Император Александр I и его окружение. Воспоминания фрейлины свиты двух русских императриц о высшей знати времен Отечественной войны 1812 года

Предисловие

Много лет прошло со времени публикации моих «Воспоминаний об императоре Александре I». Новые поколения пришли на смену прежним, революции сотрясали земной шар, в особенности Францию. В революционном вихре исчез – но оставшись королем – Карл X со своей семьей, и юный Генрих[1], эта достойная лучшей участи жертва незаслуженного несчастья! Потом попытка установления республики, из которой вынырнул Луи-Филипп[2], настоящий узурпатор[3], но «лучшая из республик», по словам генерала Лафайета[4]; потом новая политическая буря; бегство Луи-Филиппа, как буржуа; временная республика; наконец, перед взорами французов предстал Луи-Наполеон, сильный осознанием своих талантов, своей упорной энергии, без которой даже гений ничего не может и которая является как бы краеугольным камнем. Ведомый, возможно, той счастливой звездой, чье имя стало популярным во Франции, доброй Жозефиной, бывшей и звездой Наполеона I, пока он не отказался от ее благоприятствующего ему сияния. Луи-Наполеон благополучно и с доверием пересел из президентского кресла на трон империи! Он спас Францию от ужасов новой революции, худшей, чем революция 1793 года, ибо она стала бы ожесточенной войной не против дворянской аристократии, а против аристократии финансовой.

Время неизбежно внесло изменения в мои воспоминания о юности, о великих событиях, безвестным очевидцем которых я стала.

Большое число особ, в том числе и самых высокопоставленных, просили меня снова написать воспоминания о славной памяти императоре Александре I. Издание 1827 года не только быстро разошлось, но даже мне невозможно добыть для себя ни одного экземпляра этого труда ни во Франции, ни в России. Я с удивлением узнала, что его величество император Александр II, с которым я не имела чести быть знакомой, четыре года назад спрашивал мою племянницу, графиню Урускую, урожденную Тизенгауз, является ли она родственницей графини де Шуазель, чьи мемуары о своем дяде он только что с большим удовольствием прочел. Его величество, возможно, нашел это произведение в библиотеке Варшавского замка, поскольку у книготорговцев отыскать его было уже невозможно. Так что сегодня мне придется действительно писать по памяти и при помощи нескольких обрывков дневника, который я вела в то время. Я не стану вновь начинать с мрачной трагедии гибели несчастного Павла I. Ее мастерской рукой описали самые знаменитые писатели: господин де Ламартин в своей «Истории России» и господин Александр Дюма в своем «Учителе фехтования». Я не была знакома с последним произведением в тот момент, когда автор его был представлен мне во Флоренции моей подругой, княгиней Голицыной, урожденной Валевской. С первых же слов Александр Дюма воскликнул: «Ах, мадам, как я вас ограбил, обокрал!» Мне бы следовало ему ответить, что я рада и польщена тем, что ему пригодилось заимствованное у меня, но я никогда не любила словесные пикировки.

Я лишь с удивлением посмотрела на господина Дюма, который сказал мне: «Речь о ваших очаровательных „Воспоминаниях об императоре Александре”. Я писал „Учителя фехтования”, и мне требовалась книга о Санкт-Петербурге; мой книготорговец указал мне на вашу, из которой я черпал все необходимое». В этих словах была любезная откровенность, тем более похвальная, что господин Дюма описал Петербург намного лучше меня, осмотревшей эту прекрасную столицу поверхностно; зато я нашла куски моих фраз в рассказе о Веронском конгрессе[5], и я была не единственной, кто это заметил. Я пожаловалась на это графине де Фонтан, крестнице и другу Шатобриана. «Но так всегда делают», – ответила мне эта дама. «Да, но ссылаясь на издание, из которого взяли кусок». Уже не помню, в какой газете я протестовала против этого заимствования, а главное, против некоторых неблагожелательных по отношению к императору Александру наблюдений. Жалею, что не сохранила копию.

Зимой 1831 года я находилась в Митаве, знаменитой тем, что была временным пристанищем Людовика XVIII[6] и герцогини Ангулемской[7], этого ангела, которому суждены были на земле изгнание и несчастья и который обрел свой венец лишь на небесах. Многие знатные дамы журили меня за мои «Воспоминания» и особенно за описание роли графа Палена, их родственника или друга, в заговоре против Павла I, утверждая, будто он был плохо информирован, но, по сути, не говорили ничего, что снимало бы с господина Палена вину. Господин де Шуазель и его отец, поначалу осыпанные милостями Павла I, позднее были высланы в двадцать четыре часа по неизвестному мне капризу этого несчастного монарха; когда господин де Шуазель пришел испросить свой паспорт к господину Палену, который как раз только что вернулся от двора и, швырнув на софу шляпу и шпагу, сказал: «Мой дорогой граф, пора с этим покончить, так больше не может продолжаться!» Достойные доверия особы, проживавшие поблизости к имению, в которое граф Пален был сослан и где окончил свои дни, уверяли меня, что его всегда преследовал призрак Павла I. Также известно, что генерал Беннигсен, лучший и добрейший из людей, вовлеченный без своего ведома в заговор, видя, что заговорщики потеряли голову, указал им на висевший над кроватью, на которой убивали Павла, шарф, и этот последний стал орудием убийства, прекратившим агонию несчастного монарха[8].

Однажды вечером, перед публикацией моих воспоминаний, я устроила чтение рукописи в очень ограниченном собрании. Мой семилетний сын, крестник императора Александра, присутствовал при этом и слушал со вниманием, удивительным для его возраста. Когда я подошла к трагической развязке убийства Павла I, мой сын, внезапно покраснев, воскликнул: «Надеюсь, их [заговорщиков] всех повесили!» Я затруднилась ответом. Моя сестра и моя кузина, сестра графа Паца[9], столь преданного делу своей родины, ради которой он пожертвовал огромным состоянием и умер в изгнании в Смирне, переглянулись с непередаваемым выражением. Генерал Косаковский, последовавший за Наполеоном в Фонтенбло и взявший себе на память перо, которым тот подписал отречение, выпрямился во весь свой большой рост, подошел ко мне, торжественно поклонился и сказал: «Мадам, устами этого ребенка говорила истина». Очевидно, единственный упрек, который можно адресовать императору Александру, – это то, что он не наказал более сурово убийц своего отца, удовольствовавшись в своем правосудии изгнаниями, отставками и тому подобным; в России не было смертной казни. Не претендуя на стремление извинить то, что в принципе нельзя извинить, следует лишь предположить, что ни один из заговорщиков не вступал в этот дворцовый заговор с мыслью об убийстве. Они добивались отречения. Но Павел предпочел смерть бесчестью. Он отказался наложить свою августейшую подпись на документ, составленный в унизительных выражениях. Он захотел умереть государем, умереть полностью. Его упорный отказ напугал заговорщиков. Все они, в количестве шестидесяти, явились с оргии, многие из них были пьяны… В их затуманенном вином мозгу жила единственная мысль – мысль о собственном спасении. Они смутно догадывались, что если проявят слабость перед угрозами, тревогами и молитвами Павла, то им не следует надеяться на помилование, для них не будет завтра… Уже звучали удары в дверь, ведущую в покои императрицы… И тогда смерть Павла наступила моментально, как приходит спасительная мысль! Ужасная, жестокая смерть, но без кровопролития, ибо следовало соблюсти внешние приличия! Разве не говорили и не писали об апоплексическом ударе, завершившем дни Павла! Суровая и правдолюбивая история никогда не допустит и подозрения о преступном соучастии наследника в отцеубийстве. Вся жизнь Александра, его душа, столь чистая, столь великодушная, столь нежная, все действия свидетельствуют в его пользу. Не будем больше об этом говорить. Я выношу на суд публики мои новые воспоминания, сколь несовершенными они бы ни были.