хочешь, мы ему ленту голубую повяжем? Я принесу из мастерской, — предложила Иляна.

— Ну что ты! Неженки комнатные носят ленты и спят на подушке. А мой Волк не такой.

Девочка помолчала.

— Я сегодня рано освободилась. — Иляна посмотрела на распухшие ноги Илийки и отвела глаза. — Хозяйка сказала, что когда я разнесу шляпы заказчицам, то могу идти домой. Ты знаешь, для мадам Думитриу мы такую сделали!.. Из розового шифона. На ней столько роз, ну, прямо корзина цветочная на голове. А вторую она себе заказала дорожную: уезжать собирается. — Иляна еще раз взглянула на обезображенные ступни мальчика и вдруг без всякого перехода спросила то, о чем, очевидно, все время думала:

— Тебя там… очень били?

— Откуда ты знаешь, что меня били? — нахмурился Илийка.

— Михай говорил, что они хотели у тебя что-то выпытать, но ты молчал и держался как герой. Это все знают, — смутившись проговорила девочка. — Сколько тебе уже лет, Илийка?

— Пятнадцать. — Он отвернулся, чтобы она не заподозрила его во лжи и подумал: «Илийка, ты говоришь неправду. Это плохо». Ему ведь только-только исполнилось четырнадцать и он добавил: — Будет… пятнадцать.

Он снова искоса взглянул иа Иляну. Какое у нее бледное, тоненькое лицо, а на щеке, когда она сидит вот здесь на солнце, виден пушок, его так и хочется тронуть пальцем. Иляна теребила кончик косы, не зная, как продолжать разговор, который ее заинтересовал, и, наконец, решившись, просто сказала:

— У нас в мастерской тоже была полиция, но ничего не нашла. Арестовали двух мастериц. Говорят, у них были листовки. Ты не видел там наших женщин? — закончила она, наклонившись к самому уху Илийки.

— Нет, не видел. — И подумал: «Так вот чего Иляна подсела ко мне!»

Они долго молчали.

— Когда делали обыск, — снова заговорила Иляна, — я подумала, что домой тоже могут прийти. Я знаю, они иногда приходят. Ведь так могло быть?

— Могло, конечно, — удивленно взглянул на нее мальчик. Что она хочет сказать, к чему клонит?

— Ну, вот и все, — вдруг заключила Иляна.

— Как все? Я ничего не понял. Зачем ты это говорила?

— А если ты еще что-то хочешь понять — подумай, — лукаво улыбнулась девочка.

— Ну, хоть одно слово скажи.

— Хорошо. Брат однажды выпросил у меня кусочек красного дерева… — начала Иляна.

— Что ты знаешь еще? Скажи! Ну, скажи, Иляна. Мне очень нужно все знать про этот кусочек красного дерева.

— Михай — разиня, — ответила девочка. — Он даже не спрятал, как следует то, что ты ему дал. Я знаю, это ты сделал.

— Откуда ты это знаешь?

— А помнишь, ты мне один раз кошечку из дерева подарил? Помнишь?

— Ну, помню. Так что?

— А кто еше умеет так резать по дереву, как ты? Никто. А Михай даже не спрятал. Если бы узнали, что это твоя работа, что тогда? Я знаю, что было бы тогда… Вот потому я и боялась за тебя, — договорила она, закусив кончик косы.

— Куда же ты дела наш Кремль?

— Спрятала так, что никто никогда не найдет. А, когда можно будет, я верну его тебе, Илийка. У меня ведь искать не будут.

— Ты хорошо сделала. — Илийка снова взглянул на девочку. Она сидела рядом, тоненькая и легкая, и в своем простом белом платьице походила на синичку, готовую вот-вот вспорхнуть.

— Послушай, Иляна, когда ты зимой очень сильно кашляла, тебе было больно? — нерешительно спросил он. — У меня один приятель болен.

— Антон, да? — И, взглянув на мальчика, она поспешила добавить: — Ты не бойся за него. Он поправится. Видишь, я ведь поправилась.

После ее слов Илийке стало легче. Может быть, Иляна права.

Опершись ладонями о скамейку, Илийка покачивался. Девочка на всякий случай придерживалась рукой за забор.

— Послушай, — перестав раскачивать скамейку, заговорил он, — ты любишь загадывать?

— Как загадывать? Я не понимаю.

— Ну, про что-нибудь. Вот идешь в школу и не очень хорошо знаешь урок, ну, тогда что-нибудь придумываешь. Если, например, я перепрыгну канаву, значит, не спросят, если нет, значит, получу плохую отметку.

— А я никогда так не делала, но это очень интересно. А что ты теперь задумал? — полюбопытствовала девочка.

— Сказать?

— Скажи.

— Ну, идем, посмотришь.

Он встал, пропустил Иляну в калитку. Она с недоумением остановилась посредине двора.

— Видишь эти деревца? — с гордостью спросил мальчик. — Я их посадил и задумал, если они вырастут, я научусь рисовать картины.

— Ой, значит, ты, Илийка, будешь художником! Смотри, сколько уже на них веточек… И акация будет цвести. Я тоже посажу деревца и тоже что-то задумаю.

— А мне скажешь?

— Нет, не скажу.

— Так нечестно, Иляна.

— А ты угадай! — Внезапно лицо ее изменилось. Иляна, торопливо попрощавшись, выбежала на улицу.

Илийка подошел к забору. Пошатываясь, сдвинув на лоб шапку, возвращался домой старик Дориану.

Когда семья Дориану приехала в город из далекого горного селения, все было иначе. Приветливый, трудолюбивый, готовый каждому помочь, отец Михая всегда что-то мастерил, строгал в маленьком зеленом дворике возле дома. «Золотые руки», — говорили о нем люди. Но вот пришла беда. Уволили Дориану. Тяжело пережил он это, все чаще и чаще стал пить. Заболела тетушка Дорману, за ней Иляна. А старик спился совсем. Он уносил из дому все, что попадалось под руку, а если унести было нечего, бил жену, Михая, которые терпеливо все сносили. Иляна не пряталась от отца, да он ее и не трогал, и когда сваливался где-нибудь пьяный, она приводила его домой. Илийка иногда со страхом смотрел, как буйствовал Дориану, но вот появлялась Иляна, такая слабая и худенькая, и старик стихал и даже начинал плакать, жаловаться на свою судьбу. А девочка садилась рядом успокаивала отца, пока он не засыпал.

Мальчик не понимал жалости Иляны. Разве можно любить такого отца? Илийка о нем никогда не говорил с Михаем. Конечно, хорошо, когда вся семья дома, но, даже ничего не зная о своем отце, мальчик считал себя более счастливым. С таким стариком неприятно встречаться, потому и не хотелось никогда заходить к Дориану.

Илийка прислушался. Скорее бы раздались знакомые звуки сирены, тогда он увидит Михая и, может, старика Ротару. Интересно, что нового случилось на заводе за время его отсутствия?

Хорошо отдыхать на берегу реки

А случилось, действительно, многое.

Первое, что увидел Илийка, придя на завод, это уродливые двухколесные тележки, запрудившие двор. Проходя мимо, рабочие иронически посмеивались. Господин Думитриу объяснял, что два помещика дали ему этот странный заказ, и не его дело интересоваться, для чего в их имениях нужны такие куцые тележки.

Стояли они в углу двора, как стадо гусей, в разные стороны, повернув длинные дышла. Совсем иначе выглядели готовые каруцы. Даже Ротару выходил из кочегарки посмотреть, как запрягали лошадь, и ладная, прочная каруца, оставляя за собой густой запах дегтя и свежевыструганных досок, выезжала со двора.

— Может, это фургоны для цыган? — насмешливо бросил Митре русый широкоплечий слесарь Василий. — Ты бы выбрал себе один из них, может, кочевать надумаешь.

— Сам кочуй в этих фургонах, — сверкнул голубоватыми белками глаз Мадриган. — Вместе с генералом Антонеску…

В котельной старик Ротару сообщил Илийке о том, что по заводу ходят всякие слухи насчет этих тележек: говорят, что они совсем не помещикам нужны.

— Повесьте меня на воротах за левое ухо, если не сам генерал Антонеску на них форсировать Днестр собирается, — зло говорил Митря, когда через несколько дней, в воскресенье, он, Илийка, Михай и слесарь Василий шли купаться на речку. — Ну, если только господин Думитриу для этого тонконогого вояки старается! — У Митр и побелели ноздри.

— Что тогда? — невозмутимо спросил Василий, подняв на него маленькие, проницательные, с белесыми ресницами глаза.

— Тогда все колеса сам переломаю. Ни одна целая со двора не уйдет.

— Ну, и посадят тебя в тюрьму, — заметил Василий. Он был полной противоположностью Митре, этот спокойный, уравновешенный Василий, который без труда перетаскивал уже готовую каруцу с одного конца двора в другой. Рабочие уважали его за физическую силу и открытый, прямой характер.

Митря молчал, понимая, что сказал лишнее. Не за тем он отправился сегодня с приятелями на реку, чтобы болтать пустяки.

Он немного отстал и, взяв Илийку за плечо, в десятый раз принялся расспрашивать его об Антоне. Почти каждый день он находил предлог, чтобы поговорить с Илийкой о своем товарище. Митря несколько покровительственно относился к слабому, болезненному Антону и сейчас, когда его друг томился в тюрьме, он не находил себе места, стараясь, однако, этого не показывать.

Они шли вдоль берега небольшой речушки, несущей свои чистые воды к Днестру. Впереди с удочкой на плече шагал Михай, за ним с котелком в руке — Василий.

— Э-эй!.. Чего вы там плететесь? — остановился Василий. — Догоняйте нас, а то скучно.

Митря с Илийкой прибавили шагу.

— Вы замечаете, как они кричат? — смеялся Илийка, прислушиваясь к многоголосому хору лягушек. — Подумать только — совсем маленькие лягушата, а поднимают такой шум.

— И я люблю, когда эти крикуны квакают, — Митря принялся усердно подражать лягушкам. И сейчас же в ответ понеслись новые рулады.

Илийка обошел куст боярышника и выломал прутик.

— Хорошо здесь! — произнес он, вдыхая теплый речной воздух.

Кое-где еще желтели маленькие, с пряным ароматом цветы смородины.

— Давайте устроим привал, — предложил Василий, остановившись на лужайке, опоясанной кустами терна и порослью ореха.

В зеленой траве переплетались с медункой розоватые колокольчики, белели чашечки анемонов, и все они: золотые ромашки, колокольчики, анемоны — все смотрели на солнце и дружно поворачивали за ним свои головки.

— Да, здесь хорошо, — подтвердил Михай.

— Берег удобный, купаться — одно удовольствие, — согласился Митря, носком сапога приминая почву у самой воды. Михай уже растянулся на траве.

— Давайте купаться, а то солнце скроется, — предложил Илийка. — А ты, Михай, садись ловить рыбу, обещал же нас ухой накормить.

— А на что я ловить буду? — зевая, отозвался тот. Ему не хотелось подниматься.

— Как на что? Зачем же я казан тащил в такую даль, если ты не взял наживку? Вставай и иди ловить рыбу! — И Василий поднял над головой Михая котелок, будто собираясь надеть ему на голову. Митря сзади подтолкнул его, и Василий, не удержавшись, повалился на Михая.

— Ну, что вы, как маленькие, — солидно проговорил Михай. — Ладно уж, пойду, наловлю вам рыбы.

— А наживка? У тебя ведь наживки нет, — напомнил Илийка.

— Есть. Вот она. — И Михай извлек из кармана коробочку с червями.

— А мы пока будем купаться, — предложил Митря.

Перебрасываясь шутками, они стали раздеваться. Митря никак не мог стащить с себя узкую рубаху. Илийка потянул ее вверх, и когда она, наконец, снялась, увидел на смуглой шее Митри большую родинку. В ту же секунду он вспомнил, что там, в комнате Кобыша, когда он снимал скрипку, рука его коснулась чьей-то шеи с такой же родинкой. Значит, это Митря был там. Наверное, ему Кобыш поручил забрать из комнаты что-то важное. И цирк, и лозунги, и многое другое теперь приобрели новый смысл.

— Что ты так на меня смотришь? — спросил Митря.

— Вспоминаю, как два вора встретились в одном амбаре.

— Не болтай зря, — торопливо перебил его Митря и с разбегу бросился в холодную воду. Илийка последовал за ним.

Михай отошел в сторону и примостился под большим кустом. Не торопясь, разложил удочку и с серьезным видом занялся рыбной ловлей.

Василий, лежа на траве, смотрел, как Илийка и Митря наперегонки устремились к тому берегу. Илийка плыл, как рыба, с головой зарываясь в воду.

Быстрое течение сносило пловцов. Митря некоторое время плыл впереди, но Илийка довольно быстро обогнал его и первым достиг противоположного берега.

— Плывем обратно, Илийка, — скомандовал Митря, поворачивая назад. Илийка поплыл за ним.

Василий с берега следил за пловцами и вдруг испуганно вскрикнул:

— Змея! Змея!

Змея плыла по течению, приподняв над водой голову. Она была недалеко от Илийки.

— Ты прямо к ней плывешь! — закричал Михай, бросив удочки. Он побежал к Илийке вдоль берега. Но тот, к ужасу приятеля, сорвал кувшинку и зацепил ею змею.

— Брось! Брось! — в исступлении вопил Михай.

— Хватай за голову, бросай на берег! — кричал, в свою очередь, Митря.

Илийка в ответ рассмеялся:

— Да разве это змея? Это — уж! Смотрите — уж! — И он поднял над головой руку, вокруг которой кольцами обвилась змея.

— Чем кормить его, кто знает? — спросил Илийка, выбравшись на берег.

— Ужи очень любят молоко, — заметил Василий.

— А где его взять?

— Я попрошу немного у соседки, у нее корова есть, — предложил Михай.

— Ишь, какой толстущий! — Илийка взвесил ужа на ладони.

— Они, эти ужи, иногда подползают к коровам, — продолжал Василий, — и высасывают молоко.

— Ах ты, хитрец, воришка! — смеялся Илийка. — Ну, у нас много не наворуешь.

— Вы мне вашими криками всю рыбу распугали, потом не обижайтесь, если нечего будет варить, — ворчал Михай, возвратившись к своим удочкам. — Лучше б костер развели.

— Это нам проще простого, — отозвался Митря.

И действительно, он умело и быстро развел костер из хвороста, который натаскали Илийка и Василий. Они уселись в кружок, ожидая, пока закипит вода в котелке il Михай наловит рыбы.

— Давайте споем, — неожиданно предложил Митря.

Раньше он иногда подпевал Антону, и сегодня Митре особенно захотелось припомнить песни друга.

Лист зеленый винограда… —

затянул он.

Илийка лежал на траве, глядя в небо, и слушал низкий и очень сильный голос Митри. Казалось, песня стелется над рекой и тает далеко, в лиловой сумеречной дали. Митря пел о зеленых лесах, тучных нивах, бесстрашных гайдуках, е свободе. Василий, сначала тихо, потом все громче стал подпевать. Илийке чудилось, будто над головой шумит густыми ветвями лес, заглушая журчание ручья, звенят переливы птичьих трелей. А он бежит к Днестру, где серебряная гладь окаймлена густой зеленью виноградников, пышными садами.

Небо такое высокое, розовое, как будто где-то далеко-далеко пылает пожар, как в сказках, что рассказывал старик Ротару. Нужно непременно-нарисовать это небо. Непременно. Только жаль — песню нарисовать нельзя…

Дойна звучала все тише и тише.

— Скажи, Митря, почему у нас всегда в песнях поется про зеленые листья? — спросил немного погодя Илийка. — Лист зеленый виноградный или кленовый, или ореховый, или лоза, или еще что-нибудь такое.

— Разве ты не любишь лес, речку, поле? — задумчиво проговорил Митря. — А если любишь, будешь об этом петь.

— Когда турки были здесь, говорят, молдаване убегали в леса, прятались, — заметил Василий.

— Из леса приходила помощь беднякам… — Митря помолчал. — А вы заметили, что в наших песнях про царя или боярина не говорится? Сколько их Антон ни пел, всегда герой смелый и сильный, волосы у него густые и черные, глаза большие. Он очень добрый, и всегда пастух.

Василий улыбнулся:

— Митря, а ты с цыганами никогда не кочевал?

— Что ты ко мне всегда с одним и тем же пристаешь? Ну да, я цыган самый настоящий, и если бы у тебя была лошадь, я б ее обязательно украл. — Он гикнул и, сверкнув жаркими черными глазами, вскочил с земли так стремительно, что Илийке показалось: Митря действительно сейчас умчится.

— Тише, ты! — остановил его Василий и прислушался. Неподалеку в кустах защелкал соловей.

— Эх, хорошо здесь, вольно! — усаживаясь опять на траву, проговорил Митря.

— Спой еще, — попросил Илийка.

— Спой ему ту песню, что ветер к нам из-за Днестра доносит, — неожиданно сказал Василий.

— Хорошо, — согласился Митря. — Только эту песню нигде петь нельзя. Ты понял, Илийка?

Тот кивнул.

Митря прислонился спиной к стволу акации, помолчал, полузакрыв глаза, припоминая мотив, и запел:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек…

Илийка никогда не слышал этих слов. Они совсем не походили на дойну.

Я другом такой страны не знаю.

Где так вольно дышит человек…

Простые, хорошие слова что-то будили в нем, и вдруг слово «Москва» заставило забиться сердце.

Человек проходит как хозяин

Необъятной Родины своей…

Песня о России, о великой России! Там каждый может открыто петь эту чудесную песню, и жизнь там, как песня.

— Еще раз, Митря! Спой еще раз! — стал просить Илийка. — Выучи и меня.

Митря согласился. В третий раз они уже пели все вместе.

— Мы не только пришли сюда, чтобы купаться и петь песни, — серьезно обратился к Илийке Василий.

Его лицо сразу стало иным, сосредоточенным и немного строгим, как будто перед Илийкой был совсем не тот добродушный парень, каким Василия знали все, а взрослый умный человек.

— Наша комсомольская организация… — поднявшись, заговорил Василий. Илийка не верил своим ушам. Как, и Василии тоже вместе с ними? — Наша комсомольская организация хорошо присмотрелась к тебе, Крецу, ты должен стать нашим товарищем, комсомольцем.

У Илийки от волнения перехватило дыхание Неужели это сбудется? Как он сказал: «…нашим товарищем, комсомольцем».

— Мы не можем собраться все, так сложились обстоятельства, но с сегодняшнего дня считай себя комсомольцем, — заговорил Митря. — И помни, Крецу, — ты пойдешь по такой крутой тропинке, где один неверный шаг-и с тобой может случиться то, что случается в застенках сигуранцы… Словом, они могут даже убить… Мы знаем, ты хороший парень, Илийка… Но ты можешь отказаться. — Митря взглянул на него сухими суровыми глазами…

— Отказаться?! Как ты мог такое сказать, Митря! Я хочу быть с вами, всегда с вами…

— Ну, вот и хорошо, Илийка. Мы в тебе не сомневаемся. — Глаза Митр и потеплели. Он подошел к Илийке: — Ты знаешь, мы помогаем коммунистам. Коммунисты не думают о себе. Они свою жизнь отдали народу… И мы тоже так… Ты готов к этому, Крецу?

Илийка чувствовал: сейчас свершается главное в его жизни, с сегодняшнего дня он будет больше, чем брат Митре, Василию, Петре, и тихим голосом проговорил:

— Я готов, Митря. Всегда готов, — так отвечают пионеры в России, так отвечаю и я.

Митря, взяв руку Илийки, крепко сжал ее:

— Поздравляю тебя, Крецу! Ты — комсомолец.

— И я поздравляю тебя, — сжал Илийку в объятиях Василий.

— Спасибо, Василий! Спасибо, Митря! Я никогда не забуду этого дня…

Он замолчал, не зная, что сказать еще, и только радость горячей волной захлестнула сердце. Если б можно было, он поделился б этой радостью с Петрей Кобышем, отцом, Антоном…

— Ну, принимайтесь чистить рыбу, — появляясь из-за кустов, крикнул Михай и с гордым видом положил перед юношами свою рубаху, в которой бились щука, несколько окуней и одуревшая от страха плотва. — Давай и ужа заодно сварим.

— Ты умней ничего не придумал? — обиженно проговорил Илийка, пряча ужа за пазуху.

— Ай да Михай! — хлопнул по плечу рыболова Митря и, вооружившись ножом, принялся чистить рыбу. — Уха, будет настоящая, рыбачья!

Илийка, задумавшись, сидел в стороне и не отрываясь смотрел вдаль. Перед ним широко и привольно раскинулись поля в легкой сиреневой дымке. Земля будто отдыхала от трудов и ждала завтрашнего дня, который принесет и свет, и тепло, и солнце.

Чего Мариора не успела сказать

В городе было неспокойно. Ходили слухи о близкой воине. Говорили, что предвидятся большие сокращения на заводе, что на железнодорожной станции стоят два эшелона, груженные огромными ящиками. По ночам все чаще громыхали тяжелые составы.

Вернувшись от Думитриу, Ануца рассказала, что хозяева куда-то отправляют вещи. Она сама помогала зашивать картины, ковры, упаковывала дорогой хрусталь.

Каждое утро приносило какие-нибудь новости. Слух о снижении расценок быстро облетел завод. Кое-кто сомневался. Но перед выплатой жалованья Думитриу подтвердил это, и тогда в цехах поднялось возмущение.

— Новые расценки — это уменьшение нашего заработка вдвое!

— Им надо выполнять удивительные заказы, а мы — отдувайся!

— На мамалыгу не хватит!

— Что ж, умирать нашим детям с голоду?

Кто-то произнес слово «забастовка», и оно покатилось по заводу, его повторяли у каждого станка. Митря куда-то исчез и вернулся только к концу дня. Он зашел в котельную и сообщил Ротару:

— Я виделся с ним. — Он сделал ударение на последнем слове. Старик понимающе кивнул. — Завтра собираемся у вас.

— Он будет? — оживился Ротару.

— Будет. — И, обращаясь к Илийке, Митря добавил: — Ты, конечно, тоже приходи.

— Хорошо!

Это приглашение Илийка воспринял с гордостью. Завтра что-то будет. Правда, о забастовке мальчик слышал не первый раз. Он хорошо помнил тот ночной разговор Петри с Мариорой и звенящий от волнения голос сестры, убеждавшей Кобыша не медлить.

После столкновения с мастером рабочие тоже говорили о забастовке. Сейчас все шло одно к одному. Да, теперь должно начаться… А Петря… Где он?…

И дома эти мысли не оставляли Илийку. Только когда Мариора его окликнула вторично, он поднял голову. Стоя перед маленьким зеркальцем, она старательно приглаживала пушистые волосы.

Нашла чем заниматься сейчас, когда все говорят о забастовке! Ее это как будто даже не касается. Чужая она, совсем чужая… Он не находил слов, чтобы выразить ей все, что думал. Да и к чему слова? Разве она поймет? Какой надо быть глупой, чтобы не видеть насквозь этого Стефанеску! Он даже из школы ушел, больше не преподает, видно, дела в фашистской организации забирают много времени.

— Что же ты не спросишь, какой бы мне хотелось, получить подарок? — спросила она, опустив зеркальце. — Ведь завтра мой день рождения. Ты об этом забыл?

— Хотел бы забыть, — буркнул Илийка.

— Так нечестно, я тебе всегда что-нибудь дарю в твой день рождения, — не отставала от него Мариора.

— Твои подарки мне приносят несчастье, — неожиданно для себя зло проговорил Илийка. Он намекал на голубую рубаху, которую ему подарила сестра и в которой его забрали в тюрьму.

— Как ты изменился, — сказала она тихо. И снова занялась своими волосами. Но спустя несколько минут, будто забыв о словах брата, попросила:

— Илийка, стань около окна и подержи зеркальце, а то здесь темно, я ничего не вижу.

— Ты ему и так нравишься, — угрюмо ответил мальчик, не двигаясь с места. — Ему нравятся такие, которые предают друзей.

— Илийка! Зачем ты так?

— Зачем? А зачем ты прогнала Петрю Кобыша? Уходи к своему Стефанеску, ты такая же, как и он.

— Ты так говоришь, будто ненавидишь меня! — жалобно сказала Мариора и взглянула на него долгим ласковым взглядом.

И как он не был зол, у него защемило сердце. Он порывисто вскочил и, схватив ее за руки, заговорил горячо:

— Да, я буду ненавидеть тебя, я забуду, что у меня есть сестра, если ты пойдешь к нему.

Мариора хотела освободить руки, но мальчик стиснул их еще крепче.

— С нами нет отца, — чувствуя, что она хочет уйти, заговорил — он резко. — Я, брат, не разрешаю тебе идти. Слышишь, Мариора, не разрешаю!

Она с удивлением взглянула на мальчика. Так он с нею никогда не говорил.

— Пусти! — спокойно проговорила Мариора.

И тогда он резко отбросил ее руки и крикнул, будто ударил:

— Предательница!.. Убирайся отсюда! Иди, и обо мне тоже расскажи…

Она вышла, а он все стоял у окна и в эти минуты ненавидел Мариору так же, как Стефанеску, даже больше. К ненависти примешалась горькая обида, от которой хотелось плакать. Ну почему она такая?… Тогда, когда он собирался бежать за Днестр, ему было жалко ее оставить так же, как маму. И теперь он не хочет ей ничего дурного и все-таки ненавидит. Илийка нагнулся, достал коробочку из-под сигарет, спрятанную между сундуком и стеной, и вынул серебряный браслет, на внутренней стороне которого виднелась надпись: «От Илийки и его друга». Он представил себе, как Петря покупал эту вещичку, — как делал надпись, и ему стало еще горше. Нет, он вернет браслет Петре… Довольно! Больше Илийка не вспомнит о Мариоре! У него нет сестры! Он опустился на скамью и положил голову на подоконник. Мама опять ночует у Думитриу. Как тоскливо дома одному…

Его разбудил скрип открывающейся двери. Что это Мариора так быстро? Но вместо нее на пороге появился мужчина.

— Что. вам нужно? — с тревогой спросил Илийка. Он незаметно схватил с подоконника браслет и сунул его за пазуху.

— Что вам нужно? — повторил Илийка, бросаясь к двери. Но незнакомец не ответил. Молча отстранив мальчика, он шагнул в глубь комнаты, за ним вошел другой, третий остался в сенях. Вошедшие проворно закрыли дверь на ключ и вынули его из скважины.

«Может, от Петри…» — подумал Илийка, но сразу-же отогнал эту мысль: не так бы себя вели друзья Кобыша.

— Сиди и молчи, если не хочешь отправиться туда, откуда тебя. недавно выпустили, — прошипел один из незнакомцев, толкнув Илийку на давку.

Зачем они пришли? Кого они ждут? А вдруг Петрю!.. Может, он опять собирался прийти сюда? Его хотят поймать. Скорее предупредить….. надо подвинуться ближе к окну, только, незаметно. Илийка, уперся руками в скамейку и стал очень медленно отодвигаться. Один из полицейских подошел к двери и прислушался.

Илийка уже сидел под самым окном, чутко улавливая затихающие звуки ночной улицы. По мостовой с грохотом проехал грузовик, и опять все стихло. Полицейский не отходил от двери. Значит, вот-вот Петря должен прийти. А вдруг они не его ждут? Илийке показалось, что он расслышал чьи-то шаги на улице. Кажется, стучат каблучки Мариоры. А что если именно ее ждут полицейские? Но ведь она ушла гулять со Стефанеску. Может, ему показалось? Крикнуть, предупредить — ему тотчас заткнут рот. А вдруг они все-таки ждут сестру, а он, ее брат, спокойно сидит, даже не пытаясь ей помочь. Теперь он уверен — это Мариора. И еще одна страшная мысль мелькнула: а вдруг с ней Петря? Они ничего не подозревают. Надо сейчас же что-то сделать. Илийка придвинулся к окну и крикнул:

— Полиция! Зачем вы к нам пришли?

Мальчик не докончил. Сидевший у стола мужчина метнулся к нему и, зажав рот рукой, оттащил от окна. Другой полицейский, тот, что был в сенях, выскочил на улицу.

Сидя на полу, Илийка задыхался, пытался освободиться от жирной, потной руки, зажимавшей ему рот и нос. Кто-то открыл дверь. Противная, потная рука выпустила его, и при вспыхнувшем свете фонаря он увидел Мариору и полицейского за ее спиной. Она спокойно подошла к столу, молча зажгла лампу. Илийка, тяжело дыша, поднялся с пола.

— Что вам здесь надо? — надменно произнесла Мариора, поворачиваясь к полицейским. — Зачем вы сюда явились?

— Где ты была? — резко спросил один из них, старый знакомый Илийки. При свете лампы был виден на его лбу шрам, похожий на подкову.

— Разве вы не знаете, что я невеста господина Стефанеску? — насмешливо проговорила Мариора. — Я была с ним.

Два других полицейских переглянулись. Но тот, со шрамом, ничуть не смутился.

— Где ты была? — будто не слыша, повторил он.

— Это не ваше дело, — ответила Мариора. Она стала так, что ее лицо было видно только, одному Илийке, «глазами показала на окно. Мальчик не понял. Не выпрыгивать же ему, это невозможно, поймают. Да и зачем? Но Мариора еще раз показала на дверь, потом на окно.

Может быть, она кого-нибудь ждет?

— Отвечай, с кем ты была? — спросил шпик с отметиной на лбу. — И где ты была?

— Вы очень любопытны. Но это не ваше дело, — холодно ответила Мариора.

— Обыскать, — строго бросил меченый. И двое других подошли к ней.

— Вы не имеете права.

— Вот ордер на арест и обыск.

— Господин Стефанеску узнает, и вас выгонят! — крикнула Мариора. — Мне стоит только пальцем пошевелить, и он сделает все, что я скажу.

На двух полицейских упоминание фамилии Стефанеску определенно производило впечатление. Они попятились. Тогда выступил шпик с подковой на лбу. Но не успел коснуться руками платья Мариоры, как получил такую пощечину, что едва устоял на ногах.

Илийка бросился к сестре и заслонил ее.

— Очень хорошо. Вам это зачтется, — прошипел шпик, схватившись за щеку.

— Неважно, но зато вы стали вежливей и не говорите мне «ты». — Мариора явно издевалась над ними. — Мой жених это оценит.

— Вы думаете, вам удастся спрятаться за господина Стефанеску? Ему уже известно о вашем сегодняшнем свидании с Петрей Кобышем.

— Ложь! — крикнула Мариора. Ее пальцы стиснули край стола. — Я давно не видела Кобыша.

— Господин Стефанеску тоже так думал. Но мы не заблуждались. Вы продолжаете видеться с коммунистами. Мы очень хотим узнать, что передал вам Кобыш. Любовные письма нас не интересуют.

— Отойди, Илийка, и ни во что не вмешивайся, — проговорила Мариора и многозначительно взглянула на него. Потом бросила взгляд на окно. — Обыскивать меня могут только в женской тюрьме.

— Стань здесь, — приказал шпик с изуродованным лбом, снова переходя на «ты» и указывая на освещенное место у стены. Она повиновалась. — Осмотрите комнату, — распорядился он.

Полицейские начали обыск. Они заглядывали даже в печку, распороли матрац, отодвинули сундук, перерыли его, но ничего не нашли.

— Пойдем, — сказал, наконец, тот, с подковой. — Выходи!

Полицейский подтолкнул Мариору к двери.

Она пристально посмотрела на Илийку, будто спрашивая: поймешь, сделаешь? Мальчик, кивнул ей. Он постарается все понять. Уже на пороге сестра оглянулась. Илийка, не выдержав, бросился к ней.

— Мариора, сестричка, почему ты не сказала?… Прости… я… — голос его сорвался.

— Ничего, Илийка, скоро увидимся. Я ведь ни в чем не виновата. — И она так задорно улыбнулась, что Илийка уже не сомневался: Мариора им всем крепко насолила.

И вдруг Илийка вспомнил — завтра, нет, уже. сегодня день рождения сестры. Она его встретит там… Он бросился через порог, запустив руку за пазуху, отыскал браслет.

— Мариора, возьми! — крикнул он, очутившись около нее в сенях.

Шпик с подковой встрепенулся.

— Что он тебе дал? — подскочил он к Мариоре.

— Мой браслетик, — беспечно ответила она. — Я беру его с собой, он принесет мне счастье. Спасибо, Илийка.

— Хватит болтать! — Шпик с силой толкнул Илийку в комнату и захлопнул дверь.

Илийка сел на лавку растерянный, подавленный. Все это так быстро случилось… Сестричка, родная моя!.. Как он мог поверить про Стефанеску? Он не знает, отчего им — ей, и Петре, и другим — понадобился Стефанеску, не может об этом знать… Ведь он, Илийка, ей тоже ничего не говорил о лозунгах, о листовках… Раньше, когда она заходила в школу, она никогда не разговаривала со Стефанеску, а после того, как он видел учителя со шпиком там, у дверей, и сказал Петре… да, да, после того она стала видеться со Стефанеску… Конечно, ей поручили… А он, Илийка, так обидел сестру! Если он такое подумал, то что же тогда должны были говорить чужие?…

Но что она хотела от него, почему показывала на окно? Может, придет Петря? Пообещали же посадить их под одну крышу — в тюрьму. Нет, наверное, наврали, как прошлый раз.

Что же она хотела сказать? Прежде всего надо выйти. Илийка выпрыгнул в окно и очутился в маленьком полисаднике, отгороженном от улицы низкой живой изгородью, которая тянулась вдоль всего квартала. Полицейские хотели обыскать Мариору, значит у нее что-то было или могло быть. Но сестра совсем не испугалась. Может, то, что несла с собой, она спрятала раньше? Потому-то она и показывала на окно. Хотела сказать: «Найди, Илийка». Но где? Искать по всей улице в полисадниках было бессмысленно. Скоро утро, он не успеет все обшарить. Кто-нибудь начнет подметать двор, улицу и найдет то, что несла Мариора.

Илийка присел на скамейку и стал размышлять. Почему она спрятала? Потому, что услышала его крик: «Полиция!» Она шла оттуда, из сада. Ну, услышала крик… а потом все-таки пошла дальше… Но если, она что-то выбросила или спрятала, то сделала это только тогда, когда узнала про полицию. Надо искать, искать, пока не найдется то, что несла Мариора… Но ни за изгородью, ни в полисаднике, ни во дворе ничего не оказалось. Может, сестра ничего и не оставила, может, ему все показалось? Ну-ка, еще раз. Примерно здесь, он слышал, стучали каблучки. Вот так они стучали… Но ботинки Илийки не стучали, здесь не было тротуара — просто утрамбованная земля. Шагов Мариоры здесь не было слышно. Значит, она шла по той стороне. И верно: зачем ей спотыкаться о камни, когда там гладкие белые плиты? Как он раньше до этого не додумался? Илийка перебежал через дорогу. Но здесь не было, ни одного куста. Дома выходили фасадами прямо на улицу. Он заглядывал во все уголки, но ничего не находил. Нет, он не понял Мариоры. Мальчик в отчаянии опустился на ступеньку крыльца. Как же быть? Но тут взгляд его упал на водосточную трубу. Он подбежал к ней, просунул руку — там ничего не оказалось. «Посмотрим в другой», — упрямо решил он.

Он шарил уже в четвертой трубе. Наконец-то! Мальчик вскрикнул от радости.

Сверток был маленький и тяжелый. Илийка сунул его за пазуху. Но находку нельзя нести домой — вдруг опять обыск… Как быть? Кому сестра несла сверток? Этого Илийка, конечно, не узнает, но отдаст его самому надежному человеку, товарищу… Митре. Да, он, Илийка, теперь комсомолец и должен посоветоваться с Митрей.

До самого утра просидел он неподалеку от завода, ожидая, когда Митря будет идти на работу.

— Ты чего тут сидишь? — удивился подошедший Мадриган.

— Тебя жду.

— На четвереньках ты, что ли, бегал? Посмотри на свои руки. — расхохотался Митря.

Но Илийке было не до шуток.

— Мариору арестовали, — тихо проговорил он.

Теперь, когда он это сказал вслух, ему вдруг со всей отчетливостью представилось, что ждет Мариору. До этой минуты ему все это казалось ненастоящим, дурным сном, казалось, что вот-вот он проснется, а сестра дома. Теперь он знал: это не приснилось. Но слишком страшно было поверить: то, что случилось ночью, — правда. Как сказать маме, как утешить ее?…

— Когда? Где? Да говори толком. — Митря крепко схватил Илийку за плечо.

— Ночью. Сегодня ночью пришли. — И мальчик рассказал обо всем.

— Ее выдали, — мрачно проговорил Митря. — Или выследили, — добавил он после некоторого раздумья.

Илийка молчал. Нет, не помогло Мариоре знакомство со Стефанеску… И желая услышать что-нибудь о сестре от Митр и, которого он уважал, Илийка проговорил:

— Но она их хорошо поводила за нос.

— А Стефанеску… — Митря улыбнулся. — Он за чистую монету принимал все, что она ему рассказывала о заводских делах. И бежал, высунув язык по ложному следу. Мариора молодец. Она замечательный товарищ.

Илийка впервые слышал, чтобы женщину называли словом «товарищ», и находил — это высшая похвала. Значит, его сестра была товарищем Петри, Митри, Антона и даже его, Илийки.

Он выпрямился и, достав из-за пазухи сверток, передал его из рук в руки.

— Ты поступил правильно, — только и сказал Митря. Но по тому, как оживилось его лицо, заблестели глаза, мальчик понял, насколько важен был сверток. Именно Митре он и предназначался, хоть Илийка этого и не знал. В свертке были недостающие литеры шрифта. Теперь можно было напечатать воззвание, рассказать о готовящейся стачке.

— Ты иди один, я немного задержусь, — заметил Митря.

Илийка вошел в ворота. Во дворе группами, как тогда, когда появились листовки, собирались рабочие, возмущенно обсуждая события.

— А тележки-то с секретом оказались, — сказал Илийке Ротару, едва тот вошел в котельную.

— Это те, что по заказу двух помещиков?

— Да, только каким помещикам они нужны! Стояли, стояли, мокли под дождем, а вот сегодня привезли котлы.

— Я их видел — такие зеленые. Что с ними будут делать?

— Походные военные кухни — вот что мы делаем на нашем заводе!

— Но ведь никто не знал.

— А теперь узнали. Лунгу приказал приделывать к тележкам котлы и трубы. Завтра должны начинать. Ты приходи сегодня после работы ко мне, интересные вещи услышишь. Хорошо, мальчуган?

Илийка кивнул. После работы! А ему обязательно надо успеть сбегать домой и утешить мать… Она вернется от Думитриу и по беспорядку в комнате сразу все поймет. А может, и соседи скажут, если кто-нибудь видел, как уводили Мариору.

Но Ануцы дома не было. Она уже ушла в тюрьму.

— Мама понесла передачу сестре, — сказала соседка. — Мы собрали немного денег, может, удастся все уладить. Твою сестру, конечно, по ошибке взяли. Такая хорошая, славная девушка, выросла у нас на глазах, что она могла сделать плохого?

— Вы скажите маме, что я немного задержусь. Только не забудьте, пожалуйста, — попросил Илийка.

— Хорошо, хорошо. Вот я и говорю, разве мы, все соседи, не знаем Мариору…

Но мальчик уже мчался к Ротару.

Господин Думитриу заводит тонную игру

Когда Илийка вбежал в знакомую темную комнатушку старика Ротару, там было полно рабочих. Табачный дым висел сизым облаком. Собравшиеся о чем-то оживленно говорили.

Потом вдруг наступила тишина. Илийка обернулся. В дверях стоял Петря Кобыш.

Он стремительно прошел к столу. По тому, как его радостно приветствовали рабочие, мальчик понял: не ему одному дорог Кобыш. Поймав восторженный взгляд Илийки, Петря улыбнулся, кивнул. Как он похудел! Лицо обветрилось, загорело, черты заострились.

Он заговорил:

— Разве мало в пашем краю колосится пшеницы? А кукурузы? Ею можно было бы засыпать всю страну. Отары овец пасутся на склонах гор. Куда ни глянь — всюду богатства, а народ умирает с голоду. Его грабят и свои Лунгу, и чужие Думитриу!.. Довольно! Мы долго молчали. Но не потому, что нам хорошо жилось. Мы терпели, пока были слабы. Теперь настало время сказать и нам свое слово. Почему за то, что рабочие отстаивают — свои права, их судят, как преступников? Почему в нашей стране, у себя дома, мы не можем выйти на улицу в наш первомайский праздник? Почему за это сажают в тюрьму?

Он говорил простые слова, но как он их говорил! В нем чувствовалась необыкновенная сила, и, казалось, огонь его глаз вырвался наружу, зажег всех, кто его слушал.

Когда-то во сне отец явился мальчику бесстрашным Спартаком. Воображение Илийки одевало и отца, и Петрю в стальные доспехи. Ему казалось тогда — нет выше доблести, нет прекрасней подвига, чем в жарком бою сразиться с врагом не на жизнь, а на смерть. А вот другой борец, презирающий смерть. Он не в кольчуге и латах, а в потертом пиджаке, простой рабочий, пылкий и мужественный, непреклонный и непобедимый. И сила его передается людям. Если нужно, они пойдут за ним.

— Почему голодают дети? Мы не будем больше этого терпеть, — продолжал Кобыш. — Мы не хотим видеть ни чужих, ни своих господ. Хозяевами ходят они по нашей измученной земле, готовят войну. Не будет этого!

— Не будет!

— Довольно терпеть!

— Правильно сказал Кобыш! — слышалось со всех сторон.

— Мы не хотим больше голодать и гнить в тюрьмах! — гневно бросил Кобыш.

— За что они арестовали Антона? Кому он сделал зло, наш Антон? И Мариору Крецу вчера тоже увели… — поднялся Ротару.

В этот момент дверь распахнулась, и Митря, бледный, задыхающийся, появился на пороге комнаты.

— Они… они пытали Антона! — в исступлении крикнул он. — Мне говорили… надевали «железный костюм»…

В наступившей тишине, как удар колокола, прозвучало тихо сказанное стариком Ротару:

— Убийцы…

— Товарищи, неужели мы дадим умереть Антону? Неужели мы не заступимся? Его замучают… — Митря обвел всех умоляющим взглядом. — Он уже не может подняться.

Горячий комок подступил к горлу Илийки. Как помочь Антону? Почему молчит Петря? Пусть он скажет, что нужно делать.

И Петря сказал:

— В воскресенье мы выйдем на демонстрацию. Мы будем не одни. Нас поддержат рабочие других фабрик, мастерских. Мы потребуем освободить наших товарищей. У полиции нет юридических оснований держать их в тюрьме.

— Да разве полиция признает законы? Они уже совсем обнаглели! — раздались голоса.

— Мы предупредим товарищей в тюрьме, что не отступим, пока их не освободят, — крикнул Митря.

— А завтра предъявим требования хозяину, — опять заговорил Петря. — Никаких военных заказов, прежние расценки, уничтожение штрафов и сокращение рабочего дня. Мы дадим ему сутки на размышление.

— Мы требуем по праву. Попробуем по-хорошему поговорить, — сказал Ротару.

— С хозяевами по-хорошему не сговоришься. Они только вот это поймут. — И Василий поднял над головой свой тяжелый кулак.

— Послезавтра выступают железнодорожники, — продолжал Кобыш, присоединимся к ним. Будем требовать освобождения политических. Город, железнодорожная станция — все будут бастовать. Послезавтра по гудку сирены бросайте работу и выходите во двор.

— Илийка Крецу подаст этот сигнал из котельной, — сказал Василий.

Все взгляды обратились к мальчику. Он побледнел от волнения. Подать сигнал! Светлые глаза его потемнели. Может, этим сигналом начнется революция?

— Нет, сигнал подаст Ротару, — проговорил Кобыш. — То, что может сделать взрослый человек, не надо поручать мальчику, не надо рисковать. Мало ли что может случиться… Сирена оповестит весь город о начале забастовки.

Долго еще обсуждали подробности предстоящей стачки. Потом избрали делегацию.

— Не сердись, Илийка, на меня, — ласково заговорил Кобыш, когда рабочие стали расходиться.

Конечно, Илийка не мог сердиться на Петрю, но ему все-такн было немножко обидно, и он, опустив глаза, молчал.

— Мы тебе доверяем. Ты и так уже многое сделал. Но Ротару самый старый рабочий, пусть он подаст сигнал…

Конечно, Петря прав. Он всегда прав, справедливый и добрый. Сейчас Илийке уже было немного стыдно за то, что он сразу не понял: подать сигнал должен именно такой человек, как мош Ротару.

— Я все понимаю, — улыбнулся он, глядя в глаза Петри.

— Ну, вот и хорошо. А теперь дай я тебя поздравлю, — и крепко поцеловав мальчика в щеку, Кобыш шепнул: — с принятием в комсомол и… ты знаешь, с чем еще… с днем рождения Мариоры.

Они отошли в сторону.

— Я ей отдал браслет при них. Пусть он будет с ней… там… — Конечно, Петря сразу догадался, что он хотел сказать. — Но мне так нехорошо… я так говорил с ней, когда думал про это… — сбивчиво продолжал Илийка. И опять Петря знал, о чем он хотел рассказать.

— она мне говорила. Ей было жаль тебя, и я обещал, что сам тебе все скажу… Такие, как Мариора… такая, как она… — Теперь у Петри не хватало слов выразить то, что он чувствовал. Он хотел еще что-то спросить, и Илийка ждал.

— Она не очень испугалась? — проговорил он, наконец. — Расскажи. Мне надо знать.

— Мариора?! Разве она трусиха? Если б ты только слышал, как она с ними разговаривала и одному даже залепила такую пощечину, что, он еле-еле на ногах устоял! — в восторге рассказывал Илийка. Он гордился своей сестрой и мог теперь смело смотреть всем в глаза.

Вот и у Петри порозовели щеки. Он тоже гордится Мариорой.

— Какая она хорошая, правда, Илийка?

— Еще бы!

— Завтра ты, Илийка, прочтешь хозяину паши требования, — подошел к ним Василий.

— Хорошо, — согласился мальчик.

«Началось!» — шептал он по дороге домой. Хотелось, чтобы скорее наступило завтра… Завтра должно случиться что-то необыкновенное.

Уже не просить пойдут к хозяину рабочие, а требовать. Потом, в воскресенье почти весь город выступит за Антона, Мариору и других арестованных. «Антон, Мариора… еще немного и мы придем к вам на выручку! Все узнают, как они мучали тебя, Антон!»

Илийка подумал, что, может быть, в воскресенье Мариора будет дома, и ему так захотелось увидеть сестру на ее месте за столом, услышать ее шутки и смех. Скорей бы воскресенье…

Илийка тихо отворил дверь и вошел. До него донесся приглушенный шепот. Ничего не различая в темноте, мальчик остановился.

— Убереги ты детей моих от беды… заступись… за девочку мою… пусть на меня падет твой гнев. Детей… пощади!..

Илийка уже различил склоненную голову матери. Стоя на коленях, Ануца молилась:

— Ты все знаешь, все видишь, господи… Прости меня, я не могла иначе. Я взяла на себя грех: солгала… солгала…

Ануца всхлипнула. Илийка подошел, обнял ее, усадил рядом на сундук.

— Да, да, Илийка, Мариору арестовали из-за меня, — проговорила в отчаянии мать.

— Почему из-за тебя? Этого не может быть, успокойся!

— Я сказала на исповеди, что не знаю Петри Кобыша и про книги ничего не знаю. Священник грозил мне страшным судом и спрашивал, куда Мариора спрятала запрещенные книги.

— Почему же ты не сказала Мариоре, о чем тебя спрашивали?

— Разве можно рассказывать, о чем спрашивает священник? — беспомощно проговорила Ануца.

— Можно. Они ведь тебя допрашивали в церкви, как меня в тюрьме. Это их грех, мама, а не твой!

— Да, и в церкви… Зачем в церкви про это. Ну, довольно… Ложись спать, сыпок.

Пока мальчик раздевался, она рассказывала о своих хлопотах в полиции:

— Я, наверное, мало заплатила: не разрешили даже хлеба передать. Но что поделаешь: за мой жакет так мало дали.

— Она скоро вернется. Увидишь, мама, ее выпустят!

— Если бы!.. Я так за вас волнуюсь, за тебя, Илийка.

— А ты не волнуйся, я уже не маленький.

— Да, ты вырос, поэтому я и беспокоюсь еще больше. Ты случайно попал в тюрьму, теперь знаешь, что это такое. Не вмешивайся, сынок, пи во что. Поменьше говори со старшими.

В словах матери было столько мольбы, что мальчику стало ее жаль.

— Почему ты не расскажешь мне ничего про отца? — осторожно спросил он.

Голос Ануцы изменился:

— Я запрещаю тебе упоминать об этом! — без видимой связи она продолжала: — Не хочу ничего знать про политику. Если б Мариора не была моей дочерью, я б ее и на порог не пустила. Ты не должен быть таким, как она, — резко и зло проговорила Ануца. — Слышишь, Илийка? Я не отдам тебя ему, не отдам!..

Ануца умолкла. Очевидно, ей казалось, что она слишком много высказала сыну.

— Ну, спи спокойно, — добавила она ласково.

Утром он так торопился на завод, что даже не стал завтракать. Ануца все-таки успела сунуть ему в карман кусок хлеба и пару огурцов.

Придя на завод, он тотчас отправился к Митре взять листки с требованиями рабочих. Надо было их заранее прочесть.

— Смотри, не сбейся, — наставлял его Ротару, когда мальчик вернулся в котельную. — Ты должен им показать, что рабочие грамотны и что они не такие простачки, как думают хозяева. Читай смело и бойко, мальчуган.

— Хорошо, — ответил Илийка, думая, что после таких наставлений он непременно собьется. Это уже всегда так: если к чему-нибудь особенно готовишься, непременно плохо получится.

Наконец, наступило время обеда. Рабочие толпами повалили к конторе. Дверь в кабинет хозяина была открыта. Сам он стоял у большой географической карты и что-то отмечал на ней карандашом. Господин Думитриу был в светлом костюме и затянут в талии настолько, насколько позволял надетый под костюмом корсет. Запах крепких духов наполнял кабинет.

— Рад вас видеть, друзья, — заговорил Думитриу, раздвигая в улыбке очень яркие губы. Глаза его по-прежнему недобро и настороженно смотрели на рабочих. — Зачем пожаловали?

Хозяин прекрасно знал, зачем «пожаловали» рабочие, но он высоко поднял чуть подбритые брови, когда Ротару ответил, что разговор будет идти о военном заказе.

— Ха-ха! Какой же это военный заказ? — натянуто рассмеялся Думитриу.

— И о новых расценках, — добавил старик.

— Ах, вот о чем! — протянул господин Думитриу, любуясь аметистовым перстнем на безымянном пальце.

Вдоволь насмотревшись на аметист, хозяин поднял глаза и, словно только сейчас заметив Ротару, заговорил:

— Как, и ты, старик, такой рассудительный, пришел спорить о расценках? Ты знаешь, я всегда хорошо относился к рабочим и делал для них все, что мог. Но расценки останутся немного пониженными… временно, конечно. Иначе нельзя. Никак нельзя. Ты это должен понять. Вспомни, мы вместе начали здесь работать — ты и я. Мы оба уже поседели. — Думитриу осторожно провел рукой по волосам, поправляя их на затылке.

— Что верно, то верно, хозяин, — ответил старик. — Мы вместе начали работать. Мои ладони в мозолях, а что я заслужил? Когда состарился, меня хотели выбросить на улицу. А вы, хозяин, за эти годы нажили состояние и ни одной мозоли. Теперь вам уже мало тех денег что вы нажили на нас… Но мы не хотим, господин Думитриу, умирать с голоду, чтобы вы еще несколько тысяч перевели в румынский банк.

— Ты ли это, Ротару? — возмутился Думитриу. Он поднялся из-за стола, отшвырнул ногой кресло. — Кто научил тебя так говорить с хозяином?

— Нужда, голод.

Некоторое время хозяин со злобным удивлением смотрел снизу вверх на старика. Ротару усмехнулся. И кивнув в сторону Илийки, добавил:

— Читай наши требования, мальчуган.

Илийка выступил вперед и, волнуясь, стал читать.

— Все останется, как было. А вы — бунтари, разбойники, — перебил хозяин. — Я дам материал в сигуранцу. Теперь-то я знаю, откуда появились листовки.

Илийка переждал эту вспышку гнева и звенящим голосом дочитал:

— «Мы даем хозяину, господину Думитриу, двадцать четыре часа на размышления».

— Я не желаю ничего знать. Можете идти. А ты подожди, — обратился он к Илийке, который тоже направлялся к двери.

— Эта история с тюрьмой должна была отбить у тебя охоту вмешиваться в дела взрослых, — вкрадчиво заговорил хозяин, улыбаясь одними губами, отчего лицо его стало похожим на маску. — Я уже думал перевести тебя в цех. Со временем из тебя получился бы хороший — слесарь. Но для этого кое-что нужно: ты должен сказать, кто придумал все эти требования. Они написаны грамотно, такого человека я не прочь взять к себе в контору.

Господин Думитриу открыл портсигар и протянул мальчику папиросу.

— Я не умею курить, — отказался тот. — Спасибо.

— И хорошо делаешь. Да, так кто написал все это? — вернулся к прерванному разговору Думитриу.

— Я не знаю. Меня попросили прочесть, я и читал. Вот и все.

— Напрасно ты не хочешь говорить. Ты учился вместе с моим сыном и знаешь, как хорошо мы относимся к твоей матери.

— Знаю, — угрюмо проговорил Илийка.

— Кстати, — облокотившись на стол, господин Думитриу приблизил свое лицо к лицу мальчика, — мне рассказывал Иордан, как вы выслеживали тех, кто писал на степах лозунги. Твоим товарищам будет очень интересно узнать, каким увлекательным делом ты занимался. — Хозяин наклонился так близко к Илийке, что тот почувствовал неприятный запах табака и сладких духов.

Не выдержал-таки Иордан, сказал отцу, а тот и поверил… Илийка принялся разглядывать навощенный, как зеркало, пол, чтобы не улыбнуться.

Он никогда бы не подумал, что в такую наспех выдуманную историю может доверить взрослый. А господин Думитриу, решив, что смутил его своей осведомленностью, продолжал:

— Вот ты и расскажи, кто написал бумажку, которую тебе здесь пришлось читать, а я, в свою очередь, похлопочу за твою сестру. У меня знакомства в полиции.

— Что я должен сделать? — спросил Илийка, не поднимая глаз.

— Ты еще не понял? Я хочу помочь твоей сестре. Несладко ей там, в тюрьме, — стараясь придать своему голосу грустную интонацию, произнес Думитриу. — Но и ты мне должен оказать маленькую услугу. Скажи, кто заварил всю эту кашу? Ты знаешь, Ануца у нас не обижена куском хлеба. Я человек добрый и справедливый. Можешь смело говорить.

Илийка поднял глаза и с такой ненавистью посмотрел на хозяина, что у того улыбка сбежала с губ.

— Вы хотите, чтоб я выдал товарищей? — тихо проговорил Илийка.

— Великий боже! Откуда такие слова? Вот что значит завести дурные знакомства. Это за то, что я подобрал тебя, дал тебе кусок хлеба, относился к тебе, как к сыну! Так ты платишь за мою доброту?

— Пусть ваш Иордан поступает, как вы хотите, а от меня вы ничего не узнаете.

— Вот ты как заговорил! Да знаешь, что я с тобой сделаю?… — рассвирепел хозяин.

— Знаю, — кивнул Илийка.

Но господин Думитриу уже овладел собой и высокопарно заявил:

— Если что случится, кровь сестры будет на твоих руках. Нам известно — она коммунистка. Ты отказался ей помочь. Теперь она сгниет в тюрьме, никогда не выйдет на свободу.

— Не может быть. Нет, нет. Мариора ни в чем не виновата, — проговорил мальчик, стараясь скрыть, как ему стало страшно за сестру. Не слушать, только не слушать того, что говорит хозяин… «Им не верь…»

— Я пойду. — И мальчик, не ожидая разрешения, торопливо вышел.

Как медленно тянется день! Угрюмо молчат рабочие. Кажется, на заводе все спокойно, но это зловещее затишье, которое обычно наступает перед большой грозой.

Тяжело на душе у Илийки. Они, конечно, допрашивают Мариору, мучают ее там, как мучили его. От этих мыслей хотелось бежать к стенам тюрьмы, бить в них кулаками, кричать. Лучше бы все это опять случилось с ним, только не с сестрой.

В который раз он вспомнил обидные слова, сказанные им Мариоре. Если б можно было вернуть их!

Какой длинный, длинный день! Хоть бы скорее наступило завтра. Илийка слонялся по котельной, не зная, куда себя девать, и когда после работы зашел Михан, предложил ему пойти за город. Приятель согласился. Сегодня и он волновался, хотя внешне ничем не выдавал своих чувств.

Они долго шли молча. Наконец, Илийка нарушил молчание:

— Как ты думаешь, если мы будем дружно держаться, выпустят арестованных?

— Должны выпустить. Всех — Мариору, Антона…

— Он такой больной, Антон, — вздохнул Илийка.

По одной стороне дороги до самого горизонта тянулись узкие полоски земли, чахлые стебли пшеницы глохли в сорняках. Редкими рядами стояла кукуруза. Зато по другую сторону большим зеленым массивом раскинулись пышные посевы. То было поле помещика. Стебли пшеницы клонились под тяжестью колосьев. И когда ветер пробегал по золотому морю, оно отвечало тихим шепотом волн, замирающих у склона, зеленым островом, поднимавшимся над нивой. В садах, над самой рекой, тонуло несколько домиков. Мариора по воскресеньям любила ходить туда с Петрей.

Однажды сестра взяла с собой на гулянье Илийку. Мальчик забрался на дерево и внимательно наблюдал за всем происходившим. На поляне собрались парни в вышитых рубахах со шнурками у ворота, обутые в постолы. Один из них, в длиннополом жилете, украсил свою зеленую шляпу павлиньим пером; он был бы одет лучше всех, если б не босые ноги.

Девушки, в таких же ярких, как у Мариоры, косынках, в широких юбках, держались в стороне.

Музыканты взялись за свои инструменты. Тихо запела скрипка. Петря играл, глядя на левую руку, державшую гриф. Он склонил голову набок и, думал, наверное, о чем-то светлом и радостном. И все притихли, слушали. Это была чудесная песня, какой Илийка больше никогда не слышал, но она не забылась, и часто, уходя в поле, он как-будто опять слышал ее. Если запеть, получается совсем-совсем не то. Но все равно он ее помнил, хорошо помнил.

Долго пела скрипка, потом ел подпевал флуер-тонкая тростниковая дудочка — и вдруг… резкая мелодия чимпоя разорвала теплый воздух и унеслась куда-то далеко-далеко. И опять запел флуер, будто пастух отозвался вдали. Бот он, наигрывая, гонит стадо. Кажется, что сейчас раннее утро. Трава блестит росой. Воздух чистый, прозрачный. Где-то в горах перекликаются чабаны…

Петря передал кому-то скрипку. Теперь она уже не плачет, не поет, как раньше, а только ведет мелодию. Все настойчивей звучит чимпой. Мужчины становятся в круг, сосредоточенно и ритмично отбивая такт. Но вот с залихватским криком на середину вырывается один. Он подпрыгивает, коснувшись ладонями кончиков сапог, и идет по кругу в мерной, плавной пляске. Все быстрее танец, все стремительней. И вот уже, выкрикивая что-то высоким голосом, танцор вертится волчком, подняв руки к шапке. Тонкий, порывистый, носится он в огненной пляске, и никто не решается помериться с ним. С разбегу замирает он около Мариоры.

— Петря! — восхищенно шепчет Илийка.

Девушки становятся в круг. А Петря куда-то исчез, и нет Мариоры…

Парни кольцом обступают девушек. Круг то расширяется, то суживается.

Илийка все смотрит и смотрит сквозь густую листву. Внизу течет серебряная в лунном свете река. А на берегу словно ожила земля и танцуют цветы. Все это похоже на сказку.

Илийка задумался. «Что с тобой, Мариора? Когда ты опять будешь плясать с подругами на этой поляне?…»

И словно прочитав мысли товарища, Михай говорит:

— Не горюй, Илийка, Мариору и Антона не оставят в беде. Никто не подойдет к станкам, пока их не выпустят из тюрьмы. Все рабочие и их жены выйдут в воскресенье на улицу. Митря говорит — будет демонстрация.

Было совсем темно, когда мальчики возвратились домой.

— До завтра! — проговорил значительно Михай.

— До завтра! — отозвался Илийка.

Около дома на скамейке его ожидала Иляна. Она поднялась навстречу.

— Добрый вечер, — негромко сказала девочка. — Послушай, Илийка, у пас в мастерской завтра будет забастовка, ты это знаешь?

— Да.

— Мы бросим работу, когда на вашем заводе загудит гудок. А в воскресенье мы будем требовать, — Иляна с особенным чувством произнесла слово «мы», — свободы Мариоре и Антону Чебану. Все наши мастерицы выйдут на улицу.

Илийка нашел в темноте руку девочки и крепко пожал. От ее слов стало теплее на сердце. Значит, не только у них на заводе, во всем городе рабочие заступятся за Мариору и Антона.

— Послушай, я хотела попросить тебя, чтобы ты сделал мне подарок, — неуверенно начала девочка.

— Какой? — удивился Илийка. — Я бы тебе с удовольствием что-нибудь подарил, но у меня есть только ножик, а он девочке не нужен.

Иляна наклонилась к Илийке и очень тихо сказала:

— Я хочу, чтобы ты мне подарил то, что ты вырезал из дерева. Мы с подругами будем беречь.

— Ладно, бери, — согласился мальчик.

— Спасибо, Илийка. Ты добрый… — Иляна замялась и торопливо договорила: — Ну, спокойной ночи! Завтра будем все вместе. Когда ты бросишь работу, вспомни: я думаю о тебе.

— А зачем ты будешь думать обо мне?

— Чтобы не бояться. Я хочу быть такой, как ты. Мальчик смутился.

— Я хочу быть смелой и дружить с тобой…

— Хорошо, Иляна, будем такими же друзьями, как я и Михай.

Только когда девочка скрылась в темноте и вдали хлопнула калитка, Илийка медленно направился к дому.

Илийка никогда не отступает

Ануца, ссутулясь, молча сидела у окна. Сегодня она опять простояла целый день под стенами тюрьмы.

— Я постелю тебе здесь, — тихо проговорила мать, когда сын вошел в комнату.

— Нет, не надо, — поспешно возразил Илийка. Он ни за что не ляжет на постель Мариоры. — Она может даже сегодня ночью вернуться.

Ануца с благодарностью взглянула на сына. Она так нуждалась хоть в самой маленькой поддержке.

— Обязательно скоро вернется, — добавил мальчик, умащиваясь на своем коротком сундуке.

Илийка проснулся, услышав тихое всхлипывание. Он лежал с открытыми глазами, готовый сам заплакать и, понимая, что ничем не может утешить мать. Одиноко и пусто без Мариоры. И она там одна, среди людей, у которых нет ни жалости, ни справедливости — одна злоба.

Мать все плакала, и Илийке стало невыносимо больно за то, что она всю жизнь трудилась для него и Мариоры, за то, что она жила только ради работы, унижения, что она никогда не знала ничего хорошего. А теперь, когда Мариора выросла и он, Илийка, тоже, она опять не видит радости, а только горе и страх за него и сестру. И ни он, ни Мариора ничего не могут сделать, ничем не могут облегчить ей жизнь.

Илийка не в силах был слушать всхлипывания матери. Он встал с сундука, молча обнял ее и почувствовал, как слезы текут по его груди.

— Не надо, мама, не плачь, — шептал он. — Мариора вернется. Обязательно вернется… Ну пойми, мама, она не могла иначе.

— Мне женщины говорят: твои дети — орлята. Не каждая услышит такое. — Ануца прижала к себе Илийку. — Но ведь я растила вас, сынок, качала на коленях и думала: пусть дети вырастут счастливыми. А где оно, счастье?

— Мама, Мариора вернется! — Илийка гладил седые волосы матери, целовал их. — Не плачь, ты сама говорила, что в жизни так: одним — богатство, другим — горе. А Мариора не хотела, чтобы было так.

— Молчи, Илийка, не повторяй этих слов, слышишь? Если ты хочешь поступить, как твоя сестра, мне тогда незачем жить, — грустно произнесла Ануца.

Илийка не отходил от матери и все смотрел через окно вдаль, где за ореховым деревом розовело небо. В комнате стало светлей. Наступило утро.

Ануца поднялась, поправила платье — она так и не раздевалась в эту ночь — взяла ведро и ушла к колодцу. Илийка достал из сундука голубую сатиновую рубашку. Мать починила ее. Ведь он тогда оторвал кусок, чтобы перевязать голову Антона, и теперь она была с короткими рукавами. Когда-то он сказал Мариоре, что эта рубашка, ее подарок, приносит ему несчастье. Со зла сказал, хорошо зная — рубаха ни при чем, а теперь горько раскаивался, что слова эти сорвались с языка.

На самом деле он любил эту милую голубую рубаху, сшитую руками Мариоры, с белыми пуговками, которые она отпорола от своей блузки. Он очень берег подарок и надевал только по праздникам.

Ануца вернулась взволнованная.

— Ты не пойдешь сегодня на работу, ложись, еще поспи.

— Я пойду, — твердо ответил сын.

— Зачем ты так оделся? Ты знаешь, что будет сегодня на заводе? Мне соседка рассказала.

— Знаю.

— Я не пушу. Слышишь, Илийка, не пущу! — решительно произнесла Ануца.

— Мама, я должен идти, — проговорил Илийка и взял кепку.

— Садись завтракать! — прикрикнула мать.

За столом мать и сын молчали. Оба не могли есть. Илийка поднялся, собираясь уходить, и тогда Ануца схватила его за плечо.

— Не пущу на завод. Не пущу!

— Мама, я не могу, сегодня все должны быть вместе, — тихо и твердо сказал Илийка.

Ануца взглянула на сына. Ведь послушался же тогда, когда она посылала его просить прощения у Стефанеску.

— Не теперь, Илийка, не теперь… Потом, когда вырастешь, будешь со всеми. Ты еще мальчик!

Она хватала его за руки, заглядывала в глаза. «Послушает! Он всегда слушает меня».

— Разве у тебя есть кто-нибудь ближе матери? Ради меня, ради старости моей не ходи… У меня и так ничего не осталось.

Мальчик отвел глаза. Он силился сдержать слезы, но они текли по щекам.

— Мама, я должен быть со всеми. Ну, пойми, мама…

Тогда, чувствуя, что его ничто не остановит, не удержит, Ануца, задыхаясь, проговорила:

— Ты хотел, знать, где твои отец. Слушай, я скажу тебе.

Илийка замер, глядя в лицо матери. А она, побледнев еще больше, продолжала:

— У него был друг, русский друг — Илья. Веселый и добрый. Отец его очень любил, и тебя мы назвали в его честь этим именем. А потом я пожалела. Он научил твоего отца гордости, а гордость бедным — только помеха. — Она вытерла концом косынки слезу и замолчала.

— Говори! Ну, говори же, мама, — взволнованно шептал Илийка. Ему нужно было знать, где отец, и может быть, сегодня нужнее, чем когда-либо. Он скажет на заводе: «Отец мой тоже там…» — и если освободят Антона, Мариору, отец тоже вернется. Сегодня такой день, когда должно решиться все самое важное, самое главное…

Но мать словно старалась отдалить минуту, когда сын узнает об отце. Горькая складка у ее рта стала еще глубже:.

— Его друга расстреляли. Но отца и это не остановило. Он пошел той же дорогой и тоже попал в тюрьму. Там хотели, чтоб он сказал, кто еще был с ним. Но отец не говорил. Его били… Как они его били!.. А он все молчал… Тогда они позвали меня.

Ануца опустилась на скамью и, схватив сына за плечи, продолжала шепотом:

— Они терзали твоего отца на моих глазах, надевали на него «железный костюм», втыкали под ногти иголки. «Ануца, не смотри, — просил он, — не смотри!» А я… не знаю, что стало со мной, но я не могла оторвать глаз от его лица. А потом… он лежал на полу, и волосы его, такие же густые и курчавые, как твои, слиплись от крови… — Ануца прижала руки к груди, удерживая готовый вырваться стон. — Тогда один в черном сказал: «То же мы сделаем и с твоим сыном, если он будет таким» — и носком ботинка ткнул голову твоего отца, но отец… отец был мертв… А глаза все смотрели на меня… смотрели… и тогда, и еще долго потом… всегда…..

Она в изнеможении опустила голову и замерла.

Илийка молчал, и мать не видела его лица. Но ей было невыносимо это молчание. Лучше б он заплакал.

— Потом я ничего не помню, — прошептала — она, — а позже еще пришел тот черный и сказал, что если мне дороги мои дети, то я ничего не видела. Ничего… Теперь ты все знаешь, сынок… Илья, Илийка… Это имя не принесло нам счастья…

— Мама, они отняли у меня отца. А я-то думал, что мы когда-нибудь освободим его… И ты хочешь, чтобы я им простил? — Сведенные в одну линию брови, гнев н боль на лице мальчика стерли детскую округлость щек и подбородка.

Ануца взглянула на него и не узнала: мальчик стал взрослым.

— Ты не пойдешь? — жалобно и безнадежно спросила она.

— Как ты могла скрывать все это? — И он порывисто прижал к щеке натруженную руку матери. — Нет! Я пойду…

Мать припала к нему и стала целовать его щеки, глаза, лоб.

— Не ходи, Илийка. Не ходи! Я чувствую, что с тобой что-то случится… Они заберут тебя в сипуранцу… Будет, как с отцом, не ходи!..

— Не плачь, я буду не один, я со всеми. — И, мягко отстранив мать, он выбежал на улицу.

Ох, как тяжело оставлять ее! Ему казалось, что сердцу тесно в груди, столько в нем всего: и любви, и жалости, и боли. Отца… уже нет… Но в тюрьме Антон и Мариора, и другие, такие же, как отец…

Около завода к Илийке присоединился Михай, видимо, поджидавший его, молча пошел рядом. Он всегда молчал, если видел, что товарищ его чем-то взволнован.

У мальчика стало спокойнее на душе, когда у своего плеча он почувствовал плечо друга.

То, что Михай ждал его, означало: мы будем вместе.

В углу громоздились тележки. Здесь же валялись перевернутые, кое-как сваленные котлы.

Время тянулось невыносимо медленно.

Илийке казалось, что кто-то придерживает часы за стрелки.

И он снова и снова переживал случившееся. Видел перед собой цементный пол тюрьмы, пропитанные кровью волосы отца, и его лицо, застывшее и все-таки очень похожее на лицо Петри. То видел рядом с отцом Антона, его глубокие такие дорогие теперь глаза. И впервые в нем проснулась ненависть к тем, кто так поступил с родными, близкими людьми. Не та ненависть, что была вызвана болью, что заставила вцепиться зубами в руку полицейского, а та, что шла от другой боли, из самой глубины души. Он ненавидел теперь не только полицейского, Стефанеску, Иордана, его отца, но и всех, похожих на них. И если бы его отец был жив и Антон с Марморой были бы дома, он все равно помогал бы таким, как Петря… И сам он во всем, всегда, везде должен быть таким, как Кобыш.

Пробило одиннадцать. Рабочая делегация направилась к конторе.

Думитриу только-только пришел. Не обращая никакого внимания на присутствующих, он неторопливо снял мягкую серую шляпу, пригладил перед зеркалом волосы и, закинув ногу на ногу, небрежно развалился в кресле. Хозяин старался себе и другим внушить, что происходящее — игра, которая его только забавляет.

— Мы пришли узнать, согласны ли вы с нашими требованиями, — выступил вперед один из делегатов.

— Видите ли, мои дорогие, — небрежно заметил Думитриу, — я своих приказов не имею обыкновения отменять. — И, покачивая ногой в очень узкой белой туфле, добавил: — Если это вас не устраивает, я никого не удерживаю.

— Все ясно, — проговорил Василий.

— А иного мы не ждали, — заметил Ротару и, переглянувшись с рабочими, пошел к выходу.

— Только смотри, хозяин, как бы тебе не пришлось раскаяться! — вспыхнув, вызывающе бросил Митря.

— Да как ты смеешь? — задохнувшись от злости, выкрикнул Думитриу. — Раскаяться? Вон отсюда! — И, не выдержав до конца игры, затопал ногами.

От его замысловатой прически не осталось и следа. Длинные редкие волосы растрепались и тонкими жирными прядями свисали до самых плеч.

— Я ничего не желаю знать, никаких требований! — стучал он кулаком по столу. — Вам только палец протяни — всю руку отхватите!.. Всех в тюрьме сгною!..

Рабочие не торопясь покидали кабинет.

— Значит, в двенадцать часов, — сказал Митря Илийке, будто нечаянно встретившись с ним.

Илийка кивнул.

Уже близок час, которого все так ждут. Может, сегодня Мариора вернется домой…

Через открытое окно было слышно, как бушует в своем кабинете Думитриу. А весть об отказе хозяина уже облетела завод.

Илийка неторопливо вошел в котельную. Теперь он был гораздо спокойнее. Ничто не остановит начинающуюся стачку. Чем она кончится, никто, конечно, не знает, но каждый так много ждет от нее!.. В эти минуты Илийке невольно вспомнились его мечты о побеге. Каким смешным был он тогда! Ничего не знал, и жил, как слепой котенок. Всего несколько месяцев работает он на заводе, а думать стал совсем по-иному, точно прошло много лет…

— Ну, давай все приведем в порядок, — обратился к нему Ротару. — А потом уже… — не докончив, старик принялся засыпать топку углем и так же сосредоточенно вычистил поддувало.

— Убирай золу, — сказал он Илийке.

Мальчик сделал все, что было нужно, даже подмел пол.

Старик заметно волновался. Он тер ветошью огрубевшие пальцы, потом находил еще какую-нибудь работу и снова брался за ветошь.

— А вдруг будет забастовка, а потом революция! — внезапно прервал молчание Илийка, высказывая то, о чем думал все время.

— Все может быть, все может быть, — живо отозвался Ротару.

— Тогда вы увидите своего Захария.

— Если он жив… — в голосе старика зазвучала надежда.

— А я уже никогда не увижу отца… они убили его…

Ротару, который, может быть, еще вчера стал бы утешать мальчика, теперь только бросил сурово:

— Мы знали!

В эти минуты Илийка особенно глубоко ощутил: его связывает со стариком нечто большее, чем добрые отношения. Несмотря на разницу в годах, их соединяло чувство товарищества — самое большое и крепкое чувство.

Минут десять оставалось до двенадцати, когда в котельную, как ураган, ворвался Митря.

— Кобыша до сих пор нет! Полиция оцепила завод, боюсь — ему не удастся пройти…

— Начнем без него ровно в двенадцать, — решительно ответил Ротару.

— Конечно, начнем! Но только вы, мош Ротару, выходите во двор, там вы нужнее, рабочие вас уважают и слушают, а сигнал пусть даст Илийка.

— А вдруг что-нибудь случился? — проговорил старик.

— Ничего не случится, — горячо вмешался Илийка. — Что мне первый раз гудеть?

— Правильно! — подтвердил Митря. — Что ему, первый раз гудеть? Да и мы будем поблизости.

— Ну, ладно уж, — согласился Ротару. — Ты, Илийка, сирену того… подольше! Чтоб все вокруг слышали.

— Так через пять минут… — уже в дверях напомнил Митря.

О том, что сирена послужит сигналом к всеобщей стачке, было сказано в листовках. Их печатал Митря с товарищами шрифтом, найденным Илийкой.

Ротару двинулся вслед за Митрей, да так и застыл на пороге, сосредоточенно глядя во двор, постепенно наполнявшийся рабочими. Илийка поставил в угол лопату, лом.

Старик расправил бороду и, застегивая свой старый пиджак с большими заплатами на лопатках, сказал:

— Ну, мальчуган, будем начинать! — Он хотел добавить еще что-то ободряющее, но, не найдя иных слов, проговорил: — Держись, мальчуган!

Илийка остался один.

Как жаль, что он не достает до ручки сирены, всякий раз приходится пододвигать к стене табурет.

— Еще три минуты, — шептал Илийка, берясь за ручку. В это мгновение ему почему-то припомнился взмах кулака, багровое лицо полицейского, и, как тогда, жгучее чувство возмущения охватило его.

— Рабочие города, слушайте наш призыв! Мариора, ты сейчас тоже услышишь!.. Пора!..

Двор огласился протяжным воем сирены. Он далеко разносился вокруг — тревожный, волнующий. Стачка началась. Всеобщая стачка!..

Рабочие выбегали во двор. В конторе поспешно захлопывались окна.

— Бросай все, ребята!

— Забастовка!

— Где мастер? Где Ион Лунгу? — кричали в толпе. — Посадить его на тележку да и вывезти с завода.

— Зачем возить? Лучше самого в нее впрячь.

Кто-то бросился искать мастера, но тот исчез.

— Да что смотреть? Ломай, ребята, эти проклятые тележки!

Толпа хлынула в угол двора. Ломы, топоры — все пошло в ход, и те же люди, которые бережно делали каждую ось, каждое колесо, узнав, что работали на войну, принялись яростно ломать и крушить плоды своего труда. Через несколько минут там, где стояли тележки, осталась только груда щепок.

Илийка видел в окно, как Митря, собрав вокруг себя рабочих, что-то говорил им. Вот в толпе появился Василий, мелькнула седая голова Ротару. И вдруг мальчик увидел Петрю Кобыша. Толпа колыхнулась и заслонила его. Мальчик стал давать отрывистые гудки, чтоб Петря мог говорить.

— Товарищи! — поднял руку Кобыш. Рабочие притихли. — Хозяин отказался удовлетворить наши требования, он не пожалел даже разговаривать с нами.

— Мы не хотим работать на гроши! — выкрикнул худой черноволосый слесарь.

— Не станем трудиться на войну.

— Начинаем забастовку! — объявил Кобыш.

Илийка дал волю сирене, и она опять завыла над городом. Он видел, как распахнулись ворота и во дворе замелькали форменные мундиры, видел, как им навстречу ринулся Василий, размахивая оглоблей, выдернутой из тележки. За ним бросились рабочие. Полицейские побежали к воротам.

А сирена заливалась над городом. Паровозы, соседние фабрики ей отвечали: «Мы с вами, товарищи!»

И там, на других фабриках, было то же, что на заводе Думитриу. Все бросали работу. И крестьяне близлежащих сел, предупрежденные о выступлении рабочих, покидали поля и шли по дорогам, тропинкам к домам помещиков и богатеев…

В ворота влетел грузовик с солдатами. Теперь на заводе уже не распоряжался господин Думитриу. За него вступились военные власти. Солдаты поспешно спрыгивали на землю.

— Расходись! Немедленно расходись! — старался перекричать сирену офицер.

Но рабочие только сгрудились теснее.

— Расходись, или я прикажу стрелять!

Толпа по-прежнему стояла перед солдатами неподвижной темной стеной.

— Мы не уйдем! — крикнул Митря, проталкиваясь вперед. — Хозяин сам захотел забастовки.

Рядом с Митрей стал Василий.

Офицер отступил на шаг. Прозвучали слова команды. Шеренга солдат ощетинилась штыками. Толпа дрогнула. Но Митря с Василием не шелохнулись.

И тогда вперед выступил Ротару. Старик будто стряхнул с себя груз многих лет. Он выпрямился, из-под нависших бровей молодо смотрели зеленоватые глаза. Он стоял без шапки, с высоко поднятой седой головой. Что-то величавое было в его осанке. «Когда человек становится стар, он не нужен ни себе, ни людям», — вспомнилось Илийке. Нет, Ротару нужен, очень нужен им всем. Он знает, что сейчас сказать.

Сирена затихла, и только когда Ротару умолк, снова завыла над городом.

— Солдаты, разве мы преступники? Нет, мы просто не хотим сносить издевательств хозяина, мастера, полицейских. И ваши хозяева-офицеры тоже ненавидят солдат, тоже издеваются над вами.

— Замолчи! — крикнул офицер, выхватывая пистолет. — Я заставлю тебя замолчать.

— Нет, не заставишь, за меня договорит другой. Нас много, мы скажем то, что хотим сказать! Не будет рабом тот, кто знал свободу, а мы знали ее в тысяча девятьсот восемнадцатом…

Рабочие заслонили старика, и он продолжал:

— Сыновья! Будь проклят тот, кто поднимет винтовку против своих братьев-молдаван!

Солдаты заколебались. Этой минутой воспользовался Кобыш. Подойдя вплотную к одному из них, он мягко произнес:

— Георге Ионеску, ты ведь узнал меня. Помнишь, как два года назад с нами поступил хозяин? Ну, что ж… стреляй в меня и в своих товарищей, если тебе хозяин дороже.

Они стояли рядом, два рабочих человека. Один в форме, другой — в поношенном пиджаке.

— Я не буду стрелять, — наконец проговорил Ионеску.

— Опустить винтовки! — неожиданно властно крикнул Кобыш.

Может быть, на одних произвел впечатление разговор Кобыша с их товарищем, другие вспомнили своих отцов и братьев, некоторые читали листовки, знали о готовящейся стачке, сочувствовали рабочим; были, конечно, и такие, которые привыкли слепо подчиняться окрику. Солдаты опустили винтовки.

А сирена продолжала реветь над городом.

— Бунт! Всех перестреляю! — вопил молодой офицер. Но он был бессилен: солдаты больше не повиновались ему.

Взглянув краем глаза в окно, Илийка увидел, как, пронзительно воя, во двор ворвалась открытая машина. Из нее, как горох, посыпались фигурки в новой форменной одежде.

— В любви с бунтовщиками объясняетесь? — крикнул один из прибывших, по-видимому, главный. — Почему до сих пор не прекратили этот рев! Этот бунтарский сигнал! Он взбудоражил весь город! Прекратить! — И, бросив своим подчиненным слова команды, главный побежал в кочегарку.

На пороге он остановился, пораженный. Слишком неожиданная картина предстала перед ним. В закопченной котельной на грязном табурете стоял залитый ярким солнцем смуглый сероглазый мальчик в голубой сатиновой рубахе.

— Так это ты, змееныш! — прохрипел вошедший.

— Я, господин Стефанеску! — с вызовом ответил Илийка.

— Брось ручку! Слышишь! — Стефанеску выхватил пистолет.

Высокий лоб мальчика пересекли две упрямые склад- ки. Нет, он не уйдет отсюда. Не уйдет!

— В тюрьму захотел, к своей коммунистке-сестричке?

— Мы оба смеялись над вами!

Глаза Стефанеску сузились так, что казались щелками. Он поднял пистолет.

— Оставь сирену.

Мальчик увидел неумолимое черное дуло, но сейчас же перевел взгляд на своего врага. «Лицо Илийки светилось такой радостной уверенностью, так прямо, бесстрашно смотрели серые лучистые, глаза, что Стефанеску почувствовал: еще немного, и он не сможет убить… и палец его нажал курок…

Грудь Илийки наполняло неведомое ему большое чувство. Только бы не выпустить ручку сирены, даже, даже если это… смерть! И пусть этот видит, пусть все теперь видят, что у него на груди. Он рванул левой рукой ворот рубахи и ощутил под ладонью теплоту плотного шелка.

Грянул выстрел.

Колени мальчика подогнулись, но сирена не умолкла. Еще судорожней сжались пальцы, стиснувшие ручку сирены. Голова склонилась набок. Две упрямые складки застыли на лбу.

— Черт знает, что за мальчишка!..

Стефанеску метнулся к нему, попробовал разжать тонкие детские пальцы, но они не поддавались. А сирена все гудела над городом, все звала к борьбе…

Стефанеску взглянул в лицо мальчика — как он смог решиться на такое?

Густые ресницы Илийки вздрогнули. Словно багровое зарево полыхнуло в глаза убийцы. Он отшатнулся, красный галстук, пропитанный кровью, скользнул с груди Илийки…

ЭПИЛОГ

Больничное окно выходило в сад. Блестящие, точно лакированные листья шелковицы шумели от малейшего дуновения утреннего ветерка. А потом опять наступала такая тишина, что была слышна возня птиц около спелых медовых ягод.

Узорчатые тени плясали на подоконнике и на полу.

— Как хорошо, что ты приехала, — проговорил лежавший в постели мальчик. Это был Илийка. Снежная белизна бинтов еще сильнее оттеняла бледность его исхудавшего лица и рук.

Сегодня Ануце разрешили первое свидание с сыном. Она уже несколько раз приезжала в больницу, но после операции мальчик долго был между жизнью и смертью, и к нему никого не пускали.

Когда умолкла сирена, Ротару, встревожившись, побежал в котельную. Ударом лопаты старик размозжил голову убийцы. Подняв Илийку, Ротару вынес его, залитого кровью, во двор. Увидев своего маленького товарища, рабочие бросились к солдатам — и солдаты отступили…

— Где Антон, Петря, Михай? — спросил Илийка, пристально глядя в лицо матери.

— Не разговаривай, сынок, тебе нельзя. Я сама все расскажу. Петря-директор завода, и Мариора собирается за него замуж, — с гордостью проговорила Ануца. — Как только ты поправишься и вернешься домой — сыграем свадьбу.

Илийка улыбнулся.

— Михай занимается с учителем. Осенью поступит учиться. Иляна тоже учится вместе с Михаем. — Она заторопилась, боясь, что сын спросит про Антона. — Как раз в тот день, когда русские перешли границу и освободили нас, Иляна относила шляпу мадам Думитриу. Но все они, вместе с Иорданом, убежали в Румынию и шляпу свою — целую корзину из перьев — мадам забыла. Так она и осталась у Иляны. Но Иляна найдет, что с ней делать… — Ануца, как умела, пыталась отвлечь Илийку, чтобы он не задал вопроса, которого она так боялась, но сын, перебив ее, спросил:

— А Антон? Где же Антон, мама? Что с ним?

— Всех освободили… — Ануца отвела глаза.

В тот день, когда люди спешили навстречу воинам с красными звездочками на фуражках, Ануца бежала в другую сторону, к тюрьме. Железные ворота были распахнутыми советский командир вывел на улицу ее дочь. Мариора торопливо поцеловала мать и, схватив командира за руку, стала взволнованно объяснять: скорее… там Антон…

Но из ворот в это время вынесли носилки… Антон не дождался освобождения…

Ануца не могла сказать об этом сыну, такому больному, слабому. Но он понял. Мать украдкой взглянула на Илийку. Он лежал с закрытыми глазами, и слеза, словно капля росы, тихо ползла из-под длинных ресниц к виску.

В коридоре раздались шаги. Кто-то осторожно открыл дверь.

Ануца обернулась и увидела Кобыша.

— Петря, — радостно выдохнул Илийка, — Петря…

— Здравствуй, дружок.

И как тогда, Кобыш, склонившись над мальчиком, прижал свою шершавую щеку к его щеке.

— Я так ждал тебя, — шепнул Илийка.

— Мы теперь всегда будем вместе, — так же тихо ответил ему Кобыш.

Он выпрямился, такой высокий и тонкий на фоне светлого окна.

— Я тебе принес хорошую новость, Илийка. — Он вытащил из кармана бумагу с печатями. — Все твои рисунки — и Кремль, и Днестр, да еще письмо от завода — мы послали в художественное училище, в Москву, и… ты принят.