Искатель, 2006 №6

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Из ворот выскользнула женская фигура в длинном плаще, отливающем серебром при ярком сиянии полной луны. Стояла тихая теплая сентябрьская ночь. Отчетливо застучали по асфальту каблучки. Женщина шла по краю шоссе. Вдали показались два желтоватых светящихся пятна: мчалась легковая машина. Заскрипели тормоза, мужской голос громко спросил:

— Нам не по пути?

— Возможно.

Женщина решительно подошла к правой дверце, услужливо распахнутой водителем. Увидев, что пассажирка молода и хороша собой, мужчина предложил:

— В таком случае не будем терять время и поедем прямо ко мне?

— Почему бы и нет? — незнакомка улыбнулась, ослепительно сверкнули зубы.

Сергей Иванович обожал дорожные приключения и всегда с удовольствием подсаживал девушек и молодых женщин, не беря с них плату за проезд. Он не был бабником, не навязывал ухаживания, ему достаточно было легкого флирта, беспечной двусмысленной болтовни, чтобы ощутить себя неотразимым мужчиной. Ему было за сорок, и статус мужской привлекательности начинал требовать доказательств. Сегодня он удивился самому себе, с чего вдруг ляпнул такое. Еще больше удивило легкое согласие спутницы. А, будь что будет. Жена в командировке, и он был в квартире один.

Женщина оказалась очень красивой, улыбалась тревожно и загадочно. Они выпили вина, закусили, Сергей Иванович погладил круглое колено, обтянутое капроном, в нем вспыхнуло мгновенное желание.

— Как тебя зовут? — спросил он шепотом.

— Зовите меня Ангелочек. — Женщина мягко отвела его руку, поднялась, платье с шелестом упало к ее ногам: под ним ничего не было.

Сергей Иванович поспешно скинул одежду, стянул с постели покрывало, улегся на спину и, чувствуя, что потянуло в сон, нетерпеливо воскликнул:

— Иди ко мне, Ангелочек!

Зинаида своим ключом открыла дверь и, стараясь не шуметь, вошла в квартиру. Было раннее утро, и муж наверняка спал. Он работал с девяти. Оставив в прихожей дорожную сумку и раздевшись, она прошла в спальню. «Спит, соня. Сейчас я ему преподнесу сюрприз», — нагая, она нырнула под одеяло к спящему.

Душераздирающий вопль потряс пятиэтажное здание. Почти сразу в дверь заколотили соседи. Открыла белая как мел хозяйка квартиры.

— Там… — запинаясь, сказала она, — муж… мертвый… — и потеряла сознание.

Пока соседка приводила ее в чувство, приехала милиция, следом — следственная группа из прокуратуры. Двое мужчин — фотограф и судмедэксперт — занялись трупом, следователь Горшков опрашивал жену покойного.

— Я была в командировке… — Ее била дрожь, зубы стучали. — Вернулась утром…

— У вас ключ?

— Да. Я часто езжу, и бывает, что возвращаюсь ночью, а сегодня, — она наконец всхлипнула, — я вошла тихо, разделась и легла… О-о-о, это так ужасно… он был совсем холодный…

— Вы включили свет?

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что он мертв.

— Но я сразу поняла… я прижалась к нему… а он холодный… О Боже!

— А дальше? Что вы делали дальше?

— Я закричала, бросилась из спальни, в дверь уже стучали, я открыла и, кажется, упала.

— Хорошо, гражданка, успокойтесь, у нас еще будет время побеседовать подробнее. Да! Проверьте, все ли вещи на месте. — Он поднялся из-за стола, подошел к кровати. — Ну, что скажете, Борис Николаевич?

— Гм-м! Скажу, что странный труп у нас в наличии. Никаких признаков насильственной смерти…

— А самоубийство? Отравление, например?

— Не думаю. В моей практике, за исключением пары случаев, я не встречал отравившихся мужчин, сплошь — женщины. Для мужчин типичнее петля или пуля. А этот, вы поглядите на его лицо — будто спит.

— Вот именно. Наелся снотворного и спит, — мрачно пошутил Горшков.

— Если бы. Только для чего он разделся догола? — судмедэксперт вздохнул. — Да еще тут вот…

— Что?

— Взгляните сюда, — врач указал на левую сторону груди, — возле соска… Видите темно-фиолетовое пятно?

Горшков, достав из кармана пиджака лупу, наклонился, разглядывая.

— Похоже на отпечаток губ, — следователь разогнулся.

— Вот именно. Поцелуй смерти, так сказать.

— Шутите?

— Какие уж тут шутки. Роковая мета. Что бы она значила?

— Может, и правда имеет отношение к причине смерти?

— Не будем гадать, будем обосновывать научно.

Вскрытие показало паралич мозга от проникновения в кровь неизвестного яда.

Патологоанатом руками развел:

— Впервые сталкиваюсь. На теле — ни малейшей точки, через которую яд мог бы попасть в кровь.

— А отпечаток? — спросил Горшков.

— Обыкновенный поцелуй. Губная помада совсем свежая. Если не жена, значит, любовница, — предположил врач.

— Жена на момент убийства отсутствовала, мы проверили. Ее рейс действительно окончился в полшестого утра. А смерть наступила, как вы утверждаете, от полуночи до двух часов… Будем искать любовницу. Дай-то Бог, чтобы она была. А то, может, просто девочка на ночь…

На вежливый вопрос следователя вдова сначала вспыхнула, потом побледнела.

— Да вы что? Сережа не такой, он не изменял мне!

— Посмотрите на снимок. Неужели вы не верите собственным глазам? Это отпечаток губ с темно-фиолетовой губной помадой, с очень своеобразным запахом. Если это сделали не вы, значит — другая.

— Да, похоже… — выдавила Зинаида, не зная, куда девать глаза: она тоже пользовалась темно-фиолетовой губной помадой.

— Чтобы разрешить ваши сомнения, проведем небольшой эксперимент, — Горшков говорил как бы между прочим, почти равнодушно, а сам думал: а чем черт не шутит? — Приложите к губам.

Женщина без малейшего колебания «поцеловала» квадратик бумаги, покрытый тонким слоем специальной бесцветной краски. Через несколько минут они снова встретились в кабинете Горшкова.

— Увы, ничего общего, отпечатки неидентичные. Да и запах…

— Другая? Не верю! Не может быть… — Зинаида заплакала.

В гостинице «Центральная» уборщица обнаружила труп мужчины средних лет в обнаженном виде на постели. Прибывшая на место происшествия следственная группа после опроса сотрудников выяснила следующее. Постоялец вернулся в номер после полуночи, был выпивши, и дежурной, у которой он брал ключ, показалось, что в оттопыренном кармане брюк у него бутылка; в руке он держал коробку конфет. В номере действительно на круглом столе стояли недопитая бутылка коньяка, стакан, раскрытая коробка конфет без одной конфеты. Выглядело как ужин в одиночестве, ибо никаких следов пребывания в номере посторонних не было, если не считать темно-фиолетовой меты на левой стороне груди возле соска. Отпечатки идентифицировали, все они принадлежали хозяину номера. Труп отвезли в морг. Отпечаток губ по форме оказался идентичен первому — на теле Вехова Сергея Ивановича. И запах тот же. Вскрытие показало паралич мозга — от неизвестного яда. Следователю Горшкову прибавилось еще одно аналогичное дело.

Он опросил всех живущих на первом этаже гостиницы. И одна женщина, преодолевая стыдливость, призналась, что, выходя во втором часу ночи из номера своего знакомого, она заметила женский силуэт в чем-то длинном и блестящем.

— Женщина шла или стояла?

— Стояла. Возле окна в конце коридора.

— А потом?

— Она исчезла. Я еще раз глянула туда, открывая дверь своего номера. Даже подумала, что показалось…

Горшков поспешил к окну. Оно было приоткрыто. Вынув лупу, он внимательно обследовал подоконник и был вознагражден комочком земли, который осторожно ссыпал в целлофановый пакет. Выйдя из гостиницы, подошел к окну с улицы. Вполне можно спрыгнуть, и никаких следов — кругом асфальт. Торец гостиницы выходил на тротуар, людное место. «Неужели теплеет? — вспомнилась Горшкову детская игра в «холодно — горячо». — Зачем припозднившейся гостье вылезать через окно? Теперь не столь суровые нравы. А вот если она преступница!..»

Анализ земли показал, что это особый чернозем. Именно такой образец фигурировал у Горшкова по делу об убийстве на кладбище. Чернозем завозили с пятидесятого километра специально в место вечного покоя, им посыпали могильные холмы, на которых потом буйно зеленела трава и вырастали пышные цветы. Кладбище выглядело ботаническим садом.

«Ну и что с того? Та женщина, что ушла через окно, была недавно на кладбище, возможно, в тот самый день, когда совершено убийство. Какая здесь связь? Разве трупный яд? Но специалисты утверждают, что в чистом виде яд не существует. В организм человека он мог бы попасть через поврежденную кожу, через слизистую оболочку… Допустим, эта женщина, которую видела свидетельница, имеет отношение к смерти обоих мужчин. Возможно, они были близки с ней. И, разумеется, были поцелуи. Если допустить, что яд содержится в ее слюне, то мог бы поцелуй оказаться смертельным? А мета на груди? Зачем? Мистика какая-то. Слава Богу, мы имеем дело с живыми людьми или с трупами, но не с выходцами с того света. Надо искать женщину. «Шерше ля фам», как говорят французы. Возможно, ее показания прольют свет на эти загадочные убийства», — размышлял Горшков, сидя в прокуренном кабинете на втором этаже здания городской прокуратуры.

Рано утром его разбудил назойливый телефонный звонок.

— Горшков у телефона.

— Срочно выезжайте, машина выслана…

Во дворе добротного частного особняка, обнесенного высоким забором, ютился небольшой домишко с одним окошком. Светало, но и в домике, и в особняке горел электрический свет. Горшков миновал двор и, войдя в распахнутую дверь, оказался в единственной комнате. Он обвел взглядом представшую перед ним картину. Двое сотрудников в присутствии понятых осматривали место происшествия, судмедэксперт — труп, фотограф делал снимки обнаженного до пояса мужчины, раскинувшегося на низкой тахте.

В левом углу комнаты стоял рукомойник; электроплитка на табуретке, обшарпанный кухонный стол, покрытый изодранной клеенкой; еще одна табуретка. На столе — початая бутылка портвейна, открытая банка кильки, нарезанный большими кусками хлеб. Все остальное пространство комнаты было занято картинами. Они лежали, сваленные в кучу на полу, висели на стенах. Старый, местами протертый линолеум, потерявший первоначальный цвет, был заляпан красками. Здесь явно жил нищий художник, непризнанный гений.

— Жек, похоже, опять твой труп, — сказал Борис Николаевич, только что закончивший осмотр тела. — Видишь мету?

Горшкова звали Евгением, но все почему-то по-уличному называли его Жеком. «Почти Джек, как собачья кличка», — обижался он, но вслух не высказывался — из природного добродушия. Он был медлителен, даже вял в движениях, и действиям предпочитал размышления. И не без успеха. Пока другие следователи отрабатывали одну версию за другой, расходуя, иногда впустую, силы и энергию, он старательно, по частям, по кусочкам, по крупицам складывал одну-единственную версию преступления и неукоснительно следовал ей до конца. И оказывался победителем. Сейчас он ощутил растерянность: третье убийство за неделю. Неужели опять яд?

Он не мигая глядел на темно-фиолетовое пятно возле соска. «Ну, допустим, убийца — женщина, допустим, она каким-то невероятным способом отравляет жертву ядом. Но зачем оставляет этот отпечаток? Может, именно в нем разгадка преступлений? Но где и как она добывает яд? В какой адской лаборатории?» Он наконец оторвал взгляд от трупа, посмотрел на судмедэксперта.

— Почти уверен, что после вскрытия обнаружится тот же диагноз — паралич от яда, — заявил Борис Николаевич.

— Пожалуй, да, — Горшков кивнул. — Он тоже выглядит спящим.

— Усыпили — поцелуем? — Доктор накинул на труп простыню.

— Есть что-нибудь интересное? — обратился Горшков к оперативнику, составлявшему протокол осмотра места происшествия.

— Чужих отпечатков много, ничего удивительного, художники — народ общительный. Проверим, сличим…

— А где стакан? Из чего он пил?

— Стакана не обнаружено. Пил, вероятно, из горлышка, бутылку я передам в лабораторию. Да, Евгений Алексеевич, на подушке был длинный черный волос, я думаю, женский. Хозяин хотя и длинноволосый, но блондин. И знаете, запах странный…

— Чем же?

— Тем, что это не шампунь, не духи, а вроде землей тянет. Нос у меня, сами знаете…

Да, Горшков знал, что его коллега из утро, Арсений Дроздов, три года назад работал дегустатором на винном заводе, едва ни спился, мать вовремя остановила. Он оказался весьма ценным кадром для органов: свой «нюхач». Почище ищейки работал, разбираясь не только в запахах спиртных напитков.

— Действительно странно, — задумчиво согласился Горшков. — А можно ли по запаху определить состав земли?

— Если запах, должны быть и микроскопические частицы пыли.

Горшков вспомнил тот чернозем с кладбища. Нечего сказать, совпадение… Он был почти уверен, что и здесь обнаружится чернозем. Интуиция опытного следователя редко когда его подводила. А тогда — убийца имеет прямое отношение к кладбищу. Или часто бывает там, или живет по ту сторону забора и, чтобы не обходить большую территорию, напрямик ходит. Отсюда и земля. Но как могла женщина запачкать волосы? Может, упала? Похоже, придется иметь дело с маньяком в женском образе, то есть маньячкой. Для них характерно оставлять какой-нибудь знак: например, этот отпечаток. Помнится, один маньяк-мужчина вырезал у жертв языки.

Жертвы скорее всего случайны, между ними нет никакой видимой связи. Первые двое навряд ли были знакомы между собой; один из них местный, второй — командированный. А этот вообще из ряда вон. Художник. Если бы у неизвестной был повод мстить за что-то содеянное этими людьми в прошлом, допустим, они, каждый в отдельности, причинили ей зло, то неужели жертвы были бы так беспечны, встретившись с ней? Или она изменила внешность и они ее не узнали? Но мститель обычно не довольствуется просто местью, предпочитая некоторую театральность при совершении акта возмездия: «Подлец, я поклялась убить тебя! Этот час настал…» Убийства из мести предполагают удовлетворение чувства ненависти к злодею, желание увидеть его жалким, униженным, беспомощным, молящим о пощаде, а значит — акт возмездия обязательно будет продолжительным, ничего общего не имеющим с убийством в состоянии аффекта. Трудно предположить то или другое в этих трех случаях. Иначе — жертвы должны были сопротивляться.

Размышляя, Горшков ходил взад и вперед в узком пространстве между тахтой и стеной. Внезапно взгляд его упал на стоящий в углу мольберт. Он подошел ближе. Странная картина оказалась перед ним: беспорядочные мазки черной краской на листе ватмана. Он окинул взглядом несколько готовых картин на стенах. Пейзажи и портреты в цвете, изящные карандашные наброски мужских и женских лиц. Стоп, что-то здесь не то. Он достал из кармана лупу, нагнулся к ватману. Под черными мазками кое-где виднелись четкие карандашные линии, но рисунок разобрать было невозможно. Черт побери, неужели портрет убийцы? Но кто замазал? Сам художник или — она? Он посмотрел на палитру: в черной краске была расплющена кисть.

— Сеня, прихвати-ка эту кисточку… И этот лист…

Уже совсем рассвело, свет выключили, пригласили хозяйку особняка. Любовь Николаевна Глушницкая оказалась весьма немногословной особой, на вопросы отвечала неохотно, с явным нежеланием впутываться в скверную историю с квартирантом.

— Любовь Николаевна, пока меня интересует лишь вчерашний вечер, вернее, ночь. Когда вернулся ваш квартирант, с кем, уходил ли от него кто-нибудь и когда? Был ли это мужчина? Или женщина?

— Я вообще-то не из любопытных. Да и некогда заниматься подсматриванием, у меня больная мать на руках. Услышала, калитка хлопнула, подошла к двери, приоткрыла через цепочку: мало ли что. Он не один был, со своей девкой, она его чуть не волоком тащила, назюзюкался, видно, как следует.

— В котором, примерно, часу это было?

— Около часу.

— Вы всегда так поздно спать ложитесь?

— У меня бессонница; бывает, и до утра не сплю. Как сегодня.

— Вы знаете эту девушку?

— Зачем она мне? Их у Славы не перечесть. Правда, последний месяц только эта ходила. Видела ее несколько раз и слышала, как он называл ее Мариной.

— Она брюнетка или блондинка?

— Волосы черные, длинные, красивая…

— В чем одета была, не заметили?

— В чем-то длинном, блестящем, похоже на плащ.

Горшков ощутил зуд в кончиках пальцев: неужели? Нет, не может быть! Слишком легко и просто.

— А когда ушла, не слышали?

— Нет, я была в дальней комнате.

— А ваша мать?

— Она парализована.

— Простите, — он нахмурился, вздохнул сочувственно. — А труп вы обнаружили…

— Светать начало, я выглянула в окно, а у Славика свет горит. Мне показалось странным. Пьяный он никогда не пишет, спит как убитый до полудня. Работает только трезвый. Вот я и решила взглянуть. Думаю, если он забыл свет выключить, то она-то должна была это сделать. Дверь не заперта была, я вошла, покричала его, не шевелится, Марины нет как не было; мне не по себе сделалось, подошла к изголовью, подняла простыню…

— Вы его не трогали?

— Что вы, конечно нет! Сразу побежала к телефону, вызвала милицию…

— Фамилию девушки вы, скорее всего, не знаете?

— Нет. Слава говорил как-то, что часто бывает в кафе «У Пегаса». Вроде недалеко где-то. Может, там ее знают.

— Спасибо. Возможно, придется вас еще побеспокоить. Хозяйка промолчала, лишь недовольно поджала губы. По дороге в прокуратуру Горшков усиленно размышлял. В первом случае женщину никто не видел, во втором — видели женский силуэт, а в третьем — что? Убийца поймана? Встречаясь с художником, между делом укокошила двоих мужиков? Кладбище, яд. Возможен ложный след. Ядовитая слюна, конечно, чушь собачья. Может, все-таки шприц? Марину я, конечно, найду, прямо сегодня вечером и отправлюсь к «Пегасу».

Отпечатков на кисти не оказалось, были явно стерты. Под инфракрасными лучами, направленными на лист ватмана, проявился четкий карандашный рисунок женского лица, незаконченный.

Все материалы по делу об убийствах шли с пометкой «Срочно!» Еще до обеда Горшков побывал с фотографией, снятой с ватмана, у Любови Николаевны.

— Это она, Марина.

— Не появлялась?

— А зачем? Она обычно в темноте прилетала, как ночная бабочка.

Осмотрев переполненное кафе, Горшков среди посетителей девушки, похожей на Марину, не обнаружил. Он подошел к бармену, молодому, круглолицему парню, показал фото.

— Вы знаете эту девушку?

— Маринка. Это Славика работа, да?

— Да, Славика. А фамилию Марины случайно не знаете?

— А что, у Славика не могли спросить? Нилова ее фамилия.

В дверь постучали.

— Да! Войдите! — Горшков встал из-за стола.

Вошла Марина Нилова, красивая темноволосая девушка в длинном серебристом плаще с капюшоном, откинутым на плечи.

— Присаживайтесь.

— А что случилось? — Она присела на край стула.

Горшков подумал, что на рисунке Марина выглядит значительно моложе, в натуре — ей под тридцать. Задавая обычные вопросы — фамилия, имя, отчество, возраст, место жительства, — он заполнял бланк протокола. Девушка отвечала спокойно, четко, без лишних слов.

— Вам знаком Вячеслав Горин?

— Славик? Да.

— Какие между вами отношения?

— Нормальные, дружеские.

— И только?

— Мы с ним встречаемся, если вас это интересует.

— Да, интересует. Когда вы его последний раз видели?

— Что-то случилось? Вы меня пугаете!

— Минутку, я вам задал вопрос.

— Позавчера. Вернее, вчера. Да, да, вчера. Он перебрал немного, и я проводила его домой.

— И часто вы это делали? Или только вчера.

— Ну что вы! Довольно часто за последнее время, у него депрессия.

— Как долго вы оставались у него?

— Обычно я остаюсь до утра, но в этот раз он был сильно, по-свински пьян, и мы поссорились…

— И вы замазали свой портрет?

— Рисунок? Ну что вы, зачем? Мне нравился этот набросок.

— А он сам не мог это сделать?

— Не думаю. Рассердилась я, а не он.

— Расскажите подробно, что между вами произошло.

Марина в тот вечер чувствовала себя неважно, была раздражена. Она начинала разочаровываться в своем любовнике. Болтун и пьяница, а ей хотелось серьезности в их отношениях. Его остроумные, едкие реплики действовали на нервы. Чувствуя себя благодетельницей, она все же довела его до дому. Если бы не эта проклятая бутылка, ссоры, возможно, не произошло бы. Ее буквально скривило от отвращения, когда он ногтем сорвал пробку и стал пить прямо из горла. Ну, это уж слишком, подумала она и назвала его свиньей. Он ответил тем же. Ах так, возмутилась она, и это благодарность за то, что она привела его домой? Он завалился на тахту и стал бурчать, что ему надоела ее опека, что он достаточно взрослый и в ее упреках не нуждается. Она в сердцах хлопнула дверью и ушла.

— А свет? Вы выключили свет?

— Ну, разумеется, Славик уже засыпал.

— Скажите, Марина Владимировна, это, правда, к делу не относится, вы любили этого человека?

— Не знаю. Он хороший и талантливый, жалко, что он губит себя. Что же все-таки случилось? Он попал в беду?

— Горин мертв.

Марина побледнела, с минуту помолчала и тихо спросила:

— Сердце? Он много пил в последнее время.

— Увы, не алкоголь явился причиной его смерти. — Горшков постарался коротко описать то, о чем он думал не переставая. — Да, Марина Владимировна, вы случайно не были на кладбище в последнее время?

— Была. Три дня назад… Я хожу к сестре, она умерла три года назад. Как раз в день ее смерти.

— Ну что ж, на сегодня наша беседа окончена. Прочитайте и подпишите.

Он был уверен, что девушка невиновна, хотя полностью исключить ее причастность не имел права. Пока факты были против нее. Она — последняя, кто видел Горина живым.

— Да, простая формальность, — небрежно бросил он, доставая из ящика стола квадратик бумаги. — Приложите губы, пожалуйста. Кстати, какого цвета помадой вы пользуетесь?

— Вы меня подозреваете? — Марина глядела на него с обидой. — Я вообще не пользуюсь помадой.

— Наоборот, я убежден в вашей невиновности.

Девушка приложила губы, после чего тщательно вытерла их носовым платком. Она ушла, а у него перед глазами еще долго стояло строгое лицо с темными глазами и не тронутыми помадой губами. Кто же замазал рисунок и почему? Стер отпечатки с кисти. Зачем? Не за тем ли, что их можно опознать? Он поднялся, положил волос, снятый с плеча девушки, когда он провожал ее до двери, в целлофановый пакетик и отправился в лабораторию. Волос оказался идентичен снятому с подушки, отпечатки губ сходны по форме, но и только. На всех трупах был один и тот же «поцелуй смерти», как они окрестили роковую мету. Волос, несомненно, принадлежал Ниловой, и земля вполне могла попасть на него — убирала могилу, наклонилась низко и не заметила, как прядь запачкалась. И на подушке он мог пролежать три дня. Вряд ли Горин ежедневно прибирался в доме. «Красивая и, видимо, не очень счастливая», — думал он по дороге домой.

Рано утром в трубке раздался голос прокурора:

— Вы что, трупы коллекционируете?

— А что…

— Немедленно выезжайте в сквер Ветеранов. Как закончите, ко мне с докладом.

Сквер Ветеранов находился в ста метрах от кладбища. «Снова кладбище», — уныло подумал Горшков, останавливая возле дома такси. На этот раз труп обнаружил дворник, подметавший по утрам аллеи. «Жигули» прятались под раскидистым деревом, недалеко от памятника Неизвестному солдату. Спинка переднего сиденья была откинута, тело лежало навзничь, ноги были слегка согнуты в коленях.

— Увы! — Борис Николаевич развел руками. — Неделя слишком урожайная на смерти.

— Опять? — Горшков растерянно моргнул, вынул лупу, наклонился над трупом: тот же самый, уже знакомый отпечаток. — О Господи, это действительно слишком! — Обратился к Дроздову: — Сеня, это не комната, не дом, это сквер — место многолюдное. Не может быть, чтобы не было ни одного свидетеля. Молодежь бродит, собак выгуливают… Разбейся в лепешку, но найди. Дай сообщение в газету, в раздел криминальной хроники. Только народ не пугай, об остальных трупах ни слова, сообщи о последнем. По телеку пусть объявят. Одним словом, действуй!

— Евгений Алексеич! — окликнул Сеня, когда Горшков повернулся, чтобы уйти.

— Ну что еще?

— Вот, — Сеня протянул кусочек ткани серебристого цвета. — Вроде у свидетельницы по делу Горина похожая ткань…

Горшков, не веря глазам, щупал и мял клочок мягкой ткани, даже зачем-то понюхал его.

— Чувствуете, тоже землей пахнет?

«Неужели Нилова — убийца? А может, я не в своем уме? Кошмар какой-то… Но разве этот клок, наверняка выдранный из ее плаща, не доказательство ее присутствия в этой машине? Нет, нет, — его разум изо всех сил противился очевидному факту, — мало ли в городе таких плащей?..» И тут он припомнил, что его впечатление от роскошного серебристого плаща было как раз обратным, что эта вещь далеко не ширпотреб, скорее наоборот — единственная в своем роде. Он решил выяснить, поступали или нет в продажу такие плащи. Ответ компетентных инстанций был однозначен: ничего похожего, по крайней мере, за последние десять лет, в промторговле не было, ни в продаже, ни на базе. Горшков не отступился, он должен доказать, что Марина не причастна к убийствам. Это какое-то жуткое совпадение. Или мистическое… Что еще хуже, ибо оно из области нереального, чему нет места в следственной работе. Оставалась надежда на свидетелей. И они не замедлили появиться.

Незадолго до обеда в кабинет Горшкова постучали. На его приглашение вошла молодая пара.

— Чем обязан?

— Мы прочитали в газете… — начал парень.

— Мы проходили мимо, гуляли… — сказала девушка.

— Присядьте, пожалуйста, и давайте по порядку: один рассказывает, другой поправляет или дополняет.

К рассказу приступила девушка:

— Я ее хорошо разглядела, в машине горел свет. От того места фонарь далеко. А мы прошли совсем близко, я боялась споткнуться, а от машины падал свет. Девушка не очень молодая, но красивая — черные распущенные волосы, очень белое лицо, наверное, сильно напудрена. И, знаете, плащ такой серебристый, будто инопланетянка…

«Насмотрелась фантастики», — с иронией подумал Горшков, но сердце предательски. дрогнуло: Марина?!

— Что они делали?

— Сидели на переднем сиденье, наверное, разговаривали, мужчина улыбался.

— Вы бы узнали эту девушку?

— Конечно! — воскликнули оба разом.

— Посмотрите внимательно эти фотографии, — он протянул им пачку снимков. Секунда, другая, и снова — оба разом:

— Вот она!

Рука Горшкова дрогнула, когда он взял у девушки фото. Он уже знал, кто на нем.

— Герасим Александрович, можно?

— Заходи, коллекционер.

Прокурор сидел хмурый, с потухшей папиросой во рту.

— Ну, что скажешь?

— Я… есть одна подозреваемая…

— Почему до сих пор не задержал?

— Я вот и пришел за вашей санкцией.

— Что это ты, Горшков, вдруг мямлить стал? Раньше за тобой такого не водилось. Боевой был, напористый. В чем дело?

— Понимаете, Герасим Александрович, я не уверен в ее виновности. Даже считаю, что она совсем не причастна к убийствам. Но факты говорят против нее.

— Ну, знаешь! До сих пор считалось, что именно факты играют главную роль, когда речь идет о виновности или невиновности.

— Дело в том, что самый главный факт — отпечаток «поцелуя смерти» — говорит о невиновности Ниловой.

— Подозреваемую следует задержать. Если убийства прекратятся, значит, ваша невиновная виновна. Не исключаю, что Нилову хотят подставить. Правда, непонятно, с какой целью. Ну а если убийца все же она? Тогда мы рискуем обнаружить еще один труп, оставляя ее на свободе.

— Вас опознали по этому снимку — с рисунка, — с горечью сказал Горшков, когда задержанную ввели в кабинет. — Будет, конечно, еще опознание. У нас не один свидетель.

— Где это произошло?

— В сквере Ветеранов, возле кладбища.

— Но я ни разу не была там! — Марина расплакалась.

«Что за проклятье или наваждение? Я верю ей — вопреки всем фактам. Она не способна на преступление. Я должен найти настоящую убийцу. Это мистификация какая-то», — мучился виной Горшков за то, что поступил против своей воли, позволив задержать Нилову.

До поздней ночи он просидел в архиве, перебирая картотеку с отпечатками губ. Ничего похожего. Уже собираясь поставить на место последний ящик, увидел вместо карточки конверт с надписью «Сенцов». Это же его предшественник! Пашка Сенцов! А что в конверте? Он осторожно вытащил сложенный вчетверо женский носовой платок из белого батиста. Развернул — и глаза полезли на лоб: на платке был запечатлен «поцелуй смерти». Он принюхался: запах тот же! Откуда это? Чей? По какому делу проходил? Срочно разыскать Сенцова!

Сенцов ушел из прокуратуры в связи с каким-то закрытым делом. Подробностей Горшков не знал, не было случая расспросить. Отношения, правда, между ними были приятельские, но друзьями они не были. Горшков и тогда работал следователем, а Сенцов — старшим следователем. После ухода Павел Петрович устроился инструктором по плаванию в центральный плавательный бассейн. Несмотря на бороду и усы, выглядел моложаво.

— О, кого я вижу. Привет, старина!

Они обнялись, как старые добрые знакомые, не один год проработавшие вместе, хотя и в разных группах.

— Здоров, Паша! — Горшков искренне радовался встрече, да и настроение было приподнятое в связи с находкой.

— Какими судьбами?

— Да вот зашел проведать, как ты тут…

— Темнишь, Жек. Выкладывай уж, как на духу. Чем смогу, помогу.

Они сидели в маленькой комнатушке, куда не доходил шум из бассейна.

— Об этом хотел спросить, — сказал Горшков, доставая из папки конверт.

Павел мгновенно изменился в лице, нахмурился, видимо, неприятные воспоминания были связаны с этим платком в конверте.

— Так и лежал в картотеке?

— А куда денется? Своего часа дожидался.

— Но зачем он тебе понадобился?

— Отпечаток?

— Ну да.

Горшков кратко, но четко описал все четыре убийства, показал все снимки с одинаковыми отпечатками губ.

— Но этого не может быть! — в сильном волнении выкрикнул Сенцов. — Ведь в природе не существует двух людей с одинаковыми отпечатками!

— Знаю, — удивленно подтвердил Горшков. — Но почему двух? Все отпечатки принадлежат одной женщине.

— Исключено. Эта женщина мертва, три года назад ее сбила машина. Насмерть.

Лицо Горшкова выразило крайнюю степень изумления, потом растерянности.

— Но… — неожиданная мысль пришла ему. — Слушай, а если это штамп?

— Не понял.

— Ну, кто-то сделал слепок с губ трупа три года назад, а теперь, изготовив штамп, использует его после убийства, чтобы навести на ложный след. Ведь я мог не знать об этом конверте! Понимаешь? Это просто случайность!

— Наша работа наполовину состоит из случайностей. А в твоей идее что-то есть. Хотя и возникает сразу несколько вопросов. Почему именно с этого трупа? Случайность? Почему именно через три года используют этот отпечаток? Но самое главное: какова цель всех этих убийств? Общего, кроме пола, между жертвами нет. Ты предполагаешь, что маньяк… Но мания, навязчивая идея — это болезнь, умственное расстройство, патология мозга. Ни один маньяк, я уверен, даже не догадается насчет ложного следа. И потом, женщина-маньяк… Ученые считают, женщин — маньяков на сексуальной почве не бывает.

— Скажи, а та покойная была связана с делом, которое ты вел?

— Да. Ее звали Ангелина Полокова!

— Расскажи подробнее.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Дело начало раскручиваться с убийства мелкого торговца опиумом. Как это часто бывает, он завел тайно от Хозяина свои каналы сбыта по завышенной цене — разницу клал себе в карман. Успел поживиться, пока кто-то не стукнул Хозяину. Применили пытки, но добиться признания не удалось. Малого прикончили, пожалели, как выразились сообщники на суде, так как после пыток он остался бы калекой. Короче, влез я в это дело по уши. Пришлось злачные места посещать, ну, то да се, сам знаешь. И вот вышел я — не сразу, конечно, — на Хозяина, взял, как говорится, след. Но подходов к нему никаких. Авторитетная фигура, высокое положение, женат, двое отпрысков. Все есть — полная чаша ему отмерена Господом. Зачем ему это? Так рассуждал я, не зная этого человека. Впоследствии, после его смерти, я многое узнал о нем от жены, сослуживцев. Но больше всего от друга его детства, которое прошло в детдоме. Он был очень жесток, честолюбив, властен и безжалостен, а главное — умен. Позже, повзрослев, одним усилием воли смягчил свои недостатки, превратив их в достоинства: жестокость — в жесткость и твердость, честолюбие — в здоровый карьеризм, ну и так далее. К его разочарованию, должность, хотя и высокая, не позволила ему в полной мере реализовать свои потребности, выражаясь фигурально, «казнить и миловать». И он занялся наркобизнесом. У меня столько нитей было в руках! Любую потяни, и обязательно на шишкаря выйдешь. Вовремя меня отстранили от дела, все спустили на тормозах. Явное убийство квалифицировали как самоубийство. Я и ушел — в знак протеста.

— Да, характер у тебя. Не жалеешь?

— Жалеть не жалею, но скучаю. С удовольствием изловил бы твоего убийцу. Э-эх, да что говорить! Слушай лучше дальше. Любовницей Хозяина и была Ангелина. Как она рыдала, как руки заламывала! А убила-то она. Я был уверен на сто процентов. Но коли самоубийство, то и преступника нету. Красивая была женщина. Я даже влюбился чуть-чуть, когда впервые ее увидел. Еще до того, как пришлось познакомиться поближе, — Сенцов вздохнул, помолчал. — Она обладала даром притягивать к себе людей. Она наверняка была в курсе дел Хозяина. Впрочем, это давно уже не имеет никакого значения.

— Но почему ты заподозрил ее в убийстве? Каким образом, кстати, покончил с собой Хозяин?

— Он отравился. Она его отравила. Это произошло на его даче. Жена приехала, как они договорились заранее, в субботу утром и обнаружила его мертвым. Он полулежал в кресле, на столике — пустая рюмка, неполная бутылка коньяка, записка: «Все кончено».

— Но это действительно похоже на самоубийство! — протестующе воскликнул Горшков.

— Похоже, да! Но не таким человеком был Хозяин. Он не был трусом, обожал риск, экстремальные ситуации. Именно в то время, когда он каким-то образом узнал, что на него вот-вот выйдут или уже вышли, он и должен был ринуться в схватку. Ради острых ощущений он и жил. И Ангелина скорее всего первой — у женщин интуиция тоньше — почувствовала, что пахнет жареным. И она испугалась — сначала, а потом приняла решение: подставить Хозяина и сохранить капитал. Вполне допускаю, что она попыталась уговорить его покончить с собой, ведь записка написана им собственноручно, и возможно, он даже поддался вначале на ее уговоры и написал эти два слова. Но наверняка передумал! И тогда она покончила с ним, потому что знала, что и ей не выйти сухой из воды, если его арестуют. Знала и то, что он-то как раз может выкрутиться, что ее также не устраивало. Вероятно, она жаждала свободы от любовника, но с его деньгами расставаться не желала. Я много думал тогда обо всем этом.

— Выглядит весьма правдоподобно, но было ли так на самом деле? — заметил Горшков. — Ну а деньги вы изъяли? Описали имущество?

— Я же тебе сказал, делу не дали хода — закрыли за недостатком улик.

— А записка?

— Под влиянием депрессии из-за неприятностей на работе. А они действительно были: злоупотребление служебным положением. Так что о наркотиках даже и не пикнул никто, и мне запретили категорически. Я, правда, подумывал все же самовольно заняться Ангелиной, а ее машина сбила. Может, и не случайно.

— Так, а платок? Как он к тебе попал?

— Каюсь, украл. Подумал, авось пригодится. Но не пригодился.

— Может, и пригодится еще. А при каких обстоятельствах украл-то?

— Понимаешь, пришла она с покойным прощаться. Я, разумеется, там был и весьма пристально за всеми наблюдал, в том числе и за ней. Постояла она, платочком глаза потерла, выждала, пока все удалятся, сама тоже направилась к выходу из комнаты и вдруг быстро вернулась, накинула свой платочек на лицо покойного и через него запечатлела поцелуй в губы. Выходила, спешила очень, сунула платок в карман плаща, а уголок торчать остался. Я и воспользовался. Да-а, хотел бы я с ней встретиться на том свете…

— Ну, почему же на том? — брякнул вдруг Горшков.

Сенцов вздохнул печально.

— Потому что на этом не получилось. Ну, помог я тебе?

— Понимаешь, когда нашел этот платок, обрадовался, что близок к разгадке преступлений, что убийца почти у меня в руках. А сейчас такое чувство, что я совсем запутался и, возможно, вообще не найду убийцу.

— Ну а та девушка, которую задержали?

— Теперь я еще больше уверен, что она непричастна. Кто-то умный и опытный подводит ее под монастырь, подсовывая улики: волос, клок ткани, земля с кладбища. А показания свидетелей? Могла быть в машине похожая на нее девушка? Могла. Но совсем необязательно, что именно она совершила убийство. Ведь эти двое видели обоих живыми, то есть до убийства. Похожая на Нилову девушка могла уйти, а после нее появилась другая… Конечно, все это нужно доказать. Ну, ладно, мне пора. Спасибо, — он протянул, прощаясь, руку.

Сенцов проводил его к выходу из здания.

Прошло несколько дней рутинной следовательской писанины: протокол задержания, протокол опознания, протоколы допросов. Молодая пара опознала Нилову и на очной ставке. Клочок ткани оказался от ее плаща, с подола.

— Гражданка Нилова, как вы можете это объяснить? — Горшков вынужден был обращаться к ней официально.

— Я совершенно не могу припомнить, когда и где зацепилась подолом. Неужели я не почувствовала бы, как рвется ткань… Может, кто-то вырвал, когда плащ висел в раздевалке на работе?

— Чтобы подбросить на место преступления?

— Ну, я не знаю. Мне кажется, это ваше дело — разобраться.

— А вы никому не давали поносить?

— Не имею такой привычки.

— Кстати, Марина Владимировна, — его голос смягчился, — а где вы приобрели такую нарядную вещь?

— Я два года работала в Германии, машинисткой в посольстве, там и купила.

— Ваш плащ — единственный в нашем городе, а может, и во всей стране.

— Ну почему же? Точно такой я присылала сестре.

— Которая умерла?

— Да.

— У нее были близкие, кроме вас?

— Нет, она жила одна.

— Значит, вы наследовали ее имущество?

— Ну, какое там имущество… Она жила в комнате от музея, где хранились устаревшие экспонаты, старая мебель. Там она и работала уборщицей. Я забрала лишь одежду и все сдала в скупку.

— И плащ, что вы ей прислали? — Горшков с жалостью смотрел на осунувшееся лицо девушки.

— Плаща не было. Но я нисколько не удивилась. Для ее скромного гардероба он был слишком роскошной вещью. Да и стесненность в средствах… Она, наверное, продала его.

— Когда вы отправляли ей посылку?

— Примерно за два месяца до ее смерти.

«Может, это и ниточка. Может, в купленном плаще и разгуливает убийца. Могла же она случайно встретить Марину, увидеть на ней в точности такой же плащ, в толпе или в транспорте вырвать клок… О Боже, какая только чушь не лезет в голову, когда хочется оправдать человека любым путем, даже самым фантастическим. Что делать, ума не приложу», — думал он, записывая показания.

Прошла неделя, пошла другая. Убийства были, но не такого рода, как эти четыре. «Неужели она? В таком случае мне остается только уволиться», — мучился Горшков. Нилова все отрицала. Прокурор давил на психику: «Закругляйся, Горшков, готовь обвинительное заключение. Все ясно как божий день. Такие-то на вид невинные и совершают самые тяжкие преступления». Горшков сопротивлялся, как мог: «Но мотивы. Где мотивы? Она полностью отрицает знакомства с жертвами, кроме художника Горина. Психически здорова, совершенно вменяема, я приглашал на консультацию профессора-психиатра. А способ убийства? А яд? Мистика». Прокурор настаивал: «Мотив мог быть один — месть всему мужскому полу. Допустим, кто-то один обидел ее, а она решила мстить всем, кто домогался ее, провоцируя их. А способ? Ну, в этом вопросе я не специалист, поговори с патологоанатомом, каким образом яд мог попасть в организм. Ее потряси, не церемонься. А этим отпечаткам не придавай значения. Может, это изуверская шутка. Штампик, как ты сам предположил. А то, что убийства подобного рода прекратились, разве не является само по себе доказательством ее вины?» Горшков на это пробурчал под нос, чтобы не вызывать гнев прокурора своим упрямством: «Дай-то Бог, чтобы они действительно прекратились».

Лицо убитого было изуродовано до неузнаваемости: по нему били чем-то тяжелым. Запекшееся кровавое месиво. Да и тело, сброшенное с шестого этажа, было бесформенным мешком с костями. Труп лежал на спине; из того, что было ртом, торчал пучок черных волос. Борис Николаевич, опустившись на колено, осматривал обнаженную волосатую грудь мужчины: «поцелуя смерти» не было. Продолжая осмотр, он обнаружил знакомое пятно на шее трупа.

— Есть! — Он вскочил на ноги в сильном возбуждении, крикнул фотографу: — Вадик, вот это пятно крупным планом, пожалуйста.

Горшков сгорбился, втянул голову в плечи: «Чему радуется?» Он пошел к подъезду, стал медленно подниматься на шестой этаж. Труп был выброшен из окна квартиры Ниловой. Там уже находились понятые и Дроздов. Горшков прошел на кухню. Здесь царили чистота и уют. Инородными смотрелись полупустая бутылка водки и стакан. В единственной комнате был бы идеальный порядок, если бы не перепачканная кровью тахта и подсохшие пятна крови, ведущие к слегка приоткрытому, но не запертому на задвижку окну. Побуревшие пятна, клочья волос, кусочки ткани от одежды — полно вещдоков, что именно через окно выбросили труп.

— Неужели никто из вас ничего не слышал? — обратился он к понятым — семейной паре из соседней квартиры.

— Мы — нет. На первом этаже свадьбу играли до самого утра почти. Вроде часа в четыре только угомонились. Я в пятом проснулся: тихо. С шести вечера у них музыка начала греметь.

— И что же, всю ночь гремела?

— Да, с небольшими перерывами.

— И никто не попросил прекратить?

— Они хорошие люди, перед свадьбой всех соседей обошли, просили не обижаться, дочка у них единственная, и молодые прямо сразу после вечера уезжают куда-то на Север, зять у них моряком служит.

«Шум — это минус, а народ — это плюс. Не может быть, чтобы никто из хозяев или гостей ничего не видел и не слышал. Да, работенка предстоит, — без энтузиазма подумал Горшков. — И при чем тут Маринина квартира? Что это значит? Топят ее или выручают? Неужели сообщница? Тогда многое проясняется, хотя и не все».

Пучок волос, торчавший изо рта трупа, по цвету и составу оказался идентичным волосу Ниловой. «Она что, ведьма? Вылетела через трубу, убила мужчину и опять вернулась в камеру? Так труб давно в помине нет, кроме частных домов. Да и ведьм вроде тоже не водится», — мучительные сомнения бередили мозг Горшкова. Он знал наверняка, что Нилова не могла совершить последнего убийства, так как содержалась под стражей в камере предварительного заключения. Но факты говорили о другом. Вот и протокол опроса жильцов подъезда.

«— Мне послышались громкие голоса за дверью, я тихонько через цепочку открыла ее. На площадке курили два парня из гостей и сквернословили. Я им замечание сделала: «Юноши, как не стыдно!» Они засмеялись и спустились вниз, где свадьба. Я услышала, как там хлопнула дверь. Не знаю даже, почему я продолжала стоять. Показалось мне, что сверху кто-то спускается. Ну, может, просто любопытство. Я живу на втором этаже, всех жильцов знаю, часто сижу возле подъезда на скамейке. Я ее сразу узнала: Марина с шестого этажа. Красивая девушка, волосы такие черные, по плечам распущенные. И плащ у нее очень уж необычный, прямо серебром переливается. Я ее хорошо разглядела, пока она по площадке проходила. Она, видно, торопилась, шла быстро, без шума. Я еще подумала, не хочет, чтобы знали о ее ночных прогулках, время-то за полночь было. Что ж, дело молодое. А до этого я ее давненько не видела; правда, и сама приболела, дома сидела».

«А что, мое предположение, пожалуй, не лишено здравого смысла. Настоящая убийца вполне могла выследить, где живет Марина. А если она узнала, что та находится в КПЗ, то попасть в пустую квартиру — дело нехитрое, имея определенные навыки. И гостя провести, как к себе домой, тоже при такой благоприятной ситуации не составило, как видно, труда. Убийство в этот раз зверское. Преступнице изменило самообладание? Но почему? Жертва сопротивлялась? Или было недостаточно времени и убийца спешила? Но большинство ран было нанесено уже трупу. Есть над чем поломать голову. И место «поцелуя» изменено. Вроде почерк другого человека. Кто же все-таки двойник: враг или сообщница?» — Горшкову случайно пришло в голову слово «двойник», и его даже на стуле подбросило: почти или полное сходство во внешности и одежде.

Вдвоем с Дроздовым они повезли подозреваемую Нилову к ней на квартиру. Девушка в растерянности бродила по комнате, вышла в тесную прихожую. Горшков неотступно следовал за ней.

— Недавно я потеряла ключ, — сказала девушка. — А может, украли.

— Как вы попали в квартиру?

— Взяла у соседей с пятого этажа, у них такой же замок.

— Вставили новый замок?

— Нет. У меня дома был запасной ключ.

— Марина остановилась возле тумбочки с зеркалом.

— А вот здесь, — она открыла верхний ящик, — у меня лежал пакет с прядями волос. Вот он!

И действительно, в ее руке оказался плотный пергаментный пакет. Девушка открыла его, пошарила внутри, достала прядку черных волос.

— Было намного больше. Я подстригалась сама месяц назад. Где-то слышала, что нельзя выбрасывать волосы на помойку, а то голова будет болеть. Вот я и не выбросила.

«Как все просто! Ключ украли, волосы взяли из пакета…» — думал Горшков, перелистывая протокол осмотра места происшествия.

Зазвонил телефон. Он снял трубку.

— Привет, старина! — раздался голос Сенцова. — Слушай, а сколько у тебя трупов?

— Уже пять, — безнадежно ответил он.

— А ты знаешь что-нибудь о секте поклонников Сатаны?

— Читал где-то, что на Западе есть такие.

— Отстаешь от жизни, Жек. Сатанисты и у нас давно существуют.

— К чему ты клонишь, Павел? У меня без сатанистов голова кругом, — недовольно сказал Горшков: нашел время буровить всякую чертовщину.

— Ну-ну, старина, не все так безнадежно, как тебе представляется. Я тут почитал кое-что, поговорил кое с кем, уж больно твои убийства похожи на ритуальные жертвоприношения сатанистов. Знаешь, после убийства они обязательно оставляют на теле жертвы какой-нибудь знак, например, выжигают шестерку. Это число Сатаны. А в твоих случаях — отпечаток губ. Поцелуй Сатаны!

— Мы назвали «поцелуй смерти», — машинально поправил Горшков, пребывая в странном состоянии между желанием рассмеяться, превратить информацию Павла в шутку, и желанием выругаться: что за бред!

— Вы по-своему правы. Поцелуй — и человек мертв. Очень похоже. Фанатики, маньяки — все психопаты. Говоришь, пятое убийство?

— Да. И очень зверское.

— Ну, еще бы! Три дня — до шестого октября.

— Ну и что?

— А то, что этот день — праздник Сатаны.

— Паша, а ты никак издеваешься надо мной? — сердясь, спросил Горшков.

— Ни в коем случае. Я рассказываю, что сумел узнать об этой изуверской секте. Новообращенный член должен принести в этот день к шести часам вечера кровь шестой жертвы, и все члены секты будут ее пить по очереди. Это именуется у них причастием Сатане.

— Неужели подобное существует?

— Увы! И поймать их очень трудно, никаких следов, кроме знака. Выходит, объявились в нашем городе. Сегодня второе. Убийца спешила, а жертва, возможно, сопротивлялась. Скажи, а земля опять была? Та самая?

— Да.

— А вы там были?

— И не раз. Дроздов несколько дней дежурил, а ночами ребята наведывались. Постоянно держать кого-то нет возможности, людей не хватает, как всегда. Ничего подозрительного не обнаружили. Может, земля — часть ритуала? — Он постепенно начинал свыкаться с мыслью о сатанистах: если допускал существование маньяка, то почему убийца не может быть фанатиком — поклонником Сатаны?

— Насчет земли ничего определенного сказать не могу, не читал, не слышал. Думается мне, кладбище все-таки имеет отношение к убийце. Каким образом, не знаю. Давай-ка я покараулю этими вечерами поблизости в машине. Вдруг появится?

— Ну а дальше?

— Попытаюсь ее разоблачить.

— Но как?

— Похоже, она высматривает одиноких мужчин, вот я и попадусь ей на глаза, завезу к себе, а там по обстоятельствам.

— В принципе, я не возражаю, но тебя надо подстраховать.

— Ни в коем случае. Сатанисты очень подозрительны. Я должен быть один.

— А если и тебе — поцелуй Сатаны?

— Я буду предельно осторожен, тем более у меня будет преимущество: я буду знать, кто она. — И Сенцов положил трубку.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

После второго трупа появилась мысль направить сыскарей по ложному следу, подставив в качестве подозреваемой Марину. Для этого надо было прикончить ее любовника. Бедняжка был пьян, и она сэкономила таблетку. Правда, пришлось включить свет, и тут она увидела рисунок. Со злостью заляпала черной краской, потом стерла с кисти отпечатки, чтобы не оставлять следов. Если бы не эта парочка в сквере, все шло бы, как было задумано. Марину подозревали бы, за ней бы следили, а она бы беспрепятственно продолжала свое дело. И вдруг — Марину сажают. А она нужна им на свободе. И времени — в обрез.

Незамеченной, она проникла в квартиру, бесшумно прошлась по ней, привыкая к незнакомой обстановке. Ни одна душа не видела, как через час она привела гостя. Все прошло бы как обычно, если бы этот гнусный тип не оказался сексуальным маньяком. Пенять нужно на себя, ибо в какой-то момент слишком расслабилась и потеряла бдительность: близился час триумфа. Она упустила миг, когда в глазах вроде бы мертвецки пьяного и уже засыпавшего мужчины вдруг вспыхнул безумный блеск и он накинулся на нее, подломил под себя, заткнул рот и стянул руки ремнем от брюк. Кричать она все равно бы не стала: не имела права. Он долго пользовал ее разными способами. Наконец захрапел, удовлетворив недюжинные потребности. Ей пришлось повозиться, прежде чем она смогла освободить руки, вытащить кляп изо рта. Лежала на полу, испытывая безумное желание разрубить насильника на части, выколоть глаза, отрезать уши и нос, вырвать язык, снять скальп!.. Но своевольничать она тоже не имела права, подчиненная железной воле Сатаны.

Бесшумно поднялась, подошла к тахте: насильник спал на спине, оскалив рот. Она с отвращением посмотрела на его безобразно волосатую грудь, это было выше ее сил. Наклонившись, с содроганием прижалась губами к шее. Спящий зашевелился, руки его потянулись к ней, и тут она потеряла контроль над собой. Сначала изо всех сил ударила его утюгом по голове, полилась кровь, и она дала волю ненависти к этому ублюдку. Он был мертв, а она, обезумев, все била и била его по лицу…

После убийства в квартире Ниловой Горшков не освободил Марину из опасения за ее жизнь. Он понял, что девушку все время подставлял под подозрение умный и хладнокровный убийца. Последнее же преступление, несмотря на показания соседки, совершенно отводило от нее все подозрения. Но почему настоящая преступница сначала наводила на след Ниловой, а потом внезапно совершила убийство, исключавшее участие подозреваемой, хотя и были налицо прежние улики: волосы, земля и поцелуй Сатаны — правда, в другом месте. Единственное отличие от первых четырех убийств: причина смерти. Не от яда, а от удара тяжелым предметом в область виска. Окровавленный утюг валялся возле тахты, отпечатки на ручке были тщательно стерты. А вдруг убийца захочет инсценировать самоубийство Ниловой, использовав ее в своих жутких преступлениях до конца — до последней, шестой жертвы? Зачем-то она нужна ей! Вот Горшков и взял на себя личную ответственность за жизнь симпатичной ему девушки.

— Гражданка Нилова, я нарушаю закон, задерживая вас под стражей больше положенного времени. Прошу вас: не подавайте жалобу. Еше три дня — и будете свободны. Хотя я обязан отпустить вас сегодня, сейчас…

— Вы считаете, что, оставаясь здесь, я буду в безопасности? — вдруг спросила Нилова.

— Да, — серьезно ответил следователь, слегка удивившись ее проницательности. — Если вы верите мне…

— Разумеется, я посижу еще, — просто согласилась Марина.

Отсутствие на свободе Марины создавало определенные проблемы. Придется ждать, пока ее выпустят. А пока надо выполнить последнее задание и быть готовой к вступлению в новую жизнь. Прошлая ночь, с полуночи до трех утра, оказалась неудачной. Город как вымер: ни одного позднего прохожего. Она даже прошлась фланирующей походкой возле ресторана, но люди выходили по двое, по трое, целыми компаниями. По тому, как косились в ее сторону местные проститутки, она поняла, что пора уходить, пока не появились охранники их участка — сутенеры. Ей не повезло ни возле гостиницы, ни на автовокзале. Взбешенная до предела, она вернулась ни с чем.

— Жек, после одиннадцати я буду возле кладбища, — позвонил Горшкову Павел. — Вся нечисть выходит на промысел после полуночи.

Горшков не принял легкого тона.

— Это опасно, Паша, очень опасно. Уж не знаю, стоит ли тебе встревать в это дело. Конечно, у тебя опыт, других моих ребят не сравнить с тобой. Может, все-таки подстраховать?

— А если спугнете? Надеюсь, я сам справлюсь с сатанисткой. Я все же склонен думать, что она обыкновенная женщина, хотя и фанатичка. Так что навряд ли Сатана придет к ней на помощь, когда я как следует скручу ее. Удалось бы только выведать о главаре. Уверен, что мозговой центр — мужчина.

— Мне эта мысль давно не дает покоя. Значит, ты уверен, что она появится на кладбище?

— Почти на сто процентов. Не забывай про землю. Да! Пусть гаишники поставят с обеих сторон улицы знак «Проезд запрещен». А то подцепит ее какой-нибудь ловелас вместо меня.

— Обязательно. Сейчас же договорюсь, часиков в десять соорудят заграждения, а то нашим «адским водителям» знаки нипочем.

Он проезжал на средней скорости мимо ворот кладбища уже пятый раз, когда из тени густой сосны возникла женская фигура с поднятой рукой. Он плавно притормозил.

— Не подбросите? Задержалась у друзей…

Не видя лица, Сенцов вздрогнул от грудного, слегка вибрирующего голоса: не может быть!

— Прошу, загадочная незнакомка! — И он, перегнувшись, открыл правую дверцу.

Женщина, шурша серебристым плащом, села. Ее лицо прикрывал капюшон. Павел вдруг заволновался до дрожи в пальцах. «Черт, возьми же себя в руки!» — усилием воли он подавил дрожь и уверенно взялся за руль.

— Куда прикажете?

— А может, нам по пути? — Она спешила: времени на флирт не было.

«Гляди-ка, да пташка сама стремится в клетку», — подумал Сенцов.

— Честно говоря, мне не очень-то хочется куда-то ехать на ночь глядя, да еще если к черту на кулички. Я живу недалеко, — сказал он, поворачивая на свою улицу. — А нельзя ли мне узнать ваше имя, прекрасная попутчица? — Он продолжал разыгрывать дорожного бонвивана.

— Боюсь, во мне сразу уменьшится загадочности. — Она была довольна, что попался водитель с квартирой, не придется терять время на поиски другого мужчины.

— Вы правы. Ничто так не прибавляет женщине загадочности, как отсутствие о ней данных, — задумчиво проговорил Сенцов, бросив мимолетный взгляд на попутчицу: наваждение не исчезало, а усиливалось; он знал, кому принадлежал этот чарующий голос.

— Нельзя сказать того же о мужчинах, — отреагировала она с легким смешком. — Чем больше о них знаешь, тем более загадочными они становятся.

— Прошу вас! Будьте как дома, — он пропустил ее вперед.

Сенцов был уверен, что не ошибся, хотя это было невозможно вообразить. Ведь три года назад он лично производил опознание трупа. Лицо было изуродовано до неузнаваемости, но ее все же опознали несколько человек — по другим приметам: волосы, рост, одежда. Господи Боже, какая удача, что она не сможет узнать его. Уйдя из прокуратуры, он отпустил усы и бороду, чтобы скрыть хотя бы часть уродливого шрама, которым его отметили, полоснув ножом по лицу, при последнем задержании. Благодаря этому его внешность сильно изменилась, даже хорошо знавшие его в прошлом люди при встрече отворачивались, не узнавая. Женщина откинула капюшон: черные волосы рассыпались по плечам. «Все такая же красивая», — он с искренним восхищением смотрел на гостью.

— И вы не боитесь с такой внешностью возвращаться так поздно одна? Вас могут обидеть. — Он почувствовал, как сердце зачастило: неужели не забыл, неужели увлечение живо?

— Неужели вы? — с наигранным испугом воскликнула она.

— Обидеть вас — преступление, — вздохнул он в совершенной растерянности.

Они прошли в комнату. Павел, пытаясь скрыть обуревавшие чувства, засуетился с вином и закусками. Гостья опустилась в кресло возле журнального столика, в одну из ножек которого был вмонтирован портативный «маг», размером с булавку. Расставляя посуду, он нажал кнопку, замаскированную под шляпкой одного из позолоченных гвоздей, украшавших мебель. Он любил роскошь и, прилично зарабатывая в должности инструктора, с нежностью обставлял свою «обитель от трудов праведных». У него изредка бывали гостьи. Если при первом знакомстве у них не возникало большой симпатии из-за шрама через всю правую половину лица, то, переступив порог его квартиры, они ахали — кто вслух, кто мысленно, в зависимости от воспитания, и их легкая приязнь, появляющаяся благодаря его галантному обхождению, мгновенно перерастала в безумную любовь. Вот бы остаться хозяйкой в такой квартире! Но он так и не женился, неосознанно тоскуя о ком-то. Неужели о ней?

Изредка роняя незначительные фразы, погруженные каждый в свои мысли и чувства, они выпили по бокалу легкого венгерского вина. Через несколько секунд, почувствовав недомогание, Павел откинулся на спинку кресла. Тело его будто парализовало, но мозг работал четко и ясно: «Она меня отравила. Я расслабился и потерял бдительность. Яд, конечно, в вине. Надо что-то делать». Он невольно скосил глаза на пустой бокал и услышал грудной вибрирующий смех:

— Да, да, яд был в вашем бокале. Я узнала вас, Павел Сенцов. Несмотря на маскарад. — Ее лицо приобрело жесткое выражение.

— У меня все настоящее, и шрам тоже, — возразил он. — Но вы умерли, Ангелина.

— Скажите, вы случайно оказались возле кладбища?

— Нет, я ждал убийцу, — Павел решил быть откровенным, сам не зная зачем.

— Вы боитесь…

— Я не хочу умирать так глупо.

— От этого яда вы не умрете, он оказывает временное парализующее или снотворное действие в зависимости от количества принятого спиртного. Но затем последует поцелуй Сатаны — и настоящая смерть. У меня есть немного времени, вы моя последняя жертва. Вас, конечно же, несмотря на близость смерти, одолевает любопытство — последнее, что умирает в человеке. Сделаю вам одолжение: удовлетворю предсмертное желание. Я — покойница. Да-да! Но сегодня в шесть часов вечера я оживу — уже насовсем, а не на три ночных часа, с полуночи до трех.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Я родилась с метой Сатаны — это шестерка на верхней губе. Раз в столетие во чреве обычной женщины бывает зачат от Духа Зла ребенок Сатаны. Но вмешался Бог, или Дух Добра: у моей матери родилась двойня: близнецы. Моя сестра Марина была воплощением Добра, я — Зла. Мать умерла сразу после родов, отец — через три года от «белой горячки». Мы оказались в детдоме. Я росла злым ребенком и ненавидела всех, и сестру тоже. Все тоже ненавидели меня, кроме сестры. Когда мне исполнилось шестнадцать, от меня сразу избавились, выгнав буквально на улицу. Марина осталась в детдоме воспитательницей в младшей группе. При получении паспорта я взяла фамилию матери — Полокова. А сестре под страхом смерти запретила где бы то ни было и кому бы то ни было упоминать о моем существовании.

«Я умерла, понимаешь?» — «Но если тебе будет плохо…» — «Мне не будет плохо никогда, а вот тебе, если я узнаю, что ты нарушила запрет, будет очень плохо, просто смертельно. Я ненавижу тебя, ты ошибка природы…» — «Но почему? За что?»

Я ударила ее по лицу кулаком и ушла. Не могла же я объяснить ей тогда, когда еще и сама не понимала, что это не обыкновенная человеческая ненависть, а вселенская — Зла к Добру. До недавнего времени я ничего не знала и о том, что я дочь Сатаны. Несколько лет, вырвавшись на свободу, я вела беспутную жизнь по городам и весям, предпочитая не гнуть спину, но иметь все для веселья и удовольствия. На красоту многие падки. У меня было много юношей и мужчин. Но я никого не любила. Они, кстати, и не нуждались в этом, отдавая предпочтение плотскому, а не духовному. Я их всех презирала, но пользовалась ими для своей выгоды. Я хотела накопить средства для обретения независимости от общества мерзавцев всякого рода. Но вскоре поняла, что моя мечта несбыточна. Я любила роскошь, так как была создана для нее. Но как достичь желаемого? И я вернулась в родной город, где и встретила его — будущего Хозяина. — Она прерывисто вздохнула, отпила глоток вина.

Мозг Сенцова отказывался воспринимать услышанное. Может, у него слуховые галлюцинации? Но тогда и зрительные тоже. Напротив него сидит женщина, умершая три года назад, и пьет вино! Женщина, в которую он был влюблен и которую, возможно, продолжал помнить все эти годы. И эта женщина — дочь Сатаны?!

— Он безумно влюбился в меня, устроил в музей, где мне дали комнату. Тогда-то я и познакомилась с торговцем опиумом. У меня были две связи одновременно. Торговец пытался приучить меня к наркотикам, чтобы подчинить своей воле. Он хотел устроить притон для наркоманов, а меня сделать содержательницей. У меня была другая идея. Я желала богатства и — по-прежнему — независимости.

— Но зачем? — вклинился Павел в ее монолог, пытаясь разрушить ощущение нереальности происходящего.

— Зачем? — Она посмотрела на него с недоумением, будто очнувшись. — Мне хотелось объехать земной шар, может быть, закончить свои дни где-то на чудесном острове…

— Но вы же дочь Сатаны! — с легкой иронией заметил Павел.

— Да, и я должна каждые три года к шестому октября приносить ему шесть жертв. Таково условие моей второй, после смерти, жизни.

«Что-то тут не вяжется. В секте лишь новообращенный приносит шесть жертв, становясь таким образом приближенным к Сатане. Да еще вторая жизнь…» — Сенцов думал так, как если бы уже примирился с тем, что разговаривает с покойницей.

— Мне жаль вас, — уже без иронии сказал он.

— Я возненавидела обоих — и торговца, и Хозяина. Мой высокопоставленный любовник обожал риск и деньги и с моей помощью стал Хозяином. С его возможностями и связями мы собрали крупную сумму денег. Где спрятано богатство, знали лишь двое: он и я. И наступил час, когда я поняла, что не хочу делиться с ним и не хочу оставаться его содержанкой. Кроме торговца и Хозяина никто даже не подозревал о моем участии в деле. Мне пришлось избавиться от обоих. Торговца я подставила как мелкого жулика и с ним расправилась. С Хозяином было еще проще. Записку он написал добровольно — был позером, хотел покрасоваться передо мной. Когда дошло до дела, он перевел все в шутку; я поддержала его, заметив, что он наверняка выкрутится. Он расслабился, повеселел: кому же хочется добровольно уйти из жизни, имея богатство? Так, веселясь, подшучивая над собой, он и сдох. Мне нисколько не было жаль этого садиста. Он любил во время совокупления делать мне больно: прижигать тело сигаретой, колоть булавкой или просто кусать до крови…

— И вы терпели? Почему?

— Из-за денег, конечно. Но главное, — глаза ее вдруг расширились, в них появился холодный блеск, — я должна была отомстить. И я это сделала.

«Опасная женщина. Какой жуткий взгляд, — у Сенцо-ва мороз прошел по коже. — Несчастная…» Он тут же осознал, как неуместна его жалость к ней. Ведь перед ним — убийца. Впору себя пожалеть…

— Оказавшись в полном одиночестве и свободной от обоих, я вдруг потеряла голову и стала совершать глупости. Пошла на похороны, хотя догадывалась, что вы подозреваете меня и наверняка следите за мной. Поцеловала этого садиста в губы и оставила отпечаток с метой Сатаны на платке, который исчез из кармана. Ваша работа?

— Да, — коротко бросил он, ощущая, что тело начинает отходить: в кончиках пальцев покалывало.

— Я заметалась, не зная, что делать, сколько ждать, как отвести подозрения от себя. Не могла же я отправиться за деньгами под вашей опекой. Разумеется, у меня и в мыслях не было покончить с собой. Я просто обезумела от страха оказаться за решеткой. Я даже в комнате не жила несколько дней, скиталась, как бездомная, по городу. Не иначе сам Сатана толкнул меня под машину. Ведь к живым он не является.

— Так это вашу сестру взяли под стражу? — спросил вдруг Павел, хотя уже догадался, кого арестовал Горшков.

— Ну, разумеется. Все шло, как было задумано, ее подозревали после смерти художника, но веских доказательств не было, что и требовалось. Но непредвиденное обстоятельство — парочка свидетелей в сквере — вырвало ее из моих рук. И даже когда я намеренно совершила убийство в ее квартире, Марину не освободили.

— Неужели вы хотели убить сестру? — в ужасе выкрикнул Сенцов.

— Ну, зачем, — вяло проронила Ангелина. — Она нужна для другой цели. Мне было задание убивать мужчин, так пожелал Сатана в обмен на вторую жизнь.

Павлу Сенцову, реалисту и скептику, никогда раньше не пришло бы в голову, что он будет покорно слушать мистическую чушь и даже, с некоторыми оговорками, верить. Слушать он, правда, вынужден, поскольку беспомощен: слишком медленно отходило тело от действия яда, если это был яд, а не обычный лекарственный препарат, применяемый в психиатрии или еще где-нибудь, в каких-нибудь научных лабораториях. А вот верить… Уж слишком много развелось в последние годы такого, чему совсем еще недавно не то что не верили, а напрочь отрицали. Все эти маги, колдуны, экстрасенсы. Воспряли и верующие в Бога, сильно увеличилось их воинство. Раз есть Бог, то существует и антипод его — Сатана. Добро и Зло. Вот и появились поклонники Сатаны, убивающие людей, пьющие их кровь… «Может, одна из поклонниц и сидит передо мной, — уже спокойно подумал Павел. — Интересно, как она встретилась с Сатаной, то есть с руководителем секты?»

— И вы его видели? — спросил он.

— Да. Кроме лица. Он был закутан в черное с ног до головы. Вы мне не верите… Но если я умерла три года назад, то почему я не сгнила за это время, не обратилась в прах, как все покойники? Да, я Ангелина Полокова. Иначе откуда мне знать все то, о чем я рассказала? Моя сестра — в тюрьме. Если бы я не была дочерью Сатаны, он не сохранил бы меня в земле столько времени, не оживил бы. Я будто проспала, не ощущая ни холода, ни голода. Мой организм устроен иначе, чем у всех остальных людей. Моя плоть мертва, хотя выглядит живой. Зато мой дух жив!

— Но как он оживил вас?

— Первым моим ощущением было ощущение холода. Я открыла глаза, но ничего не увидела: было темно. Ощупала место, где я сидела: кругом была земля. Я поднялась, всмотрелась в темноту, — она говорила монотонно, как под гипнозом, — и поняла, что нахожусь на кладбище и стою возле могилы в одном платье. Я ощутила страх и желание бежать. Вдруг моего плеча что-то коснулось. В ужасе я оглянулась: это был Он. Я открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Сатана накинул на меня плащ, я так и ношу его, и сказал глухим голосом: «Ангелина, я поднял тебя из могилы, потому что ты — моя дочь. Но сатанинский закон требует, чтобы ты принесла за это шесть жертв. Будешь убивать только мужчин. Я расскажу тебе, как это делать».

Я едва держалась на ногах, и он усадил меня на скамейку, и я узнала о своем рождении, о мете на губе, о том, что он после завершения ритуальных убийств переселит мой Дух Зла в тело моей сестры. Я спросила: «А почему вы не можете оживить меня, Ангелину?» Он ответил: «Я уже оживил тебя. Но твой антипод — Дух Добра — должен быть уничтожен. Вы не можете существовать одновременно».

Опустив веки, она замолчала.

Сенцовым вдруг овладел следовательский пыл, и он стал задавать вопросы:

— А куда денется ваша сестра после того, как ваш дух переселится в ее тело?

— Сатана сказал, что уладит это.

— А что вы будете делать потом?

— Сатана поможет мне забрать спрятанные деньги и уехать отсюда.

— Ах, вот как? Он знает о деньгах? Вы сами сказали ему?

— Нет. Но он знает.

— Знает, где они спрятаны?

— Нет. Я должна вспомнить это место. После переселения духа ко мне вернется память.

— Как вы убивали этих несчастных?

— Каждый раз он давал мне таблетку и капсулу. Таблетку я незаметно бросала в бокал с вином, как вам недавно, она мгновенно, без осадка растворялась. Когда мужчина засыпал, я выдавливала содержимое капсулы ему в ухо. А потом делала поцелуй Сатаны, как он приказал.

— Вот оно что, — задумчиво тянул Павел в то время, как в мозгах свербела, то ускользая, то появляясь, но никак не оформляясь в четком виде, мысль. — Из могилы, говорите, поднял? Надо полагать, что после убийства вы снова ложились в нее? Надо же вам было где-то находиться между убийствами.

— Не знаю. Когда уходила с кладбища, он провожал меня. Возвращалась туда же, он встречал. Больше ничего не помню.

— Скажите, ваш Сатана ничего не давал вам, кроме капсул и таблеток?

— Давал. Когда я уходила, он наливал мне какой-то жидкости из флакона, говорил, для бодрости, ведь я столько пролежала в могиле! Когда возвращалась, он тоже поил меня, говорил, чтобы не простыла.

— Заботливый Сатана… — Мысль оформилась: перед Сенцовым сидела сумасшедшая, умело управляемая опытной рукой, вернее, злым, поистине сатанинским умом. Но ради чего все это?

Часы пробили два удара. Ангелина вскочила как ужаленная.

— Я могу опоздать. Я должна вас убить… — Она заметалась, схватила сумочку, стала в ней рыться, руки ее дрожали.

Павел за последнее время приобрел привычку постоянно жевать резинку, и сейчас, почувствовав, что руки уже подчиняются ему, молниеносным движением сунул жвачку изо рта в ухо и склонил голову так, чтобы именно это ухо оказалась ближе к убийце. Не мог же он скрутить несчастную сумасшедшую, дав возможность настоящему убийце, вернее подстрекателю, ускользнуть от возмездия за содеянное преступление. Вполне вероятно, так называемый «Сатана» следит за каждым шагом своей «дочери», каким-то образом контролируя ее. Ведь поступки сумасшедших непредсказуемы! Сенцов принял покорный вид жертвы, готовой на заклание, ощущая при этом сильное желание как-то остановить Ангелину.

— Я так мало прожила… Простите! — Ее рука дрогнула, когда раздавила капсулу, капля упала мимо, но женщина не заметила: в ее глазах стояли слезы.

— Ангелина, я люблю вас! — выдохнул Павел и закрыл глаза: он должен ее спасти.

Полулежа на кресле, он притворился мертвым. Холодные пальцы расстегнули рубашку, холодные губы прижались к груди лишь на краткий миг; он услышал шепот.

— Прощай навеки! А я буду жить… вечно… — Осмотревшись — ей уже не надо было оставлять после себя улики, — ночная гостья выскользнула из квартиры, спустилась к машине, ловко и бесшумно завела ее и на большой скорости помчалась на кладбище.

Горшков вздрогнул от резкого и оглушительного в ночной тишине телефонного звонка, хотя и ждал его, с нетерпением поглядывая на аппарат. Сенцов громко и возбужденно говорил в трубку:

— Срочно на кладбище! Она взяла мою машину. Вы обязательно должны задержать мужчину в черном.

— А женщину? Кто она?

— Ее тоже. Только, пожалуйста, поаккуратней с ней, она больна… Это Ангелина Полокова.

Оба одновременно бросили трубки и поспешили: один — вниз, к машине, где уже сидели трое оперативников, другой пустился бегом по улице, не надеясь в такой поздний час поймать машину.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Ну, вот и все, Марина Владимировна, вы свободны, и ваша жизнь вне опасности, — почти весело говорил Горшков, хотя на самом деле испытывал грусть от расставания с девушкой. — Что же вы не сказали, что вы с сестрой — близнецы?

— Вы не спрашивали. Да и зачем говорить о мертвой? И вообще я привыкла думать, что у меня нет сестры, даже когда она была жива. Когда она умерла, я, конечно, ощутила жалость, но и облегчение какое-то. Ее ненависть каким-то образом преследовала меня, мешала мне жить. Единственный раз я нарушила запрет, когда послала ей посылку. Мне приснилось, что она просит милостыню. Я сделала запрос в адресный стол, узнала адрес и выслала этот злополучный плащ и тюбик губной помады, изготовленный по индивидуальному заказу в одном экземпляре, написав вместо обратного адреса: Общество милосердия. Евгений Алексеич, а кто же похоронен вместо Ангелины? Вы узнали?

— Пока нет. Одно ясно: это не ваша сестра. Вчера эксгумировали труп, им занимается лаборатория судмедэкспертизы.

— Но почему Ангелина оказалась в психбольнице?

— Это нам предстоит выяснить.

— А этот человек?

— Пока ведется следствие, я не имею права разглашать его тайну. Вот когда передам дело в суд, пожалуйста, с удовольствием отвечу на ваши вопросы.

— Значит — до встречи? Надеюсь, она состоится в благоприятной обстановке? — Марина мило, обещающе улыбнулась.

Горшков воспарил, как херувим: едва касаясь легкими ногами пола, проводил несостоявшуюся, к его великой радости, подследственную до двери кабинета.

Поистине сатанинский замысел родился в голове врача-психиатра, ведущего красивую сумасшедшую в городском психдиспансере. Эта женщина, задержанная участковым в парке в совершенно невменяемом состоянии без единого документа и определенная на излечение к ним в клинику, находилась в состоянии полной прострации, на все вопросы говорила что-то нечленораздельное, глядя безумным взором прямо перед собой. У нее была полная потеря памяти, и ее поместили в палату хроников как неизлечимую. Ее фотографию опубликовали дважды в разделе криминальной хроники с кратким текстом: «Кто имеет какие-либо сведения об этой женщине, просим обратиться в регистратуру городской психбольницы». Никто не отозвался на объявление.

С того дня прошло два года, и вдруг на обходе, где присутствовал Двугорбов, безымянная больная, глядя так же бессмысленно перед собой, как и всегда, сказала хрипло, отрывисто:

— Я захожу, а в комнате — гроб, а в нем я лежу, — и замолчала.

Двугорбов моментально понял, что молодая женщина перенесла сильнейшее потрясение. Понял он также, что появилась надежда, раз она заговорила, хотя бы на частичное — по крупицам — восстановление памяти. «Прекрасный объект для моих экспериментов, — он провел взглядом по черным спутанным волосам, по бледному, но красивому лицу, по стройной, хотя сильно похудевшей фигуре. — Во всех отношениях. Пожалуй, стоит заняться этой красоткой всерьез. Возможно, здесь кроется какая-то тайна. Раз никто не откликнулся на объявление, возможно, она приезжая. А может, кто-то заинтересован в ее исчезновении…»

Он без труда договорился с главврачом о переводе больной в свое экспериментальное отделение, поместив ее в палату на две койки. Обладая большим опытом, он умело манипулировал психотропными средствами. Не сразу, но добился определенного успеха. Причем больная, как прирученное животное, доверялась только ему, совершенно не реагируя на остальных. Двугорбов к этому и стремился, чтобы полностью подчинить ее своей воле. Иначе бесполезно было надеяться на положительный результат эксперимента.

Он имел возможность работать с ней в ночные часы, уединяясь в отдельном кабинете, куда, кроме него, никто не имел доступа. Добывая по крупицам сведения о личности пациентки — с самого детства, о родителях, о сестре-близнеце, вытягивая из нее иногда в течение двух часов лишь две-три фразы, он повел параллельно линию внушения, сначала сам не сознавая, что это ему даст в конечном итоге. Возможно, им овладела мания величия: создать своего зомби, полностью контролируемого его волей. Для какой цели, он пока не определил. Разглядывая внимательно, до мельчайших подробностей, ее лицо, он обратил внимание на верхнюю губу, где линии причудливо складывались в шестерку. И вот тогда его осенила, как ему представилось, блестящая идея, связанная с числом Сатаны. Он уже слышал и читал о зверских ритуальных убийствах с питьем крови — причастием Сатане. И он решил внушить своей пациентке, что она — дочь Сатаны, преобразив ее рождение в легенду о Духах Зла и Добра. Все ее самостоятельные фразы, а также ответы на вопросы он записывал на кассету, которую держал в тайнике. Вдруг его эксперимент окажется гениальным открытием в области психиатрии и принесет ему мировую славу?

Наконец однажды он открыл и причину ее помешательства. Как-то воскресной летней ночью она ясно и отчетливо проговорила:

— Я хочу домой. Отведите меня домой.

Он как гончая сделал стойку.

— А ты найдешь свой дом?

— Да.

Они пришли к зданию, где находился музей. Кругом было тихо и темно, внутри тоже царило безмолвие.

— Я зашла, а в комнате — гроб, а в нем — я лежу, — она беззвучно растянула рот в жуткой гримасе смеха и без чувств опустилась на каменное крыльцо музея.

Он пронес ее с квартал на руках, остановил хлебовозку и благополучно добрался до клиники. Их уход и возвращение остались незамеченными. В понедельник Двугорбов под видом инспектора пожарной охраны, благо документа не спросили, обошел музей с одной из сотрудниц и, обнаружив запертую дверь, спросил:

— А здесь у вас что?

— Да всякий хлам.

— Откройте, пожалуйста. Как раз в таких помещениях чаще всего и происходит самовозгорание.

Женщина безропотно открыла дверь. Они вошли.

— О, да здесь квартирантов можно держать! Такие хоромы. И мебель вполне приличная.

— Жила одна два с лишним года назад.

— Съехала, что ли?

— Умерла. Машина сбила. Здесь и гроб стоял. С тех пор и не селим никого. Ее, правда, по звонку покойного секретаря горкома сюда поселили, уборщицей у нас работала. Они, по слухам, в связи были.

— А что, и он умер?

— Да, отравился.

— Загадочная история.

— Разговоров много было. На него вроде дело было заведено, с наркотиками связан был. Он и покончил с собой.

— А она? Тоже с наркотиками была связана?

— Ангелина-то? — переспросила женщина. — Грешить на покойную не буду, не слыхала.

— А как она выглядела? Блондинка?

— Что вы! Волосы черные, гладкие, до плеч. Красивая…

— Ангелина Рязанова?

— Нет, Полокова.

— Значит, не та. Ну, ладно, задержал я вас. Все в порядке, просто в идеальном порядке, все бы организации так соблюдали правила пожарной безопасности.

Ошеломленный услышанным, он шел по улице, никого и ничего не видя. Ангелина Полокова… Наконец-то он узнал имя своей пациентки. Двугорбов ни секунды не сомневался в том, что по какому-то роковому сходству между Ангелиной и женщиной, сбитой машиной, последнюю приняли за первую. Впрочем, чему удивляться, если у нее ни одного родственника, кроме сестры, с которой не было связи много лет. Милицию вполне устроили беглые свидетельские показания, типа: очень похожа, я видела на ней такое платье; и волосы, и фигура вроде ее. Если предположить, что лицо было изуродовано, еще проще ошибиться. Если предположить, что потерпевшая была приезжей, или одинокой, или бродяжкой… Правда, в таком случае сама Ангелина должна была отсутствовать. Может, уезжала куда-то или просто загуляла с горя, раз покровителя и любовника схоронила.

Потом его мысли приняли другое направление: а что, если отравившийся или отравленный имел большие средства? Допустим, Ангелина была его любовницей, а может, и хорошо законспирированной сообщницей. Не она ли осталась единственной наследницей, знающей место, где спрятаны деньги или золото? У него дух захватило от этой мысли и голова пошла кругом. Он знал, какие вопросы будет задавать своей пациентке в связи с новыми обстоятельствами, действуя психотропными препаратами на подсознание. Рано или поздно он узнает, где спрятаны деньги.

На многие вопросы ответила Полокова, и о тайнике сказала, но где он находится, не смогла или не захотела вспомнить, как Двугорбов ни бился. Будто заклинило. Оставив на время больную в покое, поддерживая в ней с помощью лекарств полную апатию к окружающему, он несколько ночей усиленно размышлял. Наконец родился план: он решил явиться перед женщиной, уже достаточно подготовленной, в образе Сатаны. Обдумал все до мелочей, даже ее сестре Марине, у которой оказалась другая фамилия, отвел определенную роль. Узнать ее адрес в адресном бюро не составило труда.

Наступил день, когда он заявил главврачу, что хочет подержать свою пациентку в домашних условиях, дескать, у него намечается с ней контакт.

— Неужели у себя в квартире? — удивился главврач.

— Нет, я снял для нее комнату в частном доме у одной старушки.

Действительно, был дом, была старушка, которая на деньги Двугорбова уехала погостить к сыну. Дом находился рядом с кладбищем. Используя снотворное, он регулировал периоды сна и бодрствования. Физически сильный, он без труда переносил спящую через дыру в кирпичной стене на кладбище. Она просыпалась, когда действие снотворного кончалось, и тогда он поил ее изготовленным по собственному рецепту зельем с малой дозой опиума. После короткого сеанса внушения отправлял ее на дело, следуя за женщиной след в след пешком или на машине, уже в обычном виде — в плаще и шляпе. Несчастная безоговорочно поверила в то, что она дочь Сатаны, поверила во все, что внушил ей сам Сатана. Она сама была жертвой, хотя и действовала и мыслила иногда вполне логично, но все же в узких рамках заданной инструкции. Сама догадалась сунуть в рот трупа прядь волос сестры.

Двугорбов не зря затеял эти убийства. В конце концов, ему было наплевать на Марину, на то, что ее задержали, хотя и задумал первоначально, что Ангелина убьет и ее — тем же способом. Вернее, будет думать, что убила. Ведь ей обещана вторая жизнь! В результате, как маньяк-убийца, благополучно окончит свои дни в психбольнице, ни один человек в здравом уме не поверит ее бредням о том, что она дочь Сатаны и выполняла его распоряжения. Поверят в диагноз: шизофрения с амнезией (провалами в памяти) и маниакальными психозами. Как крупно ему повезло! Какой великолепный материал — расстроенная человеческая психика! Полокова — орудие, с помощью которого он испытает на людях то, что изобрел. А потом — пытка страхом. Если понадобится, он препарирует ее мозг, и узнает, где тайник. И тогда! О, тогда… Он заблаговременно уволится, побудет некоторое время где-нибудь в глубинке, а затем найдет способ оказаться на Западе. Какое будущее ждет его!

Отправив Ангелину, как он заявил ей, за последней жертвой, решил рискнуть и не пошел, как делал это обычно, вслед за ней, чтобы довести дело до конца. Он безумно устал, сказалось нечеловеческое напряжение трех с лишним недель. В конце концов, одной жертвой больше, одной меньше, уже не имело значения. Его эксперимент удался, замысел осуществился. Он почти у цели. Она выдаст тайник, и он вернет ее в клинику навсегда. Двугорбов замечтался, покуривая сигаретку с мизерной дозой гашиша — для ясности ума и чудесных грез.

Грезы оборвались неожиданно и грубо: щелкнули наручники.

— В чем дело? — возмутился он, как любой добропорядочный гражданин на его месте.

— Что вы здесь делаете в такой поздний час?

— Как видите, сижу.

В эту минуту на тропинке между могилами появилась женщина в блестящем плаще.

— Я убила его. Я исполнила, что вы приказали, — громко и возбужденно говорила она, приближаясь.

— Что такое? Кто такая? — мужчина с силой пытался вырваться из рук державших его милиционеров: мешали наручники.

Из-за дерева выступил Горшков.

— Ангелина Полокова, вы знаете этого человека?

— Это не человек, это Сатана, — не удивляясь присутствию посторонних, заявила женщина.

— Это сумасшедшая! Отпустите меня! Вы ответите за это!

— Вам, гражданка, придется пройти с нами, — негромко и вежливо сказал Горшков, помня просьбу Сенцова.

— Нет! — будто опомнясь, выкрикнула женщина. — Скажите им, что это невозможно, — она кинулась к мужчине. — Вы обещали мне вторую жизнь. Сегодня…

Он молчал, и она вдруг завыла низким голосом.

— А-а-а! Обманул! Он обманул меня! Зачем я убила их? Чтобы снова лечь в могилу?

Никто и шагу сделать не успел, как она кинулась к ближней могиле, упала на нее грудью и стала разрывать землю руками, продолжая завывать дурным голосом.

— О-о-о, Ангелина — ты мертвая, ты должна лежать в могиле, тебе не место среди людей, сам отец твой, Сатана, отказался от тебя…у-у-у…

Горшков замешкался, не зная как унять женские вопли, как остановить истерику.

— Спокойно, Жек! Делай свое дело, я сам займусь ею. Не беспокойся, она не сбежит от меня. Думаю, ей следует оказать сейчас помощь. Я отвезу ее в клинику, машина здесь. — И Сенцов поспешил к Ангелине.

Отпустив Нилову после задержания Двугорбова, едва наступило утро, Горшков стал прослушивать пленку, переданную ему Павлом. Все становилось на свои места. Мистика приобрела вполне реальные приметы. Врач-маньяк реализует свою непреодолимую тягу к убийствам с помощью легко внушаемой сумасшедшей, снабжая ее мгновенно действующим ядом, с которым лично Горшкову никогда не приходилось иметь дела. И не только ему. Даже Борис Николаевич, искушенный во всех существующих ядах, отказывался верить очевидному. Но факт был налицо. Неизвестен был способ введения яда в организм. Оказывается, капсулы…

Срочный анализ пустой капсулы, найденной Павлом на полу, показал, что в ней была дистиллированная вода. Никаких следов препарата с временным паралитическим действием в крови Сенцова также обнаружено не было. Вполне возможно, что к тому сроку, как действие его кончалось, он полностью рассасывается. Если не капсулы, то что? Или именно последняя оказалась без яда? Но почему?

А если Ангелина сказала не все, а лишь то, что внушил Двугорбов? Какая изощренная жестокость использовать в качестве убийцы больного человека! Разумеется, все, что она рассказала ему, больше похоже на бред сумасшедшей, чем на показания, которые можно использовать в качестве доказательства вины Двугорбова. Ведь в ее рассказе он фигурирует как Сатана. Сам Двугорбов полностью все отрицает — уже был допрос после задержания, — не отрицая, впрочем, что Ангелина Полокова — его пациентка. Однако он понятия не имел, как она оказалась на кладбище, почему говорила такие странные фразы, называя его Сатаной. Да что взять с сумасшедшей? Свое присутствие на кладбище он объяснил вполне разумно. Большинство людей предпочитают проведать своих покойников днем, он — ночью. Разве запрещено законом? Горшков сознавал, что' ему попался крепкий орешек. Если в течение трех дней он не представит доказательств вины подозреваемого, придется отпустить явного преступника. И кто знает, что еще он изобретет своим сатанинским умом?

Психдиспансер гудел как улей. Главврач руками разводил, когда сотрудники приставали к нему с вопросами. Он и сам ничего не понимал, получив повестку в прокуратуру. А тут еще пациентку Двугорбова привез мужчина. Она снова была невменяема, в таком же точно состоянии, как и три года назад. А Двугорбов уверял, что ей стало лучше.

После очной ставки Двугорбова с главврачом на вопрос Горшкова, почему задержанный скрыл от следствия то, что содержал пациентку в частном доме, тот резонно заметил, что не хотел подводить главврача, так как это нарушение больничного режима. Он хотел как лучше, надеясь, что больная отдохнет от больничной обстановки и, может, ей станет полегче. Он наведывался к ней, приносил продукты, продолжал лечение. Разумеется, после работы. Конечно, давал ей лекарства, ведь она больна. Нет, следователь утверждает совершенно дикие вещи. Пленка — это бред больного человека, которого вполне профессионально допрашивают. Он, Двугорбов, совершенно ни при чем. По ночам спала, должна была спать. Ну, это несерьезно, вы просто шьете мне дело, сказал он напоследок, уходя в камеру.

При обыске ничего необычного обнаружено не было, кроме одной сигареты с гашишем. Но доза столь мизерна, что трудно было сделать вывод о пристрастии врача к наркотикам. Оставалась надежда, хотя и слабая — кто же станет держать улики в таком месте? — на обыск личного кабинета Двугорбова, ключ от которого у него изъяли при задержании. Главврач подтвердил: кабинетом пользовался только Двугорбов, и запасного ключа от этой комнаты не было. На что Горшков не преминул заметить: странно, однако, больница государственная, а кабинет частный.

— Ты что, Горшков, в своем уме? — рявкнул в трубку прокурор. — Санкции на обыск кабинета Двугорбова я тебе не дам. Скажи спасибо, что вынудил меня подписать ордер на задержание известного в городе врача-психиатра. Нилову зря продержал. Хорошо, что она не пожаловалась куда следует. Своевольничаешь, Горшков! Я уверен, что убийца найдена. И нечего мудрить и усложнять достаточно ясное дело. Поскольку Полокова невменяема, значит, за свои действия не отвечает, к тому же находится в клинике под надзором. До суда ее обследуют и наши специалисты. Так что закрывай дело, Горшков, и никакой самодеятельности.

— Понимаете, Герасим Александрович, я не уверен, что Полокова — убийца… — промямлил следователь.

— Ну, это уж слишком! На тебя не угодишь. А может, ты просто начинаешь не соответствовать своей должности? Эта сумасшедшая, по-твоему, оговорила себя? Так, да?

— Но капсула оказалась с водой, а не с ядом, — упрямо гнул свое Горшков.

— Ну, сорвалось у нее последнее убийство. Ну, кончились капсулы с ядом. Но остальные пять трупов у тебя налицо!

— А где, по-вашему, она взяла эти капсулы, если ей не дал Двугорбов?

— Я думаю, украла.

— Тогда, по-вашему, она действовала разумно, замышляя все эти убийства?

— Не делай из меня идиота, Горшков. Любой убийца-маньяк действует разумно в определенных пределах, то есть в рамках своей болезни. Короче, я не профессор психиатрии, читающий лекцию. Кое-что из этой области медицины ты обязан по должности знать. Я запрещаю тебе делать обыск. Если через двое суток ты не представишь мне доказательства соучастия Двугорбова… — и он с грохотом бросил трубку.

Взяв с собой Дроздова, Горшков на свой страх и риск вошел-таки в кабинет Двугорбова. Он и сам не знал, что надеялся найти там. Записи? Документы? Пленки? Капсулы с ядом? Они обшаривали, ощупывали, обстукивали сантиметр за сантиметром в сравнительно небольшой по размерам комнате, оборудованной современными импортными лабораторными установками. Перебирая упаковки с лекарствами, он обнаружил знакомые капсулы. На коробке было написано: дистиллированная вода.

— Сеня, гляди — наша капсула. Не поверю, что существуют точно такие же с ядом. Эти — видишь? — герметические. Значит, открыть, перелить и снова закрыть — невозможно. Так?

— Вы абсолютно правы, Евгений Алексеич, — Сеня смотрел преданно и восхищенно. «Мой верный Санчо Панса», — подумал Горшков.

— Это косвенное доказательство, что убийство совершено другим способом. Я почти уверен, что и поцелуй задуман для того, чтобы отвлечь от чего-то другого, например, от крохотной точки укола где-нибудь в укромном уголке тела или в волосистой его части.

— Но, Евгений Алексеич, ведь у нас патологоанатом в своем деле настоящий ас.

— Не возражаю, но над ним довлело его же собственное заключение о том, что паралич мозга наступил вследствие попадания в кровь неизвестного яда.

Во время разговора Горшков все еще перебирал коробочки и флакончики, скорее машинально, чем с какой-то определенной целью, переставляя их с одной стороны на другую. Вдруг рука его замерла на весу. Он почувствовал, что коробочка в ней намного тяжелее, чем предыдущая — с таким же лекарством.

— В чем дело? — буркнул он себе под нос.

Упаковки на обеих, на беглый взгляд, были целы. Но, присмотревшись внимательнее, Горшков заметил, та, которая тяжелее, вскрывалась.

— Сеня, пригласи-ка главврача и кого-нибудь из медперсонала.

Во вскрытой в присутствии понятых коробке оказалась плоская кассета.

— Странное место для хранения кассет, не правда ли? — риторически вопросил Горшков, ни к кому конкретно не обращаясь.

Внезапно его охватил сыщицкий азарт, что бывало крайне редко — что-то вроде творческого вдохновения, если можно сравнить работу следователя с писательским трудом. Он определенно знал, что это не последняя находка; хотя ему не терпелось прослушать пленку, он решил продолжить поиски. Сеня следил за своим шефом горящим взором, догадываясь о его состоянии. В одном из стенных шкафов беспорядочной кучкой лежали деревянные пенальчики, похожие на школьные, а еще — на миниатюрные гробики. Горшков открыл один из них: внутри была натянута капроновая мелкоячеистая сетка. Под ней находились какие-то насекомые, вернее, их трупы. Когда он встряхнул пенальчик, трупы взметнулись вверх и упали неподвижно на дно. Взяв со стола скальпель, он надрезал сетку и вытряхнул содержимое гробика на чистый лист бумаги. Это были мертвые, уже изрядно высохшие осы.

— О черт! — выругался Горшков. — Это еще что такое? Зачем психиатру осы? Добывал из них яд? Делал лекарства?

— Евгений Алексеич, — робко встрял Сеня. — А если наоборот?

— Что именно? — Горшков посмотрел на него, и вдруг глаза его, как говорится, на лоб полезли.

— Начинял их ядом! — в один голос выкрикнули оба.

— Но как ты додумался, Сеня? — донельзя потрясенный, спросил Горшков.

— Но и вы догадались!

— Твой наводящий вопрос…

— А я вспомнил вдруг, что еще в детстве слышал. У нас в деревне сосед внезапно умер. Так отец как-то рассказал, что только осы могут переносить трупный яд, сами при этом не погибая. Зато ужалив после животное или человека, они тут же погибают вместе со своей жертвой. Такая оса и ужалила соседа.

Тут Горшкова осенило.

— Двугорбов — убийца! Сеня, мы должны пересмотреть все до единой бумажки, если даже и ночь придется провести здесь, но найти записи относительно этих опытов с осами. Я не сомневаюсь, что желаемого результата он добился опытным путем. Тут у него все условия, даже виварий в клинике имеется.

Теперь поиск был целенаправленным, и они могли переговариваться. Сеня, удивленный выводом Горшкова об истинном убийце, не вытерпел и спросил:

— Но каким образом? Ведь и ос могла использовать по его внушению Полокова.

Горшков неожиданно рассмеялся — легко и беспечно.

— Могла — будь она в здравом рассудке. Но мы не можем исключить возможность, что с ее диагнозом в любую минуту она не окажется в прострации или не совершит какое-либо непредсказуемое действие. А представь себе, что орудие убийства — оса, начиненная ядом. Создание, требующее тонкого, деликатного — сверхосторожного! — обращения. Она и для Двугорбова, психически здорового человека, представляла смертельную опасность. Ну-ка, выпусти ее нечаянно из-под контроля, то есть из рук, то есть из этой оригинальной клетки! С осами мог управляться только хозяин, что он и делал.

— Но когда и как?

— Есть у меня одно предположение… — задумчиво обронил Горшков и замолчал, разглядывая какие-то записи на немецком языке в общей тетради. — Слушай, Сеня, а ты по-немецки шпрехаешь?

— Учил в университете.

— Значит, и читать можешь. Посмотри-ка, — он передал напарнику тетрадь.

— Та-ак, — Сеня, пробегая глазами ровные мелкие строчки, перевернул несколько страниц. — Вы были, как всегда, правы, Евгений Алексеич. Это дневниковые, по датам, записи проведения опытов с осами и крысами.

— «Гип-гип, ура! — кричат дикари племени ням-ням, поймав очередного миссионера», — эту шутку Горшков произносил только в минуты наивысшего удовлетворения своей персоной, в смысле своей мозговой деятельностью. — А убийство Двугорбов совершал просто — до гениальности. Он следовал за Полоковой буквально шаг за шагом, возможно, выбирал жертвы заранее, изучал обстановку в течение одного-двух дней. Возможно, он не только психиатр, но и психолог одновременно. Это сходные профессии. После того как она «совершив убийство», а на самом деле лишь усыпив жертву снотворным, не оставляющим в организме следов, уходила, он, будучи наготове, входил и убивал уже по-настоящему. Скажем, прикладывал свою смертоносную осу к голове спящего. Вот откуда паралич мозга, а не сердца, и отсутствие следов укола. Попробуй-ка отыскать точку от осиного жала в волосах! Легче иголку в стогу сена. Это тебе не дыра от иглы.

— А потом?

— Он обгонял Полокову и дожидался на кладбище. Не забывай, у него машина.

— Вы гений, Евгений Алексеич!

— Увы! Это лишь предположения. И пленка, где возможно, записаны беседы Двугорбова с пациенткой, и дневник опытов — все это косвенные улики, а не прямые доказательства. Нужны живые свидетели. Чем больше, тем лучше. Вот теперь-то, Сеня, и начнется наша с тобой кропотливая работа, наши серенькие будни ради праздника Торжества Справедливости. Зови наших понятых!

С большой неохотой, но под напором улик — пленки и дневника Двугорбова, а также новой версии Горшкова о способе убийства — прокурор подписал постановление о продлении срока содержания подозреваемого под стражей в связи с вновь открывшимися обстоятельствами дела с условным названием «Поцелуй смерти».

На пленке была записана только Полокова, ее голос, то четкий, внятный, то глухой, невнятный: отдельные слова, краткие фразы, похожие на ответы. Вероятно, Двугорбов, задавая вопросы, отключал запись. Были фразы, очень напоминающие повторение чужих: я дочь Сатаны, шестого октября — праздник Сатаны и другие.

Все эти фразы присутствовали и на пленке Сенцова. Двугорбов резонно заметил по этому поводу: «Теперь, надеюсь, вам ясно, что это маниакальный бред больного человека?» Насчет записей опытов с осами и крысами ответил коротко: «Да проводил, но ничего не вышло». Действительно, заключения о результате опытов в тетради не было, запись обрывалась. Двугорбов вел себя твердо и уверенно, без малейших признаков растерянности, колебаний или страха. Зато Горшков начал сомневаться, не ищет ли он черную кошку в темной комнате, зная, что там ее нет, но из упрямства предполагая: а вдруг?

Днем верный Сеня, вечером сам Горшков, а в выходные дни — оба вместе, они начинали все сначала, с первого обнаруженного трупа. Теперь, имея в наличии даже двух предполагаемых убийц, они опрашивали с предъявлением фотографий всех жильцов дома — о женщине, мужчине и о «Жигулях» темно-серого цвета, которые могли быть замечены возле дома в промежутке между полуночью и тремя часами ночи. С каждым днем Горшков терял уверенность в своей версии. Как-то он позвонил Сенцову, возможно, хотелось хоть немного дружеского сочувствия. Но — увы! — голос Павла бы холоден и сух.

— Ну, твои проблемы, ты и разбирайся. Я вот увольняюсь, отпуск не дали, а я деньжонок прикопил немного, настроился в круиз по Средиземному морю податься. Говорят, все в отпуск хотят, октябрь — прекрасный месяц. Но я-то — не все! Я уже и насчет путевок договорился.

— Не один едешь? — зачем-то спросил Горшков, хотя ему сильно хотелось грохнуть трубку на рычаг: будто не Павел, а какой-то ублюдок попал на связь.

— Да, есть мечта, может, и неосуществимая.

— Не Ангелина ли? — вдруг с волнением спросил Горшков.

— Ты что, Горшков? С тобой все в порядке? Она же в дурдоме — неизлечимая, да еще и убийца.

— Извини, я думал, ты к ней отнесся по-человечески, ну, может, произойдет чудо.

— Допустим, — голос Павла прозвучал почти враждебно. — А ты бы стал жить с убийцей?

— Видишь ли… — начал было Горшков, но в трубке раздалось: пип-пип-пип.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Не забывал Горшков и о деньгах, о которых говорила Ангелина своей последней жертве — Павлу Сенцову. Конечно, за три года их сто раз могли обнаружить жена Хозяина, его коллеги по бизнесу, при условии что они находились у покойного в квартире или на даче. Вряд ли Хозяин стал бы держать их в убогой комнате своей любовницы, куда могли свободно заходить сотрудники музея даже в отсутствие хозяйки. В квартире, правда, тоже рискованно: жена, дети и… воры. На даче? Ну а как туда забраться, на каком основании? Разве что инкогнито? Знать бы местечко, хотя бы зацепку какую-нибудь…

И не до Марины было Горшкову, а нет-нет да вспоминалась ее милая, обещающая улыбка, ее прощальная фраза: «Значит — до встречи?» Сама не звонит, у нее дома телефона нет, на работу как-то неудобно. Да и с чем он к ней — с пустыми руками? Толчет воду в ступе топчется на месте… Может, и правда послушаться прокурора, отпустить Двугорбова — вся версия вилами на воде писана, признать виновной Ангелину Полокову — и дело с концом? Убитых не оживить, Ангелину не вылечить… Зачем тогда все это: его работа, он сам? Для Торжества Справедливости. Ах, как красиво. Как в кино. Аж противно. Тошно. Зато как прокурор его по головке погладит — и пожалеет, и приласкает, и отгулы даст, лишь бы с плеч долой паскудное дело. Как довольно будет ухмыляться Двугорбов тонкогубым ртом, косо прорезанным над длинным подбородком. Ну уж нет, дудки! Искать, искать! Ах, если бы он признался сам! Что его может заставить? И тут Горшкову пришла в голову идея.

Он едва не наизусть помнил обе пленки. И все же взялся еще раз прокрутить ту, что обнаружил в кабинете Двугорбова. Вдруг резануло слух: в уборной. Каким образом попало в запись это инородное слово? Не туалет — уборная. Сказанное с легкой заминкой. После него: шесть… шесть… шесть… Горшков задумался, не здесь ли кроется ключ к тайне клада, то есть спрятанных денег? Туалет — в квартире, уборная — на даче. Ага, он один такой умный! Уж Двугорбов вытряс бы из нее все, связанное с этим словом. Значит, не то. Но больше ни малейшей зацепки! Кроме этого неуместного слова. Была не была, и Горшков вдвоем с Сеней отправился за город — на дачу Хозяина.

Она принадлежала уже другим людям. В настоящее время они уехали в отпуск, и на даче жила их родственница — полуглухая бабка. Сеня остался в доме — распивать с ней чаи, а Горшков прошел в сад, к уборной. Обошел ее снаружи: будка как будка, мог бы Хозяин и покруче что-нибудь соорудить. Зажав нос, ступил внутрь. Предосторожность оказалась излишней: ожидаемого запаха не было. Витал лишь приятный душок хвойного дезодоранта. Вместо привычного «очка» стоял финский унитаз с крышкой. Ух ты, роскошь какая! Вся будка была деревянная, а внутри — покрытая лаком, пол тоже деревянный, лакированный. Горшков начал профессиональный осмотр помещения — с неизменной лупой.

Ни одно пятнышко, ни одна волосинка и пылинка не ускользали от его пристального взгляда. Две дощечки на полу были всего лишь на миллиметр выше остальных, и он усек это. Пальцем тронул одну, она пошла свободно вверх, другая — то же самое. Его взору открылась выгребная яма. Тут уж пришлось зажать нос. На стенке, в которую упирались эти дощечки, в самом низу, он разглядел малюсенькую, с рисинку, шляпку гвоздя и крошечный кусочек тонкой проволоки, зацепившейся на ней. Что-то здесь висело, и совсем недавно.

Неужели Двугорбов побывал? То-то он такой неуязвимый. Но для чего тогда вся эта трагикомедия с Сатаной? А может, он узнал совсем недавно? Узнал или его осенило так же, как меня, при слове «уборная»? Значит, он узнал и о существовании Хозяина? Но каким образом? Через Полокову? Но в записях ничего об этом нет. Просто путаница какая-то, ничего не разберешь. Допустим, деньги у него; и если не сгнили, конечно, то он и отсидит за милую душу. Много не дадут, всего-то за подстрекательство к убийству, что еще, кстати, требуется доказать. А если были не деньги, а камешки?

Согнувшись в три погибели, он сунул нос в отверстие и обмер: в щели между досок выгребной ямы под самым полом что-то поблескивало — было темновато, не разглядеть. Руку протянуть оказалось непросто, тем более малейшее сотрясение, и вещица могла кануть в яму. Неизвестно, каким чудом она держалась. Наконец Горшкову удалось нащупать, зацепить предмет, слегка даже дернуть и вытащить на свет Божий. Это оказалась тонкая сережка с бриллиантом, половина ушка была обломлена. Значит, крепко зацепилась, это я, когда дернул, обломил. Умен был Хозяин, нечего сказать, знал, что цены не потеряет. И тайник задумал хитро. Поди, ищи его в выгребной яме.

— Сеня, у меня улов, — шепнул он, входя в дом.

— Ну, бабуся, спасибо за угощение, друг за мной пришел, — поднялся Сеня со стула.

— Заходи еще, милок, душевный ты человек.

— Бабуся, а к вам недавно никто не приходил, ни о чем не спрашивал?

— Да кто ко мне будет ходить. Никого не было…

Нашелся свидетель, видевший машину Двугорбова и его самого возле особняка, во дворе которого жил художник, в ночь, когда было совершено убийство. Парализованная бабка, до глубокой ночи сидящая возле окна, выходящего на улицу, не могла понять, почему мужчина в такой поздний час сидит в машине за рулем. Выходил или нет — не видела, уснула. Опознать не может, лица не видела, оно было закрыто шляпой. Не то, не то, все не то, мучился Горшков. Если бы найти драгоценности… Но где их искать?

И тут Сеня, посланный Горшковым еще раз на дачи для опроса соседей (бабка-то глухая, могла не слышать, если кто-то, не заходя в дом, шастал по участку), принес сногсшибательную новость. Горшков так и подпрыгнул на стуле в неописуемом восторге: вот так номер! Многое стало ясным, выстроилось в ровную, четкую линию, как солдатики на плацу.

— Сенечка, отгул за мой счет и ужин в ресторане. А теперь — на телефон. — И Горшков в нетерпении схватил трубку.

— Павел Петрович, вы ничего не забыли?

Сенцов резко обернулся: за его спиной, дружелюбно улыбаясь, стоял Горшков.

— В чем дело, Жек? Что я должен забыть? — шрам на его лице напрягся.

— А вот эту штучку. — Перед носом Сенцова замаячила сережка с бриллиантом.

Он мгновенно скосил глаза влево, вправо, оценивая обстановку. Увы, он был в кольце своих бывших коллег. Остальные пассажиры аэробуса уже поднялись на борт. И вдруг от них отделилась женская фигура.

— Паша, что случилось?

Это была Марина Нилова.

«Так вот с кем мой бывший коллега собрался в круиз». Взгляд Горшкова потемнел от обиды.

— Успокойся, Марина, это недоразумение.

— Евгений Алексеич, может, вы объясните, по старой дружбе? — сузив глаза в недоброй усмешке, спросила Нилова.

— Всему свое время, Марина Владимировна. Вас никто не задерживает, а с Павлом Петровичем нам нужно кое-что обсудить.

— Паша, мне сдать билет? — спросила Марина.

— Пожалуй, да.

Доллары и бриллианты, зашитые в пояс, были изъяты в присутствии понятых прямо в кабинете начальника аэропорта.

— Однако, — хмыкнул Горшков, разглядывая внушительную кучку сверкающих камней, — неглупо поступили, что избавились от оправ, Павел Петрович. Пригодились вам навыки старшего следователя по уголовным делам.

Когда отъезжали от здания аэропорта, Марина провожала их гневным взглядом. «Да, моя любимая женщина, еще раз не повезло тебе в жизни. Неужели полюбила? Или позарилась на богатство?» — размышлял Горшков по пути в следственный изолятор.

Сенцов показал, что Полокову с кладбища он повез не в клинику, как обещал Горшкову, а сначала к себе домой. Она была сильно возбуждена, ругалась, сыпала проклятьями, стремилась вырваться из квартиры Павла. Тогда он налил полстакана коньяка и насильно заставил ее выпить. И вдруг произошло неожиданное. Она посмотрела на него совершенно ясным, чистым взором здорового человека и проговорила мягко и ласково:

— Вы мне понравились еще тогда, Павел Сенцов. Возможно, поведи вы себя иначе, мы с вами давно были бы где-нибудь на Таити.

— А что нам мешает сейчас воплотить ваши мечты в действительность? — не растерялся он и посмотрел на нее так нежно, как только сумел.

— Я очень богата. На все деньги Хозяин купил золотых изделий с бриллиантами. Я одна знаю тайник. Там такая тонкая проволока на тонком гвоздике…

— Но изделия, вероятно, тяжелы… — Сенцов затаил дыхание.

— Для страховки в стене толстый крюк. Но все равно нужно быть очень осторожным… Вы не оставите меня?

— Ну что вы, Ангелина, дорогая…

— Я чувствую себя здоровой, я не хочу возвращаться в больницу, я устала, этот врач, этот Сатана, они измучили меня… — ее глаза начали закрываться.

— Погодите, постойте, не спите, Ангелина! Где золото? — он тряс ее за плечи — бесполезно, она тяжелела, тогда он влепил пощечину. — Очнись, кретинка!

— Поди ты… дерьмо… в уборную… — И она, уронив голову на грудь, захрапела.

Он от злости и бессилия напился и тоже захрапел на тахте. Ангелина спала долго. Когда проснулась, с ней началась истерика, потом бред, потом прострация. В конце концов ему пришлось на своей машине отвезти ее в клинику и сдать.

Она его уже не узнавала. А у него почему-то застряли в мозгу последние слова: дерьмо… в уборную… Думал, думал и поехал на дачу. Едва сознание не потерял, когда трясущимися руками развернул сначала целлофан, потом какую-то непромокаемую ткань, потом пергамент — и засверкало перед глазами золото с бриллиантами.

— Эх ты, Павел Сенцов, неужели эти побрякушки так ослепили тебя, что про честь и совесть забыл? — сожалея, спросил Горшков.

— Было и это. Но больше — другое. Хочешь верь, хочешь нет, но я полюбил Марину, ведь она как две капли воды, похожа на Ангелину, которую я помнил все эти годы. И мне, как любому мужику, захотелось сделать ее счастливой. Разве она не достойна? А кому достанется богатство, добытое нечестным путем у нечестных людей? Государству? Так оно само — вор мирового масштаба. Слушай, Жек, отпусти меня, а? Оформи явку с повинной, добровольную выдачу… Черт с ними, с бриллиантами, Маришка без меня пропадет, — он смотрел на Горшкова с тоской и надеждой.

Конечно, Горшков мог пойти на служебное преступление ради доброго дела, ради Марины. В конце концов Павел отчасти прав. Он никого не убил, не обокрал. Можно оформить как выдачу клада. Липа, конечно, но при желании… А вот желания у Горшкова как раз и не было. Чего ради он должен помогать человеку, отбившему у него женщину? Правда, они даже не встречались с Мариной. Но могли бы встретиться. Она так на него смотрела… И кто знает, как случилось бы у них!

— Уеду я отсюда к черту на кулички, если Марина согласится. Прости, Жек, так случилось, виноват я перед тобой. Но и она меня любит. С моей-то мордой… — продолжал уговаривать Сенцов. — Честное слово, завтра же исчезну, затеряюсь в просторах нашей необъятной Родины. Ты никогда обо мне не услышишь, клянусь! Жек, ты честный, ты благородный, ты всегда добиваешься торжества справедливости…

Горшков сидел и млел, приятно слышать такие лестные слова от лучшего следователя в их городе. Правда, бывшего. Но и он, Горшков, не ударил в грязь лицом. Кто знает, не займет ли он место Сенцова в сердцах сограждан? Если тот исчезнет из города навсегда? У него не останется тогда соперников. И потом — почему бы действительно не проявить благородство по отношению к товарищу по работе, правда, бывшему.

— Знаешь, Сенцов, в чем-то ты прав. Морально ты преступник, а вот перед законом… Честно говоря, будь я судьей, у меня бы рука не поднялась вынести тебе обвинительный приговор. Но, к сожалению, судьи не позволяют эмоциям довлеть над разумом. Ты, по сути, остался с тем, с чем был. Поверь, деньги не прибавили бы счастья ни тебе, ни ей. Совет вам да любовь, — довольный собой, он протянул Сенцову руку. — Я отпускаю тебя. Распишись вот здесь, я потом отпечатаю текст о добровольной выдаче. Надеюсь, мы больше не встретимся.

Сенцов, еще не веря в удачу, с чувством пожал протянутую руку.

— Спасибо, друг. До гроба не забуду твой благородный поступок.

— Двугорбов, ваше запирательство бессмысленно, поймите. Любой суд на основании тех фактов, которыми я располагаю, приговорит вас к высшей мере. На вашей совести несколько убийств. Только добровольное признание поможет смягчить вашу участь. Завтра мы начнем эксгумацию трупов, обреем им головы, и я уверен, что эксперт обнаружит на всех убитых в одном и том же месте след укуса осы и даже жало. А место знаете, какое? Верхняя часть затылка, точка, через которую яд мгновенно парализует мозг. Пришлось консультироваться с вашими коллегами. В общем, улик и фактов у меня на двоих таких преступников, как вы, хватит. То, ради чего вы затеяли свою поистине сатанинскую игру, потеряло смысл.

Двугорбов пошевелился, равнодушно, но чуть-чуть быстрее, чем обычно, спросил:

— Что именно?

«Ага, проняло», — с удовлетворением отметил Горшков, медленно стягивая белую тряпицу, которая, он заметил, уже привлекла внимание допрашиваемого.

— А вот что! — Как фокусник, одним эффектным жестом Горшков откинул тряпку: сверкнули бриллианты.

— А-а-а! — низко, по-звериному взвыл Двугорбов и кинулся грудью на стол.

Горшков нажал кнопку, вбежали милиционеры. Двугорбов был без сознания. Его усадили на стул, побрызгали водой. Горшков пересчитал камни, пересыпал их в коробку из-под папирос и убрал в сейф. Мертвенно-бледное лицо Двугорбова исказилось гримасой бешенства, но тут же черты разгладились в непроницаемую маску. После этого он открыл тусклые безжизненные глаза.

— Да, я все скажу. Дальнейшая жизнь не имеет смысла. Пишите.

Три часа с короткими перекурами вел Горшков допрос, но не ощущал усталости: его душа пела. После этого дела о нем пойдет молва как о лучшем следователе в городе. И все забудут о Павле Сенцове, грозе уголовников. Имя Горшкова отныне станет популярным и уважаемым. Когда-нибудь Марина услышит о нем и пожалеет о своем выборе. Подумаешь, инструктор по плаванию. А ныне — безработный.

Все оказалось почти в точности так, как он и предполагал. Через пролом в стене Двугорбов выносил спящую женщину на кладбище, где поил наркотическим зельем. Затем, как тень, пешим или на машине следовал за ней, переодевшись в обычный плащ и шляпу. Даже если бы они столкнулись лицом клицу, Полокова узнала бы своего лечащего врача, а не Сатану, роль которого он играл на кладбище.

После того как Ангелина усыпляла жертву снотворным и, запечатлев «поцелуй Сатаны» как знак принадлежности к сатанинскому ордену на груди спящего, выдавливала капсулу с дистиллированной водой в ухо и уходила, входил он и совершал убийство, используя осу. Как иначе он мог завершить свои опыты, если не испытанием на человеке?

Единственное убийство, которое совершила его пациентка, — это маньяк в квартире ее сестры. Двугорбов почему-то ощутил безотчетную тревогу, когда увидел, кого подцепила Ангелина в спутники. Он обогнал ее, вошел в квартиру — у него был дубликат украденного у Ниловой ключа — и спрятался в шкафу, откуда мог наблюдать происходящее. Все развернулось на его глазах. Он не мог помочь ей, не выдав себя. Он видел, как она убивала этого насильника, и основательно перетрусил. Никогда бы не подумал, что женщина, полностью покорная его воле, способна на подобное самостоятельное действие. А разоблачи она его, Двугорбова? Он вряд ли справился бы с такой фурией. Ему удалось незаметно выскользнуть из квартиры, когда она сбрасывала труп через окно.

После этого случая он даже хотел прекратить убийства, но она четко помнила, сколько жертв на счету уже есть и сколько еще осталось. К шестой жертве он не поехал, а оказалось, зря. Его-то как раз и надо было прикончить. И все завершилось бы благополучно.

— Да, не повезло вам. Именно Павел Петрович Сенцов, последняя жертва, условно говоря, разоблачил вас, заподозрив в мистике реальность, в Сатане — преступника. И камешки эти он нашел и принес в милицию.

— Но откуда он узнал?

— Полокова поведала.

— Вот стерва, будь она проклята! Сколько сил на нее потратил, душу загубил… — он с силой ударил кулаком по колену.

— Насчет присутствия в вас души сильно сомневаюсь, а вот жизнь вы загубили — это точно. Отдыхайте.

Сенцов с Мариной улетели в тот же день — налегке, с небольшой суммой денег, снятых женщиной со сберкнижки три дня назад. Сенцов тогда еще посмеялся над ней, заметив, что эти ее сбережения они сохранят как сувенир. А вот и пригодились. В Москве их ждали надежные люди, которые и проводили на рейс Москва — Париж. Все были подкуплены, и Сенцов безбоязненно пронес мешочек с бриллиантами через все заслоны и благополучно приземлился с ним в Париже, где жил знакомый ювелир, проходивший когда-то по делу как свидетель, а ныне — владелец ювелирного магазина в центре столицы Франции, давно уже покинувший Родину (за ювелиром остался должок, и Сенцов был уверен, что тот вернет его с лихвой, как водится между порядочными людьми, пристроив контрабандные бриллианты).

Поскольку Сенцов не получил своей доли от суммы оценки драгоценных камней, как положено по закону, то эти деньги должен был получить благородный Горшков. Бриллианты отдали на экспертизу. За исключением двух, все оказались фальшивыми. «Бедный Паша, — пожалел он Сенцова, — и ты из-за этого мог сесть в тюрьму. — И похвалил себя: — А ты, Горшков, действительно благородный человек. Сколько же убийств совершено из-за этих стекляшек!» — он и на секунду не усомнился в честности Сенцова.

Горшкову все же досталась кругленькая сумма даже и от двух бриллиантов. А уж как потешили его самолюбие сенсационные заголовки во всех городских газетах после суда над Двугорбовым: «Поцелуй Сатаны», «Врач-убийца!», «Смертоносные осы!», «Горшков идет по следу!», «Адская лаборатория!». Просочилась сенсация и в другие республики, и даже за рубеж. А тут еще Горшкову позвонил главврач из психдиспансера:

— Евгений Алексеич, Ангелина Владимировна хотела бы побеседовать с вами.

— Что? Она пришла в себя?

— Да, вполне. Мы даже надеемся, что теперь, — он сделал ударение на последнем слове, — мы сможем ей помочь. Если бы и вы приняли участие…

— С удовольствием. Я выезжаю, — ответил Горшков. — «Вот еще одна приятная неожиданность».

Услышали о громком процессе и в Париже. Павел с Мариной, потягивая лучший французский коньяк, обменялись мнениями.

— Да, голова у Жека, — с легкой завистью обронил Сенцов.

— Он просто гений! — с сожалением вздохнула Марина, утопая в огромном велюровом кресле. — Он мог бы стать моим мужем…

— Может, ты хочешь вернуться в его объятия? Или хочешь, чтобы я добавил ложку дегтя в его бочку меда?

— Не надо, Поль. Возможно, он сам догадался, что ты подменил камни, отправив настоящие в Москву с нарочным…

— А бог с ним! Пусть живет — маленький человек в маленьком городе. Зато перед нами — целый мир!

В дверь номера негромко постучали.

— Войдите! Кто там?

— Международная полиция — Интерпол.

Молодожены, переглянувшись, побледнели.