Иосиф Бродский. Годы в СССР. Литературная биография

1

В августе 1961 года Иосиф Бродский написал рассказ «Вспаханное поле». Шестистраничный (в машинописи) текст представлял собой внутренний монолог героя, готовящегося в одном из среднеазиатских городов СССР вместе с напарником к побегу за границу на советском самолете, который они должны для этого захватить и угнать.

Фактической основой рассказа стали события, имевшие место на рубеже 1960–1961 годов в Самарканде, где двадцатилетний Бродский и его двадцатисемилетний приятель Олег Шахматов, выпускник Новосибирской военной авиационной школы пилотов, провели несколько недель, планируя угон самолета в Иран на американскую военную базу в Мешхеде[6].

В этот период (1957–1961) и Бродский, и Шахматов входили в неформальный молодежный кружок, группировавшийся в Ленинграде вокруг Александра Уманского, игравшего роль своего рода «гуру» для его членов[7], практиковавшего йогу и бывшего адептом различных эзотерических учений от теософии до оккультизма. Уманский, по всей видимости, был в курсе намерений Бродского и Шахматова бежать из СССР (и, во всяком случае, разделял их[8]) – по инициативе последнего он написал текст о жизни в Советском Союзе и о коммунистической идеологии в форме письма новому (избранному в ноябре 1960 года) президенту США Джону Кеннеди, а тогдашняя подруга Бродского Ольга Бродович, тоже входившая в круг Уманского, специально перевела этот текст на английский язык[9], – очевидно, что Шахматов предполагал захватить это обращение к Кеннеди с собой за границу. Текст Уманского в декабре 1960 года увез из Ленинграда в Самарканд, где уже находился Шахматов[10], Бродский.

Позднейшие воспоминания Бродского, в 1980-х – начале 1990-х годов по крайней мере дважды возвращавшегося к этому сюжету (в разговорах с Соломоном Волковым и Михаилом Мейлахом), написанные вскоре после смерти Бродского воспоминания Шахматова, а также составленная 11 июля 1962 года справка заместителя начальника 2-го отдела ленинградского КГБ[11] П. П. Волкова позволяют в общих чертах реконструировать то, что произошло в Самарканде.

2

Ключевой для всей истории вопрос о том, кто был инициатором плана угона самолета и перелета через границу, для КГБ остался окончательно непроясненным[12]. Но воспоминания и Бродского, и Шахматова говорят, что инициатором был Бродский. Причем в свете данных о подготовке заранее английского перевода рукописи Уманского, которую предполагалось вывезти таким образом за границу, убедительно выглядит версия о том, что (в отличие от того, что говорят в воспоминаниях оба участника) идея эта родилась не спонтанно «на месте», в Самарканде, а была продумана еще в Ленинграде, после того как Бродский узнал, что Шахматов имеет специальность военного летчика[13]. Косвенно это подтверждает в разговоре с Мейлахом сам Бродский, когда неожиданно (как бы вспоминая новые детали по ходу беседы) заявляет, что «эта история началась значительно раньше»[14].

Именно самаркандский эпизод является, по нашему убеждению, реальным комментарием к стихотворению Бродского «Ночной полет» (1962):

В написанном постфактум (и не публиковавшемся автором до 1978 года) стихотворении отъезд из Ленинграда в Самарканд навстречу заранее продуманной рискованной затее с побегом через границу[16] предстает, как это сформулировал накануне поездки в разговоре с Асей Пекуровской сам Бродский, не «полетом в», а «полетом из» – тотальным разрывом с прошлым, бегством от судьбы, заранее предопределенной пребыванием в «одной из шести» (как Бродский, перефразируя клише об СССР как «шестой части земли», называет свою страну) – навстречу «безадресности», то есть неизвестности, в том числе территориальной (так же, заметим, как это происходит и в рассказе «Вспаханное поле»).

Судя по всему, информация о том, что его новый приятель является обладателем редкой профессии летчика, актуализировала у Бродского комплекс юношеских идей, о котором несколько лет спустя, в середине 1960-х, при встрече с художником Эдуардом Штейнбергом он будет отзываться как об общем в то время для многих советских молодых людей «творческого склада» замысле «побега в Америку»[17].

«Идея смыться из [Советского] Союза была тогда [на рубеже 1960-х годов], не совру, у каждого второго из нашего окружения», – свидетельствует младший современник (1945 года рождения) Бродского московский художник Михаил Чернышов[19].

резюмировал позднее Шахматов[20].

Если замысел побега принадлежал Бродскому, то детальной разработкой плана угона самолета занимался, судя по всему, Шахматов. Именно он, как военный летчик, знал не только устройство советских самолетов, но и расположение американских военных баз в регионе[21] – приземление в Афганистане грозило выдачей обратно в СССР; целью был шахский Иран.

Несмотря на дважды повторенное Бродским утверждение о том, что по замыслу операции он должен был ударить пилота камнем по голове (и в последний момент отказался от этой затеи), более правдоподобной представляется версия Шахматова: перед посадкой самолета, следовавшего из Самарканда в Термез, самый южный город Узбекистана, находящийся прямо у афганской границы, он должен был, угрожая применением оружия, заставить пилота выпрыгнуть с парашютом, а сам перехватить управление машиной и направить ее в Мешхед, находившийся, по расчетам Шахматова, в семистах километрах[22]. Дополнительным подтверждением слов Шахматова о наличии у него пистолета Макарова служит мотивировка его последующего ареста в сентябре 1961 года в Красноярске – за «незаконное хранение оружия»[23].

По версии КГБ, основанной на показаниях Шахматова и Бродского, они «несколько раз <…> ходили на самаркандский аэродром изучать обстановку, но в конечном итоге Бродский предложил Шахматову отказаться от этой затеи и вернуться в Ленинград»[24]. По изложенной в воспоминаниях Шахматова версии все обстояло иначе: он и Бродский купили билеты на четырехместный самолет «Ae–45S» чешского производства, летавший из Самарканда в Термез. Однако перед вылетом пилот, сославшись на то, что в Термезе он не найдет пассажиров на обратный рейс, потребовал от друзей (летели только они) оплатить обратный проезд. Денег у них не было. Билеты пришлось вернуть в кассу[25]. Попутно выяснилось и главное: в целях безопасности и предотвращения именно такого рода инцидентов самолеты в приграничной зоне не заправляют полностью, и горючего, чтобы долететь до Мешхеда, не хватит. Настойчиво повторяющийся в написанном менее чем через год после самаркандской истории рассказе Бродского «Вспаханное поле» мотив возможной нехватки горючего подтверждает позднейший рассказ Шахматова[26].

Таким образом, ситуация, по-видимому, была разрешена самым что ни на есть «техническим» способом и не имела тех свойств «экзистенциального выбора», связанного с невозможностью применения насилия против пилота, какие она приобрела в позднейшей мемуарной авторефлексии Бродского – в разговорах и с Волковым, и с Мейлахом Бродский повторяет, с минимальными вариациями, относящуюся к летчику фразу: «…ну с какой стати его буду бить по голове? Что он мне плохого сделал, в конце концов?»[27] Шахматов в воспоминаниях прямо указывает, что, несмотря на то что Бродский действительно пронес с собой на борт в рюкзаке камень, он решительно «отменил» этот сценарий и взял задачу нейтрализации пилота на себя, рассчитывая на угрозу имевшимся у него пистолетом[28]. Отметим, что в рассказе Бродского «Вспаханное поле» мотивы насилия полностью отсутствуют. Как мы увидим далее, это имело существенное значение для последующей судьбы автора.

Другим, криминальным с точки зрения советских властей, эпизодом, сопровождавшим самаркандскую эпопею Бродского и Шахматова, была их неудачная попытка передать привезенную Бродским из Ленинграда рукопись Уманского («письмо Кеннеди») в переводе на английский язык американскому адвокату и кинопродюсеру Мелвину Белли (Melvin M. Belly), которого они случайно встретили в холле самаркандской гостиницы. Бродский узнал Белли, который снимался в кино, «по запомнившемуся кадру из какого-то американского фильма»[29]. Белли и его коллега Дэнни Джонс (Danny R. Jones) находились с туристическим визитом в СССР в январе–феврале 1961 года и, в частности, посетили Самарканд[30]. Опасавшийся провокации Белли рукопись взять отказался[31].

3

Во всех отношениях неудачная поездка в Самарканд вполне могла не иметь для Бродского никаких последствий, послужив лишь материалом для написанного спустя восемь месяцев рассказа «Вспаханное поле». Однако в начале января 1962 года Олег Шахматов, осужденный 20 октября 1961 года в Красноярске за незаконное хранение оружия (видимо, того самого пистолета «Макаров», которым он намеревался угрожать пилоту) на два года и отбывавший срок в тюрьме или местном лагере, совершил до сих пор никем убедительно не объясненный экстравагантный поступок. Вызвав представителя КГБ, Шахматов добровольно рассказал ему о плане захвата самолета и побега за границу из Самарканда вместе с Бродским и о кружке и рукописи Уманского[32].

Это признание кардинально изменило ситуацию. 26 января в Ленинграде против Уманского и Шахматова было возбуждено уголовное дело по статье 70, часть 1 (антисоветская агитация и пропаганда) УК РСФСР. 29 января Уманский, Бродский, Ольга Бродович[33], друг Бродского Сергей Шульц[34] и еще несколько человек из кружка Уманского после начатых ранним утром многочасовых обысков у них в квартирах были задержаны, доставлены в Большой дом (управление Ленинградского КГБ) на Литейном проспекте, там допрошены и арестованы.

31 января все задержанные, кроме Уманского, были отпущены домой. Судя по всему, информации, полученной в результате допросов, для КГБ оказалось недостаточно, чтобы предъявить кому-либо из них конкретное обвинение. Впоследствии дела Уманского и Шахматова были объединены в Ленинграде в одно «дело № 20–62 по обвинению А. А. Уманского и О. И. Шахматова по ст. 70, ч. 1 УК РСФСР»[35], и 25 мая 1962 года оба они осуждены Ленгорсудом к пяти годам лагерей. Предполагаемый угон самолета в обвинении (и сопровождавшей процесс газетной публикации, о которой далее) не фигурировал – осужденным инкриминировалось «изготовление антисоветского текста»[36]. Судя по справке КГБ на Бродского, составленной 11 июля 1962 года, после осуждения Шахматова и Уманского и по результатам их дела, Шахматов и Бродский убедили чекистов в том, что захват самолета и перелет через границу были исключительно «идеями», к реализации которых они не приступали. Взятый при обыске у Бродского рассказ «Вспаханное поле» также крайне обтекаемо касался сюжета с угоном, избегая всякой конкретики. Уманский, в свою очередь, отрицал то, что до поездки в Самарканд знал что-либо о планах побега друзей за границу. Он не дал показаний и о каких-либо «антисоветских разговорах со стороны Бродского»[37]. Сам Бродский на допросах характеризовал себя как «человека, лояльно настроенного к советской власти и тем мероприятиям, которые проводят КПСС и сов<етское> прав<ительст>во». «Намерение выехать за границу» Бродский мотивировал «влиянием Шахматова» и «плохими материальными условиями, в которых я оказался в Самарканде»[38].

В позднейшем (март 1964 года) изложении начальника УКГБ по Ленинградской области В. Т. Шумилова ситуация выглядела так:

В распоряжении КГБ оказались, однако, изъятые при обыске у Бродского стихи и, главное, его дневник 1956 года. Эти материалы, не будучи достаточным основанием для уголовного преследования, тем не менее определенно характеризовали Бродского как человека антисоветских взглядов и настроений. Такая информация не могла остаться без последствий, и Бродский это хорошо понимал. Несмотря на быстрое освобождение из-под ареста, месяц спустя, 21 февраля 1962 года, он писал своей польской подруге Зофье Капусцинской о «крупных неприятностях с госбезопасностью» как о «не кончившейся истории»[40].

4

В сложившейся к концу Гражданской войны (1922) ситуации, когда выезд из Советского Союза стал одной из привилегий, доступных исключительно для крайне немногочисленных особо лояльных новому режиму граждан[41], самовольное пересечение границы являлось, с точки зрения советской власти, тяжелейшим политическим (антигосударственным) преступлением и входило в перечень действий, определяемых Уголовным кодексом не просто как нарушение порядка, но как «измена Родине». В изданном для сотрудников госбезопасности секретном «Контрразведывательном словаре» пояснялось:

В случае Бродского – Шахматова их потенциальная вина усугублялась намерением осуществить измену Родине с помощью террористического акта – захвата самолета. В своем выборе именно этого способа нарушения одного из сакральных советских табу – самовольного оставления территории СССР – они были не одиноки.

К началу 1962 года, когда властям стало известно о нереализованном плане Шахматова и Бродского угнать самолет, проблема воздушного терроризма в СССР крайне обострилась: после всего трех попыток угона самолетов с целью побега за границу в 1954–1960 годы во второй половине 1961-го произошли сразу два инцидента – 21 июня в Ашхабаде в последнюю минуту был предотвращен угон Ан–2[43], а 10 сентября во время полета над Ереваном был захвачен Як–12. Причем последний кейс типологически был абсолютно идентичен потенциальному кейсу Шахматова – Бродского: четырехместный самолет был захвачен в воздухе тремя молодыми (25–27 лет) пассажирами, мечтавшими бежать из СССР. Один из них был недоучившимся пилотом. В результате летчик получил ножевые ранения, самолет упал под Ереваном, один из угонщиков погиб[44].

В таком контексте, несмотря на наличие в случае Бродского лишь умысла на преступление и на проведенную с ним «профилактическую работу»[45], он, как потенциальный «изменник Родины», неизбежно должен был оказаться – и оказался – под самым пристальным вниманием КГБ, очутившись в категории лиц, по классификации КГБ, «не подвергнутых аресту <…> вследствие недостаточности материалов и подлежащих взятию в оперативную разработку»[46]. На этом этапе Бродский, летом 1960 года попавший в поле зрения госбезопасности как один из авторов неподцензурного поэтического журнала «Синтаксис» и уже тогда прошедший «профилактические мероприятия» (беседу в КГБ)[47], по-видимому, становится объектом «дела агентурной разработки» (с 1964 года получившего наименование «дело оперативной разработки», сокращенно ДОР[48]), с – в терминах КГБ – «окраской „измена Родине“ (в форме бегства за границу)»[49]. Это означало организацию плотной слежки с помощью завербованной КГБ агентуры в среде общения Бродского.

За три дня до осуждения Уманского и Шахматова Ленгорсудом в ленинградской газете «Смена» появилась разоблачающая кружок Уманского «установочная» статья «„Йоги“ у выгребной ямы», написанная по материалам КГБ и связанным с органами журналистом[50]. В ней среди других персонажей из окружения Уманского упоминался и Иосиф Бродский. Это было первое упоминание его имени в печати:

Судя по появлению рядом с именем Бродского квалификации «тунеядец» (криминализированной после указа Президиума Верховного Совета РСФСР от 4 мая 1961 года[51]), к концу весны 1962 года КГБ уже был выработан тактический сценарий по его «нейтрализации» – в полном соответствии с практикой применения к «политическим» «бытовых» статей УК[52]. 11 июля 1962 года заместитель начальника 2-го отдела ленинградского КГБ полковник П. П. Волков составляет документ, сыгравший определяющую роль в дальнейшем развитии «дела» Бродского – служебную справку о нем. Она заканчивается недвусмысленной рекомендацией:

Уже через восемь дней, 19 июля 1962 года, Бродский был «предупрежден о трудоустройстве» отделом милиции Дзержинского района Ленинграда[54]. Такое предупреждение означало фактически неизбежное заведение «дела о тунеядстве». Механизм общественной изоляции «чуждого элемента», предложенный полковником КГБ Петром Петровичем Волковым (не только «архитектором», но и негласным куратором всего дела Бродского в дальнейшем[55]), был запущен.

Последующие события продемонстрируют, что загадочное признание Шахматова и январский обыск и трехдневный арест 1962 года имели ключевое влияние на дальнейшую персональную и литературную судьбу Иосифа Бродского в СССР.