Ishmael - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Daniel Quinn (ч. 3)

И как раз когда они этому радовались, лев вышел на охоту, и боги сказали друг другу: «Сегодня день, когда льву положено остаться голодным, а олень, которого он съел бы, пусть поживет еще».

И вот лев промахнулся и не поймал свою жертву, вернулся голодным в свое логово и стал проклинать богов. Но они сказали ему: «Не ропщи, ибо мы знаем, как править миром, и сегодня тебе положено остаться голодным». И лев не стал роптать.

На следующий день лев снова вышел на охоту, и боги послали ему того оленя, которого пощадили накануне. И когда олень ощутил клыки льва у себя на горле, он стал проклинать богов. Но они сказали ему: «Не ропщи, ибо мы знаем, как править миром, и сегодня тебе положено умереть, так же как вчера было положено жить». И олень не стал роптать.

И тогда боги сказали друг другу: «Действительно, познание добра и зла — могучая сила, ибо позволяет нам править миром, не становясь преступниками. Если бы мы вчера оставили льва голодным, не обладая этим знанием, тогда мы, несомненно, совершили бы преступление. И если бы мы сегодня отдали оленя в когти льва без этого знания, то мы тоже, несомненно, совершили бы преступление. Однако, обладая знанием, мы совершили оба эти деяния, кажущиеся противоположностями, никакого преступления не совершив».

Но случилось так, что один из богов отлучался по делу, когда остальные вкушали от древа познания добра и зла, и когда он вернулся и узнал, как поступили боги со львом и с оленем, он воскликнул:

«Совершив эти два деяния, вы, без сомнения, в одном случае повинны в преступлении, потому что они — противоположности, и если одно было правильно, то другое — неправильно. Если добро заключалось в том, чтобы оставить льва голодным в первый день, то отдать ему оленя на следующий было злом, а если, чтобы совершить доброе деяние, следовало позволить льву съесть оленя на второй день, то злом было оставить льва голодным в первый».

Боги кивнули и сказали: «Да, именно так мы и рассуждали бы, если бы не вкусили от древа познания добра и зла».

«В чем же заключается ваше новое знание?» — спросил отсутствовавший бог, в первый раз обратив внимание на дерево.

«Отведай плод, — ответили ему остальные боги, — тогда ты поймешь, в чем заключается знание того, как управлять миром».

И этот бог вкусил от древа познания, и глаза его открылись.

«Да, теперь я вижу, — сказал он, — таково действительно знание, подобающее богам: знание того, кто будет жить и кто умрет».

— У тебя пока нет вопросов? — спросил Измаил. Я вздрогнул от неожиданности: так я был увлечен

рассказом.

— Нет. Это просто поразительно! Измаил стал рассказывать дальше.

— Когда боги увидели, что Адам просыпается, они сказали друг другу: «Вот появилось существо, так похожее на нас, что его почти можно принять в нашу компанию. Сколько лет жизни и какую судьбу даруем мы ему?»

Один из богов сказал: «Он так прекрасен, давайте дадим ему жизнь такую же долгую, как жизнь всей планеты. Во дни его детства давайте заботиться о нем, как заботимся мы обо всех существах в этом саду, чтобы познал он сладость жизни под нашей опекой. Однако, достигнув юности, он наверняка поймет, что способен на гораздо большее, чем остальные создания, и станет ему докучна наша забота. Не отведем ли мы тогда его к другому древу в нашем саду — к древу жизни?»

Однако другой бог сказал: «Отвести Адама, как ребенка, к древу жизни, прежде даже чем он сам стал его искать, — значит лишить его великого испытания, благодаря которому он может обрести мудрость и доказать себе собственное мужество. Так же, как будем мы заботиться о нем, пока он остается ребенком, пусть пройдет он, достигнув юности, испытание; пусть станет его задачей поиск древа жизни. Так он сможет открыть для себя, достоин ли он жизни столь же долгой, как вся планета».

Остальные согласились с таким планом, но один из богов сказал: «Нам следует учесть, что поиск может оказаться долгим и разочаровывающим для Адама. Юность нетерпелива, и после нескольких тысячелетий исканий он может отчаяться найти древо жизни. Если так случится, не испытал бы он искушения вместо этого вкусить от древа познания добра и зла».

«Чепуха, — ответили другие. — Ты прекрасно знаешь, что плоды этого древа насыщают лишь богов. Они пригодны для Адама не более, чем трава, которой кормятся быки. Он может разжевать такой плод и проглотить его, но плод пройдет сквозь его тело, не принеся никакой пользы. Не думаешь же ты, что Адам на самом деле обретет нашу мудрость, вкусив от древа познания?»

«Конечно, нет, — сказал бог. — Опасность не в том, что он сравняется с нами в знании, а в том, что он может вообразить, будто сравнялся. Вкусив от древа познания, он может сказать себе: "Я вкусил от собственного древа богов, и потому знаю не хуже их, как править миром. Я могу творить все, что пожелаю"».

«Это же просто абсурдно, — возразили другие боги. — Как может Адам оказаться настолько глуп, чтобы вообразить, будто обладает знанием, позволяющим нам править миром и творить все, что мы пожелаем? Ни одно из наших созданий никогда не сможет знать, кто должен жить и кто должен умереть. Это знание принадлежит только нам, и даже если Адам обретет всю мудрость Вселенной, умение править миром будет так же недоступно ему, как недоступно оно ему сейчас».

Однако этот аргумент не убедил сомневающегося бога.

«Если Адам вкусит от нашего древа, — настаивал он, — невозможно предсказать, насколько он обманется. Не зная истины, он может сказать себе: "Тот поступок, который я могу оправдать, — добро, а тот, которого оправдать не могу, — зло"».

Но и от этого довода остальные отмахнулись, сказав: «Это же не познание добра и зла!»

«Конечно, нет, — ответил бог, — но откуда Адам узнает об этом?»

Другие боги пожали плечами: «Может быть, в детстве Адам и вообразит, будто мудр достаточно, чтобы править миром, но что из того? Подобная высокомерная глупость пройдет, когда он достигнет зрелости».

«Ах, — сказал сомневающийся бог, — но если подобная высокомерная глупость будет ему свойственна в детстве, доживет ли Адам до зрелости? Поверив в то, что равен нам, он окажется способен на что угодно. В своем высокомерии он сможет оглядеть наш сад и сказать: " Гут все неправильно. С какой стати делить мне пламя жизни со всеми этими существами? Подумать только, львы, волки и лисы ловят добычу, которая могла бы достаться мне. Это — зло. Я истреблю их, ибо в этом добро. И вот еще что: кролики, кузнечики, ласточки едят плоды земные, которые могли бы достаться мне. Это — зло. Я истреблю и их, ибо в этом — добро. А почему боги поставили предел моему числу, как поставили они предел числу всех прочих существ? Это — зло. Я стану плодиться беспредельно, я заберу себе все пламя жизни в этом саду, ибо в этом — добро". Скажите мне: если такое случится, долго ли проживет Адам, прежде чем пожрет весь мир?»

«Если такое случится, — ответили остальные боги, — Адам пожрет весь мир за один день, а к концу дня пожрет и себя».

«Именно так, — сказал сомневающийся бог, — если только ему не удастся покинуть этот мир. Тогда он пожрет и всю Вселенную. Но даже и тогда он неизбежно кончит тем, что пожрет себя, как это случается с любым существом, которое плодится без предела».

«Подобный исход был бы ужасен для Адама, — вздохнул один из богов, — но не кончит ли он тем же, вовсе и не вкусив от древа познания добра и зла? Не поддастся ли он в своем стремлении плодиться без предела и взять пламя жизни в собственные руки искушению творить все, что пожелает, хоть и не станет обманывать себя, будто это — добро?»

«Может поддаться, — согласились остальные, — но только к какому результату это приведет? Он станет преступником, изгоем, вором, укравшим пламя жизни, убийцей всех живых существ. Без иллюзии, будто то, что он творит, — добро, а потому может совершаться любой ценой, жизнь изгоя скоро ему наскучит. Несомненно, так и случится, пока он будет проходить свое испытание — искать древо жизни. Но если вкусит Адам от нашего древа познания, то стряхнет он с себя усталость и скуку и скажет: "Что из того, что я устал жить как убийца всей жизни в мире? Мне известно добро и зло, и такая жизнь — добро. Потому должен я жить именно так, пусть и устал я до смерти, пусть и уничтожу я мир и даже себя. Боги дали миру закон, которому все подвластны, но он не может распространяться на меня, потому что я равен богам. Поэтому я буду жить, не соблюдая закон, и плодиться без предела. Предел для меня — это зло. Я похищу огонь жизни из рук богов и воспользуюсь им, чтобы плодиться; в этом — добро. Я уничтожу всех, кто не служит тому, чтобы я плодился и размножался; в этом — добро. Я отниму сад у богов и наведу тут новый порядок, полезный для моей плодовитости; в этом — добро. И поскольку все эти вещи — добро, их следует совершить любой ценой. Может случиться, что я разорю сад, превращу его в пустыню. Может случиться, что мои потомки будут кишеть на Земле, как саранча, дочиста ее обгладывая, утопая в собственной скверне, ненавидя друг друга, сходя с ума. И все равно должны они продолжать, ибо множиться без предела — добро, а подчиниться закону — зло. И если скажет кто-то: "Давайте сбросим с себя груз преступления и станем снова жить в руках богов", я убью его, ибо это — зло. И если кто-нибудь скажет: "Давайте покончим со своим бедственным положением и будем искать то, другое древо", его я тоже убью, ибо и это — зло. И когда наконец весь сад покорится мне, а все существа, что не служат тому, чтобы я плодился и размножался, будут истреблены, все пламя жизни в мире сосредоточится в моих потомках, все еще я буду множиться. Народам этой земли скажу я: "Плодитесь, ибо в этом — добро", и станут они множиться. И народам следующей земли скажу я: "Плодитесь, ибо в этом — добро", и станут они множиться. И когда не хватит им места в собственной земле, нападут они на соседей, чтобы убить их и плодиться еще больше. И пусть стоны моих потомков заполнят весь мир, я скажу им: "Терпите страдания, ибо страдаете вы во имя добра. Посмотрите, какими великими мы стали! Благодаря познанию добра и зла сделались мы владыками мира, и боги не имеют над нами власти. Хоть ваши стоны и переполняют мир, разве не милее вам жизнь, которую вы держите в собственных руках, чем если бы была она в руках богов?"».

И когда боги услышали все это, поняли они, что из всех деревьев в саду только древо познания добра и зла может погубить Адама. И сказали они ему: «Можешь ты вкушать от всех деревьев в саду, кроме древа познания добра и зла, ибо в тот день, когда ты вкусишь от него, познаешь ты смерть».

Некоторое время я сидел, погруженный в размышления, потом вспомнил, что видел среди книг Измаила Библию. На полке их оказалось целых три. Я взял их все и после нескольких минут чтения сказал:

— Нигде тут не говорится, почему древо познания добра и зла должно быть запретно для Адама.

— А ты разве ожидал, что будет иначе?

— Ну... в общем-то ожидал.

— Библию написали Согласные, и история с этим древом всегда оставалась для них тайной. Они никак не могли понять, почему познание добра и зла запретно для человека. Ты теперь понимаешь, почему это так?

— Нет.

— Потому что для Согласных такое знание — самое лучшее, самое благодетельное для человека. А раз это так, с чего бы богам делать его запретным?

— Верно.

— Познание добра и зла — самое главное, чем должны обладать властители мира, потому что любое их действие — благо для одних живых существ и зло — для других. В знании этого управление как раз и заключается, правда?

— Да.

— А человек был рожден, чтобы править миром, верно?

— Да. По крайней мере, в соответствии с мифологией Согласных.

— Тогда зачем бы богам скрывать от человека то самое знание, которое требуется ему, чтобы выполнить свое предназначение? С точки зрения Согласных, тут какая-то бессмыслица.

— Так и есть.

— Несчастья начались, когда десять тысяч лет назад, люди вашей культуры сказали: «Мы столь же мудры, как и боги, и можем править миром не хуже их». Когда они взяли в свои руки власть над жизнью и смертью во всем мире, приговор им был подписан.

— Да. Потому что на самом деле они не обладают мудростью богов.

— Боги властвовали над Вселенной миллиарды лет, и все шло прекрасно. После немногих тысячелетий человеческого правления мир оказался на пороге гибели.

— Да. Однако Согласные никогда не отступятся от своего.

Измаил пожал плечами.

— Тогда они умрут, как и было предсказано. Авторы этого сюжета знали, о чем говорят.

— Ты хочешь сказать, что притча, которую ты рассказал, соответствует точке зрения Несогласных?

— Конечно. Отражай она точку зрения Согласных — познание добра и зла не было бы запрещено человеку, оно было бы ему навязано. Боги толпились бы вокруг и твердили: «Послушай, человек, разве ты не видишь, что без этого знания ты — ничто? Перестань жить, пользуясь дарами природы, как лев или вомбат. Вот, попробуй этот плод, и ты сразу же узнаешь, что ты наг — наг, как какой-то там лев или вомбат: ты наг перед миром и бессилен. Давай же, отведай плод и стань подобным нам. Тогда, счастливчик, ты сможешь покинуть этот сад и начать трудиться в поте лица своего, как и пристало человеку». Если бы Библию написали люди вашей культурной ориентации, то, что человек вкусил от древа познания добра и зла, не называлось бы грехопадением; это называлось бы восхождением или, как ты раньше говорил, освобождением.

— Совершенно верно... Однако я не вполне понимаю, как это сочетается со всем остальным.

— Мы углубляем твое понимание того, как случилось, что все сложилось именно так.

— Не улавливаю связи.

— Минуту назад ты сказал мне, что Согласные ни за что не откажутся от своей тиранической власти над миром, как бы плохо все ни обернулось. Как случилось, что они стали такими? — Я только недоуменно поднял брови. — Они стали такими потому, что всегда верили: то, что они делают, — правильно, а значит, должно быть совершено любой ценой. Они всегда верили, что, подобно богам, точно знают, что правильно и что неправильно, и то, что они творят, — правильно. Ты знаешь, как они продемонстрировали это?

— Сразу не соображу.

— Они продемонстрировали это, принуждая всех в мире делать то же, что делают они, жить так, как живут они. Всех следовало заставить жить подобно Согласным, потому что Согласные знают единственный правильный путь.

— Да, теперь я понял.

— Многие народы из Несогласных занимались земледелием, но они никогда не были одержимы иллюзией, будто то, что они делают, — правильно, будто все живущие в мире должны стать земледельцами, будто каждый квадратный ярд поверхности планеты должен быть отдан земледелию. Они не говорили всем вокруг: «Вам не позволено больше заниматься охотой и собирательством. Это неправильно. Это зло, и мы его запрещаем. Обрабатывайте свою землю, или мы вас уничтожим». Они говорили другое: «Вы желаете оставаться охотниками и собирателями? Ничего не имеем против. У вас здорово получается. А мы хотим заниматься сельским хозяйством. Вы живите охотой и собирательством, а мы станем земледельцами. Мы не делаем вид, будто знаем, как жить правильно. Мы только знаем, что предпочитаем мы сами».

— Да, понятно.

— И если им надоедало заниматься земледелием, если они обнаруживали, что такой образ жизни заводит их в тупик, они могли отказаться от него. Они не говорили себе: «Что ж, мы должны продолжать, даже если результат убьет нас, потому что так жить правильно». Например, существовал однажды народ, который построил обширную сеть ирригационных каналов, чтобы оросить пустыню там, где сейчас лежат земли юго-восточной Аризоны. Этот народ поддерживал каналы в рабочем состоянии в течение трех тысяч лет, создал развитую цивилизацию, но в конце концов люди сказали себе: «Нам слишком много приходится трудиться — так жить нам не нравится; так не послать ли нам все это к дьяволу!» Они просто ушли со своих земель и так основательно забыли прошлое, что мы теперь даже не знаем, как тот народ себя называл. Единственное сохранившееся название — «хохокам», «те, которые исчезли» — так именовали их индейцы пима.

Однако для Согласных все было бы не так просто. Им было бы ужасно трудно все бросить, потому что то, что они делают, — правильно, и они должны продолжать это делать, даже если в результате уничтожат мир и человечество.

— Да, кажется, так.

— Все бросить... Что это значило бы для них?

— Это значило бы... Это значило бы, что они с самого начала ошибались. Это значило бы, что они никогда не знали, как править миром... Это значило бы, что Согласным пришлось бы отказаться от своей претензии быть равными богам.

— Им пришлось бы выплюнуть плод того древа и снова отдать власть над миром богам.

— Да.

Измаил кивнул на стопку разных изданий Библии у моих ног:

— Судя по свидетельствам авторов Писания, люди, жившие между Тигром и Евфратом, вкусили от древа познания добра и зла, принадлежащего богам. Как ты думаешь, откуда они взяли такую идею?

— Что ты имеешь в виду?

— Что навело авторов Писания на мысль, что жители Междуречья вкусили запретный плод? Ты думаешь, они видели это собственными глазами? Что они присутствовали, когда началась земледельческая революция?

— По-моему, такая возможность не исключена.

— Подумай как следует. Если бы они там были, если бы видели все собственными глазами, кем тогда они оказались бы?

— Ох... ну конечно! Они были бы теми, кто вкусил запретный плод. Они оказались бы Согласными.

— А если бы они были Согласными, библейская история выглядела бы совсем иначе.

— Да.

— Значит, авторы Писания не присутствовали при этом и собственными глазами ничего не видели. Так откуда же они узнали, как все случилось? Откуда им стало известно, что Согласные узурпировали власть богов над миром?

— О господи... — пробормотал я.

— Кем были авторы Писания?

— Должно быть, евреями. Измаил покачал головой:

— Для народа, известного как евреи, все это уже было древней историей — и к тому же тайной. Евреи вошли в историю как Согласные — и ничего так не хотели, как походить на своих соседей-Согласных. Кстати, поэтому их пророки все время их и обличали.

— Верно.

— Итак, хотя они сохранили свидетельство о грехопадении, они уже в полной мере не понимали его. Чтобы найти тех, кто понимал, нужно найти его авторов. Кем же они были?

— Ну... должно быть, предками евреев.

— Кто был их предками?

— Боюсь, что понятия не имею. Измаил заворчал:

— Послушай, я не могу запретить тебе говорить «понятия не имею», но я хотел бы, чтобы ты хоть несколько секунд думал, прежде чем сказать так.

Я несколько секунд помолчал из вежливости, потом сказал:

— Прошу прощения. Мои познания в древней истории весьма невелики.

— Древними предками евреев были семиты.

— Ох...

— Ты ведь знал это, разве не так?

— Да, пожалуй. Я просто...

— Ты просто не думал.

— Тут не поспоришь.

Измаил зашевелился, и, признаться по чести, я не очень хорошо себя почувствовал, когда полтонны сплошных мышц нависли над моим креслом. Если вам не приходилось видеть, как горилла переходит по земле с одного места на другое, вы можете побывать в зоопарке или взять напрокат кассету с видеоиллюстрациями к «Нэшнл джиогрэфик»: описать словами это невозможно.

Измаил проковылял, прошаркал или прокосолапил — любое выражение годится — к книжной полке и вернулся с атласом по исторической географии. Открыв его на карте Ближнего Востока в 8500 г. до н.э., он протянул его мне. Линия, похожая на серп, аккуратно отделяла Аравийский полуостров от остальной части суши. Слова «Зарождение земледелия» ясно указывали, что серп охватывает именно Междуречье; несколько точек обозначали первые поселения земледельцев, обнаруженные археологами.

— Эта карта, мне кажется, дает неверное представление, — сказал Измаил, — хотя, может быть, и не по злому умыслу составителей. Она изображает дело так, будто земледельческая революция произошла в пустом мире. Поэтому я предпочитаю собственную карту. — Он раскрыл свой блокнот и показал мне набросок. — Как видишь, здесь показана ситуация, возникшая на пятьсот лет позже. Земледельческая революция уже в полном разгаре. Территория, на которой процветает сельское хозяйство, помечена черточками. — Измаил, используя карандаш как указку, очертил овал между Тигром и Евфратом. — Это, конечно, Междуречье, колыбель Согласных. А что, как ты думаешь, изображают точки вокруг?

— Несогласных?

— Именно. Эти значки не говорят ни о плотности населения, ни о том, что каждый клочок земли вокруг Междуречья был заселен Несогласными, — только о том, что мир вокруг был вовсе не пуст. Ты разобрался в том, что я тебе показал?

— Мне кажется, да. Сад Эдема, где произошло грехопадение, находился в Междуречье и был окружен народами, не знавшими земледелия.

— Да, но ты также можешь видеть, что в то время, в начале земледельческой революции, первые Согласные, основатели вашей культуры, были никому не известным, изолированным, незначительным сообществом. Следующая карта в атласе показывает ситуацию через четыре тысячи лет. Что ты ожидал бы на ней увидеть?

— Я сказал бы, что Согласные распространились по большой территории.

Измаил кивнул, предлагая мне перевернуть страницу. Овал с надписью: «Земледельческие культуры медного века» охватывал, кроме Междуречья, всю Малую Азию и земли к северу и востоку — до самого Каспийского моря и Персидского залива. На юге овал граничил с Аравийским полуостровом, на заштрихованной территории которого было написано: «Семиты».

— Ну вот, — сказал Измаил, — теперь у нас появились свидетели.

— Как это?

— Семиты не были очевидцами событий, описанных в третьей главе Книги Бытия. — Измаил очертил в середине Междуречья маленький овал. — События, обобщенно названные грехопадением, произошли здесь, в сотнях миль к северу от семитов, среди совсем другого народа. Ты понял, что это был за народ?

— Кавказская раса, если верить карте.

— Однако теперь, в 4500 г. до н.э., семиты уже непосредственные свидетели того, что происходит, так сказать, у их дверей — экспансии Согласных.

— Да, понятно.

— За четыре тысячи лет земледельческая революция, начавшаяся в Междуречье, распространилась на запад по Малой Азии и на восток и на север до гор. На юге же она, похоже, встретила препятствие. Какое?

— Семитов, наверное.

— Но почему? Почему семиты препятствовали ей?

— Не знаю.

— Кем были семиты? Были ли они земледельцами?

— Нет. На карте ясно показано, что они не принадлежали к той общности, так что, думаю, они были Несогласными.

— Несогласными, да, но уже не охотниками и собирателями. Они нашли другой способ приспособления, традиционный для семитских народов.

— Ах да! Они были скотоводами.

— Конечно. Пастухами. — Измаил показал на границу между территориями, занятыми Согласными медного века и семитами. — Так что же здесь происходило?

— Не знаю.

Измаил показал на тома Библии у моих ног:

— Прочти историю Каина и Авеля в Книге Бытия, и ты поймешь.

Я поднял первый том и открыл его на четвертой главе. Через пару минут я пробормотал:

— Боже милосердный!

Прочтя все три версии, я поднял глаза на Измаила и сказал:

— Вот что происходило на границе: Каин убивал Авеля. Земледельцы орошали почву своих полей кровью пастухов-семитов.

— Конечно. То, что происходило там, происходит всегда на всех границах экспансии Согласных: Несогласные истребляются, чтобы можно было обрабатывать больше земель. — Измаил снова взял свой блокнот и открыл его на собственной карте того периода. — Как видишь, земледельцы распространились по всему региону — кроме земель, занятых семитами. На границе, отделяющей пахарей от пастухов, противостоят друг другу Каин и Авель.

Я несколько минут рассматривал карту, потом покачал головой:

— И никто из изучавших Библию этого не понял?

— Не могу утверждать, конечно, что ни единый ученый ни о чем не догадался, но по большей части историю Каина и Авеля воспринимают так, как будто она произошла в исторической утопии, как одну из басен Эзопа. Никому и в голову не приходит рассматривать ее в качестве пропагандистской уловки семитов.

— Ну да, ясное дело! Я знаю, что исследователей Библии всегда смущала загадка: почему Бог принял Авеля и его жертву и отверг жертву Каина и его самого. Теперь все понятно. Этой историей семиты говорили своим детям: «Бог на нашей стороне. Он любит нас, пастухов, но ненавидит этих убийц-пахарей с севера».

— Совершенно верно. Если ты сочтешь рассказ о Каине и Авеле сложившимся среди твоих собственных культурных предшественников, он оказывается непонятным. Смысл появляется, только когда ты понимаешь, что он возник среди врагов твоих культурных предков.

— Да. — Я еще некоторое время подумал, потом снова взглянул на карту. — Если земледельцы с севера были представителями кавказской расы, тогда это, — я показал на собственную белокурую голову и розовое лицо, — печать Каина.

— Возможно. Мы, конечно, никогда не узнаем наверняка, кого имели в виду авторы Библии.

— Однако тут все сходится, — настаивал я. — Печать была наложена на Каина как предостережение другим: «Держитесь от этого человека подальше: он опасен, он тот, кто мстит до седьмого колена». Наверняка множество людей по всему миру успели узнать, что иметь дело с белокожими людьми себе дороже.

Измаил только пожал плечами: то ли я его не убедил, то ли ему было просто неинтересно.

— Рисуя первую карту, я потратил много усилий на то, чтобы сотнями точек изобразить Несогласных, которые жили на Среднем Востоке, когда началась земледельческая революция. Что, как ты думаешь, случилось с этими людьми за время, разделяющее первую и вторую карты?

— Я сказал бы, что они были побеждены и ассимилированы или принялись пахать землю в подражание Согласным.

Измаил кивнул.

— Несомненно, многие из этих народов создали собственные легенды о столь важных событиях, собственный вариант объяснения того, как жители Междуречья стали тем, чем стали, но лишь один миф пережил столетия — тот, который семиты рассказывали своим детям о грехопадении Адама и об убийстве Каином его брата Авеля. Он сохранился потому, что Согласным так и не удалось покорить семитов, а семиты отказались стать земледельцами. Даже их отдаленные потомки, ставшие Согласными, — евреи, сохранившие предание, полностью его не понимая, — не сумели проникнуться энтузиазмом в отношении жизни пахаря. Вот так и случилось, что с распространением христианства и Ветхого Завета Согласные восприняли как свою собственную легенду то, что когда-то рассказывали их враги, чтобы поносить их.

— Итак, мы снова возвращаемся к вопросу: откуда семиты взяли идею о том, что жители Междуречья вкусили от принадлежащего богам древа познания добра и зла?

— Ах, — сказал я, — должно быть, это своего рода реконструкция. Они посмотрели на людей, с которыми сражались, и сказали: «Боже мой, как они стали такими?»

— И какой ответ они нашли?

— Ну... «Что не так с этими людьми? Что случилось с нашими братьями с севера? Почему они причиняют нам зло? Они действуют, как...» Дальше не знаю — дай мне немного подумать.

— Не спеши.

—_: О'кей, — сказал я через несколько минут, — вот как, по-моему, это должно было казаться семитам. «Того, что происходит, раньше никогда не бывало. Они не устраивают набегов, они не проводят границ и не скалят на нас зубы, чтобы отстоять свои земли. Они говорят... Наши братья с севера говорят, что мы должны умереть. Они говорят, что Авель должен быть стерт с лица земли. Они говорят, что нам нельзя позволить жить. Все не так, как было раньше, и мы ничего не можем понять. Почему они не могут жить там у себя и пахать землю, а нам позволить жить здесь и пасти стада? Почему им нужно нас убивать?

Что-то ужасное должно было с ними случиться, раз эти люди превратились в убийц. Что бы это могло быть? Как бы узнать... Посмотрите только, как они живут! Никто так раньше не жил. И они говорят, что не только мы должны умереть. Они говорят, что умереть должны все живые существа. Они не просто убийцы людей, они всеобщие убийцы. Они говорят: "Ну вот, львы, вы мертвы. Мы с вами разделались. Вас здесь больше нет". И еще они говорят: "И с вами, волки, мы разделались. Вас здесь больше нет". Они говорят: "Никто не должен есть, кроме нас. Вся пища принадлежит нам, и никто другой не может кормиться без нашего разрешения". Они говорят: "Кто нам нужен — живет, кому мы желаем смерти — умирает".

Вот оно в чем дело! Они поступают так, словно они — боги. Они ведут себя так, будто вкусили от собственного древа богов, дарующего знание, словно стали мудры как боги, и могут посылать жизнь и смерть, кому пожелают. Да, дело, должно быть, в этом. Так, должно быть, и случилось. Эти люди нашли древо познания добра и зла и похитили его плоды.

Ага! Точно! Эти люди стали прокляты! Тут все ясно. Когда боги узнали, что совершили люди, они сказали: "Ах вы жалкие существа, поплатитесь же вы! Мы больше не станем о вас заботиться. Убирайтесь! Мы изгоняем вас из сада. Впредь не будете вы жить нашими щедротами, а в поте лица своего станете добывать хлеб насущный". И вот теперь эти проклятые пахари стали убивать нас и орошать свои поля нашей кровью».

Когда я закончил, Измаил начал аплодировать.

Я усмехнулся и скромно поклонился.

— Одно из ясных указаний на то, что авторы этих двух легенд не древние представители вашей культуры, заключается в том, что земледелие в них изображается не как желанная возможность и свободно сделанный выбор, а скорее как проклятие. Истинные авторы в буквальном смысле слова не могли себе представить, что кто-то может предпочесть трудиться в поте лица своего; так что вопрос, который они задавали себе, не был таков: «Почему эти люди выбрали такую тяжелую, полную трудов жизнь?» Они спрашивали себя: «Какое ужасное деяние совершили они, чтобы заслужить подобное наказание? Что они такого сделали, что боги лишили их своих щедрот, благодаря которым мы, остальные, ведем беззаботную жизнь?»

— Да, теперь это кажется очевидным. С точки зрения нашей собственной культуры переход к земледелию — прелюдия расцвета. В библейских легендах оно — участь падших.

— У меня есть вопрос, — сказал я Измаилу. — Почему говорится, что Каин — первенец Адама, а Авель — его младший брат?

Измаил кивнул.

— Значение этого скорее мифологическое, нежели хронологическое. Я имею в виду, что этот мотив ты обнаружишь в фольклоре и сказках всех народов: если речь идет об отце и двух его сыновьях, достойном и недостойном, почти всегда недостойным оказывается любимый первенец, а достойным — младший сын, неудачник.

— Ну хорошо. Только почему они вообще стали считать себя потомками Адама?

— Не следует смешивать метафорическое мышление с биологическим. Семиты не рассматривали Адама как своего биологического предка.

— Откуда ты знаешь?

Измаил ненадолго задумался.

— Тебе известно, что значит «Адам» на древнееврейском? Мы не можем знать, конечно, какое имя дали ему семиты, но оно наверняка имело то же значение.

— Оно значит «человек».

— Конечно. Человеческий род. Ты полагаешь, что семиты считали весь человеческий род своими биологическими предками?

— Нет, конечно.

— Согласен. Родственные связи в легенде должны пониматься метафорически, а не биологически. Как они понимали это, грехопадение разделило людей на две части — хороших и плохих, пастухов и пахарей; и вторые принялись убивать первых.

— О'кей, — кивнул я.

— Однако, боюсь, у меня есть еще вопрос, — сказал я.

— Не нужно извиняться. Ради того, чтобы получать ответы на свои вопросы, ты сюда и приходишь.

— Хорошо. Вот в чем заключается мой вопрос: в каком качестве во всем этом участвует Ева?

— Что значит ее имя?

— Согласно Писанию, оно означает «жизнь».

— Не «женщина»?

— Нет, Писание говорит «жизнь».

— Дав ей это имя, авторы Библии ясно показали, что искушение Адама не связано с сексом, сладострастием, любовью. Адама соблазнила жизнь.

— Не понимаю.

— Подумай вот о чем: сотня мужчин и одна женщина не произведут на свет сотню младенцев, а сотня женщин и один мужчина — произведут.

— Ну и что?

— Я говорю о том, что в плане экспансии населения мужчинам и женщинам отводятся совершенно разные роли. В этом отношении они ни в коей мере не являются равными.

— О'кей, но я все равно не вижу связи.

— Я пытаюсь заставить тебя думать, как думали народы, не приобщившиеся к земледелию, для которых контроль над численностью населения всегда был важнейшей проблемой. Давай я опишу тебе ситуацию упрощенно: пастушье племя, состоящее из пятидесяти мужчин и одной женщины, не испытывает опасности демографического взрыва, но племя, состоящее из одного мужчины и пятидесяти женщин, окажется в большой беде. Люди есть люди, и очень скоро в таком племени вместо пятидесяти одного человека окажется сто один.

— Верно. И все равно, боюсь, я не вижу, какое отношение это имеет к Книге Бытия.

— Прояви терпение. Давай вернемся к авторам легенды — пастухам, которых земледельцы с севера оттесняют в пустыню. Почему братья с севера теснили их?

— Они хотели превратить пастбища в пашню.

— Да, но почему?

— А, понял. Им нужно было производить больше продовольствия для растущего населения.

— Именно. Теперь ты готов произвести еще одну реконструкцию. Ты можешь видеть, что пахари не были склонны ограничивать себя, когда дело доходило до экспансии. Они не контролировали рождаемость; когда пищи недоставало, они просто обрабатывали больше земель.

— Верно.

— Итак, кому же эти люди сказали «да»?

— М-м... Кажется, я вижу, но смутно, как отражение в стекле.

— Посмотри на ситуацию вот с какой точки зрения: семитам, как и большинству не перешедших к земледелию народов, приходилось строго следить за соотношением полов. Избыток мужчин не угрожал стабильности населения, но избыток женщин определенно ничего хорошего не сулил. Это тебе понятно?

— Да.

— Однако то, что семиты видели у своих братьев с севера, весьма отличалось от их обычаев: рост населения тех не беспокоил, они просто увеличивали посевные площади.

— Да, это мне понятно.

— Можно сказать об этом и так: Адам и Ева провели три миллиона лет в саду, живя щедротами богов, и увеличение численности было очень скромным — согласно стилю жизни Несогласных, так и должно было быть. Как и прочим Несогласным, им не требовалось использовать прерогативу богов решать, кто должен жить, а кто — умереть. Однако когда Ева подарила Адаму знание, он сказал: «Да, теперь я вижу: обладая мудростью, мы больше не должны зависеть от щедрости богов. Раз решение, кто должен жить, а кто — умереть, в наших руках, мы сами можем создать изобилие, которое будет только нашим, а это означает, что я могу сказать «да» жизни и плодиться без предела». Ты должен понять вот что: сказать «да» жизни и принять познание добра и зла — просто две стороны одного и того же деяния, и именно так эта история рассказана в Книге Бытия.

— Да. Хитро закручено, но теперь я понял. Когда Адам взял плод того древа, он поддался искушению распространения жизни без предела, и поэтому та, которая предложила ему плод, зовется «жизнь».

Измаил кивнул.

— Когда пара из числа Согласных говорит о том, как прекрасно иметь большую семью, мужчина и женщина повторяют ту сцену у древа познания добра и зла. Они говорят друг другу: «Конечно, это наше право: распределять жизнь по планете по своему желанию. Зачем останавливаться на четырех или шести? Мы можем завести и пятнадцать, если захотим. Все, что нужно сделать, — это распахать еще несколько сот акров дождевого леса, и разве важно, если в результате исчезнет еще дюжина видов?»

Все-таки оставалось еще что-то, что не вписывалось в картину, по я никак не мог сообразить, как это выразить словами.

Измаил посоветовал мне не спеша подумать.

После того как я провел несколько минут в бесполезных попытках, он сказал мне:

— Не ожидай, что сможешь разрешить все вопросы на основании имеющихся знаний о мире. Семиты того времени находились в совершенной изоляции на Аравийском полуострове: они были отрезаны от других народов или морем, или потомками Каина. Насколько им было известно, они и их братья с севера могли представлять собой весь род человеческий, единственных людей на Земле. Наверняка они видели все происходящее именно с такой точки зрения. Они не могли знать, что лишь в этом крохотном уголке Адам вкусил от древа познания добра и зла, что Междуречье лишь одно из мест, где возникло земледелие, что во всем мире еще много людей, живущих так, как Адам жил до грехопадения.

— Верно, — сказал я. — Я пытался объединить это со всей имеющейся у нас информацией, но только, по-видимому, ничего у меня не получится.

— Думаю, можно с уверенностью утверждать, что история грехопадения Адама — самая известная во всем мире легенда.

— По крайней мере, на Западе, — согласился я.

— О, она широко известна и на Востоке: христианские миссионеры разнесли ее во все уголки мира. Для Согласных, где бы они ни жили, она очень привлекательна.

— Да.

— Но почему дело обстоит именно так?

— Думаю, потому, что эта история дает объяснение того, что пошло не так.

— А что именно пошло не так? Как люди понимают эту легенду?

— Адам, первый человек, вкусил запретный плод.

— И что, по вашему мнению, это означает?

— Честно говоря, не знаю. Я никогда не слышал осмысленного объяснения.

— Как насчет познания добра и зла?

— На этот счет я тоже никогда не слышал внятного объяснения. Думаю, что большинство людей понимает легенду так: боги хотели удостовериться в послушании Адама, запретив ему что-то, и не имело особого значения, что именно. В этом и состоит значение грехопадения — это был акт неповиновения.

— На самом деле, следовательно, никакого отношения к познанию добра и зла вся эта история не имела.

— Не имела. Но с другой стороны, думаю, есть люди, которые полагают, будто познание добра и зла просто символ... не знаю точно чего. Они думают, что грехопадение — это утрата невинности.

— Невинность в данном контексте равнозначна блаженному неведению.

— Да... Они имеют в виду что-то вроде такого: человек был невинен, пока не узнал различия между добром и злом. Когда он перестал пребывать в неведении, он стал падшим созданием.

— Боюсь, что все это для меня ничего не значит.

— Для меня на самом деле тоже.

— И все-таки, если взглянуть на легенду с другой точки зрения, она очень хорошо объясняет, что же пошло не так.

— Да.

— Однако люди вашей культуры никогда не могли понять этого объяснения, потому что думали, будто Писание составлено такими же людьми, как они сами, — не сомневающимися, что мир был создан для человека, а человек — для того, чтобы покорить мир и править им; людьми, для которых нет ничего слаще познания добра и зла и которые видят в земледелии единственный благородный и истинно человеческий образ жизни. Читая Писание в уверенности, что его авторами были люди, придерживающиеся их взглядов, они не имели никакой надежды понять его.

— Правильно.

— Однако когда Писание читается с других позиций, объяснение становится вполне понятным: человек не может овладеть мудростью богов, необходимой для управления миром, а если он попытается эту мудрость похитить, результатом окажется не просветление, а смерть.

— Да, — сказал я, — Не сомневаюсь: именно таково значение легенды. Адам не был прародителем рода человеческого, он был прародителем нашей культуры.

— Именно поэтому он предстает для вас такой важной фигурой. Даже несмотря на то что легенда оставалась для вас не вполне понятной, вы могли отождествлять себя с ним. С самого начала вы узнавали в нем одного из вас.

Часть 10

В город, не предупредив заранее, приехал мой дядюшка, и мне пришлось его развлекать. Я думал, что это займет один день, но на самом деле на осмотр достопримечательностей ушло два с половиной. В конце концов я обнаружил, что пытаюсь телепатически внушить ему: «Не пора ли тебе возвращаться? Не соскучился ли ты уже по своим? А может, ты хочешь побродить по городу в одиночку? Неужели тебе не приходит в голову, что у меня могут быть другие дела?» Однако дядюшка оказался невосприимчивым.

За несколько минут до того, как нужно было отправляться в аэропорт, раздался телефонный звонок. Клиент предъявил мне ультиматум: больше никаких отговорок — работу нужно сделать немедленно или вернуть аванс. Я сказал, что сделаю все немедленно, отвез дядюшку в аэропорт, вернулся и засел за компьютер. Не такая уж большая работа, говорил я себе; бессмысленно ехать через весь город, только чтобы сказать Измаилу, что день или два я у него не появлюсь.

Однако где-то глубоко в костях я ощущал дрожь предчувствия...

Я молю богов, как, наверное, и каждый, чтобы зубы не давали о себе знать. У меня просто нет времени на то, чтобы их ублажать. Держитесь, говорю я им: я обязательно займусь вами, пока не поздно. Но тут на вторую ночь коренной зуб устроил мне веселую жизнь. На следующий день я нашел дантиста, который согласился вырвать его и достойно похоронить. Сидя в кресле, пока врач делал мне укол, готовил орудия пытки и измерял мое давление, я в душе умолял его: «Послушай, мне ужасно некогда. Просто выдерни его и отпусти меня». Однако оправдались худшие опасения. Ну и корни оказались у этого зуба — от них, похоже, было много ближе до моего позвоночника, чем до губ. Я даже спросил дантиста, не проще ли будет добраться до них со спины.

Когда все было кончено, неожиданно проявилась другая сторона личности дантиста. Он сделался зубным полицейским и решительно показал мне жезлом на обочину. Как же он меня отчитывал! Я почувствовал себя маленьким, безответственным, незрелым. Я кивал и обещал, обещал и кивал. Пожалуйста, офицер. дайте мне еще один шанс! Отпустите меня, я исправлюсь... В конце концов он меня отпустил, но когда я добрался до дому, руки у меня тряслись, тампоны во рту не радовали, и я целый день глотал обезболивающие и антибиотики и кончил тем, что накачался бурбоном.

На следующее утро я снова взялся за работу, но дрожь предчувствия по-прежнему не давала покоя моим костям.

«Еще один день, — говорил я себе. — К вечеру я отправлю заказ клиенту. Один день роли не играет».

Игрок, который поставил свою последнюю сотню на нечет и видит, как шарик решительно падает в лунку 18, скажет вам: он понял, что проиграет, в тот самый момент, когда выпустил из руки фишку. Он знал, он предчувствовал это. Впрочем, стоило бы шарику докатиться до лунки 19 и игрок, конечно, весело сказал бы вам, что подобные предчувствия часто бывает обманчивы.

Мое предчувствие меня не обмануло.

Как только я вошел в вестибюль, в глаза мне бросилась большая поломоечная машина у полуоткрытой двери Измаила. Прежде чем я успел приблизиться, пожилой человек в серой униформе вышел из офиса и стал запирать дверь. Я закричал, чтобы он подождал.

— Что это вы делаете? — довольно невежливо поинтересовался я, когда оказался рядом.

Вопрос на самом деле не заслуживал ответа — я его и не получил.

— Послушайте, — начал я снова, — я знаю, что это не мое дело, но не объясните ли вы мне, что здесь происходит?

Уборщик посмотрел на меня так, словно я был тараканом, которого, как ему казалось, он убил еще на прошлой неделе. Тем не менее он слегка пошевелил губами и процедил:

— Уборка помещения для нового клиента.

— Ах... а что... э-э... случилось с прежним арендатором?

Он безразлично пожал плечами:

— Выставили, я думаю. Она не платила за помещение.

— Она не платила? — Я не сразу сообразил, что Измаил не был своим собственным опекуном.

Уборщик с сомнением посмотрел на меня.

— Я думал, вы знаете дамочку.

— Нет. Я знал... э-э... я знал...

Он молча ждал, когда я скажу что-нибудь еще.

— Понимаете, — запинаясь, выдавил я, — наверное, для меня оставлена записка или еще что-нибудь.

— Ничего тут нет, кроме вони.

— Не разрешите ли вы мне самому взглянуть? Уборщик повернулся ко мне спиной и запер дверь.

— Поговорите об этом с начальством, ладно? У меня и так дел полно.

«Начальство», оказавшееся секретаршей, не увидело никаких причин позволить мне заглянуть в тот офис или вообще в любое помещение в здании; она также отказалась сообщить мне какую-либо информацию помимо той, которой я уже располагал: арендатор не уплатил вовремя и по этой причине был выселен. Я попытался произвести на нее впечатление, открыв часть правды, но она с презрением отвергла возможность того, что в здании хоть когда-нибудь размещалась горилла.

Никакого животного здесь не держали и не будут держать, пока помещениями распоряжается наша фирма.

Я сказал секретарше, что она, по крайней мере, могла бы сообщить мне, была ли прежним арендатором Рейчел Соколова, — какой от этого вред?

— Еще чего! Будь ваш интерес законным, вам было бы известно, кто был арендатором.

Да, эта девица знала свое дело; если мне когда-нибудь понадобится собственная секретарша, надеюсь, мне удастся найти кого-нибудь на нее похожего.

В телефонном справочнике оказалось полдюжины Соколовых, но никто из них не носил имя Рейчел. Имелась Грейс, обитающая по адресу, вполне подходящему для вдовы богатого торговца-еврея. На следующий день с утра пораньше я взял свою машину и совершил маленькое скромное правонарушение: проник в частное владение, чтобы узнать, есть ли там беседка. Беседка нашлась.

Я вымыл машину, начистил выходные ботинки и стряхнул пыль с единственного своего костюма, который надеваю только на свадьбы или похороны. Потом, подождав до двух часов, чтобы не нарваться на хозяев, сидящих за завтраком или ланчем, я отправился с визитом.

Изящный стиль не всем по вкусу, но мне он нравится, если, конечно, здание не выдает себя за свадебный торт. Резиденция Соколовых выглядела прохладной и величественной, хотя слегка причудливой, как особа королевской крови на пикнике. Позвонив, я долго ждал, получив полную возможность изучать парадную дверь; она была, несомненно, произведением искусства: украшавший ее бронзовый барельеф изображал похищение Европы, основание Рима или какую-то подобную дребедень. Когда наконец дверь отворилась, я увидел человека, которого по одежде, внешности и манерам можно было бы принять за государственного секретаря. Ему не надо было говорить «Да?» или «Ну?»; ему достаточно было поднять бровь, чтобы поинтересоваться, что привело меня сюда. Я сказал, что хотел бы видеть миссис Соколову. Он спросил, назначена ли мне встреча, прекрасно зная, что это не так. Такого типа не отошьешь, сообщив, что приплел по личному вопросу, и намекнув, что он лезет не в свое дело. Я решил немного приоткрыть забрало.

— По правде говоря, я пытаюсь найти ее дочь. Он лениво оглядел меня с ног до головы.

— Вы не из ее друзей, — сказал он наконец.

— Честно говоря, нет.

— Иначе вы знали бы, что она умерла почти три месяца назад.

Его слова произвели на меня впечатление ледяного душа.

Он поднял вторую бровь, что следовало понимать как вопрос: «Вам еще что-нибудь нужно?»

Я решил еще немного приоткрыть забрало.

— Вы были здесь при мистере Соколове?

Он нахмурился, показывая, что сомневается в правомерности моего интереса.

— Я спрашиваю, потому что... Могу я узнать ваше имя?

Этот вопрос тоже вызвал у него сомнение, но все же он решил немного меня утешить.

— Меня зовут Партридж.

— Мистер Партридж, я спрашиваю потому, что хочу выяснить, знали ли вы... Измаила.

Партридж, прищурившись, внимательно посмотрел на меня.

— Если быть совсем честным, я ищу не Рейчел, я ищу Измаила. Как я понимаю, Рейчел более или менее взяла его на свое попечение после смерти своего отца.

— Как получилось, что это вам известно? — спросил он. По лицу Партриджа ничего невозможно было прочесть.

— Если вы знаете ответ на этот вопрос, мистер Партридж, то вы, скорее всего, поможете мне. Если же ответ вам неизвестен, то, вероятно, нет.

Это был элегантный прием, и Партридж, признав это, кивнул мне. Потом он спросил, зачем я ищу Измаила.

— Его нет... на обычном месте. Очевидно, его оттуда выселили.

— Должно быть, кто-то его перевез. Помог ему.

— Да, — ответил я, — не думаю, что Измаил отправился в «Гертц» и взял напрокат машину.

Партридж не обратил внимания на мою попытку сострить.

— Боюсь, что я на самом деле ничего не знаю.

— А миссис Соколова?

— Если бы ей что-нибудь было известно, я первым об этом узнал бы.

Я ему поверил, но все-таки попросил:

— Дайте мне хоть какую-нибудь зацепку!

— Я не знаю, с чего вы могли бы начать, — теперь, когда мисс Соколова умерла.

Я минуту постоял, обдумывая услышанное.

— От чего она умерла?

— Вы же ее не знали?

— Совсем не знал.

— Тогда это, извините, не ваше дело, — ответил он без всякой горячности, просто констатируя факт.

Я подумал, не нанять ли мне частного детектива; потом представил себе разговор, с которого пришлось бы начать, и решил от этой мысли отказаться. Однако просто все бросить я не мог, а поэтому позвонил в местный зоопарк и спросил, нет ли в их экспозиции равнинной гориллы. Нет, ответили мне. Я сказал, что у меня как раз есть и не хотят ли они ее приобрести. Нет, ответили мне. Я спросил, не знают ли они, кто мог бы заинтересоваться моим предложением, но снова получил отрицательный ответ. Я попросил совета: как бы они поступили на моем месте, если бы им было абсолютно необходимо избавиться от гориллы. Мне ответили, что есть одна или две лаборатории, которые заинтересовались бы подопытным животным, но мне было ясно, что проблема на самом деле их не интересует.

Одно мне было ясно: у Измаила были друзья, о которых я ничего не знал, возможно бывшие ученики. Единственный способ связаться с ними, который пришел мне в голову, был тот самый, который использовал сам Измаил: дать объявление в газете.

ДРУЗЬЯМ ИЗМАИЛА.

Один из друзей не может с ним связаться.

Пожалуйста, позвоните и скажите мне,

где он находится.

Объявление было ошибкой: оно дало мне предлог выключить мозги. Сначала я ждал, пока оно появится в газете, потом неделю его печатали каждый день, потом еще несколько дней я ждал ответа — как оказалось, напрасно. В результате за две недели я и пальцем не пошевелил, чтобы найти Измаила.

Когда я наконец осознал факт, что отклика на объявление не получу, я стал искать новый подход к делу, и не прошло и трех минут, как я его нашел. Я позвонил в мэрию и вскоре разговаривал с человеком, который выдавал разрешения на размещение в городе передвижных ярмарок.

— Находится ли сейчас такая ярмарка в городе?

— Нет.

— А были ли какие-нибудь за последний месяц?

— Да, «Карнавал Дэррила Хикса», девятнадцать фургонов, двадцать один аттракцион, ежедневное представление. Отбыл из города около двух недель назад.

— А что-то вроде зверинца?

— Ничего такого в списках не значится.

— Бывает ли, что на ярмарке в представлении участвуют животные?

— Кто его знает. Возможно.

— Куда отправилась ярмарка Хикса?

— Никакой информации.

Это, впрочем, значения не имело. Еще несколько звонков, и я выяснил, что ярмарка побывала в городке в сорока милях к северу и покинула его неделю назад. Предположив, что Хикс по-прежнему будет двигаться на север, я благодаря единственному звонку выяснил, и где он останавливался, и где находится в настоящий момент. Да, на его афишах значится: «Гаргантюа, самая знаменитая горилла в мире»; правда, лично мне было известно, что животное с таким именем уже лет сорок как подохло.

У любого человека с более или менее современной тачкой путь до «Карнавала Дэррила Хикса» занял бы девяносто минут; мне же с моим «плимутом» того же года выпуска, что и сериал «Даллас», потребовалось два часа. Когда я туда добрался, то увидел перед собой типичную ярмарку. Понимаете ли, ярмарки как автобусные станции: бывают побольше, бывают поменьше, но все они похожи друг на друга. Ярмарка Дэррила Хикса представляла собой два акра неряшливого веселья, толп несимпатичных людей, шума, запаха пива, сахарной ваты и попкорна. Я стал пробираться сквозь все это в поисках обещанного афишей представления.

У меня сложилось впечатление, что представления на ярмарках, какими я их запомнил с детства (скорее даже из виденных в детстве фильмов), в современном мире практически вымерли. Но если это и так, Дэррил Хикс предпочел не обращать внимания на такую тенденцию. Когда я подошел, зазывала как раз объявлял выступление глотателя огня, но я не стал его смотреть. В расположенном рядом павильоне можно было увидеть много чего — обычную коллекцию чудовищ, уродцев, человека, разгрызающего стеклянные бутылки, татуированную толстуху. Я прошел мимо.

Измаил оказался в темном углу, самом дальнем от входа; перед клеткой торчали двое десятилетних мальчишек.

— Спорю, он может вырвать прутья, если захочет, — говорил один.

— Ага, — кивнул другой, — только он этого не знает.

Я стоял рядом, зло глядя на Измаила, а он спокойно сидел, не обращая на меня никакого внимания, пока мальчишки не ушли.

Но и после этого пара минут прошли в молчании. Я продолжал в упор смотреть на Измаила, он продолжал притворяться, что меня тут нет. Наконец я сдался и сказал:

— Объясни мне, пожалуйста, почему ты не попросил о помощи? Я же знаю, что ты мог это сделать. Выселение не происходит мгновенно. — Измаил и вида не подал, что слышал меня. — Как, черт возьми, нам теперь вытащить тебя отсюда?

Измаил продолжал смотреть сквозь меня, словно я был пустым местом.

— Послушай, Измаил, ты что, обиделся на меня? Тут наконец он посмотрел на меня, но этот взгляд

никак нельзя было назвать дружественным.

— Я не просил тебя становиться моим патроном, — сказал он, — так что будь любезен, не веди себя покровительственно.

— Ты хочешь, чтобы я не лез не в свое дело.

— Грубо говоря, да.

Я беспомощно огляделся.

— Ты хочешь сказать, что в самом деле решил здесь остаться?

Взгляд Измаила снова стал ледяным.

— Ну ладно, ладно, — сказал я ему. — Только как насчет меня?

— А что насчет тебя?

— Ну, мы же не закончили, верно?

— Нет, не закончили.

— Так что ты собираешься делать? Я что, должен стать твоей пятой неудачей или как?

Измаил минуту или две мрачно смотрел на меня, потом сказал:

— Нет никакой необходимости тебе становиться моей пятой неудачей. Мы можем продолжать наши занятия.

В этот момент семья из пяти человек подошла полюбоваться на самую знаменитую гориллу в мире: папаша, мамаша, две девочки и младенец, в коматозном состоянии застывший на руках у мамаши.

— Так, значит, мы можем продолжать? — спросил я, не понижая голоса. — Тебе это кажется вполне возможным, не так ли?

Семейство внезапно решило, что я — гораздо более интересное зрелище, чем «Гаргантюа», который, в конце концов, просто сидел в углу с угрюмым видом.

— Хорошо, с чего начнем? — продолжал я. — Ты помнишь, на чем мы остановились?

Заинтересованные зрители уставились на Измаила, гадая, какой последует ответ.

Ответ последовал, но слышал его, конечно, только я.

— Заткнись.

— Заткнуться? Но я думал, мы с тобой будем продолжать занятия, как и раньше.

Измаил с кряхтением отошел в самую глубину клетки и предоставил нам возможность смотреть на его спину. Через минуту зрители сочли, что я заслуживаю издевательского взгляда, с чем и отправились глазеть на мумифицированное тело человека, застреленного в пустыне Мохаве в конце Гражданской войны.

— Позволь мне забрать тебя отсюда, — сказал я.

— Нет, спасибо, — ответил он, поворачиваясь ко мне, но оставаясь в задней части клетки. — Как это ни покажется тебе невероятным, но я предпочитаю жить так, чем пользоваться чьей-то щедростью, даже твоей.

— Щедрость понадобится только до тех пор, пока мы не придумаем, как нам быть.

— Что ты понимаешь под «как нам быть»? Выступать в шоу «Сегодня вечером»? Или в ночном клубе?

— Послушай, если мне удастся связаться с остальными, может быть, мы сумеем все вместе что-то сделать.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Я говорю о людях, которые помогали тебе до сих пор. Ты же не сам сюда перебрался?

Измаил из полумрака бросил на меня уничтожающий взгляд.

— Уходи, — прорычал он, — уходи и оставь меня в покое.

Я ушел и оставил его в покое.

Такое не входило в мои планы — по правде говоря, я вообще никаких планов не строил, — так что я растерялся, не зная, что предпринять. Я снял номер в самом дешевом мотеле, какой только смог найти, потом отправился в ресторанчик, заказал стейк и пару порций виски и стал обдумывать ситуацию. К девяти часам я понял, что ни до чего не додумаюсь, и снова отправился на ярмарку. Мне в каком-то смысле повезло: погода переменилась и начавшийся дождь разогнал посетителей, испортив им все удовольствие.

Как вы полагаете, тех, кто ухаживает за зверями, все еще называют подсобными рабочими? Я не стал спрашивать об этом того, которого нашел рядом с павильоном на ярмарке. Ему с виду было лет восемьдесят, и я сунул ему десятку, чтобы обеспечить себе привилегию общения с природой в лице гориллы, которая была таким же Гаргантюа, как я сам. Старику явно было наплевать на этическую сторону дела, но размер взятки вызвал у него ухмылку. Я добавил еще одну десятку, и он пошаркал прочь, оставив гореть свет у клетки. В павильоне хранилось несколько складных стульев, предназначенных для зрителей, и я подтащил один к клетке и уселся.

Измаил несколько минут молча смотрел на меня, потом поинтересовался, на чем мы остановились.

— Ты как раз кончил объяснять, что легенда в Книге Бытия, начиная с грехопадения Адама и кончая убийством Авеля, совсем не то, что обычно понимают под этим люди моей культуры. На самом деле это история земледельческой революции в том виде, как ее понимали первые ее жертвы.

— И что еще нам остается, как ты думаешь?

— Не знаю. Может быть, осталось свести все воедино. Я так и понял, какой вывод следует из рассказанного тобой.

— Хорошо, согласен. Дай мне немного подумать.

— Что такое культура? — наконец заговорил Измаил. — В том смысле, как это обычно понимается, а не в специальном значении, которое используем мы в своих рассуждениях?

Мне показалось, что задавать такой вопрос в павильоне на ярмарке чертовски неуместно, но я честно его обдумал.

— Я сказал бы, что это совокупность всего, что делает людей людьми.

Измаил кивнул.

— И как же эта совокупность возникает?

— Не уверен, что улавливаю направление твоей мысли. Культура возникает в процессе человеческой жизни.

— Да, но ласточки тоже живут, однако культуры не имеют.

— О'кей, понял. Культура — аккумуляция. Совокупность появляется в результате аккумуляции.

— О чем ты мне не сказал, так это как такая аккумуляция возникает.

— Э-э... Ладно. Аккумуляция — это совокупность опыта, передающегося из поколения в поколение. Она возникает, когда... Когда вид достигает определенного уровня интеллекта, одно поколение начинает передавать информацию и умения следующему. Следующее поколение получает эти аккумулированные знания, добавляет к ним собственные открытия и усовершенствования и все вместе передает дальше.

— И такая аккумуляция и есть то, что называется культурой.

— Да, мне так кажется.

— Это, конечно, совокупность всего, не только информации и умений. Сюда входят верования, догадки, теории, обычаи, легенды, песни, сказки, танцы, шутки, суеверия, предубеждения, вкусы, отношения... Словом, все.

— Правильно.

— Как ни странно, уровень интеллекта, требующийся для такой аккумуляции, не очень высок. Шимпанзе, живущие на свободе, учат свой молодняк делать и употреблять орудия... Как я вижу, тебя это удивляет.

— Не то чтобы... Пожалуй, меня удивило, что ты приводишь в пример шимпанзе.

— Вместо того чтобы назвать горилл?

— Да.

Измаил нахмурился:

— По правде говоря, я намеренно избегал всяких полевых исследований жизни горилл. Это не тот предмет, который мне хотелось бы изучать.

Я кивнул, чувствуя себя весьма глупо.

— Как бы то ни было, если шимпанзе уже начали накапливать знания о том, что идет на пользу шимпанзе, когда, на твой взгляд, люди начали накапливать знания о том, что идет на пользу людям?

— Я предположил бы, что это началось тогда же, когда начался род человеческий.

— Ваши палеоантропологи согласились бы с таким заключением. Человеческая культура началась одновременно с человеческой жизнью, — иными словами, с появлением Homo habilis. Те существа, что стали Homo habilis, передавали своим детям все, что узнали сами, и по мере того как каждое поколение вносило свою лепту, происходила аккумуляция знаний. И кто же унаследовал все это богатство?

— Homo erectus?

— Правильно. И те люди, что стали Homo erectus, передавали накопленные знания из поколения в поколение, и каждое поколение добавляло к этому свой вклад. Кто оказался наследником аккумулированных знаний?

— Homo sapiens.

— Конечно. А наследниками Homo sapiens стали Homo sapiens sapiens, которые тоже передают знания из поколения в поколение, каждое из которых добавляет то, что удалось узнать. Ну и кто же наследует им?

— Наверное, различные народы — Несогласные.

— А почему не Согласные?

— Почему? Не знаю. Я сказал бы... Очевидно, что во время земледельческой революции произошел полный разрыв с прошлым. Такого разрыва не пережили народы, которые примерно в этот же период мигрировали в Америку. Не знали разрыва с прошлым и жители Новой Зеландии, Австралии, Полинезии.

— Что заставляет тебя так думать?

— Не знаю. У меня просто сложилось такое впечатление.

— Да, но что лежит в основе твоего впечатления?

— Пожалуй, вот что. Не знаю, какую сказку разыгрывают все эти народы, но явно одну и ту же. Я не могу еще назвать ее сюжет, но он определенно имеется — и весьма отличается от сюжета той сказки, которую разыгрывают люди моей культуры. Где бы мы ни встретили Несогласных, всегда оказывается, что они делают одно и то же, всегда ведут одну и ту же жизнь. Точно так же, как и мы, — мы всегда делаем одно и то же, ведем одну и ту же жизнь.

— Но какая связь между этим и передачей аккумулированных культурой знаний, полученных человечеством за первые три миллиона лет жизни?

Подумав немного, я ответил:

— Связь такова. Несогласные все еще передают накопленное в том виде, в каком получили. Однако мы поступаем иначе, потому что десять тысяч лет назад основоположники нашей культуры сказали: «Все это чушь. Люди должны жить не так», — и избавились от унаследованного. Они наверняка полностью избавились от унаследованного, потому что к тому времени, когда их потомки вошли в историю, не сохранилось и следов тех отношений и идей, которые можно повсюду обнаружить у Несогласных. И еще...

— Да?

— Любопытно... Я никогда раньше этого не замечал... Несогласные всегда хранят традиции, уходящие в глубокую древность. У нас ничего такого нет. По большей части мы совсем «новые» люди. Каждое поколение становится все «новее», все более отрезанным от прошлого, чем их предшественники.

— Что же может сказать по этому поводу Матушка Культура?

— Ох, — вздохнул я, закрыв глаза, — Матушка Культура говорит, что так и должно быть. В прошлом ничего ценного для нас нет. Прошлое — дерьмо. Прошлое должно быть оставлено позади, от него нужно избавиться.

Измаил кивнул:

— Вот видишь — так вас и поразила культурная амнезия.

— Что ты имеешь в виду?

— До тех пор пока Дарвин и палеонтологи не включили в историю три миллиона лет жизни человечества, в вашей культуре было принято считать, что рождение человека и рождение вашей культуры произошли одновременно — были фактически одним и тем же событием. Я хочу сказать, что люди вашей культуры полагали, будто человек и родился одним из вас. Предполагалось, что земледелие — такой же инстинкт человека, как у пчел — производство меда.

— Да, все верно.

— Когда люди вашей культуры обнаруживали в Африке и Америке охотников и собирателей, они полагали, что эти народы одичали, утратили естественные сельскохозяйственные навыки, с которыми были рождены. Согласные и не догадывались, что видят перед собой то, чем являлись сами до того, как стали земледельцами. Насколько им было известно, никакого «до того» не существовало. Акт творения произошел всего несколько тысяч лет назад, и «человек земледельческий» сразу же принялся создавать цивилизацию.

— Правильно.

— Ты видишь, как все это произошло?

— Что именно «все это»?

— Как случилось, что потеря вами воспоминаний о том прошлом, которое было у вас до земледельческой революции, оказалась полной, — такой полной, что вы даже не знали, что это прошлое существует.

— Нет, не вижу. У меня такое чувство, будто я должен бы понимать, но все равно...

— Ты же сам только что сказал, что Матушка Культура учит: прошлое — дерьмо, от прошлого нужно как можно скорее отделаться.

— Да.

— Вот я и хочу показать, что она, несомненно, учила этому вас с самого начала.

— Ну да, тут все понятно. Теперь все сходится. Я говорил, что, оказавшись среди Несогласных, всегда испытываешь чувство, будто перед тобой люди, чье прошлое простирается до начала времен. Среди Согласных же видишь перед собой людей, чье прошлое началось в 1963 году.

Измаил кивнул, потом сказал:

— Все же следует отметить, что древность придает ценность многому в вашей культуре — если только ее функция ограничена явлениями именно вашей культуры. Например, англичане желают, чтобы все их государственные установления и окружающая их пышность были как можно более древними, даже если они таковыми не являются. Тем не менее они живут вовсе не так, как жили древние бритты, и не имеют ни малейшего желания возвращаться к обычаям прошлого. То же самое можно сказать и о японцах. Они почитают ценности и традиции мудрых благородных предков и скорбят об их утрате, но ничуть не стремятся жить так, как жили мудрые благородные предки. Короче говоря, древность хороша для установлений, церемоний и праздников, но в повседневной жизни Согласных ей места нет.

— Действительно.

— Конечно, Матушка Культура не требовала, чтобы абсолютно все из прошлого было отброшено. Что следовало сохранить? И что на самом деле сохранено?

— Я сказал бы, что уцелела информация о том, как что-то делать.

— Все, касающееся производства, было, несомненно, сохранено. И именно это объясняет, как случилось, что все сложилось именно так.

— Да.

— Несогласные, безусловно, тоже сохраняют информацию о том, как что делать, хотя производство как таковое редко имеет большое значение в их жизни. У Несогласных не существует еженедельной нормы выработки глиняных горшков или наконечников для стрел. Они не озабочены увеличением производства каменных топоров.

— Верно.

— Таким образом, хотя они хранят знания о трудовых навыках, большая часть сохраняемой ими информации касается чего-то другого. Как бы ты охарактеризовал эти знания?

— По-моему, ты сам ответил на этот вопрос несколько минут назад. Они хранят знания о том, что идет им на пользу.

— Именно им? Не всем вообще?

— Нет. Я не так уж увлекаюсь антропологией, но все же читал достаточно, чтобы знать: ни зуни, ни навахо не считают, что их обычаи — обычаи для всех. Они живут так, как это идет на пользу им.

— И тем обычаям, которые идут им на пользу, они учат своих детей.

— Да. А мы учим своих детей, как делать предметы. Все больше и все лучшего качества.

— Почему же вы не учите их тому, что идет вам на пользу?

— Мне кажется, потому, что мы не знаем, что идет нам на пользу. У каждого поколения собственное мнение об этом. У моих родителей было свое представление, довольно никчемное, у их родителей — свое, тоже довольно никчемное, а мы теперь вырабатываем свое, которое, скорее всего, покажется никчемным нашим детям.

— Я позволил нам отклониться от темы, — ворчливо сказал Измаил и переменил положение, отчего клетка затряслась. — Я хочу, чтобы ты понял вот что: каждая культура Несогласных сохраняет совокупность знаний, накапливавшихся непрерывно с самого начала рода человеческого. Поэтому не приходится удивляться, что каждая из них учит тому, что идет ее представителям на пользу. Каждый такой способ проверялся и усовершенствовался тысячами поколений.

— Да. Знаешь, у меня появилась мысль...

— Я тебя слушаю.

— Подожди минутку. Что-то тут... связано с тем, что знание о том, как следует жить, недоступно.

— Не спеши, подумай.

— О'кей, — сказал я через несколько минут. — Если вернуться к началу, то, когда я говорил, что не существует достоверного знания о том, как людям следует жить, я имел в виду следующее: достоверное знание — это знание о единственно правильном пути. Именно этого мы хотим. Именно этого хотят Согласные. Мы не хотим узнать, как жить, чтобы это шло нам на пользу. Мы хотим узнать о единственно правильном пути. Это-то нам и дают наши пророки. Это дают нам наши законодатели. Позволь мне еще подумать... После пяти или восьми тысяч лет амнезии Согласные так и не узнали, как им следует жить. Должно быть, они в самом деле повернулись спиной к своему прошлому, потому что вдруг появляется Хаммурапи, и все спрашивают: «Что это?» — а Хаммурапи отвечает: «Это, дети мои, законы!» «Законы? Что такое законы?» — спрашивают люди, и Хаммурапи отвечает: «Законы — это такие штуки, которые говорят, каков единственно правильный способ жить». Да, так что я пытаюсь сказать?

— Не могу определить в точности.

— Пожалуй, вот что. Когда ты начал говорить о нашей культурной амнезии, я подумал, что ты говоришь метафорически или немного преувеличиваешь, чтобы подчеркнуть свою мысль. Ведь на самом деле не можешь же ты знать, что думали те неолитические земледельцы. И тем не менее факт есть факт: после нескольких тысяч лет потомки неолитических земледельцев стали чесать в затылках и спрашивать: «Как бы нам узнать, как следует жить?» Однако в тот же самый исторический период Несогласные помнили, как следует жить. Они все еще знали это, хотя люди моей культуры все забыли, отсекли себя от традиции, которая говорила им, как нужно жить. Теперь они нуждались в Хаммурапи, который им это сказал бы. Они нуждались в Драконе, и Солоне, и Моисее, и Иисусе, и Мухаммеде. А вот Несогласным нужды в них не было, потому что у них был путь — даже множество путей — которые... Погоди! Похоже, я наконец понял, что хочу сказать.

— Не спеши.

— Каждый из путей Несогласных возник в результате эволюции, методом проб, который возник даже прежде, чем люди придумали для него название. Никто не говорил: «Ладно, давайте создадим комитет, который написал бы для нас свод законов». Ни одна из этих культур не была изобретена. Но именно это — изобретения, механизмы — и давали нам наши законодатели. Не решения, проверенные тысячами поколений, а довольно произвольные поучения о единственно правильном способе жизни. И все так и продолжается до сих пор. Не разрешается делать аборт, если только беременность не угрожает жизни или не наступила в результате изнасилования. Есть множество людей, которые хотели бы, чтобы закон читался именно так. Почему? Потому что существует единственно правильный способ жить. Ты можешь спиться до смерти, но если тебя поймают с начиненной марихуаной сигаретой, тебя, малыш, ждет каталажка, потому что существует единственно правильный способ жить. Никому нет дела до того, хорошо ли работают наши законы. Не ради эффективности они создаются... Ох, я опять забыл, к чему веду.

Измаил крякнул.

— Ты не обязательно ведешь к чему-то одному. Ты исследуешь целый комплекс глубоких проблем, и нельзя ожидать, что ты доберешься до самого дна за двадцать минут.

— Верно.

— Тем не менее я хочу подчеркнуть одно обстоятельство, прежде чем мы двинемся дальше.

— О'кей.

— Ты убедился теперь, что Согласные и Несогласные хранят две совершенно различные разновидности знания.

— Да, Согласные накапливают знания о том, что идет на пользу вещам. Несогласные собирают знания о том, что идет на пользу людям.

— Но не всем людям. Каждый народ, принадлежащий к Несогласным, имеет образ жизни, который хорош для этих людей потому, что возник у них, подходит к территории, на которой они живут, к климату, к биологическому сообществу вокруг, к их особым вкусам, предпочтениям, видению мира.

— Да.

— И как же называется такое знание?

— Не знаю, что ты имеешь в виду.

— Чем обладает тот, кто знает, что идет на пользу его народу?

— Ну... мудростью.

— Конечно. А теперь подумай вот о чем. В вашей культуре ценится знание о том, что идет на пользу производству вещей. И каждый раз, когда Согласные уничтожают культуру Несогласных, из мира навсегда исчезает мудрость, накопленная и проверенная тысячами поколений с момента появления рода человеческого, так же как каждый раз, когда Согласные уничтожают вид живых существ, из мира навсегда исчезает форма жизни, проверенная эволюцией с момента за рождения жизни.

— Отвратительно, — сказал я.

— Да, — согласился Измаил, — это отвратительно.

Почесав голову и подергав себя за ухо, Измаил отослал меня.

— Я устал, — объяснил он, — и слишком замерз чтобы думать.

Часть 11

Мелкий дождь продолжался, и когда на следующий день около полудня я явился на ярмарку, там некому даже было дать взятку. По пути в армейском магазине я купил два одеяла для Измаила и одно для себя, чтобы составить ему компанию. Измаил ворчливо поблагодарил меня, но явно был рад ими воспользоваться. Мы некоторое время посидели молча, погруженные в печальные размышления, потом Измаил неохотно заговорил:

— Незадолго до моего переезда — не помню уже, с чем был связан вопрос, — ты спрашивал меня, когда мы дойдем до сюжета, который разыгрывают Несогласные.

— Да, так и было.

— Почему тебя интересует этот сюжет? Вопрос заставил меня растеряться.

— Почему бы мне им не интересоваться?

— Я хочу понять, какой прок ты видишь в том, чтобы это узнать, ведь Авель практически истреблен.

— Ну да.

— Так зачем тебе знать, какую сказку он воплощал в жизнь?

— Опять же, почему бы мне ею не поинтересоваться?

Измаил покачал головой:

— Я не собираюсь продолжать разговор в таком духе. Тот факт, что я не могу обосновать причины, по которым тебе не следует что-то узнавать, не дает основания учить тебя этому.

Измаил явно был не в духе. Винить его я не мог, но и особого сочувствия к нему не испытывал: ведь именно он настоял на том, чтобы все происходило так, как есть.

— Ты просто хочешь удовлетворить свое любопытство? — спросил он.

— Нет, не сказал бы. Ты говорил в начале наших занятий о двух разыгрываемых сюжетах. Один мне теперь известен. Желание узнать второй представляется мне вполне естественным.

— Естественным... — повторил Измаил тоном, который ясно показывал, что это слово ему не по вкусу. — Мне хотелось бы, чтобы ты привел немного более веский аргумент, доказывающий, что я здесь не единственный, кто использует мозги по прямому назначению.

— Боюсь, мне не совсем понятно, что ты имеешь в виду.

— Не сомневаюсь; это-то меня и раздражает. Ты превратился в пассивного слушателя, ты отключаешь мозг, стоит тебе сесть передо мной, и включаешь его, когда уходишь.

— По-моему, ты преувеличиваешь.

— Тогда объясни мне, почему рассказ о сюжете, который почти некому разыгрывать, не пустая трата времени.

— Ну, хотя бы потому, что я не считаю его таковым.

— Так не годится. Того, что какое-то действие не пустая трата времени, недостаточно, чтобы меня на него вдохновить.

Я беспомощно пожал плечами. Измаил с отвращением покачал головой

— На самом деле ты думаешь, что такое знание будет бессмысленным. Это очевидно.

— А для меня не очевидно.

— Значит, ты считаешь, что в нем есть смысл?

— Ну да.

— Какой же?

— О боже... Смысл в том, что я хочу узнать, вот и все.

— Нет. Для меня это недостаточное основание, чтобы продолжать рассказ. Я хочу продолжать, но только не в том случае, если единственным результатом окажется удовлетворение твоего любопытства. Уходи. Вернешься, когда найдешь вескую причину для продолжения.

— Что такое веская причина? Приведи пример.

— Хорошо. Зачем тратить усилия на то, чтобы узнать, какую сказку воплощают в жизнь люди твоей собственной культуры?

— Затем, что, воплощая ее в жизнь, они уничтожают мир.

— Верно. Но зачем все же узнавать, в чем она состоит?

— Затем, что это, несомненно, нечто, что следует сделать известным.

— Известным кому?

— Всем.

— Зачем? Я все время возвращаюсь к этому. Зачем? Зачем? Зачем? Зачем людям вашей культуры знать, какую сказку они воплощают в жизнь, уничтожая мир?

— Чтобы они могли прекратить воплощать ее в жизнь. Чтобы они смогли увидеть, что, творя это, не просто совершают просчет. Чтобы они увидели, что разыгрываемый ими сюжет — проявление мании величия, такая же безумная фантазия, как и Тысячелетний рейх.

— Именно ради этого стоило узнать сюжет?

— Да.

— Рад слышать. А теперь уходи и возвращайся, когда сможешь объяснить, ради чего стоит знать сюжет другой сказки.

— Для этого мне не нужно уходить. Я могу объяснить все сейчас.

— Я тебя слушаю.

— Люди не могут просто отказаться от разыгрываемого, ими сюжета. Именно это и пыталась сделать молодежь в шестидесятых — семидесятых годах. Молодые люди пытались перестать жить как Согласные, но другого образа жизни для них не нашлось. Они потерпели неудачу потому, что нельзя просто выйти из сказки — нужно иметь другую, в которую можно было бы войти.

Измаил кивнул.

— Значит, если такая другая сказка существует, люди должны о ней узнать?

— Да, должны.

— И ты думаешь, они захотят о ней узнать?

— Не знаю. Не думаю, что можно захотеть чего-то, пока не знаешь, что это что-то существует.

— Совершенно верно.

— И о чем же, по-твоему, пойдет речь в сказке Несогласных?

— Понятия не имею.

— Об охоте и собирательстве?

— Не знаю.

— Признайся честно: разве ты не ожидаешь услышать некий эпический рассказ о тайнах Великой Охоты?

— Не могу сказать, что ожидаю чего-то подобного.

— Что ж, ты, по крайней мере, должен понимать, что речь пойдет о значении мира, о намерениях богов и о предназначении человека.

— Да.

— Как я уже много раз повторял, человек стал человеком, разыгрывая сюжет. Ты должен это помнить.

— Да, помню.

— Так как человек стал человеком?

Я задумался о ловушке, которую мне готовит Измаил, а потому ответил вопросом на вопрос:

— Не уверен, что понимаю, о чем ты говоришь, точнее, какого ответа ты ждешь. Не хочешь же ты услышать от меня, что человек стал человеком в результате эволюции?

— Это просто означало бы, что человек стал человеком потому, что стал человеком. Верно?

— Да.

— Значит, вопрос остается: как человек стал человеком?

— Мне кажется, это одна из тех вещей, которые совершенно очевидны.

— Несомненно. Если бы я сообщил тебе ответ, ты сказал бы: «Ну конечно, только что из того?»

Я пожал плечами, признавая свое поражение.

— Придется подойти к делу окольным путем, но держи этот вопрос в памяти: он нуждается в ответе.

— О'кей.

— Что за событием, по словам Матушки Культуры, была ваша земледельческая революция?

— Что за событием... Пожалуй, Матушка Культура говорит, что это был технологический прорыв.

— Речи о глубоком человеческом резонансе, культурном или религиозном, не идет?

— Нет. Первые земледельцы были просто неолитические технократы. Так, по крайней мере, всегда считалось.

— Однако после того как мы вникли в третью и четвертую главы Книги Бытия, ты видишь, что на самом деле событие было гораздо более важным, чем учит Матушка Культура.

— Да.

— Это событие и было, и остается гораздо более важным, потому что революция все еще продолжается. Адам все еще жует запретный плод, и если где-нибудь удается обнаружить Авеля, Каин с ножом в руке тут как тут.

— Это так.

— Есть и другие свидетельства того, что революция вызвала гораздо более глубокие перемены, чем просто технологические. Матушка Культура учит, что до появления земледелия человеческая жизнь была лишена смысла, полноты, ценности. Жизнь до революции была отвратительна, невыносима.

— Да.

— Ты и сам в это веришь, не так ли?

— Пожалуй.

— И уж наверняка в это верит большинство.

— Да.

— А кто мог бы оказаться исключением?

— Не знаю. Возможно, антропологи.

— Те люди, которые обладают знаниями о той, другой жизни.

— Да.

— Однако ведь Матушка Культура учит, что та жизнь несказанно убога.

— Правильно.

— Можешь ли ты представить себе обстоятельства, при которых ты сам поменял бы свой образ жизни на образ жизни Несогласных?

— Нет. Откровенно говоря, не могу себе представить, чтобы кто-нибудь добровольно пошел на подобный обмен.

— Однако Несогласные делают именно такой выбор. На протяжении всей истории единственным способом отвратить их от образа жизни, который нашли Согласные, было насилие или полное уничтожение. В большинстве случаев оказывалось легче истребить Несогласных, чем сделать из них Согласных.

— Верно, но Матушка Культура имеет свое мнение на этот счет. Она утверждает, что Несогласные просто не знали, от чего отказываются. Они не поняли преимуществ земледелия, поэтому так упорно цеплялись за свои охоту и собирательство.

Измаил улыбнулся своей самой злорадной улыбкой:

— Кто, как ты считаешь, был самым яростным и решительным противником Согласных среди американских индейцев?

— Ну... я бы сказал, что индейцы равнин.

— Думаю, что с этим согласились бы все. Однако ведь до того, как испанцы ввезли лошадей, индейцы равнин занимались земледелием на протяжении столетий. Как только лошади стали им доступны, они отказались от земледелия и вернулись к жизни охотников и собирателей,

— Я этого не знал.

— Ну, теперь знаешь. Понимали ли индейцы равнин преимущества жизни земледельцев?

— Думаю, должны были понимать.

— А что об этом говорит Матушка Культура?

Я немного подумал, потом рассмеялся:

— Она говорит, что на самом деле они все-таки не понимали. Будь это иначе, они никогда не вернулись бы к охоте и собирательству.

— Потому что такая жизнь отвратительна.

— Ну да.

— На этом примере ты можешь убедиться, насколько эффективно промывает вам мозги Матушка Культура.

— Это так, но я все-таки не вижу, куда все эти рассуждения нас ведут.

— Мы находимся на пути к пониманию того, что лежит в основе тех боязни и отвращения, которые вы испытываете по отношению к образу жизни Несогласных. Мы ищем объяснение того, почему вы считаете, что должны продолжать революцию, несмотря на то что она уничтожает вас и весь мир. Мы собираемся выяснить, против чего направлена ваша революция.

— Ах... — только и сказал я.

— И когда мы все это поймем, ты, я уверен, сможешь сказать мне, какую сказку воплощали в жизнь Несогласные на протяжении первых трех миллионов лет истории человечества и продолжают воплощать те из них, кто выжил, по сей день.

Заговорив о выживании, Измаил вздрогнул и с хриплым вздохом плотнее закутался в одеяла. На минуту он, казалось, перестал обращать внимание на что-либо, кроме неумолчного стука дождя по брезенту крыши, потом прочистил горло и продолжил:

— Давай подумаем вот о чем. Была ли революция необходима?

— Она была необходима, если человек хотел чего-то достичь.

— Ты хочешь сказать — если человек должен был иметь в своем распоряжении центральное отопление, университеты, оперные театры и космические корабли?

— Именно. Измаил кивнул:

— Такой ответ был бы приемлем, когда мы еще только начинали работу, но теперь я хочу, чтобы ты заглянул глубже.

— О'кей, но я не знаю, что ты подразумеваешь под «глубже».

— Ты прекрасно знаешь, что для сотен миллионов людей такие вещи, как центральное отопление, университеты, оперные театры и космические корабли, — далекая и недостижимая реальность. Сотни миллионов живут в условиях, о которых граждане твоей страны могут только догадываться. Даже здесь есть миллионы бездомных или живущих в грязи и нищете трущоб, тюрем, приютов, которые немногим лучше тюрем. Эти люди не поняли бы твоего легкомысленного оправдания земледельческой революции.

— Верно.

— Однако хотя они не наслаждаются плодами революции, разве они отвернулись бы от нее? Променяли бы они свою нищету и отчаяние на жизнь людей в дореволюционные времена?

— Ответ опять будет «нет».

— У меня тоже сложилось такое впечатление. Согласные веруют в свою революцию, даже когда не наслаждаются ее плодами. Среди них нет недовольных, нет диссидентов, нет контрреволюционеров. Они все свято верят, что, как бы плохо дела ни шли сейчас, они все равно идут несравненно лучше, чем шли до революции.

— Да, согласен.

— Сегодня я хочу от тебя, чтобы ты докопался до корней такой необыкновенной веры. Когда ты это сделаешь, ты станешь совершенно иначе понимать и революцию, и жизнь Несогласных.

— О'кей. Но как мне это сделать?

— Прислушавшись к Матушке Культуре. Она всю твою жизнь шепчет тебе в ухо, и то, что ты слышал, не отличается от того, что слышали твои родители и деды, от того, что слышат ежедневно люди по всему миру. Другими словами, то, что требуется найти, запечатлено в твоем сознании, как и в сознании всех вас. Я хочу, чтобы ты вытащил это на поверхность. Матушка Культура научила вас с ужасом смотреть на ту жизнь, которую вы оставили позади, когда началась революция, но я хочу, чтобы ты обнаружил корни этого ужаса.

— Хорошо, — сказал я. — Нельзя отрицать, что мы испытываем что-то похожее на ужас в отношении той жизни, но беда в том, что мне это не представляется особенно загадочным.

— Не представляется? Почему?

— Не знаю. Просто та жизнь ведет в никуда.

— Хватит с меня твоих поверхностных ответов. Копай глубже.

Я со вздохом съежился под своим одеялом и принялся копать глубже. Через несколько минут я сказал:

— Интересно... Я вот тут сидел и думал о том, как жили мои предки, и вдруг передо мной возник образ, сформированный вплоть до малейшей детали.

Измаил молча ждал продолжения.

— Это похоже на сновидение, скорее даже на кошмар. Человек в сумерках пробирается по гребню холма. В том мире почему-то всегда царят сумерки. Человек мал ростом, худ, темнокож и наг. Он бежит, пригнувшись к земле, высматривая следы. Он давно уже вышел на охоту, и он в отчаянии. Наступает ночь, а никакой еды он так и не добыл.

Он бежит и бежит, словно заведенный. Да, как заведенный, потому что завтра в сумерках он все еще — или опять — будет бежать. Однако им движут не только голод и отчаяние. Он полон еще и ужаса. Повсюду, невидимые, его ждут враги, готовые растерзать на части, — львы, волки, тигры. Так что он обречен вечно бежать и бежать, всегда на шаг позади своей добычи и на шаг впереди преследователей.

Гребень горы, конечно, представляет собой острый как нож водораздел между жизнью и смертью. Человек борется за выживание и должен постоянно балансировать, чтобы не упасть. Кажется, что он в ловушке, и это — бег на месте, и ему никуда не добежать, а движутся лишь небо и гребень холма.

— Другими словами, жизнь охотников и собирателей мрачна.

— Да.

— И почему же она так мрачна?

— Потому что она представляет собой постоянную борьбу за выживание.

— Но ведь на самом деле все не так. Я уверен, что ты это знаешь, просто хранишь в другой части своего рассудка. Охотники и собиратели так же не находились на грани вымирания, как волки, львы, ласточки или кролики. Человек был приспособлен к жизни на этой планете не хуже представителей любого другого вида, и идея о том, что он постоянно существовал на грани вымирания, просто биологический нонсенс. Поскольку он был всеяден, запасы пищи для него были огромны. Тысячи видов стали бы голодать прежде, чем это коснулось бы его. Разум и ловкость позволяли человеку жить в условиях, которые погубили бы любого другого примата.

Охотники и собиратели питались лучше большинства жителей Земли, а вовсе не занимались бесконечными отчаянными поисками пищи, и у них уходило всего два-три часа в день на то, что ты мог бы назвать работой, так что свободного времени у них тоже было больше, чем у многих других существ. В своей книге об экономике каменного века Маршалл Салинс описывает их как «первобытное общество изобилия». Кстати, жертвой хищников человек тоже практически не становился. Выбор хищников на него обычно просто не падал, так что, как видишь, ужасная картина жизни твоих предков всего лишь пример той ерунды, которую внушила тебе Матушка Культура. Если пожелаешь, ты можешь убедиться, что я сказал правду, посидев полдня в библиотеке.

— Хорошо, — сказал я, — но что дальше?

— Теперь, когда ты знаешь, что все твои страхи — чепуха, изменилось ли твое отношение к жизни Несогласных? Стала ли она казаться тебе менее отталкивающей?

— Может быть, и менее, но все равно отталкивающей.

— Давай рассмотрим такой пример. Представь себе, что ты — один из бездомных жителей этой страны, безработный, не имеющий профессии, с женой, такой же безработной, как ты сам, и двумя детьми. Тебе не к кому обратиться, у тебя нет надежды на лучшее, нет будущего. А я могу дать тебе коробочку с кнопкой, нажав на которую, ты немедленно перенесешься во времена, предшествовавшие земледельческой революции. Ты будешь говорить на языке людей, среди которых окажешься, будешь уметь все то, что умеют они. Тебе никогда больше не придется тревожиться ни за себя, ни за свою семью. Для тебя все будет готово, ты окажешься членом первобытного общества изобилия.

— О'кей.

— Ну и как, нажмешь ты на эту кнопку?

— Не знаю. Сомневаюсь.

— Почему? Тебе ведь не придется отказаться от замечательной жизни. Согласно нашей гипотезе, здесь ты ведешь жалкое существование, которое не изменится к лучшему. Значит, дело в том, что та, другая жизнь кажется тебе еще хуже. Причина твоего отказа не в том, что ты не можешь пожертвовать жизнью, которую ведешь, а в том, что не можешь вынести приобщения к другому образу жизни.

— Да, так и есть.

— Что делает ту жизнь столь отталкивающей для тебя?

— Не знаю.

— Похоже, что Матушка Культура изрядно поработала над тобой.

— Да.

— Хорошо. Давай попробуем подойти к этому с другого конца. Когда Согласные сталкивались с охотниками и собирателями, земли которых они хотели присвоить, они пытались объяснить, почему им следует отказаться от прежнего образа жизни и тоже стать Согласными. Они говорили: «Ваша жизнь не просто жалка, она неправильна. Предназначение человека — жить иначе. Поэтому не противьтесь нам. Присоединитесь к нашей революции и помогите нам превратить мир в рай для человека».

— Верно.

— Возьми себе роль носителя культуры, миссионера, а я буду играть роль охотника и собирателя. Объясни мне, почему та жизнь, которую мой народ находил вполне удовлетворительной на протяжении тысяч лет, жалка, ужасна и отвратительна.

— О боже!

— Ладно, я начну первым... Бвана, ты говоришь нам, что мы живем неправильно, что наша жизнь жалка и постыдна. Ты говоришь нам, что человеку не было предназначено так жить. Нас это озадачивает, бвана, потому что тысячи лет нам казалось, что такая жизнь хороша. Но если вы, кто летает к звездам и кто посылает свои слова по миру со скоростью мысли, говорите нам, что это не так, то мы должны со всем благоразумием выслушать то, что вы скажете.

— Ну... я понимаю, что ваша жизнь кажется вам хорошей. Это потому, что вы невежественны, необразованны, глупы.

— Истину ты говоришь, бвана. Мы ждем, что ты нас просветишь. Так объясни нам, что в нашей жизни мерзкого и постыдного.

— Ваша жизнь мерзка и постыдна потому, что вы живете как животные.

Измаил озадаченно нахмурился:

— Я не понимаю, бвана. Мы живем, как живут все остальные. Мы берем от мира то, что нам нужно, и не больше, так же, как львы или олени. Или львы и олени тоже ведут постыдную жизнь?

— Нет, но ведь они всего лишь животные. Для людей жить таким образом неправильно.

— Ах, — сказал Измаил, — вот этого мы и не знали. И почему так жить неправильно?

— Потому что, живя так, вы не хозяева собственной жизни.

Измаил склонил голову к плечу и посмотрел на меня:

— В каком смысле не хозяева, бвана?

— Вы не имеете контроля над самой важной, самой необходимой вещью — запасами продовольствия.

— Ты меня удивляешь, бвана. Когда мы голодны, мы отправляемся на поиски и находим себе какую-нибудь еду. Какой же контроль еще нужен?

— Вы имели бы больший контроль, если бы сами сажали растения.

— Как это, бвана? Какая разница, кто сажает растения?

— Если вы сажаете их сами, вы точно знаете, что получите.

Измаил довольно захихикал:

— Ах, ты изумляешь меня, бвана! Мы и так точно знаем, что получим. Все живое в мире — еда. Не думаешь ли ты, что все это исчезнет за одну ночь? Куда оно денется? Еда всегда здесь, день за днем, сезон за сезоном, год за годом. Будь это не так, нас не было бы тут, чтобы разговаривать с тобой.

— Да, но если бы вы сажали растения сами, вы могли бы держать под своим контролем то, сколько у вас будет пищи. Вы могли бы сказать: «В этом году мы вырастим больше ямса, а в следующем — бобов, а еще через год — клубники».

— Бвана, эти плоды растут в изобилии без малейших усилий с нашей стороны. Зачем нам трудиться и сажать то, что и так вырастет?

— Да, но... Разве никогда не случается, что вам чего-то не хватает? Разве не бывает, что вы хотели бы найти ямс, а оказывается, что он не вырос?

— Да, так бывает. Но разве то же самое не происходит с вами? Разве не случается, что вы хотели бы собрать ямс, а он на ваших полях не вырос?

— Нет, потому что, когда мы хотим ямса, мы отправляемся в лавку и покупаем банку.

— Да, я слышал о такой системе. Скажи мне вот что, бвана. Банка ямса, которую ты покупаешь в лавке... сколько вас работало, чтобы банка оказалась для тебя в лавке?

— О, сотни, наверное. Крестьяне, перевозчики, рабочие на консервной фабрике, производители оборудования, упаковщики, грузчики и так далее.

— Прости меня, бвана, но это выглядит как чистое безумие: делать столько всего лишь ради возможности в любой момент полакомиться ямсом. Люди моего народа, когда захотят ямса, просто идут и выкапывают его, а если ямса не окажется, находят что-нибудь другое, не хуже, и сотням людей не приходится трудиться, чтобы у нас была еда.

— Ты упускаешь самое главное.

— Да, бвана, должно быть, упускаю. Я подавил вздох.

— Послушай, важно вот что. Если вы не имеете контроля над запасами продовольствия, вы живете по милости природы. Не имеет значения, что пищи вам всегда достаточно. Дело не в этом. Вы не можете жить завися от каприза богов. Такой образ жизни не подходит для человека.

— Почему, бвана?

— Ну... Вот смотри. Однажды ты отправляешься на охоту и убиваешь оленя. Прекрасно, просто чудесно! Но ты ведь не имеешь контроля над тем, чтобы олень тебе обязательно попался?

— Нет, бвана.

— О'кей. На следующий день ты снова отправляешься на охоту, но оленя, которого ты мог бы убить, тебе не попадается. Разве такого не случалось?

— Конечно, случалось, бвана.

— Вот видишь! Не имея контроля над оленем, ты не имеешь оленя. И что же ты теперь делаешь?

Измаил пожал плечами.

— Ставлю силки и ловлю парочку кроликов,

— Ну конечно. А ведь тебе не следовало бы удовлетворяться кроликами, когда тебе нужен олень.

— Именно поэтому мы и ведем постыдную жизнь, бвана? Поэтому нам следует отказаться от жизни, которую мы любим, и отправиться работать на одну из ваших фабрик? Только потому, что мы едим кроликов, когда не удается убить оленя?

— Нет. Дай мне докончить. Вы не имеете контроля над оленем, да и над кроликами тоже. Представь, что в один прекрасный день ты отправляешься на охоту, но не находишь ни оленей, ни кроликов. Что тогда тебе делать?

— Тогда мы будем есть что-нибудь еще, бвана. Мир полон еды.

— Да, но послушай... Если вы не имеете контроля ни над какой едой... — Я оскалил зубы. — Понимаешь, нет гарантии, что мир всегда будет полон еды. Разве вы не страдали от засухи?

— Конечно, страдали, бвана.

— Ну и что тогда случается?

— Трава сохнет, все растения сохнут. На деревьях не растут плоды. Дичь исчезает. Число хищников уменьшается.

— И что происходит с вами?

— Если засуха очень продолжительна, наше число тоже уменьшается.

— Ты хочешь сказать, что вы вымираете, верно?

— Да, бвана.

— Ха! Вот в этом и дело!

— Разве умирать постыдно, бвана?

— Нет... Вот, понял! Главное в другом: вы вымираете, потому что зависите от милости богов. Вы вымираете, потому что думаете, будто боги должны о вас заботиться. Такое годится для животных, но вы-то должны быть умнее!

— Нам не следует доверять свою жизнь богам?

— Определенно не следует. Вы должны сами заботиться о своей жизни. Это и есть достойный человека путь.

Измаил удрученно покачал головой:

— Печальную весть ты нам принес, бвана. С незапамятных времен живем мы в руках богов, и нам всегда казалось, что живем мы хорошо. Мы предоставляли богам трудиться, они для нас сеяли и растили плоды и дичь, а мы сами вели беззаботную жизнь, и всегда в мире для нас было достаточно еды, потому что — видишь? — мы живы!

— Да, — строго сказал я ему, — вы живы, но посмотрите на себя! У вас ничего нет. Вы наги и бездомны. У вас нет никакой уверенности в завтрашнем дне, нет комфорта, перед вами не открывается никаких возможностей.

— И все это потому, что мы живем от щедрот богов?

— Безусловно. В глазах богов вы имеете не больше значения, чем львы, ящерицы или блохи. В глазах этих богов — богов, которые заботятся о львах, ящерицах и блохах, — вы ничем особенным не являетесь. Вы всего лишь еще один вид животных, которых нужно прокормить. Подожди-ка... — Я закрыл глаза и на минуту задумался. — Вот что важно. Боги не делают различия между вами и всеми другими существами. Нет, не то... Подожди секунду. — Я подумал еще и сделал новую попытку. — Ага, знаю! Не спорю, боги дают вам достаточно, чтобы вы жили как животные, но чтобы жить как люди, вы должны сами себя обеспечить. Боги делать этого не собираются.

Измаил бросил на меня изумленный взгляд:

— Ты хочешь сказать, что мы нуждаемся в чем-то, чего боги давать нам не желают, бвана?

— Да, похоже, так. Они дают вам то, что вам нужно, чтобы жить как животные, но ничего сверх этого, чтобы вы могли жить как люди.

— Но как такое возможно, бвана? Как могут боги, которым хватило мудрости создать Вселенную, наш мир и всех живых существ в нем, быть настолько глупыми, чтобы не дать людям того, что им нужно, чтобы быть людьми?

— Не знаю, как такое возможно, но что есть, то есть. Таковы факты. Человек жил в руках богов три миллиона лет и под конец не стал жить лучше и никуда не продвинулся.

— Ах, бвана, воистину, странные вещи ты говоришь! Что же это за боги такие?

— Они, друг мой, — фыркнул я, — некомпетентные боги. Поэтому-то вы и должны взять свою жизнь в собственные руки.

— И как же нам это сделать, бвана?

— Как я уже говорил, вы должны начать выращивать для себя пищу.

— Но разве это что-нибудь изменит, бвана? Еда есть еда, кто бы ее ни производил — мы или боги.

— Дело как раз в этом. Боги дают вам только то, в чем вы нуждаетесь. Вы же можете выращивать больше того, что вам нужно.

— Зачем, бвана? Что хорошего в том, чтобы иметь больше еды, чем нам нужно?

— Проклятие! — заорал я. — Наконец-то я понял!

Измаил улыбнулся и повторил:

— Так что же хорошего в том, чтобы иметь больше еды, чем нам нужно?

— Вот в этом-то, черт побери, и заключается вся суть! Когда вы имеете больше еды, чем вам нужно, боги над вами не властны!

— Мы можем натянуть им нос.

— Именно!

— И все-таки, бвана, что нам делать с едой, которая нам не нужна?

— Запасайте ее! Имея запасы, вы сможете перечить богам, когда они решат, что настала ваша очередь голодать. Запасайте еду, так что, когда боги пошлют засуху, вы сможете сказать: «Ну нет, меня это не касается! Уж я-то голодать не буду, и ничего вы с этим не поделаете, потому что теперь моя жизнь — в моих собственных руках».

Измаил кивнул, перестав разыгрывать Несогласного.

— Итак, ваша жизнь теперь в ваших собственных руках.

— Правильно.

— Тогда о чем же вам тревожиться?

— Что ты хочешь сказать?

— Если ваша жизнь в ваших собственных руках, только от вас зависит, будете ли вы жить или вымрете. Именно это означает выражение «взять свою жизнь в собственные руки», не так ли?

— Да. Однако, несомненно, есть еще вещи, которые вне нашей власти. Мы не смогли бы взять под контроль или пережить полную экологическую катастрофу.

— Значит, вы все-таки не в безопасности. Когда же вам ничто не будет грозить?

— Когда мы вырвем из-под власти богов весь мир.

— То есть когда весь мир окажется в ваших собственных, более компетентных руках.

— Да. Тогда мы освободимся из-под власти богов. И они ни над чем больше не будут иметь власти. Вся власть сосредоточится в наших руках, и мы наконец обретем свободу.

— Что ж, — спросил Измаил, — продвинулись мы вперед?

— Мне кажется, продвинулись.

— Как ты думаешь, обнаружили мы корни твоего отвращения к жизни, которую вели люди до начала земледельческой революции?

— Да. Самое бесполезное увещевание Христа заключается в его словах: «Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться... Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их... Вы не гораздо ли лучше их?» В нашей культуре единодушный ответ на это будет: «Нет, черт побери!» Даже самые благочестивые монахи озабочены тем, чтобы сеять, жать и собирать в житницы.

— А как насчет святого Франциска?

— Святой Франциск полагался на щедроты земледельцев, а не Бога. Даже самые ортодоксальные из ортодоксов затыкают уши, когда Иисус начинает вещать о птицах небесных и о полевых лилиях. Они уверены, что говорит он это просто для красного словца.

— Значит, ты думаешь, что именно в этом корень вашего отвращения. Вы хотели и продолжаете хотеть, чтобы ваша жизнь находилась в ваших собственных руках.

— Да. Несомненно. Для меня любая другая жизнь почти невообразима. Я способен думать об охотниках и собирателях только как о существах, пребывающих в состоянии постоянного беспокойства о том, что принесет им завтрашний день.

— Но они не живут в вечной тревоге. Спроси любого антрополога. Они гораздо меньше страдают от неуверенности в завтрашнем дне, чем вы. Им не грозит потеря работы. Никто не может заявить им: «Платите денежки, иначе не получите ни еды, ни одежды, ни крова».

— Я верю тебе. Если подойти к делу рационально, то верю. Но я имею в виду свои чувства, свое воспитание. Матушка Культура говорит мне, что жить в руках богов — значит постоянно испытывать страх и тревогу, жить в бесконечном кошмаре.

— И именно от этого избавляет вас земледельческая революция: она кладет конец мучительному кошмару. Она делает вас неподвластными богам.

— Да, правильно.

— Итак... Мы теперь нашли два новых определения: Согласные — это те, кто обладает познанием добра и зла, а Несогласные...

— Несогласные — те, кто живет в руках богов.

Часть 12

Около трех часов дня дождь прекратился и ярмарка ожила, зевнула, потянулась и вновь принялась освобождать деревенщин от их денег. Снова оказавшись не у дел, я побродил немного вокруг, расстался с несколькими долларами и наконец решил, что стоит разыскать хозяина Измаила. Им оказался чернокожий с жестким взглядом по имени Арт Оуэне, пяти с половиной футов ростом, который явно тратил больше времени на поднятие тяжестей, чем я на свою работу за пишущей машинкой. Я сказал ему, что интересуюсь возможностью приобрести его гориллу.

— В самом деле? — пробубнил он без всякого выражения — похоже мое предложение не произвело на него впечатления.

Я повторил, что в самом деле интересуюсь животным, и спросил, во сколько оно мне обойдется.

— Примерно в три тысячи.

— Ну, это нереально.

— Какая же сумма вам кажется реальной? — спросил он без всякого любопытства, явно не заинтересованный.

— Ну, предположим, тысяча.

Он усмехнулся — совсем слегка, почти вежливо. Мне почему-то этот парень нравился. Он был из тех, у кого где-нибудь в ящике пылится диплом юридического факультета Гарварда, которому не нашлось достойного применения.

— Это очень-очень старое животное, знаете ли, — сказал я ему. — Джонсоны привезли его еще в тридцатых годах.

Мои слова привлекли его внимание. Он спросил, откуда мне это известно.

— Я знаю эту гориллу, — небрежно ответил я, словно знал сотни подобных животных.

— Я мог бы снизить цену до двух с половиной тысяч, — предложил Оуэне.

— Беда в том, что двух с половиной тысяч у меня

нет.

— Понимаете, я уже заказал художнику в Нью-Мехико вывеску с гориллой, — сказал он. — Заплатил аванс в две сотни.

— Угу... Я мог бы, пожалуй, наскрести полторы тысячи.

— Не вижу, как мог бы снизить цену больше, чем до двух двухсот.

На самом деле, будь у меня при себе деньги, он был бы рад получить две тысячи... Может быть, даже тысячу восемьсот. Я сказал, что подумаю.

Был вечер пятницы, и окрестные зеваки начали расходиться только после одиннадцати, а мой престарелый любитель взяток явился за своей двадцаткой и вовсе ближе к полуночи. Измаил спал сидя, закутавшись в свои одеяла, но я разбудил его без всяких угрызений совести: я хотел, чтобы он пересмотрел свой взгляд на прелести первобытной жизни.

Измаил зевнул, два раза чихнул, прочистил горло, сплюнул и без особой симпатии уставился на меня.

— Приходи лучше завтра. — Его голос, насколько это возможно при мысленном общении, был хриплым.

— Завтра суббота — ничего не выйдет. Измаил был недоволен, но понимал, что я прав.

Чтобы отсрочить неизбежное, он старательно принялся перетряхивать одеяла и устраиваться поудобнее. Наконец усевшись, он снова окинул меня неприязненным взглядом.

— На чем мы остановились?

— На новых наименованиях для Согласных и Несогласных: те, кто познал добро и зло, и те, кто живет в руках богов.

Измаил закряхтел.

— Что случается с людьми, которые живут в руках богов?

— Что ты имеешь в виду?

— Я вот что хочу спросить: что случается с людьми, живущими в руках богов, такого, чего не случается с теми, кто строит свою жизнь на познании добра и зла?

— Что ж, давай разберемся, — ответил я. — Не думаю, что ты рад это услышать, но в голову приходит вот что: люди, которые живут в руках богов, не делают себя правителями мира и не заставляют всех жить так же, как они, а люди, познавшие добро и зло, все это совершают.

— Ты вывернул все наизнанку, — сказал Измаил. — Я спрашивал, что случается с людьми, живущими в руках богов, и не случается с теми, кто строит свою жизнь на познании добра и зла, а ты говоришь мне прямо противоположное: что не случается с живущими в руках богов и случается с познавшими добро и зло.

— Ты хочешь найти нечто положительное, случающееся с людьми, живущими в руках богов?

— Именно.

— Ну, они и в самом деле позволяют всем вокруг жить так, как кому нравится.

— Ты говоришь мне о том, что они делают, а не о том, что с ними случается. Я пытаюсь привлечь твое внимание к следствиям их образа жизни.

— Прошу прощения. Боюсь, я не понял, к чему ты клонишь.

— Ты прекрасно все понял, просто не привык думать в соответствующих терминах.

— О'кей.

— Помнишь вопрос, с которого мы начали, когда ты сегодня только появился: как человек стал человеком? Мы все еще ищем ответ на него.

Я откровенно застонал вслух.

— В чем дело? Что за стоны? — спросил меня Измаил.

— Дело в том, что такие общие вопросы не вызывают у меня ничего, кроме уныния. Как человек стал человеком? Не знаю. Стал, и все. Он стал человеком так же, как птицы стали птицами, а лошади — лошадьми.

— Совершенно верно.

— Перестань, — сказал я ему.

— Ты, очевидно, не понимаешь, что только что сказал.

— Похоже на то.

— Попытаюсь тебе объяснить. Прежде чем вы стали Homo, кем вы были?

— Австралопитеками.

— Хорошо. И как Australopithecus стал Homo?

— Он просто ждал.

— Ох, прошу тебя! Ты здесь для того, чтобы думать.

— Извини.

— Стал ли Australopithecus Homo, сказав: «Мы познали добро и зло, подобно богам, поэтому нам больше не нужно жить в их руках, подобно кроликам или ящерицам. Отныне мы, а не боги, будем решать, кто останется жить и кто умрет на этой планете».

— Нет.

— Могли ли они стать людьми, сказав это?

— Нет.

— Почему?

— Потому что они перестали бы подчиняться условиям эволюции.

— Именно. Теперь ты можешь ответить на вопрос: что происходит с людьми, с живыми существами вообще, которые живут в руках богов?

— Ах... Да, понимаю. Они эволюционируют.

— А теперь ты можешь ответить на вопрос, который я задал утром: как человек стал человеком?

— Человек стал человеком благодаря тому, что находился в руках богов.

— Так же, как живут бушмены в Африке.

— Живут правильно.

— Так же, как живут крин-акроре в Бразилии.

— Тоже правильно.

— Ведь не так, как живут чикагцы?

— Нет.

— Или лондонцы?

— Нет.

— Ну вот, теперь ты знаешь, что происходит с людьми, которые живут в руках богов.

— Да. Они эволюционируют.

— Почему они эволюционируют?

— Потому что находятся в соответствующих условиях. Потому что именно там происходит эволюция. Человекообразные обезьяны эволюционировали в первобытного человека, потому что участвовали в конкуренции, потому что были объектами естественного отбора.

— Ты хочешь сказать, что они все еще были частью целостного биологического сообщества?

— Верно.

— Вот потому все и произошло: потому Australopithecus стал Homo habilis, Homo habilis стал Homo erectus, Homo erectus стал Homo sapiens, и Homo sapiens стал Homo sapiens sapiens.

— Да.

— А что случилось потом?

— А потом Согласные сказали: «Нам надоело жить в руках богов. Больше никакого естественного отбора для нас, спасибо».

— И тем все кончилось.

— Тем все и кончилось.

— Помнишь, я говорил, что разыграть сказку — значит жить так, чтобы сделать ее былью.

— Помню.

— По мнению Согласных, эволюция завершилась созданием человека.

— Да. И что?

— Как стали бы вы жить, чтобы это стало реальным? Как стали бы вы жить, чтобы заставить эволюцию закончиться, создав человека?

— О-ох... Я понял, к чему ты клонишь. Нужно было бы жить так, как живут Согласные. Мы определенно живем так, чтобы положить конец эволюции. Если так будет продолжаться, у человека не будет преемника, как не будет преемника у шимпанзе, орангутангов, горилл — как не будет преемника ни у одного живого существа. Все кончится на нас. Чтобы воплотить в жизнь свою сказку, Согласные должны положить конец эволюции — и они чертовски преуспели в этом.