Искатель, 2006 №8

1. Дитя Сыновей Всемогущества

В длинном узком зале, погруженном в полутьму так, что не было видно потолка и массивные квадратные колонны, возносясь вверх, терялись в темноте, у самой стены с огромным витражом, на котором в неразличимых во тьме красках были изображены: луна, серебрящаяся под ней дорожка, разрушенная колоннада, лежащая задумчивая собака, другая, воющая на ночное светило, ползущий в песках рак, — на высоком, массивном троне сидел молодой бог, и от самых дверей зала к его ногам тянулась лунная дорожка, подобная той, на витраже.

У него были длинные тонкие пальцы, настолько белые, что казалось — это непокрытые плотью кости. Он опирался подбородком на кисть левой руки. На юном, тонких черт, лице резко выделялись древние, подернутые меланхолией глаза, глядящие куда-то в пустоту. В правой руке покачивались короткий, увитый лилиями жезл и плеть.

Дитя Сыновей Всемогущества. Этот титул — все, что осталось от его первого воплощения: ни имени, ни эннеады. Имена родителей — и те утеряны. Остался лишь титул, напоминание о былом величии.

В зале — тишина. Уже многие тысячелетия лишь многоголосое тиканье миллиардов часов подхватывается эхом и гулко гуляет среди колонн; к этому надоедливому звуку примешиваются тихий шелест песочных, в рост человека, и божественное журчание водяных часов; лишь солнечные часы заброшены и забыты где-то на внешних террасах, но живет их модификация — цветочные часы отслеживают своими бутонами движение невидимого солнца, и лишь уху бога различим их шелест. Каждые часы отсчитывают время своего мира в Ожерелье Гебы (или Геры) — гирлянде измерений планеты, растянутой в бесконечность, с последовательно меняющимися законами: от абсолютного хаоса Мира Безграничных Возможностей до абсолютной статики Безымянного мира, где даже атомы недвижимы. Взгляды богов прикованы к середине ожерелья, к нескольким сотням миллиардов миров, где хаос и порядок уравновесили друг друга настолько, что стала возможна жизнь. Деревья Хроноса — бесконечно ветвящиеся деревья упущенных возможностей и реализованных желаний, каждая ветвь которых — это история мира после того, как человек (неважно кто, любой человек) совершит или не совершит что-либо, проявляя тем самым свободу своей воли. Каждый день каждая веточка распускается сотнями миллиардов побегов, каждый из которых растет и в свою очередь выбрасывает новые ответвления развития своей цивилизации, и некоторые из них ползут вверх по времени тесно переплетаясь, а другие круто разбегаются в стороны. Деревья Хроноса растут из каждого мира, размножая их, но не разрывая ожерелья. А Дитя Сыновей Всемогущества должен следить за каждым из них и вести счет, ведь имя ему теперь — Хонсу, и чем ему еще заниматься в его ожидании? Имя ему теперь — Ях, и он вдыхает пар отдыхающей за ночь земли, и наутро она становится плодороднее. Имя ему теперь Себек, и он отсчитывает время дня и время ночи и разграничивает их друг от друга, не впуская таким образом силы тьмы в Свет — время большинства людей и богов, — и не значит ли это, что в каком-то смысле он по-прежнему стоит на своем изначальном посту?

Сотни лет он не вставал со своего трона, не произносил ни слова. Иногда у него возникает желание распахнуть стреловидные окна, и пусть ветер из ущелий войдет в этот незыблемый зал, но желание исчезает так же внезапно, как и возникло, окон не видно, колонны еще больше сгущают тени, где-то есть свечи и факела, но шевелиться не позволяют безразличие и меланхолия. Остается лишь луна.

Иногда приходят духи, стоят в тенях между колонн и бессмысленно глядят на него в укор ли, в назидание? Но сегодня они не придут, потому что на самом деле он не хочет видеть их.

Придавленный тоской к трону, он понимает, что по своей воле не сойдет с него, и ждет вмешательства чего-то, какой-нибудь грубой силы извне, силы, которая заставит его вспомнить свое истинное имя. Вспомнить и начать движение. А пока не закончено ожидание, он покачивается в волнах времени, плавая по этой реке в будущее и в прошлое — в мечтах и в памяти, — в то время, когда он вживался в новую должность — учился чувствовать пульс Времени, его приливы и отливы, ускорения и замедления, завихрения и трясины, колодцы и напластования, скрещивающиеся вектора, — он окунался во все это, учился пассивности, ибо только через нее можно ощутить Время во всем его величии. С каждым успехом он наращивал плоть, но новый водоворот временных потоков рвал эту плоть в клочья, и все приходилось начинать сначала. Воплощенному Действию, ему трудно было отвечать на вызов бездействием, но он научился и, кажется, поймал себя в ловушку, подготовленную хитроумным Осирисом. «Себек враждебен Осирису и Ра». А за что мне их любить?

Я поглаживаю пальцами резьбу на жезле и ощущаю контур лилии, и, как всегда, цветок напоминает мне о ней. О той, что возвысила меня и опрокинула. О той, из-за кого, в конце концов, я оказался здесь, на этом троне. На самом деле я не, забываю о ней никогда. Постоянно образ ее парит где-то на границе сознания, в любую минуту готовый заполнить его целиком. Лилии вырезаны на моем жезле в память ее имени. Я глажу их кончиками пальцев и уношусь еще глубже по реке, которой я не столько владею, сколько просто научился ею пользоваться…

Мир был юн тогда. О! Как он был светел и свеж! Каким ароматом был напоен воздух, какими насыщенными были цвета, какими чистыми — звуки! Пьяный от всего этого, я кувыркался в лазурной бездне неба. У меня были брат и сестры, и одна из них была моей женой. Я плавал в небесной лодке вместе с Атумом, сжимая в руке гарпун, а на востоке в голубой дымке кудрявился зеленый, наполненный голосами жизни Эдем, и смерти не было тогда для нас.

Мы неслись, приняв модную тогда антропоморфную форму с крыльями за спиной, наслаждаясь скоростью и встречным ветром, ощущением силы и собственным смехом, а под нами искрился зеленый океан, и на его волнах светлым пятнышком выделялась утлая лодочка. Мы, кружась, опускались к ней, а далеко позади оставался Пта, сияющий и белый, в одеждах, скрывающих все его тело, кроме кистей рук, сжимающий свой уас. Мудрый Пта, до которого ничего не было, который изобрел свет и тьму, и четыре стихии, и саму идею РАЗВИТИЯ, чего бы это ни касалось. Великий Пта, который закрутил свою сущность спиралью ДНК и бросил вниз. Пта — это жизнь.

Он послал нас вслед этой лодочке.

«Я создал их равными, — сказал он нам, не оборачиваясь, — но они стали выяснять, кто из них главней. Видимо, это будет основной вопрос у людей…» Он замолчал, задумавшись. Потом пробормотал под нос: «Но у себя под боком я этого не допущу, — и вновь повернулся к нам. — В общем, она обиделась и ушла. Догоните ее. Возвращать не надо, разберитесь там… — Он беспомощно повел пальцами и вдруг сказал: — А знаете, что самое страшное? Она не вкусила от Древа». Мы недоуменно смотрели на него, но Пта не помог нам. Мрачный Гавриил догадался первым: «Она обижена! Она знает только зло, но не может отличить его от добра!» — «Ничего, — отмахнулся легкомысленный Ариэль, — добру научится сама!» — «Научиться-то научится, — проворчал Пта, — но станет ли ему следовать?»

На западе собиралась гроза, и я торопился скорее покончить с поручением, чтобы успеть поиграть с молниями, и первым спикировал на корму лодочки — к ней, хрупкой и наивной, с капельками воды, сверкающими на обнаженной коже, с цветком лилии в бронзовых волосах. Надув губки, она сделала вид, что не заметила нас, лишь туже натянула крепящие парус канаты, приспосабливаясь к ветру, поднятому нашими крыльями.

— Батна! — несколько игриво позвал ее Ариэль. — Куда это ты направляешься?

— От вас подальше, — гневно сверкнула она на нас зелеными глазами.

— А что ты там будешь делать? — поинтересовался я.

Лилит уперла руки в крутые бедра и злобно передразнила меня:

— Да уж найду что!

И я вновь залюбовался ее очарованием. Она была не просто ПЕРВОЙ женщиной, а ЕДИНСТВЕННОЙ женщиной во Вселенной — богини не в счет, они все-таки не люди, — ее чарам невозможно было противостоять. А Лилит продолжала:

— Ему, конечно, дадут послушную дуру, и они расплодятся на весь свет.

Что тут скажешь? Эдем — модель и метафора, маленький моторчик, вращающий большие колеса. Пока Адам, почесывая зад, познает мир в Эдеме (и благодаря этому) — обезьяны на Земле учатся сбивать палками бананы, оттопыривать большие пальцы и выпрямляться, при этом значительно лысея. Скоро Адам познает для них Добро и Зло. И пойдет в рост Душа.

— Так вот, — мстительно продолжала Лилит, — я буду им вечной помехой. Я буду похищать их детей, — на секунду задумалась, чем бы таким пригрозить пострашнее, — может, прямо из утробы, вот! Я буду совращать их мужчин, а мои сыновья — их дочерей, и посмотрите, кто будет рождаться от этих браков и кто унаследует землю!

— Так ты во внешние миры собралась? — удивился Михаэль.

— Да!

— Прогуляться по Ожерелью Гебы?

В словах Михаэля Лилит послышалась скрытая насмешка, и она ответила не так уверенно:

— Вот именно.

— А ты знаешь, что время там идет по-другому?! — выпалил я. — Это здесь ты живешь себе и живешь, а там, чтобы Жизнь продолжалась, должны сменяться дискретные единицы.

— Но я-то рождена Здесь! — лукаво ответила мне Лилит.

— Да, Батна, — флегматично заметил Тот, — но там условия тяжелее, потомство выживает гораздо труднее. Из ста твоих детей, дай бог, один выживет.

Все испуганно воззрились на Тота. Ошарашенный, он зажал себе рот, но слова вылетели, а Тот — голос Пта, и слова его — программируют действительность.

— Спасибо, Тот, — горько вздохнула Лилит. — Именно такого напутствия и не хватало одинокой брошенной женщине.

Ее слова были не совсем справедливы, но мы постыдились поправлять ее.

— Да ладно тебе, Батна, — попросил Михаэль. — Не хотел он. И все-таки мы не можем тебе позволить вредить направо и налево. Давай так: ты не сможешь заниматься тем, что нам сказала, в домах с печатью.

— Какой печатью? — подобралась Лилит.

Мы переглянулись. Тот покачал головой, отказываясь открывать рот. Ариэль мурлыкнул:

— Перечисление наших имен.

— Ангельских?

— Любых, — отрезал безжалостный Гавриил, и уже мне: — Нечего на меня так смотреть, Георгий. Это сейчас она наивная девочка. А пообтешется во Внешних мирах, знаешь, что из нее выйдет? К тому же у разных народов мы станем известны под разными именами. А защитить надо всех.

Лилит обвела нас оценивающим взглядом, и меня вдруг пробрала дрожь от этого взгляда: холодного, расчетливого. Теперь я понимаю, что она выбирала, кого бы из нас скомпрометировать, вычеркнуть из печати, сделав список неполным. И почему-то выбрала меня. Мало кто внесет мое имя в оберег против злых сил. Мое истинное имя.

А тогда… Тогда она очаровательно надула губки, обняла себя руками, как бы ненарошно сблизив волнующие крупные груди с набухшими сосками, чуть раздвинула ноги и попросила:

— Довезите хоть до западного побережья, помогите напоследок.

Я во все глаза смотрел на нее, узнавая какую-то не вполне осознанную мечту. Сейчас я думаю, каждый из нас в тот момент видел в ней что-то свое, сокровенное.

— Батна, ты волнуешь меня, — сказал честный Михаэль.

— Нам не приказано… — заикнулся Гавриил.

— Но и не запрещено, — возбужденно задышал Ариэль.

Тот покраснел и спрятался за его спину, боясь ляпнуть еще что-нибудь.

Я же стремительно подсел к ней, взял за руки, сказал:

— Батна, конечно, я отвезу тебя куда угодно.

Может быть, именно эти слова, скрытые в них лесть, хитрость, неразборчивость в средствах, лицемерие, наконец заставили Лилит увидеть во мне подходящий объект.

— Предупреждаю, я крайне плодовита, — ответила она.

Я не понял, что она этим хотела сказать, но лег с ней. Потом был Михаэль, Ариэль, Гавриил и Тот — последним.

И когда мы, смущенные и довольные, кружили над лодкой, а Лилит лежала, раскинувшись, влажная, расслабленная, она вдруг сказала:

— Сто минус пять.

И я почувствовал, что меня просто использовали.

И все-таки я с удовольствием вспоминаю тот день и ее, какой она была, и очень жаль, что, выполнив обещание и уходя, я со злости не позволил себе обернуться.

В следующий раз я встретил ее совсем другой.

Интересно, какие они разные, перворожденные: Адам и Лилит. Наделенные одинаковыми возможностями, они осознали их по-разному. И Адам умер, а Лилит — демон вожделения. Просто потому что поняла, что способна на большее, чем жить триста лет.

Люди… Они ведь почти равны нам. Созданные по образу и подобию Пта. Почти — потому что, может быть, они сильнее. Но они никогда не осознают этого, подавленные застарелым комплексом неполноценности.

А Лилит смогла.

И она пришла к Адаму, когда они с Евой были в разлуке, и этот кобель с поднебесным самомнением, естественно, лег с нею, и Лилит понесла, а после сын ее пришел к Еве, а Лилит снова встречалась с Адамом сто раз. И наплодили они духов и лилит…

И умер Адам, а Лилит осталась брести по ожерелью Гебы, приходя к мужчинам во сне, питаясь их семенем, страхом и вожделением, высасывая их до полной духовной пустоты, оставляя редкое потомство, и даже какое-то время была супругой Сатаны.

И я должен найти ее, если хочу снова стать собой.

2. Гибель богов

Сквозь туманы и ущелья, мимо темных камней и бурлящих льдистых потоков извитой струйкой вознеслась молитва — прямо к стенам стоявшего на краю отвесного обрыва замка. («Качественно в плане обороны, — одобрил в свое время Арес, но добавил: — Я бы все равно взял».) Пройдя сквозь массивные стены, она вонзилась прямо в сердце Хонсу. Бог вздрогнул, удивленно поднял голову: культ его давно забыт, кто же воззвал к нему? Это было так любопытно, что Хонсу внял. И разочаровался — это была обычная человеческая любовная история, и, чтобы исправить ошибку, повлекшую за собой расставание, мужчина просил вернуть время на семьдесят шесть часов назад. Конец света в отдельно взятой голове. Если бы не скука, он бы даже не ответил.

«Ты хоть понимаешь, что это такое — повернуть время вспять?» Лежащий ниц в окружении шестнадцати свечей лысый мужчина мелко задрожал и совсем приник к полу, что можно было принять за согласие. Резкий запах его сожженных волос раздражал. «Вот он, нужный тебе вектор, дрожит под моими пальцами, но стоит ли? Тысячи лет вы решали эти свои проблемы без моего вмешательства». Лысый продолжал упрямо молчать. «Ты потеряешь память. На эти часы точно, но, может, и глубже». «Согласен», — прохрипел человек. «Вспять повернется вся биомеханика твоего организма. Тридцать процентов вероятности, что это выльется неизвестно во что. Любое уродство: соматическое, психическое, моральное…» — «Согласен». — «Но ты решаешь и за нее тоже». Человек вскинулся, зашарил глазами по потолку в поисках моего лица. Не нашел, конечно. «А ее-то зачем? — срывающимся голосом прошептал он. — Это моя ошибка. Только моя». — «Ты уже породил развилку на Древе Хроноса. Есть твоя ветвь и ветвь, где ты не совершил своей ошибки. Ты предлагаешь вернуть тебя на развилку и отправить по другой ветви, бросив твою партнершу здесь. Но ветви, созданные на парадоксе, существовать не смогут: оба эти мира погибнут. Нет, так не пойдет». Он лежал ниц и дрожал, вызывая во мне презрение. «Выбирай», — поторопил я. «Обоих», — выбрал он. «Что ж, — вздохнул я, — за трое суток твоя ветвь дала миллиарды побегов. Прежде чем отрубить ее, я должен посмотреть, нет ли среди них чего-нибудь стоящего. Если есть — подсажу как-нибудь к основному стволу».

Садовник, Хонсу нашел семьдесят три интересных направления развития, подвил их, изменив события настоящего, и, вернувшись в свое тело, поднялся с трона. Чтобы вернуть просившего назад, нужно тонко чувствовать локальные потоки времени, а для этого нужно быть рядом.

Он сошел с возвышения и направился к выходу из зала. Лунный свет завихрялся вокруг его щиколоток, витраж беспристрастно глядел в спину. Растерявшееся эхо подхватило его шаги и немного поиграло ими среди колонн.

Хонсу вышел во внутренний дворик и с удовольствием вдохнул полной грудью морозный горный воздух. Залитые лунным светом, неприступные шпили гор вонзались в более темное небо. Бог прошел к угловому пилону и начал подъем по длинной изломанной лестнице. Чуть-чуть постоял на остром краю, глядя, как в черное подножие утеса свинцово врезаются волны и бессильно распадаются седой пеной, потом шагнул вперед, на сверкающую рекламными огнями улицу ночного города. Здесь подходило к концу очередное тысячелетие, и к этому событию тщательно готовились: везде улыбались изображения белобородого снежного духа, в хвойных мерцали разноцветные огоньки, огромные сияющие окна были украшены гирляндами, многочисленные огни отражались в полированных корпусах сотен автомобилей. На слепой стене огромного, упиравшегося в облачную пелену здания несколько человек в спецодежде укрепляли контур елки из переливающихся светящихся трубочек. Снизу елка замыкалась плавным полукругом.

— Нехорошо, — сказал один. — Ножки не получилось.

— Ну, давай немного низ разогнем, и будет ножка, — предложил другой.

— Но тогда материала не хватит контур замкнуть…

— Это вы верно подметили, — остановился рядом какой-то щупленький старик. — Контур должен быть замкнутым. Туда же черт знает что может войти, если контур будет незамкнутый.

Внезапно потеряв интерес к разговору, старик вновь втянул голову в плечи и потопал себе дальше. Рабочие с недоумением посмотрели ему вслед. Я тоже посмотрел, чувствуя чью-то божественную печать, но не в силах понять — чью.

Ладно. Пальцы левой руки погружены в нужный вектор времени, лысый ждет, распростершись ниц. Начну, пожалуй, с женщины — вот ее дом, вон мерцают окна ее квартиры.

Я вошел в жилище и остановился в темноте — тень среди теней, теряющийся в переменчивых разноцветных огнях праздничной иллюминации. Она была с мужчиной, в белизне смятых простыней, растрепанная, влажная. Из-за темного мускулистого плеча виднелось ее красивое лицо с закрытыми глазами, прикушенной нижней губой. Я стоял в изножье кровати, смотрел на это лицо и лениво думал, как разрушу сейчас эту идиллию, вернув ее во времени, а в глубине сознания развратной рыбой крутилось желание занять место мужчины. Но нет, я почему-то должен уступить ее тому, лысому. И вдруг я отчетливо понял, что эта женщина совершенно не хочет, чтобы лысый исправил свою ошибку, может, она даже рада этой ошибке. И какое имеет для мира значение, кто окажется лежащим на этой женщине — лысый или этот мускулистый? Да никакого. Личность, которую породит брак? А какой из двух возможных? Даже если с лысым — ну и пусть! Родится в другой семье через пятьдесят лет. Разница лишь в счастье: его или ее. Ая, счетчик времени, его хранитель и садовник, я-то зачем сюда влез? То, чем я собрался заняться, вообще не входит в круг моих обязанностей. Зная механику времени, я просто собрался смошенничать. Потому что мне польстило то, что меня вспомнил какой-то проходимец. Как это мелочно!

Преисполненный отвращением к себе, я выскользнул на улицу, ледяной ветер остудил мой лоб, и я выбросил лысого из головы. Но там остались два переплетенных тела и образ Лилит, и они мешали вернуться в первоначальное рабочее состояние, мешали мыслить.

Значит, надо идти к Пану.

Хег, когда-то я был с Афродитой. Не так долго, как Арес, да и след, оставленный мною в ее ветреной душе не так глубок, как след Адониса (если он вообще остался, в чем лично я сомневаюсь), но все-таки один раз это случилось. Я был достаточно значимой фигурой, чтобы заинтересовать богиню красоты… Лукавлю. Статусу Рожденная от Урана не придает значения, даже смертных она одаривала собой. Статус важен для меня. Опрокинутый, я приобрел комплекс неполноценности и стал подобен этим, которые суетятся сейчас вокруг меня. И в этом тоже виновата Лилит.

Последняя моя спутница, Себектет, давно покинула меня, не снеся моего скверного характера. Вот и остается, что таскаться по нимфам.

Город громоздился вокруг меня, упираясь в небеса, играя на облаках самыми немыслимыми оттенками красного, синего, зеленого. Город — круговорот отраженного света. Город — переплетение миллиона мыслей, фантазий, надежд, планов и стратегий. Город застыл в величественном покое, принимая бурление внутренней жизни как необходимый источник энергии. Даже я не могу общаться с городом на равных — он просто не будет меня слушать. Я могу уничтожить его, но он все равно отвернется. Мы с ним живем в разных плоскостях, пересекающихся очень редко — вот сейчас, например, когда я теку по его улицам, вместе с другими обеспечивая его силой, плыву к прозрачным дверям увеселительного заведения, которые укроют меня от снегопада и обеспечат мягким диваном, стеклянным столиком, на котором может лежать каталог, и полной мадам, которая не увидит меня, потому что я пришел не к ней, а ее заведение — просто дверь в мир Пана. Мистик может прийти сюда, оплатить девочку, войти в нее и, при особом состоянии сознания, оказаться там, куда я, бог, войду напрямую.

Здесь была тьма, разбавленная островками голубого и розового света. Ритмичная синтетическая музыка, полная страсти и интимных всхлипов, подчиняла себе удары сердец. Из тьмы выступали складчатые драпировки, мягкий белый ворс пола сменялся паркетом, по которому метались блики цветомузыки. И все это бесконечное, теряющееся во тьме пространство было наполнено женщинами, женщинами всевозможных расцветок и объемов, в сверкающей латексной амуниции, в нежнейшем белом белье, в прозрачных разлетающихся шелках, в развратнейше открытых вечерних туалетах, в коже и ошейниках, в цепях и с кнутами в руках, в мехах на голое тело, в мерцающем газе, с горящими из-под длинных челок глазами, с изысканными «локонами страсти», волнующе растрепанные, в одних чулках, в одних туфлях на шпильках, обнаженные в алмазных коронах и диадемах, татуированные и молочно-белые, некоторые — со сверкающими на теле капельками воды, некоторые — со следами семени, свежими и не очень, на щеках, ресницах, в волосах… Они полировали телами шесты, упражнялись со стульями, широко расставляли ноги, запрокидывались, оглаживали роскошные тела — свои и своих подруг, — любили друг друга.

Посреди этого карнавала на низком белом ложе в белой тоге с голубым бордюром сидел лысый, коренастый, козлоногий Пан. Он улыбался. По обе стороны бога на коленях сидели две красавицы в узких черных трусиках, готовые подать ему вино: одна — красное, другая — белое. Я вдохнул запах похоти: пота, выделений и дорогих духов — он взволновал меня. Я направился к ложу, и козлоногий повернулся в мою сторону.

— О! — взревел он, распахнув объятья. — Кого я вижу! Луноликий Хонсу!

— А, Пан, воплощенный фаллос, — иронично кивнул я в ответ.

— Да не-е, — отмахнулся Пан. — Это о Приапе.

Уж мне ли не знать.

— Так я ж в другом смысле.

— Ну разве что. Присаживайся, дружище. — Он махнул, и рядом появилось идентичное ложе. — Девочки! — крикнул Пан ближайшим нимфам. — Познакомьтесь! Наш нечастый гость, Хонсу Неферхотеп!

Я учтиво поклонился распутным красоткам, они ответили мне глубокими реверансами, настолько открывшими их, что, кажется, я покраснел и из головы вылетели все посторонние мысли. Нимфы мурлыкнули что-то друг другу обо мне, и я уловил фразу «темный египтянин». Сердце мое екнуло: неужели кто-то узнал во мне мое первое воплощение? Осторожно, словно шагая по спинам крокодилов, я ответил:

— Я, конечно, знаком с некромантией, но не настолько близко.

Секунду Пан непонимающе смотрел на меня, потом улыбнулся и пророкотал:

— Брось! Девочки не то имели в виду. Они всех вас, египтян, называют «темными» за вашу вечную меланхолию и культивирование смерти.

Я облегченно развел руками:

— Ну, уж тут не обессудьте. Поживи вы в пустыне, я бы посмотрел, какие у вас культы были бы.

Нимфы послушно улыбались, но глаза их стали отсутствующими — разговор им явно наскучил. Но я завелся:

— Кроме того, раз им не нравятся египтяне, представил бы меня моим греческим именем, благо, я был вхож в ваш пантеон.

Широкая улыбка застыла на лице Пана.

— Знаешь, Хонсу, — осторожно произнес он, — это не смешно. Таких имен в моем заведении произносить не нужно. Не пугай мне девочек.

Я недоуменно оглянулся. Оказывается, на десяток шагов вокруг меня уже не было ни одной красавицы, даже девочки Пана перебрались по одну сторону ложа — подальше от меня. Да, они были умелыми и развратными, повидавшими все на свете, но они оставались нимфами — наивными и пугливыми.

Облизнув губы, Пан продолжил:

— Ты побежден и сброшен. Пути, которыми ты вернулся, держи при себе. — Он беспомощно огляделся. — Боюсь, Хонсу, в этом заведении с тобой не пойдет никто.

— Ну и ладно. Я все равно хотел где-нибудь в уединении…

Козлоногий вновь разулыбался:

— Вот и ладненько! Значится, пойдем наружу.

Он подскочил — пажи едва успели подхватить хвост его тоги — и помчался к синеватым огням, мерцающим неподалеку между шестами. Я последовал за ним, любуясь, как пляшет свет на ягодицах пановых прислужниц, и уже удивляясь своему раздражению.

Взметнулись и опали портьеры.

Здесь все было другим. Здесь был яркий летний день и золотой песчаный берег, на который набегали морские волны, рощицы тропических деревьев, ручьи и озера, нимфы, купающиеся в водопаде, нимфы, воркующие в кущах. Шелковистая зеленая трава ластилась к ногам. Деревья клонились к земле под тяжестью всевозможных плодов, протягивали нагруженные ветви гостям.

— Бери, — предложил Пан.

Я отказался.

— Бери, бери! Смотри, бледный какой. Витамины тебе нужны.

Чуть подумав, я признал его правоту и выбрал сочное бордовое яблоко.

— Во, — одобрил хозяин.

Из ближайшей рощи вышел Тот. Он был в образе павиана и ковылял на трех лапах, подмышкой четвертой зажав шахматную доску.

— Еще один, — кивнул я служанкам, те смущенно хихикнули, а Пан фыркнул:

— Посмотрел бы ты на свою постную физиономию, согласился бы с девочками.

— У меня не постная физиономия, — возразил я. — На ней просто печать высоких мыслей и непоколебимость перед мирской суетой.

— Ну-ну, — вроде как согласился Пан.

Тот подобрался к нам и меланхолично поприветствовал меня, вскинув лапку с доской:

— А, Себек. Давно не виделись.

— Давно, Глашатай.

Собственно, Тот больше не был голосом Пта, с тех самых пор, как Великий, потеряв интерес к своему творению, удалился воплощать какие-то новые идеи.

— Партию в шахматы? — предложил вежливый Тот.

— Спасибо, — иронично отозвался я, — как-нибудь в другой раз. Сейчас меня одолевают страсти несколько иного рода.

— Понимаю, — печально согласился павиан.

Интересно, он-то что, сюда в шахматы играть пришел? С Паном, что ли? Разве что с нимфами на раздевание — эта идейка вполне в его духе.

— Ладно, ребята, — помахал я богам и смерил взглядом служанок, — пойду поищу девочек поприветливей, чем твои любимицы.

— Обиделся! — восхитился мне в спину Пан.

Заложив руки за спину, я брел по песчаной тропе и размышлял о наядах. Там, в темном зале, я, кажется, видел пару в гигантском аквариуме. Может, стоило задержаться? Пока еще найдешь здесь подходящее озеро. Из высокой травы под сенью ближайших деревьев вынырнула светловолосая всклоченная голова, и я узнал Хеймдаля, светлейшего из асов. Хеймдаль уставился на меня и вдруг, широко раззявив рот, захохотал:

— Гром ты мой, кого я вижу! Локи, прохвост! Когда, бишь, последний раз виделись?..

Вспышка памяти: наша последняя встреча.

Черное, в тучах, небо, яростные порывы пронизывающего ветра, черная потрескавшаяся земля с редкими островками истощенной бурой травы, подобными клочьям волос на черепе. На берегу бурой реки, вязкой и маслянистой, лежит покосившийся Нагльфар — корабль из ногтей мертвецов, мой корабль. Я вывел его из подземного царства моей дочери Хель, заполнив моими детьми — великанами и чудовищами, ибо я шел на Рагнарек; слева от корабля скользил многокилометровый змей Ермунганд, справа легко бежал волк Фенрир, оба — мои сыновья от великанши Ангрборды. И вот этот гигантский корабль лежит на боку, сходни опущены, а черная бескрайняя равнина заполнена бьющимися богами, разбившимися на пары и тройки, качающиеся, кружащиеся, словно в инфернальном танце. Годовалый сын Бальдара убивает слепого Хеда, мстя за своего отца, убитого прутом омелы. Передо мной оскаленная пасть Хеймдаля, его яростные, налитые кровью глаза, но под яростью таится страх. Светлейший из асов боится меня, он слишком хорошо помнит наш прошлый бой. Но он атакует, и скрещивающиеся мечи высекают искры. Я не могу умереть, пока не увижу судьбы Одина, и бьюсь яростно, постоянно поглядывая в сторону, туда, где Один бьется с Фенриром. Мой сын закидывает лапы ему на плечи и, уронив на спину, вгрызается в горло. В следующую минуту их заслоняет толпа сражающихся. Я облегченно вздыхаю и только теперь обращаю внимание, что тесню Хеймдаля, и тот порядком запыхался, а в его глазах повисла тоска проигравшего. Это я переборщил: еще чего не хватало — выжить в Гибели Богов. Я раскрылся. Глаза Хеймдаля вспыхивают яростной радостью, он думает, что я ошибся, и в мгновенном выпаде пробивает мечом мою грудь. Воздух резко выходит из меня, рот наполняется кровью, на глаза падает багровая пелена, все решилось, и я позволяю себе расслабиться — я глубже надеваюсь на меч, сокращая расстояние, и разрубаю замершего, растерянного аса от левого плеча до печени. Секунду мы стоим вплотную, пришпиленные друг к другу, ближе, чем любовники, дышим одним дыханием, смотрим в глаза, но видим лишь кровь. А потом я умер. И Хеймдаль тоже.

— …Уж тыщу лет не виделись!

— Больше, Хеймдаль, — тепло улыбнулся я, удивляясь, до чего приятно услышать свое старое имя.

Тряхнув заплетенной во множество косичек бородой, ас обернулся куда-то в заросли:

— Эй, девочки! Глядите-ка, кто к нам пришел! Это же сам старик Локи!

— Не-е, — проворчал я выглянувшим нимфам. — Я всего лишь темный египтянин.

Хеймдаль захохотал еще заразительнее, задрав бородищу в зенит.

— Все тот же шутник, хоть и вернулся в родные пенаты. Иди к нам, Локи!

Умиротворенный, я упал в душистую траву.

— Девочки, — продолжал распоряжаться Хеймдаль, — позовите-ка подружек от водопада, пусть мой друг не скучает!

Друг. Плотно мы общались лишь дважды, и оба раза между нами сверкали клинки. В первый раз он в образе тюленя охранял драгоценный Брисингамен у камня Сингастейн, а я должен был принести побрякушку Фрее. Он был в расцвете сил, Хеймдаль, но я побил его в словесной перепалке, а потом — на мечах. И все равно — друг. Единственный из асов, кого я рад видеть. Может, потому, что мы были честными противниками?

На зов нимф от водопада, потряхивая грудями, прибежали пять красавиц. Я выбрал три тела, увлек их на траву и прислушался к беспечной болтовне, забавляющего нимф Хеймдаля. Он расписывал им мои подвиги.

— …Шутник был знатный, зарабатывал этим самым себе победы на любовном фронте. Во, историю вспомнил! Приперлась к нам под стены Асграда. великанша Скади: за отца мстить, стены крушить. Да баба, она баба и есть — не знает толком сама: то ли за отца мстить собралась, то ли мужа себе хорошего урвать, пока идет такая пляска. Вот и говорит: «Откупиться, гады, даже не пытайтесь! Хоть в мужья мне чистокровного аса предлагайте. Да не любого, за любого не пойду! Умного давайте!» Мы смекнули что к чему, того ей предлагаем, этого… Она: «Не, я их первый раз вижу. Дураки, поди». — «Да ты же никого из нас не видела ни разу! — возмутились. — Как мы ум-то тебе докажем?!» — «А вот давайте, кто меня рассмешит…» Мы поначалу приободрились, стали посылать ей лучших ораторов и философов. Такие шутки отмачивали, что сами от смеха чуть со стен не валились. А Скади даже не улыбнется, смотрит тупо и обиженно, и видно, как постепенно терпение теряет. Вот тут-то все концы на Локи и сошлись. Ведь это он всю кашу заварил. А, вы же не знаете. Где-то за полгодика до этих дел собрались мы, асы, на пикничок, мяско жарить стали, а Тьяцци-орел давай у нас эти самые шашлычки таскать. Ну, Локи и оттянул его плеткой. Тьяцци осерчал, подхватил его за шкирку и понес. Так и скрылись они, родимые, в голубой дали. С месяц Локи видно не было, потом приходит. Пешком. Ободранный весь. Сбежал, говорит. Ну, сбежал и сбежал, вполне в его духе, и не из таких переделок выкарабкивался. Ладно, потянулась жизнь своим чередом. И настало время нам, асам, отправляться в сад Идуин за ее золотыми яблочками, благодаря которым мы вечно живые и молодые. Приходим: ни Идуин, ни яблочек. Деревья голые стоят. Переполошились, стали дознание вершить, и выясняется, что Локи-де нашел где-то в лесу такую же яблоньку и водил Идуин на нее смотреть. С тех пор волшебницу никто не видел. Ага. Мы, значит, Локи спиной к стене, топор под горло, ну, сознался он, что не сбежал тогда от Тьяцци, а пообещал за свое освобождение яблочки и Идуин. Привет, говорим, парень. Как отдал, так назад и заберешь. Вперед, без яблок не возвращайся. Ушел, понурый такой. Недельки через две смотрим — возвращается. Бегом. Идуин у него под мышкой ногами в воздухе сучит, вырывается — несолидно, дескать, так красавиц возвращать. Яблоки из подола на дорогу валятся. А за ними Тьяцци-орел крылами воздух взбивает. Ну, мы что? В гиканье, посвист, арбалеты — по ветру и здоровенный болт орлу под гузку. В общем, откукарекался Тьяцци.

Нимфы упоительно смеялись, довольные. Знали бы они, как кусаются волшебницы, какие они тяжелые, и какие следы оставляют орлиные когти на спине. Ободренный Хеймдаль продолжал:

— Ладно. Вот, значит, Скади под стенами хмуро на наших скоморохов поглядывает да таран из руки в руку перебрасывает. А шутников у нас все меньше и меньше. Вот тогда-то все медленно оглядываются на Локи и пальчиком его: иди-ка сюда, дружище. Видишь вон ту хиленькую очередь комиков? Становись в конец. Локи поругался, поплевался, но к очереди пристроился. На лице прямо-таки работа мысли проявилась. И вдруг как заорет: «Эврика!» Архимед аж из своей ванны высунулся, плюнул и назад плюхнулся, да вдруг давай за Локи повторять и прыгать в этой ванне, радуясь чему-то. Народ пальцем у виска покрутил и продолжил наблюдать за Локи. А тот продолжает козла, который тут рядышком пасся, звать: «Эврика! Я кого зову?! Иди сюда!» Козел подошел, на свою голову. Тогда Локи взял его за бороду и привязал к своим, извиняюсь, достойным причиндалам. В таком виде и выперся за ворота, руки — в боки, под возмущенное блеяние Эврики. Тут-то Скади и расхохоталась. Такой юморок у девушки оказался. Вот так спас Локи Асгард от разрушения, а сам обзавелся супругой.

Да, мне всегда не везло с женами.

Когда меня притащили, связанного кишками собственного сына, под это свинцово-серое небо, под нисходящие ледяные потоки воздуха, крючьями пронзили предплечья и голени между костей и растянули промеж трех скал. Скади повесила надо мной змею. Она раскачивалась, орошая меня ядом, и яд, словно щелочь, жег и разъедал мою плоть. Я орал и бился, пока мог… И ведь была девушка. Сигюн. С плачем подбежала она ко мне и, подставив свои ладони, ловила капли. Скади хотела ударить и прогнать ее. Пусть, сказал Один. Оставь ее. Посмотрим, надолго ли ее хватит… Надолго? Не помню. Я не ощущал времени. Мир был обернут багровой вуалью. Я уже не мог орать, не мог даже хрипеть. Время было мехами огромной гармони: бесконечность жгучей боли и миг ожидания следующей капли. Я даже не мог тогда толком осознать, что Сегюн для меня делала; короткие секунды, которые она мне дарила, просто исчезали в блаженном забытье, таяли в следующих вспышках боли. Смутно помню дрожащие пальцы, странно тонкие и прозрачные, в каких-то красных, влажных ошметках, местами белеющие ноздреватой костью. Она плакала, но старалась уменьшить мои страдания. А потом исчезла. Не стало ничего, кроме бесстрастного неба, обрушивающего на меня холодные пронизывающие ветра, изломов скал, бездны под голой спиной и вертикальных желтых зрачков. А потом появился Один. Какое-то время он стоял в тени одной из скал и просто молча смотрел на меня, а у меня не было сил даже ненавидеть его. Потом все скрыла багровая пелена, а когда она пропала, змеи уже не было. Один стоял надо мной.

— Зачем ты это сделал? — наконец спросил он.

Я молча смотрел на него, бывшего когда-то смертным и ставшего богом и главой богов. Я уважал его за это, но не мог подчиняться, ведь когда-то я входил в эннеаду. У меня вообще было мало общего с остальными асами, я так и не смог унизиться настолько, чтобы действительно ВОЙТИ в их семью. Я так и остался хтоническим демоном, божеством-одиночкой, не-вашим-не-нашим. Я смотрел на Одина и, даже если бы был в силах говорить, не знаю, как объяснил бы ему то отвращение, что испытал вдруг на пиру морского великана Эгира, я, входивший в эннеаду, глядя на них, заросших, всклоченных, гогочущих, жрущих руками, измазанных жиром, с кусочками пищи в спутанных бородах… коллег. Молодых богов. Я вдруг с ужасом подумал: «Что я здесь делаю? За этим грубым столом, в этом варварском, аляповатом, без искорки изыска зале? Посреди таких?.. Я?! Сам похожий на них?!» Чувство юмора, до сих пор позволявшее немного подсластить окружающее для меня самого, предало меня: я стал их шутом. И чтобы скрыться от боли прозрения, я вскочил на стол и, распинывая еду, заорал в их отупевшие рожи оскорбления, схватился за мечи. Бог-одиночка. Их было слишком много…

— Не ответишь? — вздохнул Один и тоскливо оглядел горы. — Знаешь, — кривая усмешка, — некоторые считают меня твоим братом Бюлейстом.

И тут я узнал его. И по моим расширившимся зрачкам он понял, что узнан. Снова усмехнулся:

— Значит, это ты оживлял прообразы людей?

Я не ответил, не в силах понять — зачем?!

— А я сразу же тебя узнал.

— Зачем? — прохрипел я.

— Так же, как и ты. Решил начать все заново. В новом обличии, в новом пантеоне, со свежим потенциалом и старым опытом.

— Но ты же… победил.

Лицо Осириса вдруг стало злым. Он приблизился ко мне:

— Ты оскопил меня.

— И?..

— Я больше ничего не могу. Все ремесла, которые я изобрел для людей… Я вернулся и хотел сделать еще. Но я… Не могу. Могу только усовершенствовать, а это они и сами…

Я захохотал. Не знаю, откуда взялись силы, но остановиться не мог, даже несмотря на рвущие мою плоть крючья. Осирис брезгливо смотрел на меня и терпеливо дожидался окончания истерики.

— Ну-ну, — наконец произнес он, — очень смешно. У меня к тебе предложение: давай вернем все на круги своя. Снова встанем вместе. Ты даже вернешься на лодку Ра. Только скажи, куда ты спрятал его?

Затаив дыхание, Осирис ждал. Я глядел сквозь него, и, может быть, он считал, что я думаю над его предложением. Но я просто смотрел своей памятью на лотос, на мутные зеленые воды весеннего Нила, на песок, квадратные колонны и портики, на храмы, и мерещился мне юноша с соколиной головой.

— Нет, Осирис, — проговорил я почти нормально. — Я уже понюхал власть, пусть меня обманули, но я сидел на троне. И снова оказаться у его подножия? Нет.

— Лучше здесь, в цепях, — ядовито заметил Осирис.

У меня больше не осталось сил на ответы. Обругав меня, Осирис удалился.

Он вернулся через две недели, растерянный и бледный.

— Не могу, — выдохнул он. Глаза его лихорадочно блестели. — Надоели они мне. Это ложь, это не бегство. Будущего здесь нет.

Я молча смотрел, как он бегает между скал, заложив руки за спину и кусая губы. Самое смешное, что выговориться он мог только передо мной, своим врагом, больше понять его не мог никто. Резко остановившись, он в упор посмотрел на меня:

— Хорошо, места у трона ты не хочешь. Как насчет гордого изгнания?

За время, проведенное без змеи, я отдохнул и мог разговаривать нормально:

— Условия?

— Да какие… — он нетерпеливо отмахнулся. — Просто помоги мне вернуться.

— Приемлемо, — согласился я.

Он еще несколько секунд пристально смотрел мне в глаза, потом разрубил цепи и ушел не оглядываясь.

Сутки я пролежал на скалах, набираясь сил, потом пошел в царство своей дочери Хель. Там я срезал веточку омелы и дал ее слепому Хеду…

Заливистый смех нимф вернул меня в настоящее. Поощренный Хеймдаль продолжал повествование о моих подвигах:

— …в плату Луну, Солнце и Фрею Златокудрую, это у нас ипостась вашей Афродиты, только своя, нордическая, и не такая распутная…

А, это он о том, как великан за полгода подрядился Асград отстроить. Нашел, что рассказывать.

— Так вот, смотрим мы, а ведь он, удод, укладывается в сроки. А платить ужас как не хочется. С Луной и Солнцем-то ладно, а вот Фрея самим нужна. Ну, мы к Локи. Не то чтобы он стрелочником был, просто умел улаживать проблемы. А великану конь помогал, Свадильфари. Вот Локи поскреб бородищу, обернулся кобылой и давай конягу от работы отвлекать. И отвлек-таки! Не успел великан самую малость, и в награду ему согласно контракту башку оттяпали. А Локи понес. Родил жеребца. Так что в вопросе полов наш Локи развит всесторонне!

Они хохотали, мне было немного неловко, и, чтобы прогнать это чувство, я обнял двух ближайших ко мне нимф, они тут же охотно прильнули ко мне. Их груди были упругими и большими, у меня слегка закружилась голова. Третья выбранная мною нимфа — классическая белокурая красавица — призывно смотрела на меня и играла пальчиком промеж сверкающих вишневых губ. Взглядом я приказал ей раздвинуть ноги, и она развела колени, но чуть-чуть, так, чтобы оставались тень и тайна. Острые язычки нимф щекотали мне шею и ухо, их пальчики ловко управлялись с моей одеждой и готовили меня для белокурой, а я был уже совсем готов, и она неторопливо облизнулась и склонилась над моими ногами. Из-за ее спины на меня иронично поглядывал Хеймдаль, нимфы помогали ему войти в белокурую сзади…

Потом была ночь, и в прозрачнейшем небе переливались чистейшие звезды. Где-то во тьме журчала вода. Трава шелковисто обнимала спину, воздух был насыщен ароматом ночных цветов. Белокурая, утомленная нами до полного непотребства, спала, рассыпав волосы по моим ногам, часть нимф разбежались, часть — сменились, наяда капризно требовала, чтобы ее отнесли обратно в водоем; лежащий на спине, заложив руки за голову, Хеймдаль отстраненно предложил ей, чем занять ротик, наяда грубо отказала ему, подумала и все же приняла предложение: так уж они устроены, Пан долго и старательно выводил породу. Я обнимал невидимую в темноте нимфу и тихо радовался, что она не пытается меня распалить.

— Огня, — негромко приказал Хеймдаль, и в кронах деревьев засветились разноцветные фонарики, залив поляну ненавязчивым светом.

— Фрукт, — ухмыльнулся я и слегка удивился, когда ко мне наклонились ветви ближайшей яблони. — Мне нужны витамины, — объяснил я ухмыляющемуся Хеймдалю, сорвал яблоко и с хрустом вгрызся в сочную сердцевину.

— Минет моему другу! — провозгласил ас.

— Отвали, — добродушно отмахнулся я.

— Наконец-то Локи заговорил нормально. А то вот смотрел на тебя и думал: что же это делает с нами одиночество и воздержание.

Я хмыкнул.

— Не, — балагурил Хеймдаль. — Я сделаю тебя прежним.

Я зевнул:

— Оставь. Если бы я хотел быть Локи, я бы не устроил Рагнарек.

— Но и Хонсу ты оставаться не хочешь.

Я вздрогнул: не ожидал от него такой проницательности, — нацепил на лицо непонимающее выражение и повернулся к нему. Хеймдаль иронично, как весь вечер, смотрел на меня и наглаживал наяду по ритмично двигавшейся головке:

— Одем была в моем ареале.

Я подскочил. Сердце гулко билось о ребра.

— Давно?

— Недели три назад.

— А что ж ты раньше?..

— Да разве ж тебя найдешь? — развел руками Хеймдаль. — Кроме того, я сам недавно узнал.

Я уже был на ногах и нетерпеливо топтался:

— Пойдем скорее!

— Подожди, — заявил Хеймдаль. — Я должен сначала кончить: прерванный половой акт ведет к импотенции.

Он злорадно улыбнулся и закрыл глаза.

3. Прикосновение

Мегаполис, ночь, россыпи электрических искр. Теплая городская зима: тротуары, припорошенные снегом, прохожие без головных уборов — не зима, так, дань традиции. Он сидит в темной комнате и глядит в окно на то, как человечество готовится вступить в следующее тысячелетие. Электрики монтируют надпись над дорогой, замыкания рождают букеты искр на фоне ночного неба. В этих приготовлениях есть что-то языческое.

Человек закуривает сигарету, тлеющий кончик умиротворяет. Медленно извиваются белесые змейки дыма. Он смотрит, как они клубятся и переплетаются в воздухе, на миг складываясь в фигуры, и в них он узнает образы мучивших его снов. Он не помнил их наутро, но просыпался измотанный, как после бессонной ночи, однако весь день его тянуло погрузиться в них вновь, лихорадочный огонь переворачивал его внутренности, не давая покоя, пока светит солнце. Уже месяц их нет, и вначале он не находил себе места, хоть что-то в закоулках души восторженно вопило: «Спасен!» — у него было чувство, будто он лишен чего-то запретного, ему не предназначенного, гораздо большего, чем он, но коснувшегося его ненароком своим крылом. До этих снов смысла в его жизни не было, да и сны не несли в себе смысла, но они делали так, что смысл становился не нужен. Они медленно убивали, но дольше них и не стоило жить. И вот сейчас, с уже притупленной болью утраты, он напряженно вглядывался в табачный дым, стараясь припомнить хоть что-нибудь из тех снов, и некоторые изгибы заставляли сладко ныть его сердце, другие оказывались преисполнены такого эротизма, что его мошонка сжималась, но память не возвращалась никак.

Сегодня прижало сильней, чем обычно. Хотелось выть или выброситься из окна прямо на высоковольтную сеть, с которой работали электрики.

«Мне нужно к психоаналитику», — вдруг остро понимает он. Только так он может сохранить свой разум. Он встает и, не зажигая света, надевает пальто, шарф, шляпу. Он забывает запереть за собой дверь. Шагает по улицам среди десятков себе подобных, и это немного успокаивает его. Поземка ласкает его ноги, электрический дождь разбивается о поля его шляпы. Люди улыбаются вокруг, они — ноги прогресса, мерно вступающие в следующий век, за порог неизвестного, и с ними туда текут реки автомобилей и импульсы компьютерных сетей. Но ему нет до этого дела. Он все дальше выпадает из реальности. Отсветы реклам играют на затянутом смогом небе, но под его ногами — лунная дорожка, которая ведет его к цели. Он знает, где искать психоаналитика, хотя и не может сказать, откуда у него это знание.

Чуть в стороне от центра города, где машин поменьше, а одежда на прохожих победнее, в просторной витрине светится неоновая ладонь с прочерком судьбоносных линий. Человек уверенно входит в стеклянные двери. Из-за прилавка, заваленного амулетами, пучками трав и перьев, засохшими кроличьими лапками и чудодейственными порошками, на него мутно взирает напудренная полная женщина. Магазинчик освещен трепетными огнями десятков свечей. Он берет одну из них и проходит за прилавок к двери, ведущей во внутренние помещения. Женщина не возражает ему.

Человек проходит коротким коридором, освещенным тусклой желтой лампочкой без плафона. Свеча как будто не нужна, но с ней уютнее, и человек терпит стекающий на пальцы воск. Он поднимается короткой скрипучей лестницей к темно-синей двери. Словно из толщи дерева, проступает символ «анх». Сердце человека пропускает удар, и он толкает дверь. Легкий сквозняк тушит свечу. Человек косится на огарок и, протягивая его перед собой, как меч, входит в темную комнату. Дверь со стуком захлопывается позади него.

С полминуты его глаза привыкают к полутьме.

Комната небольшая, довольно узкая. На покрытом вышарканным паласом полу лежит лунный квадрат от окна, слева громоздятся книжные полки, справа у голой стены стоит кушетка, застеленная мертвенно-белой простыней, у ее изголовья в низком кресле сидит аналитик — тень среди теней. Человек тревожно вглядывается в его фигуру, трудноуловимую на фоне темной стены. Аналитик молчит. Секунды падают в темноту.

— Ложись, — наконец произносит хозяин комнаты.

Человек роняет ненужный огарок, подходит к кушетке и ложится на нее, преодолевая тревожный трепет в груди. Он ерзает на жестком ложе, устраиваясь поудобнее, и почему-то боится смотреть на аналитика, боится увидеть его лицо и потому начинает изучать сеть трещин на потолке. Постепенно это занятие его увлекает. Он начинает узнавать в их переплетении полузнакомые лица. Одно переплетение вдруг ассоциируется у него с запрет-ними снами, и он вздрагивает. Тогда аналитик спрашивает:

— Что тебя мучает?

— Сны, — одними губами отвечает он.

— Чего ты хочешь от своих снов?

— Пусть они вернутся. Я готов и впредь не помнить их, только пусть они вернутся.

— Они так хороши?

— Нет, они страшны.

— Тогда чем они привлекают тебя?

— Страстью. Запретным. Небывалым; Пока их не было, я не жил. А вновь погрузиться в это состояние не-жизни я не могу.

— А ты не боишься сгореть?

— Смерть — адекватная плата за них.

— Ты чувствовал радость, когда просыпался?

— Нет, я вообще не чувствовал радости. Я просыпался в поту и дрожи, испытывая лишь облегчение от того, что проснулся. А через пару часов вновь нетерпеливо ждал сна, хоть и боялся. Пытался спать днем, но сны не приходили.

— Ты любишь боль?

— Нет. Но я думаю, боль здесь — от слишком сильной красоты.

— Там была женщина?

— Я не помню.

— Ты просыпался с эрекцией?

— Нет. Пах горел, как в огне, я был неспособен на эрекцию. На простынях… — на секунду он замялся, — я находил подтеки спермы. Очень много. Два месяца я видел эти сны, и два месяца у меня не было женщины. Два месяца я жил снами. Меня бросила жена. Вот-вот уволят с работы. Мне это безразлично.

— Вспомни чувства, с которыми ты засыпаешь.

— Страх. И нетерпение. Трепет.

— Что ты чувствуешь?

— Меня… Покачивает…

— Маятник часов. Качается… Качается…

— Не-ет… Не маятник…

— …качается… качается…

— Удары… Мягкие… Волны…

— В дерево.

— Да! Волны бьются о борта…

— Ты в лодке.

— Да… Утлая такая лодочка… Море. Бирюзовое, бескрайнее… Нет границы между морем и небом. Я парю в своей лодочке на границе сред…

— Напротив тебя женщина?

— Да… Нет. Я один… Одна. Я сам женщина. Сладко между ног… Я в ней. Нет, она на мне, во мне… Ее нет… Она… будет.

— Что ты видишь?

— Море и небо. В небе пять белых точек. Это ангелы. Они улетают… Мне грустно, одиноко, страшно… Я очень хотела, чтобы они уговорили меня вернуться. Но они не старались, и я зла на них за это.

Молчание, движение трещин, капающие секунды.

— Что ты видишь?

— Море. Оно изменилось. Оно зеленое. Небо блеклое. Я вижу, где заканчивается море и начинается небо. Это потеря. Это больно…

— Где ты?

— На корвете. Ветер полощет белые паруса. Нос зарывается в волны. Я радостен, я плыву, я дышу ветром. Я живу.

— Дальше.

— Море. Оно вспучивается, волны расступаются, корабль качается. Из воды поднимается мокрая спина чудовища. Матросы пугаются, их слизывает волна. Я один на корабле. Чудовище выглядывает из воды…

— Тебе страшно?

— Да… Но еще больше — восхищение. Оно такое… привлекательное… Это она. Самка. У нее черная, блестящая, гладкая спина. Латекс. Это возбуждает. Она огромна, но изгибы ее плавны, они напоминают мне женское тело, затянутое в черную лакированную кожу. Мое дыхание учащается, наступает эрекция. Она смотрит на меня. У нее черные продолговатые глаза, на ресницах — алма-зинки влаги. Ее рот обрамлен трепещущими складками розоватой плоти. Он непристоен и призывен. Она манит меня в пучину. Она готова заглотить меня целиком, но это не прием пищи. Это секс.

— Имя… Как ее имя…

— Ламия! Ее имя Ламия! Она уходит! О! Она изворачивается и уходит в глубину, ее тонкий хвост, черный, раздвоенный… Но она не прощается. Она обещает вернуться…

— Ты находишь ее?

— Ищу… Я хожу по лесам, я ищу ее в темных комнатах, я ищу ее в запретных книгах. Она заставляет меня совершать мерзкие ритуалы, чтобы явить мне то бедро, то кисть, к которым я смогу припасть губами. Я унижен, я загнан в угол. Я ищу ее в телах тысяч женщин, но каждый раз ошибаюсь, и она наказывает меня смехом, когда я уже готов кончить. А когда я наконец обретаю ее, это высшая точка счастья. Ее тело из хромированного металла, ее лицо — лишь намек из стали. В ее вульве — бритвенные лезвия, они секут мой член, ее пальцы разрывают мою грудь, холодные пальцы, они гладят мое сердце. Она высасывает из меня душу. Пусть. Я отдам ей душу, раз она ей нужна. Только пусть дальше двигается на мне; пусть ее лезвия и дальше рассекают мою плоть. Эта боль — благо. Она — божество. Она стоит в обнимку с другими мужчинами. Они нагло улыбаются мне. Я бросаюсь на них с кулаками. Я хочу разорвать их, прогнать вон. Они убивают меня. — Имя… Как ее имя…

— Одем. Ее имя Одем. Она смотрит на восток. Часто смотрит на восток, даже когда принимает меня в себя.

— Куда?

— Туда, куда я плыл.

— Куда ты плыл?

— В новую землю. В новый мир.

— Какой он?

— …Там… жарко… душно… влажно… Там зеленые заросли. В них трубят слоны. Там глиняные берега и мутные желтые реки. Смуглые дети. Там женщины со сладкими улыбками, осиными талиями, крутыми бедрами и крупными круглыми грудями, с точками на переносице. Они послушны, они танцуют. У них равнодушные пучеглазые мужчины. Мужчины статичны, женщины надеваются на них в самых немыслимых позах. Их много, много пар, трио, квартетов и квинтетов. Они завиваются в вертикальную спираль, в высокий храм. Они — барельеф.

— Она властвует там?

— Нет… Я должен проложить ей туда дорогу… Я привожу туда свои корабли. Я жгу их деревни. Я в тропическом шлеме, в рубашке с коротким рукавом, с винтовкой в руках. Слоны растаптывают меня.

— А она?

— Она в прибое. Боль: она весела, она отдается пучеглазым мужчинам в тюрбанах.

— Имя? Ее имя?

— Мара! Ее имя Мара!

— Ты потерял ее?

— Нет… Волны подхватывают меня, уносят в пучину. Я жду, и она отступает ко мне. Она ласково гладит мои щеки, ее голубые волосы стелятся в воде. Мы парим и клубимся друг подле друга. Разноцветные коралловые рыбы щекочут нас. Мы в невесомой, пронизанной лучами солнца синеве. Вот оно — счастье. Я дышу водой, вода — это кислород и водород. Ее ноги обвиваются вокруг меня, ее широкие серебряные глаза очень близко. Ее лоно находит меня. Ее кожа прохладна. Она двигается на мне, она меняет цвет волос, меняет лица и тела… Она — мечта, она — счастье. Я готов кончить, но она становится холодным склизким спрутом, всеми восемью щупальцами она прижимает меня к себе, смотрит пустым черным глазом, я вижу в нем свое перевернутое отражение. Мне не нравится целовать ее твердый клюв. Я плачу, я прошу ее вернуться. Ее кожа становится прозрачной, ее внутренности — как матовое стекло. Стрекательные клетки на кончиках осклизлых щупальцев жгут мое тело, накачивают его ядом, но в этой форме она особенно податлива. Я лихорадочно леплю из нее то, что хочу, но у меня не получается. Приходится начинать сначала. Я не успеваю.

— Имя. Как ее имя.

— Аморфо. Ее имя Аморфо. Она стоит на пьедестале, недоступная и гордая, на нее с уважением косится дьявол. Она обнажена и прекрасна, убийственно прекрасна. Я могу лишь лежать у ее ног, плакать и тянуть к ней руки. Нас тысячи таких у ее ног, в пыли. Она презрительно улыбается, но это счастье — видеть ее улыбку.

— Имя. Ее имя.

— Лилит!!! — истошный вопль. — Я понял! Я все понял! Где ты?! Лилит! Забери меня к себе! Почему ты ушла? Ведь я еще жив!!! Лилит!!!

Аналитик удовлетворенно откидывается на спинку кресла. Человек на кушетке мечется и зовет своего демона. Его глаза открыты и не отрываются от сети трещин на потолке, лишь дрожат зрачки. По его вискам струится пот.

По потолку пробегают синие и красные блики. Воет сирена. Автомобиль останавливается под окном. Через минуту трое крупных мужчин в белых халатах подхватывают человека и уносят, вопящего и корчащегося, вниз. Они не видят меня. Я встаю из кресла и, сопровождаемый лунным сиянием, спускаюсь по скрипучей лестнице, прохожу через магазин на улицу и сворачиваю в проулок. Здесь, широко расставив ноги по обе стороны мотоцикла, меня ожидает улыбающийся Хеймдаль. Луна тускло отражается в хроме бензобака.

— Ну, как прошло? — спрашивает ас.

— Удовлетворительно, — пожимаю плечами я. — Спасибо. След очень свежий.

— И куда же он ведет?

— В Индию, как ни странно.

Хеймдаль хмыкает:

— Небесные танцовщицы. Тебе повезло.

Я вздыхаю и сажусь на заднее сиденье, покрепче вцепившись в черную кожу его куртки.

— Я не представлен в тамошнем пантеоне. Меня там не любят.

Двигатель взревел, стены испуганно отразили звук. Набирая скорость, мотоцикл вырулил на дорогу.

— Ладно, содействия они не окажут, — вновь пожал плечами Хеймдаль, — но и мешать, я думаю, не будут.

— Да они меня на порог не пустят.

— Брось.

— Я-то брошу… Ладно, Хеймдаль, спасибо за все. Ты мне здорово помог, я этого не забуду.

Я воссоздал вокруг себя свой собственный экипаж — комфортный белый «Роллс-Ройс». Пока еще туманный, он несся с той же скоростью, что и мотоцикл, и в одном пространстве с ним.

— С тобой опасно дружить, Локи, — вдруг серьезно сказал ас. — Боюсь оказаться на месте Тора.

Я был спутником Тора. Я бился с ним спиной к спине. Я предал его, связал и оттащил врагам, чтобы отрезать волосы его жене.

— Нет, Хеймдаль, дружище. Сейчас мы с тобой в разных пантеонах. Сейчас меня зовут Хонсу Неферхотеп.

— Пока что, — заметил Хеймдаль.

— Проницательный ты мой, — устало усмехнулся я и отвалил от него.

Минуту «Роллс-Ройс» мчался справа от мотоцикла, потом их дороги разбежались, а еще через минуту обе машины растаяли в первых лучах восходящего солнца.

4. Партия за Ближний Восток

Солнце едва перевалило за полдень, и белый «Роллс-Ройс» катился по дороге, сияя как второе светило. Он следовал вдоль медлительной глиняно-мутной реки, оставляя позади аккуратно выделанные поля, сады, в зелени которых почти терялись вычурные крыши вилл, улыбчивых смуглых людей в богатых одеждах, мужчин в небольших тюрбанах и женщин в сари, с красными точками над переносицей. Долгое время мимо тянулась пустыня — растрескавшийся от жары суглинок, потом начались глиняные домики, с первого взгляда казавшиеся холмиками; изможденные костлявые старики, голые дети, напуганными глазами взиравшие на машину-призрак. Густая пелена пыли долго висела позади.

Он проезжал сквозь высокие города, по запруженным людьми и транспортом улицам, мимо роскошных популярных храмов, не останавливаясь — за красотой ритуалов здесь забыли о. богах, и даже память самих мест скрыли за механическим повторением мантр, закатали под асфальт, — дорога отсюда будет слишком длинной. «Роллс-Ройс» стучал по щебенке, трясся по узкоколейкам, редкие поначалу деревья густели, обнимались лианами, наполнялись пением птиц; редкие небольшие деревушки, затерявшиеся в чаще, в глуши, отмечали собой путь.

Наконец автомобиль остановился у заросшего лианами фасада заброшенного храма под томными улыбками пучеглазых барельефов.

Хонсу вышел из салона и громко хлопнул дверцей. Секунду пощурясь на солнце, он вошел в прохладную полутьму внутренних помещений. Двое стариков-селян, увидев его, шумно выдохнули и бросились прочь. Хонсу не обратил на них внимания. С интересом оглядев статую Вишну, он зашел за нее и шагнул к еле заметному в углу проходу. Оттуда душно тянуло благовониями, коридор терялся во тьме. Хонсу осторожно вошел в нее.

Долгое время он шагал в темноте, ориентируясь в поворотах по холодящему щиколотки сквозняку. В стенах коридора встречались провалы — не то ниши, не то боковые ходы; Хонсу проходил мимо, прислушиваясь. Постепенно он стал различать словно бы шум моря; шагов через пятьсот шум распался на множество бормочущих что-то голосов, эхо носило их по каменным закоулкам, сталкивая и перемешивая. Хонсу прошел мимо, оставив голоса где-то за стеной. Коридор явно уводил вниз. За одним из поворотов Хонсу открылось множество красных мерцающих точек, словно звездное небо. Он шел мимо вставленных в стены курительных палочек. От запаха курений сделалось душно, и Хонсу свернул в первый же боковой ход, спустился на несколько уровней по грубой каменной лестнице и оказался в таком же коридоре, но освещенном редкими факелами. Здесь запах был тоньше; где-то в отдалении в сложном ритме били барабаны. Хонсу вновь пошел туда, где коридор понижался. Вновь послышался шум волн, вновь распался на голоса, коридор раздался в стороны, потолок потерялся в вышине. На полу, поджав ноги, раскачивались сотни людей, бормочущих мантры в сложенные чашечкой ладони. Их глаза были закрыты, лица — потные. Хонсу прошел между ними извилистой тропкой и вновь нырнул в темный зев коридора. Бормотание затихло за спиной, но барабанный ритм продолжал преследовать его.

Коридор вновь расширился, вознесся арками в теряющуюся во тьме высь, по обе стороны пошли застекленные ниши, в которых парили и вращались будды — сначала двенадцать главнейших, затем остальные, чуть больше пятидесяти. Хотя все они были живы, у меня возникла стойкая ассоциация с царством Анубиса. Кажется, я опять забрел куда-то не туда. А кого мне, собственно, нужно? Сам не знаю. Кого-нибудь. Впрочем, случайностей не будет — обо мне уже знают. Сейчас, наиграются, решат, что произвели достаточно впечатлений, и вышлют встречающего. Скорее всего, это будет Ганеша. Он у них улаживает проблемы. Страж отцовской спальни.

Наконец тревожный барабанный бой стих вдали. Впереди звучала чарующая музыка, снова послышался шум множества людей, постепенно оформился в женские и мужские стоны и придыхания, возню и влажное шлепанье тел. Из темной ниши на меня вывалилась смеющаяся обнаженная дэви, посмотрела сквозь меня шальными невидящими глазами и попыталась обнять. Я оттолкнул ее. Шум становился ближе. Коридор вывел в огромный сводчатый зал, заполненный тысячами сношающихся людей — в совершенно немыслимых позах, во всевозможнейших сочетаниях мужских и женских начал. Коридор обрывался в стене на высоте около трех метров. Через зал вел плетеный подвесной мост. Я осторожно ступил на него. Мост скрипел и ужасно раскачивался, провисал под моей тяжестью. Мне совершенно не хотелось упасть в гущу извивающихся тел. В этом не было ничего эротичного. Больше всего происходящее напоминало мне змеиное гнездо. Под телами не было видно пола. Посреди зала мостик провисал в полуметре над полом, в каких-то сантиметрах над потными спинами; я уткнулся взглядом в задранное невидящее лицо: крупные миндалевидные глаза, приоткрытые пухлые губы. Пронизывающий воздух терпкий запах спермы заставил меня брезгливо ускорить шаг.

У противоположной стены мостик растраивался. Чуть поколебавшись, я выбрал средний, самый широкий коридор. Музыка осталась за спиной. Коридор долго петлял, уводя в глубину. Было тихо и пусто. Мною постепенно овладевало раздражение: а что, если они решили вообще проигнорировать меня?

Впереди послышались странные пришаркивающе-стучащие звуки. Я ускорил шаг и вскоре различил высокое «хакающее» дыхание.

Свернув за угол в очередной короткий пролет, я увидел дрожащий прямоугольник красного света, падающий из проема в стене. У вырубленного в камне входа на корточках сидел лысый аскет. Он безразлично взглянул на меня и отвернулся. Проходя мимо, я не удержался и посмотрел внутрь. Там, на округлом возвышении, окруженная неверным светом факелов танцевала Кали. Ее босые пятки задорно топали, черепа на ожерелье сталкивались с приятным мягким стуком, четыре сабли — по одной в каждой руке — со свистом рассекали воздух. Ее узкие глаза пылали в наркотическом угаре, язык, высунутый на всю длину, свисал до высоких круглых грудей, легко и упруго подрагивающих над осиной талией.

Давно забытая дрожь — ощущение опасности — пробрала меня вдоль позвоночника. Танец Кали порождал насилие в мирах ожерелья. Я поторопился свернуть за угол. Там, скрестив обе пары своих рук на груди, меня ожидал слоноголовый.

Мудро выбрали место: звуки танцующей за моей спиной Кали нервировали. Тем не менее я вежливо поздоровался:

— Добрый день, Ганеша.

Тот сердито повел единственным бивнем:

— Чего тебе здесь надо, египтянин?

— Да вот, на экскурсию пришел.

Ганеша сделал вид, будто не заметил ехидства:

— Насмотрелся?

— Да, но не наговорился, — примирительно сказал я. — В конце концов, я пришел как проситель.

— Ну, — мрачно поторопил слоноголовый.

— У вас появилась проблема. Я тоже оказался заинтересован в ее решении.

Ганеша фыркнул — презрительно, из хобота:

— Интересно, какая это?

— Я думаю, ты знаешь.

— Ты тянешь время.

Я вздохнул:

— Бодхисатвы. Они не становятся буддами. Более того, они откатываются назад, в человеческое.

Ганеша пожал толстыми плечами:

— Да, всегда был определенный процент…

— Но сейчас он растет.

— Да? — ехидно поднял бровь слоноголовый.

— Можно подумать, сам не знаешь. Им мешает Мара. Ганеша в ответ внимательно смерил меня взглядом.

— Мне она нужна.

Ганеша моргнул, но не проронил ни слова. Кали за моей спиной гортанно выкрикнула несколько слов, темп ее танца ускорился.

— Я даже не прошу у вас содействия, — продолжал уговаривать я. — Просто разрешите мне охоту здесь. Я найду ее.

— Мару, — уточнил Ганеша.

— Мару, — согласился я.

Ганеша заметно расслабился и даже улыбнулся:

— Нет, египтянин, не выйдет.

Хоть я и был готов к отказу, но разозлился на удивление сильно.

— Но почему?

— Мы сами справимся со своими проблемами.

— Ганеша, брось. Ну какие между нами могут быть счеты?

— Да уж, между нами-то никаких, — фыркнул хоботом Ганеша. — А представь, если я вот так заявлюсь к тебе в пантеон и скажу: у вас, мол, проблема, я ее за вас решу. Что ответишь?

— Вперед.

— A-а. Вот тут-то между нами разница, — снисходительно заметил Ганеша. — У нас есть гордость. Пойдем-ка, я покажу тебе выход.

Он повернулся и повел меня переплетающимися боковыми ходами. По дороге нам встретилась корова, и я в раздражении отвесил ей полноценный пинок. Корова обиженно замычала и удрала, а Ганеша молча ударил меня в лоб. Я не ответил: вокруг было слишком много врагов. Ничего, я отвечу позже. Пожалеете вы, что прогнали просившего.

Интересно, чтобы вновь стать собой, мне нужно найти Лилит; чтобы найти Лилит, мне надо вновь стать собой. Ладно, в любом случае дороги к Лилит и к себе лежат рядом.

За очередным поворотом открылся неожиданно яркий округлый выход. Ганеша вывел меня на узкий карниз в стене глубокого, пробитого насквозь слепящим солнцем каньона. Здесь, в сотне метров от песчаного дна, в скале был вытесан фасад храма — с колоннами и извивающимися обнаженными женщинами на барельефах; мы стояли в арке входа.

— Лети, если можешь, сокол, — усмехнулся Ганеша.

— Мы хоть и звероподобные, — огрызнулся я, — но не потому, что нам во младенчестве папаша башку отчекрыжил.

Ганеша побагровел. Сейчас столкнет, и это будет недостойно.

«Я не сокол. Я — осел», — с ожесточением подумал я и прыгнул вниз. «Роллс-Ройс» уже дожидался меня. Вскочив за оплетенный золотыми нитями руль, я рванул автомобиль вдоль по каньону, оставляя позади желтоватую завесу песка, неторопливо клубящуюся в горячем воздухе. Дно каньона повышалось и вывело меня на высотное бескрайнее плато, изрезанное такими же ущельями. Петляя между ними, я пронзил с полсотни миров Ожерелья и наконец увидел врезанное в скалу основание ажурного моста, тянущегося над золотым песчаным пляжем и дальше — в перспективу, через море, упираясь в горизонт и теряясь там. Автомобиль вкатился на мост, и он загудел под колесами, отвыкший от движения за века пустоты. Летящая навстречу серая полоса, однообразные пролеты, безоблачная синева угнетали. Я откинулся на кожаную спинку сиденья, придерживая руль двумя пальцами. И занялся просчетом моих дальнейших действий.

Наконец море закончилось, мост вывел меня к разбитым останкам шоссе, делящего напополам неширокий пляж и хвойный лес. Я вновь принялся тасовать миры ожерелья, приняв за сопрягающую точку «этот лес, и вскоре он раздался в стороны, открыв зеленую холмистую равнину. Асфальт под колесами сменился пыльным трактом. Пронзив реальность в последний раз, я вынырнул в пространстве Ареса, и с очередного холма мне открылись высокие шпили его пятигранного замка, украшенные яркими разноцветными лентами и флагами. К подъемному мосту не поехал, остановил «Роллс-Ройс» у небольшой мраморной ротонды, вошел в ее тень и устроился на низенькой скамье.

Хозяин не заставил себя ждать. Вначале я услышал заливистый собачий лай, потом к ротонде, резвясь, выскочили две белые гончие, а за ними показался он сам — высокий, бронзовокожий красавец с выгоревшими на солнце волосами. Одет он был в кольчужную юбку и сандалии на высокой шнуровке, в руке держал копье, над его головой кружился коршун.

Арес поприветствовал меня, вскинув копье. Улыбаясь, я поднялся ему навстречу, сам удивленный радостью встречи.

— Давненько ты не появлялся, Хонсу. — Арес устроился на скамье напротив меня через стол и звонко хлопнул в ладони. Из-за деревьев появились две белокурые рабыни, быстро выставили перед нами бутылку коньяка, рюмки, холодную копченую дичь, фрукты и исчезли так же незаметно, как и появились.

— Да занят был, — неопределенно отозвался я.

Арес белозубо улыбнулся:

— Наслышан. Время синхронизировал?

Слегка удивленный его осведомленностью, я кивнул:

— Точно. Несколько последних веков была самая ювелирная работа.

— Ну-ну. И как успехи?

— Не все, конечно, решено: слишком много пантеонов и летоисчислений. Но семьдесят пять процентов населения Ожерелья в этом году встречает третье тысячелетие. От разных отправных точек, конечно.

— Это успех, — Арес слегка поклонился. — Это надо обмыть.

— А у тебя как дела? — спросил я, зажевав коньяк тающим во рту мясом.

— Воюем, — пожал плечами тот. — Давненько ничего глобального не было: так, локальные конфликты, даже Ожерелье сотрясти нечем.

— Скукотища?

— Пока терпимо. Вот, мысль новая появилась.

— И?

Арес хитро взглянул на меня и осторожно предложил:

— А не сыграть ли нам в шахматы?

— Да что вас всех на шахматы потянуло?

— М-м?

— Да нет, это риторически. На что играть?

— На Ближний Восток.

— Опять? — вздохнул я.

— Ну, в прошлый раз ты мне чистой победы не дал. Пат затянулся, он меня не устраивает.

Игра займет время, поэтому я ворчал, уже зная, что соглашусь: мне была нужна его помощь.

— А почему я? Кто куратор региона? Аллах? Вот пусть он и играет.

— Аллах — это Уран. Иди-ка позови его сыграть, — тяжело вздохнул Арес.

Да уж, Пта на тебя даже не посмотрит, занятый своими демиургскими мыслями.

— А ты все-таки Ваал, — закончил Арес.

Я нахмурился:

— Был. Давно.

— И все же.

— Ох, не люблю я этот регион. Да и раньше не любил.

— Ладно, — вздохнул бог войны. — Давай тогда хоть поединок устроим, что ли? Ты какое оружие предпочитаешь?

— Гарпун. Но лучше уж в шахматы.

Драться с Аресом на любом оружии — гиблое занятие. Не то чтобы он был мастером, просто оружие ему подчиняется — на то он и бог войны. Он мне нужен: Афина за мое дело не возьмется. Она за «справедливые» войны, будто такие бывают. В самой наиосвободительнейшей войне из более чем половины эпизодов выглядывает вероломный Арес.

— Сделано, — обрадовался Арес, и на столе появилась широченная доска в двенадцать тысяч клеток. Фигуры были уже расставлены: жалкая кучка моих подразделений сгрудилась в центре доски — люди выстроили себя сами, как смогли. Со всех сторон их окружали рассредоточенные по заграницам цвета Ареса. Сейчас он был умней: никаких танков, морской пехоты — одни ракеты и авиация. Конечно, танки маячили где-то на периферии, но если они и пойдут, то — по пеплу.

Я произвел легкую перегруппировку у себя, подкупил комплексов ПВО, оценил информационное обеспечение и тут же нашел дыры в грубой, рубленой армейской пропаганде Ареса. Ну, не стратег он, не стратег. Тактик отменный, этого не отнять, но тактика разворачивается в стратегическом поле. Я подпустил своей пропаганды, воззвал к другим слабеньким государствам, восстановил добрые отношения с большим северным союзником… Арес бросил ракеты и авиацию. Я, не особо напрягаясь, раздувал информационную бурю и перепрятывал своего короля. Время стало относительно: за минуты походили дни, за часы — месяцы. Арес сердился и глубоко задумывался, упираясь лбом в жилистый кулак. Я нетерпеливо стучал пальцами по столешнице, тоскливо думая, у индусов ли еще Лилит.

Наконец Арес смахнул введенные-таки танки обратно на транспортные корабли и хмуро посмотрел на меня.

— Опять ты затянул в пат.

— Почему же, — индифферентно заметил я. — Победа твоя…

— Формально!

— Контрибуции, опять же, эмбарго…

— Да подавись ты, — он тяжело вздохнул. — Извини. Но объясни ты мне, неразумному: как?! Ведь я сильнее на порядок! За мной деньги. За мной сильнейшие царства.

— Информация, Арес! Перо сильнее меча. Все мелкие страны боятся, что, растоптав одного из них, ты примешься за другого.

— Правильно, — проворчал Арес.

— Вот-вот. Поэтому их всего лишь надо поставить на уши. Их много. Они возьмут числом. Вмешаться побоятся, но и дотоптать не дадут.

— Политики. Вечно развернуться не даете.

Я иронично поклонился.

— И знаешь что, Хонсу, — хитро заметил Арес, — ты опять опирался на этих. — Он постучал пальцем по северному союзнику. — Что-то ты к ним неровно дышишь.

— Это не я к ним, а они ко мне. Даже в герб себе мое изображение внесли.

— Это за какие же заслуги?

— Да так, — отмахнулся я. — В память одной старой победы.

Арес оставался разочарованным, настало время внести свое предложение.

— Слушай, друг, бросай ты эти шахматы. С ними ты напоминаешь мне павиана. Я помню тебя прикованным к ложу в обнимку с Афродитой…

Арес цинично усмехнулся:

— Этим ее кривоногий муж опозорил в первую очередь себя.

— Да я не про то. Просто, думаю, Афродита с тобой не за шахматные достижения легла.

Арес, улыбаясь, закивал и погрозил мне пальцем:

— Я понял тебя, Хонсу, хитрец. Опять Лилит достать не можешь?

— Точно, Арес, — вздохнул я.

— Кто?

— Индуисты.

— Ого.

— Слушай, но индейцы тоже были сильны, а как ты их, а? От пантеона до сих пор только память в виде перьев летает.

— Да не так уж давно это было.

— Но бомб тогда не было.

— Ага. Только каравеллы да испанцы с мушкетами.

— Неплохо порезвились.

— И все только для того, чтобы ты мог в их владениях следы этой шлюшки поискать. Вот за что тебя люблю, Хонсу, так это за глобальность мышления.

— Я к ним добром просился.

— Ага. А знаешь, как мне от Урана влетело за то, что целый пантеон истребил?

— Пта сейчас увлечен. Ему не до тебя.

Арес задумался.

— Ну же! — настаивал я. — Сам же хотел потрясти Ожерелье. Кроме того, уничтожать пантеон здесь и не нужно. Достаточно отобрать у них кусок территории, внедрить там свои порядки… Просто чтобы я мог туда войти.

Арес поднял голову. Глаза его мрачно мерцали, губы были изогнуты в кривой улыбке:

— Ладно, хитрый египтянин. Вытащу для тебя из огня и этот каштан. Но ты будешь мне должен, Хонсу, понял?

— Я плачу свои долги, Арес, — сурово ответил я.

— Ладно. — Арес легко вскочил на ноги. — Пойду готовиться. Это не шахматишки, за столом не решишь.

У ступенек он вдруг остановился, обернулся ко мне:

— Хочу обговорить сразу. Мне может понадобиться помощь Тифона, когда придет время взимать долги.

Во рту у меня пересохло.

Тифон…

Я сидел на троне в тени колоннады центрального зала моего дворца. У меня было другое имя и другое тело. У меня была высокая гостья. Гера.

— Ты не хотел бы войти в наш пантеон? — спросила она.

— Знаешь, я как-то не думал над этим. — Я почесал подбородок: мысль о новом ареале была заманчива, особенно в сложившихся условиях позиционной войны.

— Ты не успел войти во время творения мира, — продолжала Гера. — Но ты можешь сейчас, со своей великой битвой.

— Да, еще одна ипостась может оказаться переломной. Осирис…

— Здесь его зовут Зевс.

— Да. Он успел.

— Он успел, — согласилась Гера.

— Но как я войду? Мне нужно родиться…

— И в чем проблемы?

— В приличных родителях.

Гера обольстительно улыбнулась, похотливо изогнулась и огладила руками свое роскошное тело, натягивая голубой шелк:

— А я чем плоха?

Я с интересом оглядел ее и подумал, что неплоха она в другом смысле, а быть рожденным от третьей жены греческой ипостаси своего врага не очень-то почетно, но уточнил:

— А кого в папаши? Зевса?

Гера гневно изломила бровь.

— Еще чего! Он кобелит направо и налево, более того, умудрился дочурку из головы родить совершенно без моего участия…

— А! Так это просто месть?!

— Не мешало бы. А тебе вообще одни плюсы. Ты будешь рожден от Геи. — Гера улыбнулась, видя мое удивление. — Почетно?

— Почетно, — осторожно согласился я. — Только ваша ипостась Гебы — женского рода. И ты тоже.

Гера хохотнула:

— Давно у нас не был? Загляни на один островок…

— И все-таки мне хотелось бы знать подробности.

— Я ударю по земле, и ты родишься.

— Незамысловато.

Гера не обратила на мое замечание внимания.

— Подумай. Зевс рожден от Крона. Крон — от Геи. Ты — прямиком от Зевсовой бабули. В нашем пантеоне у тебя будет преимущество.

Я лихорадочно обдумывал ее предложение и не находил изъянов.

— Ну что? — нетерпеливо спросила Гера. — Согласен?

— Согласен, — решился я.

Гера довольно вздохнула, вновь обольстительно улыбнулась и расстегнула застежку на плече. Синий шелк с интимным шелестом соскользнул к ее ногам.

— Нужно закрепить соглашение.

Третья жена Зевса была очень хороша, ее глаза влажно мерцали, и я не хотел противиться этой влаге.

Через девять месяцев я стал титаном.

Арес выжидающе смотрел на меня.

— Тифон сброшен в Тартар, — хрипло ответил я.

— Насколько я понимаю, — лукаво улыбнулся любимец Афродиты, — мы для того и ищем Лилит, чтобы он вернулся.

«Мы». Интересно, Арес, зачем тебе столь одиозная фигура, как Тифон?

— Пока. — Арес весело зашагал к своему замку. Я помахал ему вслед, думая, я ли втянул его в эту авантюру или это он дирижировал сегодняшним разговором? У него не хватило бы ума просчитать на несколько шагов вперед. Или за ним кто-то стоит?.. Кто?

Паранойя.

Он не мог знать, что я приду к нему, тем более С ЧЕМ приду. Арес уважает силу. Меланхоличный Хонсу ему неинтересен. Он видит во мне Ваала, Тифона. А сейчас просто попытался грубовато выразить мне свое расположение. Может такое быть?

Вряд ли.

Хорошо, он что-то планирует, весьма расплывчато и долгосрочно, потому что Тифон еще даже на горизонте не мелькает. И всех, кто может быть ему полезен, толкает в долговую яму. А такое может быть?

Запросто.

Облегченно вздохнув, я направился к «Роллс-Ройсу», мечтая о своем замке в горной стране и о лунном свете. Я уже успел устать от солнца.

5. Альянсы

Хозяин вновь сидел на троне в лунном зале, и фреска с его арканом тускло светилась за его спиной. Тикали, шелестели и журчали тысячи часов, но впасть в прежнее пассивное безразличие ему не удавалось, да и не хотелось. С трудом сдерживая нетерпеливую дрожь, он вслушивался в новости с Ожерелья Гебы.

Празднование третьего тысячелетия благополучно завершилось. Природа возрождалась, следуя примеру Осириса. Две очумевшие вконец реальности-бусинки схлопнулись, на две перекинулась жизнь. Угрюмые бородачи в чалмах расстреливали из танков затерявшиеся в горах гигантские статуи будды Шакьямуни. Арес, похоже, слишком рьяно взялся за дело. Да и слишком издалека.

Устав ждать, я вскакивал с трона и принимался бегать по лунной дорожке между колоннами, тревожа недоумевающую пыль. Раздраженные моей активностью духи попрятались в темные закоулки.

Чтобы немного остудиться, я часто выходил за ворота своего замка, плутал продуваемыми со всех сторон ущельями, пока не находил первых ступеней нисходящей хрустальной лестницы — каждый раз в новом месте. Я начинал спуск, и иногда мне по дороге попадались растерянные люди со счастливыми шальными глазами. Чтобы попасть сюда, они изгибались в немыслимых медитативных позах, вдыхали ядовитые курения, пускали в кровь всякую гадость. Они были обречены умереть после своего путешествия. И все-таки они шли. При виде их я вспоминал мужчину, тоскующего по Лилит. Она ведь садилась ему на грудь, мешая дышать, почему же он жаждал новой встречи с ней? Нет, я не понимаю людей.

Хрустальная лестница уводила меня все ниже, сквозь облака, и, когда серая пелена выпускала меня, внизу все еще были горы, но уже другие — окрашенные нежнейшими оттенками розового, красиво очерченные, основательные, покрытые сверкающими снегами и стройными высокими соснами.

Лестница спускалась к уютной долине, устроившейся между горными грядами, как в ладонях, озаренная рассветом. Так было здесь всегда, сколько я себя помню, — уже больше ста миллиардов лет. И так же, как всегда, посредине сверкает хрустальный павильон, и, как обычно, из него навстречу мне выходит человек в светлом костюме, с двумя изящными револьверами за поясом. Охранник спящей красавицы.

— Здравствуй, — спокойно говорит он. Он не называет меня по имени, никогда. Сколько я себя помню, ни по одному из моих имен.

На лице его привычные усталые морщины.

Он приглашает меня в свои комнаты, поит кофе с коньяком, говорит об оттенках утреннего неба, о тональностях тишины, о переливах птичьих трелей. О течении времени. Он лучше меня знает, что такое время. Этот павильон и он были здесь еще до моего рождения, и, страшно подумать, может быть, до появления Пта: раньше я этого у охранника не спрашивал, а теперь он говорит, что не помнит. Кто его знает, может, и вправду не помнит.

— Что самое ужасное из того, что ты видел в жизни? — спрашиваю я и сам удивляюсь, до чего трепетно ожидаю ответа.

На секунду задумавшись, он отвечает:

— Я видел, как состарилась Елена Прекрасная.

Я этого не наблюдал — как-то не задумывался даже, — но, представив, соглашаюсь.

В конце я прошу его показать мне Полину. Охранник неожиданно соглашается и ведет меня ухоженными коридорами с гобеленами на стенах.

— Раньше я боялся пускать к ней кого-нибудь: не дай бог разбудят, — говорил он. — А теперь боятся все остальные. Мы обросли бытом, нам есть что терять. Кто знает, что случится с миром, если поцеловать Полину?

Мы замерли на пороге просторной светлой спальни. Множество стрельчатых окон от пола до потолка рассеивали свет зари ажурными складками тюля. Посередине, на округлом ложе, среди смятых шелковых простыней спала девушка. Ее белокурые волосы разметались по подушке, щеки были покрыты легким румянцем. Ее грудь нежно вздымалась и опускалась. С легкими невнятными звуками она немного ворочалась, ее ресницы трепетали, готовые распахнуться, и меня вновь пробрала дрожь: ведь перед пробуждением снятся самые яркие и живые сны. И самый чуткий сон — перед пробуждением. А если вначале заснула эта девушка, а уж потом появился Пта?..

— Она в этом состоянии уже сто миллиардов лет, — я шепотом попытался успокоить самого себя.

— Это для нас, — возразил охранник. — Для нее прошли считанные секунды.

Я больше не мог смотреть, как готовятся открыться ее глаза, и, почувствовав это, охранник вывел меня наружу.

Осознание того, что светлые глаза могут распахнуться в любое мгновение, делало бессмысленными любые планы и интриги. В эти последние мгновения хотелось просто надышаться миром: горами, снегом, рассветом. И я дышал, дышал полной грудью, но секунда падала за секундой и ничего не происходило. Я удивлялся, как живет охранник? Постоянное ощущение занесенного над головой меча свело бы меня с ума. И поэтому я уходил и, поднимаясь по лестнице, приходил в себя. В конце концов, ситуация не меняется уже огромное количество лет, да и не знает никто, случится ли что-нибудь при пробуждении Полины.

Эти посещения помогали мне ждать дальше и вслушиваться в новости с Ожерелья: серии ядерных ударов по землям многочисленных желтокожих людей, геноцид индуистов, теракты с горного пояса — и недоумевать, и вновь беспокойно гулять по ущельям и изломам скал, четко контурирующимся на фоне огромного лунного диска.

А когда я вернулся, сразу почувствовал чужое присутствие. Согласно этикету, гость не показывался на глаза, пока трон был пуст. Я надменно прошествовал по лунной дорожке, опустился на сиденье, тело автоматически приняло жесткую деревянную позу. Секунда упала в неподвижность, а потом гость выступил из тени колонн в проход: тяжелые армейские ботинки, пятнистые штаны, обнаженный торс, перевитый ремнями, над мускулистыми плечами гордо вскинута пернатая голова. Лунный свет матово блеснул в круглом птичьем глазу и пробежал ручейком по стволу винтовки, которую Гор небрежно держал в левой руке.

Я молча разглядывал его.

— Мои приветствия, Себек.

Я на миллиметр склонил голову:

— Как дела на Небе, Страж?

— Змей ходит в своих глубинах, но на священную ладью не покушался.

Я ностальгически усмехнулся — Гор занял мое место. Когда-то я стоял на носу барки Ра, сжимая в правой руке гарпун, и мир был юн тогда, и змей Апоп тоже — юн и нагл.

— Я должен сказать тебе, Себек, что в своих поисках ты заходишь слишком далеко.

Я напрягся, хотя чего-то подобного и ожидал.

— Кого ты представляешь? — осведомился я.

— Отца, — лаконично ответил Гор.

— А чего же он сам не пришел?

— Ты знаешь.

— Знаю, — грустно согласился я.

— Тогда не уводи разговор.

Получил? Получил.

— К отцу приходил Шива. Он не хочет ссоры. Отзови своего союзника.

Я ухмыльнулся, про себя, конечно:

— Зевс пусть отзывает.

— Арес закрылся. Доступ только от тебя. Он играет, он сделает невинное лицо. Зачинщик ты.

— А почему ты считаешь, что ТОЛЬКО я?

Гор по-птичьи повернул голову направо, чтобы лучше меня видеть, и моргнул:

— А кто еще?

— Думай, Гор. Ты же у нас умный. Раз Осирис поручил это дело тебе, ты и потей.

— Я всего лишь вестник, — с отвращением признался Гор. — Другими полномочиями отец меня не наделял.

Я позволил себе нарочито расслабиться: откинулся на спинку трона, заложил ногу на ногу. Это было оскорбительно.

— Отец… Еще один вопрос, с которым нужно разобраться.

Гор переступил с ноги на ногу, перехватил винтовку, закрывшись ею. Волнуется. Наверняка что-то подозревает, иначе в нашей схватке не нанес бы удара туда, куда он нанес.

— Не пытайся меня запутать, Себек. Я хорошо знаком с обстоятельствами своего рождения.

— Это тебе кто рассказал? Исида? Или сам Осирис?

— Не важно.

— Тот?

— Не имеет значения.

— Так послушай теперь мой вариант, — я разозлился неожиданно для самого себя. — Несколько лет мы с ним открыто не конфликтовали, кружили и прощупывали друг друга, ловили на ошибках. А потом я побил Апопа и поверил в себя. А Гера нивелировала его преимущество, введя меня в свой пантеон в ипостаси Тифона. Я порождал драконов, Гор. Я был готов ударить по обеим ипостасям Зевса/Осириса. И время играло против меня. Тогда я взял семьдесят два раба и пришел на устроенный Осирисом пир. Они сидели за двумя длинными столами — Осирис во главе, — кушали и тихо смеялись. Когда я распахнул двери и вошел, наступила тишина. За моей спиной в зал входили рабы и выстраивались вдоль стен. Шестеро внесли роскошный резной саркофаг и поставили его на стол, сбросив на пол яства. «Это мой подарок тебе, брат, — сказал я ему. — Примерь его». Ритуальные предметы всегда были хорошим тоном в нашем пантеоне, но мой поступок был предложением капитуляции, и все понимали это. Осирис сидел на троне очень прямо, я стоял, широко расставив ноги и расправив плечи. Во мне бушевала сила. Я ликовал, глядя на его бледность. Я знал, что он откажется, и предвкушал резню. Когда он вежливо сказал «нет», я в три шага подошел к трону и ударил его мечом. Ни один — слышишь? — ни один из присутствующих там богов не пытался помешать мне! Рабы разрубили тело на миллион кусков и разбросали по свету'. Я связал Зевса своими змеиными хвостами и вырвал его сухожилия, чтобы он не мог двигаться. Я запер его в Корикийской пещере под охраной драконицы. И началось мое правление. Слушай меня, Гор, дальше будет интереснее! Я пожалел сестру свою, Исиду. Она стала ходить по миру и собирать куски своего мужа. У нее ничего бы не вышло, но ей помогла моя жена, Нефтида. Она многое знала. Она помогала Исиде в поисках, она оплакивала Осириса вместе с Исидой. Она отравила меня, и я потерял много времени во владениях Анубиса, пока он не вернул меня назад, поэтому я не мог помешать им. Они собрали Осириса, бальзамировали его; моя жена охраняла мумию. Исида тем временем искала последнюю часть, ты знаешь, они ее так и не нашли. Но Исида все же зачала тебя. Одной ей известным способом разбудила его жизненную силу, как теперь принято говорить. Ха-ха! Я был этой жизненной силой, Гор! А Исида умела разбудить, о да! Кого угодно! Я брат Осириса, и в каком-то смысле через этот инцест действительно прошла его частичка. Они продолжали собирать куски, пока ты рос. А когда я вышел из царства мертвых и пошел разрубать тело вновь, у гробницы меня уже ждал ты. Я не мог убить сына, а ты… Ты тоже не убил, ты меня оскопил, следуя своему эдипову комплексу. Зевс вышел из пещеры, пока Гермес держал мою драконицу. Мойры плели нити нашей судьбы. Зевс спалил меня молниями и бросил в Тартар. Осирис воскрес и воцарился. Но! Эти бабы так и не нашли фаллоса, и Осирис оказался бесплоден. Во всех смыслах. Бессилен. Он больше не мог творить. И он ушел царствовать в земли мертвых, потеснив Анубиса. А я…

— Ты все лжешь, — прокаркал Гор и, резко развернувшись, ушел.

Я долго смотрел ему вслед, не в силах унять внутреннюю дрожь. Я ведь тоже лишился потенциала. Силы. Благодаря Гору.

Нервное напряжение не ослабевало и требовало разрядки. Я решил прогуляться до земель Ареса и нашел его в пустыне, погруженного в медитацию на низких зеленых носилках, окруженных шестью воинами в гребенчатых шлемах. Никто не обратил на меня внимания: воины застыли изваяниями, лишь жили ветром разноцветные ленты, обрамлявшие острия их копий. Арес сидел на пятках в очень напряженной позе. Его глаза были закрыты, лицо сосредоточено, локти прижаты к бедрам, лишь в бешеном ритме бегали по воздуху его пальцы, будто он играл на сложном многоуровневом рояле. Иногда он вдруг выбрасывал руку вперед, словно нажимая невидимые кнопки, а однажды, оскалившись в ярости; ударил обоими кулаками по помосту перед собой, собрал в горсть кусок пустоты, растер его меж ладонями и, развеяв по ветру, удовлетворенно расслабился; тогда воины наклонились, подняли носилки, сделали несколько шагов вперед и вновь опустили их. Бог выпрямил спину, его пальцы вновь засуетились в воздухе.

Я долго наблюдал, как сразу в миллиарде миров Ожерелья воюет Арес, а потом, умиротворенный, пошел приводить в действие свой план.

Я долго брел по пустыне, пока не наткнулся наконец на торчавшую из песка корродированную арматурину, в которой при напряжении фантазии можно было угадать останки знака смерти. Люк нашелся у ее основания, и, с усилием сбрасывая песок, я поднял крышку. Из люка пахнуло затхлым воздухом. Искореженная железная лестница уводила меня во тьму, где-то отбивала ритм капель, пахло застоявшейся водой, но постепенно все это потеряло значение и отдалилось, стало нереальным; вокруг сгустился туман, оставались только ни к чему не прикрепленные, ведущие вниз влажные перекладины. Туман из синего стал багровым и вдруг растаял, а я оказался стоящим на парящей в воздухе металлической платформе.

Надо мной багровело небо, далеко внизу трескалась красная земля, контрастно выделялись на ней хвойные леса, и сверху было видно, что они складываются все в тот же знак смерти. Множество дорог змеилось по этим местам, и все они были заполнены мертвыми, бредущими с востока на запад к отвесной многокилометровой скальной стене, в которой был вытесан фасад с величественными колоннами и гигантской аркой входа, в миллионы раз превосходящей размерами людей, и справа от арки лежал колоссальный, под стать ей, каменный сфинкс. Бесконечный поток струился во вход, и на секунду я представил себе, как сливаюсь с ними и тоже иду по дороге, вхожу под титанические каменные своды, в их густую тень… Дрожь сладкого ужаса пробежала вдоль спины: это будет все, конец, это значит — безвозвратно, — и, сглотнув дикое желание, я перепрыгнул через низкий поручень платформы. Подхваченный воздушным потоком, помчался к фасаду, крытой колоннаде над входом, плавно опустился на нее и долго смотрел на скрывающихся под моими ногами в арке мертвых и на неподвижную спину сфинкса, а потом нырнул во внутренние переходы, в черный тоннель, пронзавший скалу, и вскоре впереди появился свет.

Я вышел на такую же колоннаду, только с другой стороны. Подо мной гекатонхейры держали мост над бездонной пропастью, заполненной мерцающим розовым туманом, — продолжение Дороги Мертвых. Я оттолкнулся от колонны и понесся к противоположному краю расщелины, теряющемуся вдали; и уже исчезла за спиною стена, и все вокруг было объято розовым туманом, и казалось, что я неподвижен, но путь был мне знаком, я терпеливо ждал; и вот впереди появились контуры горной гряды, они приобрели цвет, затем — плотность, потом появилось множество ходов, и поток мертвых разделился по ним; я тоже сориентировался, какая из нор приведет меня к Судье.

Короткий мрачный лаз привел меня к выщербленным гранитным ступеням. Я поднялся по ним и оказался в обширном круглом зале, в самом его центре, плотно окруженный колоннами — наивная защита от непрошеных гостей. Можно подумать, приди я сюда с агрессивными намерениями, они меня остановят. Я просто разнесу их вдребезги. Но сейчас я мирный посетитель, и мне пришлось ворча пробираться извилистым проходом.

Выйдя из лабиринта, я увидел Анубиса. Невысокий, худощавый, с шеи до ног укрытый белыми складками хламиды, он стоял чуть правее колоннады и выжидающе смотрел на меня. На его песьей морде читалось недовольство и отчужденность. Я поднял руку в приветствии. Анубис секунду помедлил, потом кивнул, смиряясь с моим присутствием.

— Как дела в Царстве Мертвых? — осведомился я.

Анубис вежливо поклонился.

— Спасибо, расширяемся.

— А подробнее?

— Подробнее тебе лучше спросить у Осириса. Он тут теперь хозяин.

— Да, — сочувственно протянул я. — А когда-то был ты. Первым и единственным.

Глаза Анубиса мрачно сверкнули, но голос оставался ровным:

— Давай не будем об этом. Я всего лишь судья.

Я перевел дух: это была скользкая тема, ведь Осирис сменил престол из-за меня.

— Расскажи лучше о себе, — продолжал псоглавец. — Я слышал, ты успешно синхронизировал время.

— Да. — И я начал рассказывать, увлекся, и к концу разговора мы уже сидели за низким, уставленным яствами и нектарами столом. Анубис сосредоточенно кивал и время от времени облизывал шершавым розовым языком черную пуговку носа.

— Хорошо, — наконец произнес он. — А как твои поиски?

— Ты же слышал, — ответил я и прямо поглядел в его глаза.

— Слышал, — согласился Анубис. — Поэтому и спрашиваю, зачем нужно истреблять весь пантеон. Повторяешь индейскую историю?

— Ага, ненавижу все, что начинается на «инд», — улыбнулся я, но пес Саб остался серьезен. Не могу же я ему сознаться, что и сам не до конца понимаю мотивы Ареса. — Я, кстати, пришел к тебе по этому же поводу.

Анубис вопросительно поднял уши.

— Гибнет пантеон, — медленно начал я, пытливо вглядываясь в песью морду. — Гибнет религия. Религия бессмертных. Представь, сколько душ стечется в твое царство.

Глаза Анубиса вспыхнули темным пламенем:

— Прервутся цепи инкарнаций… — Он даже приподнялся в волнении и сделал несколько шагов вдоль стола, потом покачал головой и осторожно обронил: — Что ж, это очередной плюс Осирису.

— А почему бы тебе не прибрать их? — заметил я.

— Объяснись. Осирис силен здесь. Он не потерпит вольницы. Войти в индуистский пантеон?..

— Зачем? Еще под горячую руку попадешь. Ты же Аид. Аид полностью твой. Используй эту ипостась, расширяйся!

Анубис резко остановился и посмотрел на меня:

— А какова в этом твоя корысть?

Я выдержал его взгляд.

— Просто хочу вернуть старый долг.

Анубис фыркнул, слегка смущенно, как мне показалось:

— Что ж, спасибо, Бата.

Мне стало тепло: Анубис, наверное, единственный, кто зовет меня одним из старых имен, несмотря на воплощение.

— Увидимся, брат, — я взмахнул рукой и пошел к выходу.

Я тобой прикрылся, Анубис. Ты этого опять не понял.

Выход из изрытой норами стены, уходящей в пропасть, гекатонхейры, держащие мост, сфинкс, красная растрескавшаяся земля с дорогами… У входа в ущелье, ведущее к моему замку, меня поджидал Тот.

— Пришел поиграть в шахматы? — весело окликнул его я, но павиан остался серьезным.

— Отступись, Неферхотеп, — негромко произнес он. — Прошлого не вернешь.

Я нахмурился:

— О чем ты, Глашатай?

Павиан покачал головой:

— Нет! Я говорю от себя! Это рефлексия, Себек. Что ты хочешь от Лилит?

Я надменно смотрел на него, скрестив руки на груди.

— Закрылся, — укоризненно заметил Тот. — А все потому, что ты и сам не знаешь, на что она тебе. Задушить ее? Соединиться с ней? Оба эти пути — и мести и любви — лежат через половой акт, но он не наделит тебя властью. И не возвратит тебе тебя прежнего. Тем более что прежний ты — кастрат.

Я вздернул подбородок:

— Освободи дорогу, павиан.

Тот не сдвинулся с места.

— Я скажу тебе, чего ты хочешь, — голос его был полон сочувствия, и это бесило меня, потому что каким-то образом позволяло ему лезть в самое интимное, — ты хочешь вернуть молодость. Даже не саму молодость, а ощущения, что сопутствовали ей. Это рефлексия, Хонсу.

Я оттолкнул его и быстро зашагал вниз по ущелью.

— Молодость не вернуть, — летело мне вслед. — Те ощущения неповторимы! Ты не получишь желаемого, ты не получишь даже лжи! Это окончательно сломает тебя, Хонсу!

Мои глаза застлала белая пелена ярости. Схватив из-под ног острый камень, я швырнул им в павиана. Тот прикрылся руками, но все-таки замолчал.

6. Возвращение имени

В последний раз в темном зале, в многоголосом звуке времени, на высоком троне, ритуально выпрямившись, сидел бог, и в лице его мало оставалось человеческих черт. Когда это началось? Когда я кинул камнем в Тота? Когда беседовал с Ганешей? Нанял Ареса? Скорее всего, когда предал Анубиса. Мой облик возвращается ко мне.

Мерно бьют тысячи часов, мерцает витраж за его спиной, дальние двери распахиваются, и на пороге зала появляются две фигуры — высокая и приземистая. Лунный свет бьет им в спины, и они кажутся человеческими. Они идут по колоннаде, приближаются, оформляются в сокологлавого и павиана. Бог на троне сохраняет надменную неподвижность, хотя сердце мое пропускало удар за ударом: я ждал и боялся этого визита, он был неотвратим. Они принесли ультиматум, значит, Арес зашел достаточно далеко.

Посланцы остановились в середине прохода, и павиан заговорил:

— Хонсу Неферхотеп, — его голос разбился о колонны, о невидимый во тьме потолок, о витраж за моей спиной, окружил меня, заклубился. — Я принес слова Осириса. Твои игры превысили все пределы. Ты должен остановить экспансию на индуистский пантеон в течение десяти часов. Мы нашли твоего союзника, он не придет тебе на помощь.

«Нашли». Значит, речь об Анубисе. Он таки отнял у них время, а значит, может быть, они опоздали.

— Ты взываешь не к тому имени, — гордо произнес я.

— Имя не имеет значения, — отрезал Тот. Гор молчал, позой выражая согласие и угрозу. — Важна должность. Ты — аркан Луны. Твой номер восемнадцать. Когда-то, да… Ты был даже Дьяволом, ты искушал и искушался сам, ты был черным, но знал, что огонь может быть светом. Ты не избегал запретного, и, шагнув в него, ты на какое-то время стал Повелителем Всемогущих Армий, арканом шестнадцать. Ты побеждал в вихре разрушений, ты шел сквозь катарсис, и Колесница Победителя катилась по твою левую руку. Потом ты был низвергнут, но даже низверженный ты оставался арканом пятнадцать. Ты сам отрекся от своего аркана, а теперь он занят. Теперь ты — всего лишь Дитя Сыновей Всемогущества. Отрекшийся от своей природы, ты обречен искать себя, и никто тебе не поможет. Ты — мечтатель, замкнувшийся в кругу собственных мыслей. Перед барьером тоски и страха, ты в Туманной Зоне. Пути твои не видны. Ты — сумерки. Посмотри, — павиан указал волосатым пальцем на изображение моего аркана на витраже, — дорога — тебе по ней идти. Одна собака агрессивна — это духи, которые сидят по твою левую руку. Они готовы разорвать тебя, как только ты оступишься. Другая собака лежит — это духи справа готовят предательство. Рак — равнодушные духи, ползущие мимо твоей гибели. Им все равно. Так было и так будет.

— Я борюсь, — прошептал я пересохшими губами, придавленный пророчеством. — Я готов разорвать свой круг мечтаний. Я действую. Я напугал вас.

Павиан презрительно ухмыльнулся:

— Полнолуние закончилось, Хонсу Неферхотеп! Луна ущербна. Ты остываешь.

Я втянул затхлый воздух сквозь сжатые губы и еле сдержался, чтобы не вскочить:

— Пошли вон.

Допустим, луна убывает, но она еще достаточно ярка. Я могу успеть.

— ПОШЛИ ВОН!!!

Я раскрутил время, разрывая еще не окрепшие связи синхронизации. Нити секунд, сшивающие пространства, затрещали, время расслоилось, разделив меня и посланцев Осириса. Они исчезли, а я, стараясь унять дрожь, обнял себя руками. Чтобы вернуться, Гору и Тоту понадобится часов пятнадцать, может меньше, учитывая способности Тота, но Осирис ждать их не станет. Рассинхронизированное время сейчас понесется вскачь, причем в разные стороны. Это задержит его часов на семь. Но он уже знает, что время разладилось, а значит, начнет действовать заранее.

Я должен уходить.

Я вышел в ущелье, в набирающую силу метель. Пригибаясь и преодолевая напор ветра, добрался до полуразрушенной ротонды. Туда с небес упал Арес. Он улыбался во весь рот, и снежинки таяли на его мощном обнаженном торсе.

— Готово, ты можешь спокойно прогуляться по землям будд. Никто больше не возражает, Хонсу.

Я облегченно улыбнулся в ответ:

— Хонсу? — и чуть повернул голову, чтобы ему было лучше видно мое удлинившееся лицо и вытянувшиеся уши. Чуть прищурившись, Арес оглядел меня и слегка поклонился:

— Сет.

Я расхохотался в ночное небо от переполнявшего меня счастья. Горы беззвучно обрушились куда-то вниз, туда же со свистом втянулись снежные вихри, на мгновение от мельтешения снежинок не стало видно ничего, а в следующий миг мои руки уже сжимали бархатистое покрытие руля, кожаная обивка сиденья похрустывала, дорога мягко стелилась под колеса, яркое солнце заливало бесконечную равнину слева и бликами скакало по мутной грязно-желтой поверхности реки справа.

Но безлюдна была эта страна, по пути попадались опаленные развалины хижин, обгоревшие стволы деревьев, истрескавшиеся проплешины ракетных ударов, потрескивающие руины городков, выщербленные колоннады, и не было им тени — солнце безжалостно утюжило белый камень, и наступала моя любимая пустыня.

Потом стали попадаться скопления армейских палаток, и здесь уже сновали беженцы; появилась зеленая трава, живые деревья и деревушки, на площадях которых, гордо задрав стволы, царствовали танки. Мегаполис жил, будто ничего не произошло, но слишком лихорадочной, горячечной была его жизнь, слишком нервно гудели многочисленные автомобили и слишком равнодушно поглядывали местные жители на светловолосых автоматчиков в хаки с засученными рукавами. На украшенной барельефами стене собора висела аккуратная табличка: «Здание является культурной ценностью и охраняется миротворческими силами», — а рядом нажевывал жвачку здоровенный легионер в солнцезащитных очках.

Я миновал город и мчал, вздымая пепел, через километры выжженных ядерными ударами джунглей. Храм, который я искал, был разрушен до основания, лишь обломки косяков напоминали о том месте, где был вход. Рядом на кедре были повешены оба старика-смотрителя. Бритоголовые, в длинных желтых одеждах, они неторопливо покачивались, потревоженные ветром. Ветки въедливо скрипели.

Мрачный, с темным присасывающим чувством, я вышел из машины и хлопнул дверцей: сколько я ни вглядывался по дороге в души встречных, не находил в них следа Лилит. Может, она уже покинула здешние пенаты? Не должна: страсти войны распаляют ее.

Статуя Вишну, разбитая, полузасыпанная осколками камня и пеплом, лежала поперек входа, откатившаяся голова прикрывала щель в углу. Я отодвинул ее ногой. Коридоры встретили меня тьмой и гулкой, угрожающей тишиной. Камень под ногами растрескался, по стенам расползлась плесень, ее пыльный запах карябал носоглотку. Я шел, вслушиваясь в темноту, переступая через опрокинутые, остывшие курильницы, вглядываясь в пустые ниши. Когда стены расступились, я увидел, что все, кто бормотал тут когда-то в сложенные чашечкой ладони, лежат в разных позах, словно их разметало взрывом… Впрочем, не все: несколько ходили между тел, собирали хрупкие пергаменты с мантрами и лепили на них ценники. Я прошел по телам, живые проводили меня тяжелыми взглядами. Коридоры уводили вниз, свивались в спирали, ломались лестницами. В галерее будд, в их нишах оказались статуэтки — улыбающиеся, трехглазые, похожие одна на другую. Их тоже покрывали пыль и плесень.

А потом я услышал знакомый гул, подобный шуму моря, и, неприятно удивившись этому, ускорил шаг. Гул распался на мужские и женские сладострастные стоны, потом к ним примешался какой-то стрекот. За углом стало светлее, белые отблески легли на стены, потом стены вновь расступились. Здесь половая деятельность кипела с прежней интенсивностью, но появились тяжелые будуарные драпировки, лубочные статуи чуть ли не всех местных божков, кое-где мелькали национальные одеяния. Все это освещалось десятком мощных юпитеров и снималось на несколько камер, а в углах зала стояли столы, к которым тянулись очереди: подписать контракт и получить деньги. Успокоившись, я улыбнулся и свернул в боковой ход.

Винтовая лестница увела меня в глубину, в небольшой округлый зал, освещенный густым мерцанием углей. Здесь, на усыпанном осколками барельефов полу, сидел угрюмый Ганеша. Я остановился перед ним, сложив руки на груди. Через секунду он медленно поднял голову, посмотрел на меня тусклыми глазами и вновь уткнулся в пол.

— Ты хоть понимаешь, что натворил? — наконец тихо спросил он.

Я с интересом молчал.

— Да, вы — побеги ветви Пта, но вы отстранены от людей. Вы не властвуете над душами, не работаете с этой мощнейшей созидающей силой. Религии, которые вы поставили вместо себя, слишком унитарны, умозрительны и индивидуальны. Самокопание… Повод для споров о нравственности. Вы не сможете заменить нас. — Он вновь устало посмотрел на меня: — Зачем?..

— Где Мара? — прервал я его.

Он тяжело покачал головой:

— Ее нет здесь. И уже давно не было.

Что-то оборвалось в моей груди, сердце замерло и долго-долго отказывалось биться. Значит, все зря? Предательство Анубиса? Вызов Осирису?

— Ты лжешь, — прохрипел я сквозь зубы. Но уже поверил ему.

Ганеша вновь медленно покачал головой и злорадно ухмыльнулся:

— Не было, египтянин.

— Ты мне… дал понять… — мой голос не слушался меня, — что она… тут.

Ганеша пожал плечами:

— Да, — тяжело промолвил он. — Мой грех. Сначала я не понял тебя, решил, что ты говоришь про нашего Мару. Но потом разобрался, что речь идет о суккубе. Но не опроверг тебя. Захотелось поиздеваться. Мой грех в крушении моего пантеона. Но он в сотни раз меньше твоего.

— Со своими грехами разберусь сам, — отрезал я. Я не мог ошибиться!

Словно поняв мои мысли, Ганеша сказал:

— Подумай, кто тебя навел?

Я фыркнул: глупости.

— Это был человек.

Человек не мог перехитрить меня. Он рассказывал то, что действительно видел. Слишком навязчиво видел. Я замер на вдохе.

Хеймдаль.

Ганеша с оскорбительным хохотом заметил:

— Глупый Осел, тебя опять обманули…

Я резко развернулся, раздвинул потолок и быстро зашагал сквозь камни и выше — в небо.

Человек говорил о том, что видел, но не только Лилит умеет проникать в сны.

Зачем?

Чтобы прикрыться мной. Отвести взгляд Осириса, как я поступил с Анубисом. Выиграть время.

Чего они хотят?

Свалить Пта.

Индуистский пантеон низвергнут. В отличие от нас, механистичных материальщиков, покровителей ПРОЯВЛЕНИЙ жизни, они занимались духовностью и в отрыве от людей существовать не смогут. Носители их основ в большинстве своем уничтожены. В пустоты вливается чужая культура, философское содержание растворяется деньгами, переводится в моду, в кич, в бездуховность, в пустоту… — и все, Пта отрезан с этой стороны. На подавляющей территории его культ давно заменен культом его сына. Мы да греки — вот и все ниточки, что связывают его с Ожерельем Гебы. Оборви их, и он останется, но где-то ТАМ, занятый какими-то новыми проектами, он не сможет вернуться сюда. Как же он пропустит уничтожение индуистов? Потому что расценит это как очередное ребячество Сета.

И как они собираются оборвать последние нити? Нужен один удар. Хороший такой удар. Что это будет?

Не знаю.

Ладно. А кто стоит за всем этим?

Тор, конечно.

Молодой пантеон хочет властвовать. И Арес с ними. В этой кутерьме я окончательно потеряю Лилит.

Вот и еще один немаловажный вопрос: полезет ли в эту бучу Сет? А, Сет? Полезешь?

Сомневаюсь.

Вот и я сомневаюсь.

Когда-то этот мир был тесно связан с Пта: он засыпал, и мир умирал, он просыпался, и мир воскресал с того же мига… Теперь этот мир обрел самостоятельность. Может, и пора… Революции свершаются, будоражат Ожерелье, но это ненадолго. Колебания утихнут, не пройдет и века. Жизнь вернется в свою колею при любой власти — она слишком инертна. И если есть что-то по-настоящему важное и дорогое в этом мире, то я знаю, где это. Зеленые ладони и небольшой павильон, укрывшийся в них, просыпающаяся девушка и одиночка, охраняющий ее пробуждение… Пойду, попрошусь к нему в напарники, а когда все закончится… Может быть, мне не захочется оттуда уходить.

Небо с треском лопнуло под моими ногами и сошлось над моей головой — багровое, тревожное небо. Глубоко под ногами плыла бурая потрескавшаяся земля, а вот деревья… Их уже почти не было. Лишь множество чернеющих ожогов до горизонта, и на них растерянно топчутся мертвые. Как река, наткнувшаяся на запруду, они сходят с дорог и начинают свое беспорядочное движение, а дороги дальше пусты, разбитые траками боевых машин. А дальше — неподвижные ряды воинов в доспехах, багровеющих под здешним нервирующим небом. Ряд за рядом — до горизонта.

Я летел, слегка растерянно разглядывая все это. Осирис что-то слишком рьяно взялся за дело. Анубис его выгнал, что ли?

Впереди показались места, где бился сфинкс. Земля там была изрыта воронками и пузырилась органикой вперемежку с искореженными обломками брони. А впереди из-за облаков поднималась стена Царства Мертвых, и оттуда доносилась рваная дробь глухих ударов — сфинкс отступил к самим вратам. В несколько шагов я достиг этого места и в прореху порохового дыма увидел его. Сфинкс стоял на задних лапах, слепо задрав лупоглазую голову вверх, и молотил перед собой передними, каждым ударом размазывая по почве сотни солдат и десятки единиц боевой техники. Тело сфинкса было покрыто воронками попаданий, правая щека, разорванная ядерным ударом, топорщилась осколками камня. Он орал в инфразвуковом диапазоне, деморализуя врагов, загоняя их в ступор. От его голоса не спасала даже броня, хуже того — танки резонировали, и экипаж превращался в органический кисель. Но сфинкс, возвышавшийся над врагами, как девятиэтажный дом, был все-таки мал, а врагов было много, и за сверкающими легионами темной тучей клубились демоны. Они обтекали его с флангов, приставляли к стене длинные лестницы и карабкались на колоннаду над вратами. С неба вновь и вновь заходили на атаку драконы и штурмовики. Раскидав их, я опустился на колоннаду, расчистил ее и с болью взглянул на кошачью спину сфинкса: в сущности, она была такой беззащитной.

Я распростер руки в стороны и с давно забытым трепетом ощутил вибрирование сил Пустыни в кончиках пальцев. Я выдохнул солнечный жар, направил потоки песка из ладоней, стараясь не попасть в сфинкса. Загудел ветер, подхватывая песок и закручивая его в вихрь, ускоряя его, и вот уже не стало видно ни зги, песок забирался солдатам под веки, забивал сочленения машин, скрипел на зубах, сдирал плоть, оголяя кости. Это, конечно, надолго их не удержит, но все-таки — мой вклад в оборону.

Резко развернувшись, я прошел стену насквозь, и по эту сторону меня ждала та же безрадостная картина: туман исчез, и непристойно голой казалась пропасть и противоположный край ее. На усеянном пиками скал дне лежали осколки моста и тела, некоторые из них имели ненормально большое количество рук. Оставшиеся гекатонхейры, редкой цепью растянувшиеся у края пропасти, еще удерживали эту сторону от бушующего моря нападавших, но я видел, что больше половины их голов безжизненно свешиваются и часть рук с пламенными мечами висят плетьми, а из-за моих плеч готовились пикировать демоны.

Я сжег демонов и поспешил дальше. Отвесная стена, изрытая ходами, поджидала меня настороженной тишиной. В каждой норе плотными рядами стояли воины — вооруженные мертвецы: впереди дети, старики и женщины, дальше — мужчины, а позади них — павшие солдаты, ветераны и герои. Только один проход оставался свободным, из него меня манил раб.

— Я готов проводить тебя к Анубису.

На этот раз в тронном зале, где ждал меня Судья мертвых, никакой колоннады не было. Зал озарялся трепетным огнем факелов и был пронизан дробными ритмами барабанов. Стены были увешаны знаменами и штандартами самых воинственных народов Ожерелья.

Анубис очень прямо сидел на высоком троне и*на этот раз не стал играть в молчание.

— Чего тебе надо? — неприязненно спросил он.

Я сделал вид, что не обратил внимания на его оскорбительный тон.

— А ты круто взялся за дело! Не думал, что ты выгонишь Осириса взашей. — Я прошелся вдоль стен, разглядывая флаги. Анубис хмуро следил за мной. — Извини, что так получилось, я не хотел открытого конфликта.

— Хотел, — отрезал псоглавец.

— Я не думал, что будет война.

— Для тебя так даже лучше. Оставь, Сет.

Я вздрогнул: он никогда не называл меня Сет. Если Анубис был настроен ко мне благодушно, говорил — Бата, если нет — вообще никак не называл.

— Знаешь, Сет, — продолжал Анубис, — я понял, что ты прикрылся мной уже в тот момент, когда начал свои разговоры. Я все ждал, скажешь хоть что-нибудь прямо или нет? А ведь если бы сказал, я не отказал бы тебе. И сейчас мы стояли бы вместе.

Я резко обернулся к нему:

— Я не хотел, чтобы вы воевали!

Анубис встал с трона и прошелся перед его основанием.

— А это уже не имеет значения. Мир кончается. Выиграю я или проиграю — мне не сидеть на этом троне.

Я опешил: неужели все давно знают то, о чем я только что догадался?

— Почему ты так говоришь? — осторожно осведомился я.

— Я живу под землей, — ответил Анубис. — Я вижу, кто с кем встречается, кто с кем разговаривает. Я догадался.

Я внимательно разглядывал его непроницаемую морду.

— И ты решил побуянить напоследок?

— Я готовился к этому долгие годы, почти всю жизнь. Но не решался. Смешно, решился, только когда это потеряло смысл. Но иначе окажется, что жизнь прожита зря.

Он обернулся ко мне, узкоплечий, невысокий, теряющийся на фоне воинственных стягов, и сказал:

— Пусть недолго, но я все-таки посижу царем в своем царстве. В чем-то здесь есть и твоя заслуга. Но я, тем не менее, отомщу тебе: помогу исполниться твоей мечте.

Мое сердце вновь пропустило удар.

— В заброшенном Эдеме, в урочище Тоал, — пел Анубис, — в небольшом домике с белыми колоннами…

Гейзер вспенился в моей душе, воздух оглушительно схлопнулся в том месте, где я только что стоял. Я взметнулся к потолку и заорал:

— Так ты все это время знал, где она?!

Анубис залаял-захохотал на меня снизу. Сила наполнила мои плечи, я пробил потолок тронного зала, багровое небо, пятиметровый слой земли и бросился напролом, сквозь неухоженные заросли, кусты, спутанные плющом, мимо вековых дубов, чьи узловатые ветви переплетались между собой и обрастали седыми лохмами мхов. Постепенно стволы расступились, лианы расплелись, земля опустилась и вывела меня в урочище Тоал. Впереди показалась аккуратная вилла с темными окнами. Мои ноги замедлили бег.

Эдем был пуст: ни птичьих трелей, ни звериных голосов — все животные ушли в мир, оставив Сад во власть растениям, — и дом был так же тих и будто бы пуст, но я чувствовал, что он всего лишь затаился, он видит меня, и глаза его — ЕЕ! — полны страха. Я спускался к ней, приближался неотвратимо, как когда-то она шла по Желтому залу, где потолок вместо колонн поддерживали песчаные смерчи, по проходу меж ними, к моему трону, первая женщина, демон сна и сладострастия, — такая, какой ты хотел ее видеть.

— Приветствую тебя, Сет! — сказала она.

Мир был молод тогда, и я был юн, и я поднял в приветствии руку, поразившую Апопа.

— Рад видеть тебя, перворожденная.

Она села на песок у моих ног:

— В тебе есть сила, Сет. В тебе пропадают великие возможности. Мне больно смотреть, как теряешься ты в тени брата.

Я недоуменно посмотрел на нее:

— Разве защищать мир от зла, это мало?

— Для бога? — ухмыльнулась Лилит. — Пока ты катаешься в лодке Ра, твой брат творит будущее людей, создает им ремесла, культуру, все многообразие их интересов и возможностей. Чего он не изобретет для них, того не будет никогда. А ты — всего лишь охрана. Тебя задвинули, Сет.

Я молча смотрел на нее.

— А в тебе больше, чем в Осирисе. Ты его брат. Вас трое, но Анубис увлечен мертвыми, он творит там. А ты? Что сотворил ты?

Я словно окаменел, поняв, что — ничего: я был молод тогда, и это казалось очень важным. Лилит жарко придвинулась ко мне, обняв мои ноги:

— Ты сможешь, я верю в тебя.

Нет, я не согласился тогда, но она шептала мне это ночь за ночью, пока я лежал, ослабевший от сводящей с ума близости с мечтой. Наутро ойа рассыпалась росой, а я шел на работу и вдруг ловил себя на том, что мне скучно топтаться на носу барки Ра, опираясь на гарпун, которым я однажды поразил заносчивого змея из бездны. Лилит просила не говорить о нашей связи никому. Не то чтобы она жалела Нефтиду, просто связь с демоницей могла повредить моему образу, когда я займу трон Осириса. Я понял, что всерьез обдумываю эту возможность.

И я сошел с барки Ра в пустыню. Я предложил Осирису поменяться местами. Я нашел приспешников. Я сделал гроб и пришел на пир. И какое-то время я был повелителем мира.

Вот тогда-то я понял, что Лилит обманула меня: я не мог ничего создать, я не Осирис.

— Зачем ты толкнула меня на это? — бросался я на Лилит.

— Я хочу быть первой, — гордо отвечала суккуб. Я хочу быть выше этой выскочки Евы.

Я вновь кидался изобретать, скрипел зубами и выдумал меч. Яд. Порох. Я узнал, что распад высвобождает энергию, и научил людей еще одному способу использовать ее: я показал им взрыв. Я укрепил понятие власти, я укрепил позиции силы, позиции кнута. Я утвердил власть мужчины над женщиной, намекнув, что он сильнее, а люди додумались до изнасилования. А я… Я был способен научить их тому, как разрушить то, что создал Осирис, и однажды, заглянув в зеркало, я увидел там змеиное рыло Апопа.

Я испугался тогда и не смог убить сына.

И Осирис воскрес, стараниями его жены и моей Неф-тиды. Была ночь и гроза. За окнами громыхал гром и сверкали молнии, вырывая из тьмы запыленные обломки мебели в тронном зале и слепя мне глаза. Я нервно ходил меж массивных квадратных колонн, а Лилит, привольно развалившись на моем троне, презрительно провожала меня глазами. Мы знали, что Осирис с товарищами уже идут, чтобы арестовать меня.

— Я готов драться, — ревел я. — Но смысла нет! Я не знаю, что мне делать на этом месте!

Лилит молчала. Я кинулся к ней и обнял ее ноги:

— Уедем, Лилит! Нас не будут преследовать, побоятся. Мы будем вместе, только вдвоем…

Она оттолкнула меня ногой и поднялась:

— Я — рядом с победителями.

И она ушла.

Я не сопротивлялся аресту. Я был слаб и потерян. Лилит вдохновила меня на бунт, Лилит была моим флагом и моей силой. Она питала меня. Все, что я делал, я делал ради нее.

Я ищу не молодость, Тот. Я ищу свою силу.

Но Лилит — не сила, она всего лишь индикатор. А по-настоящему сильному не нужны индикаторы, не нужны доказательства собственной силы. Разве я думал об этом тогда, когда мир был юным? Разве я считал, что любовь Лилит нужно заслужить? Я был вправе и брал. Вот и все ответы.

Я осознал, что сижу на влажной траве неподалеку от замершего в тревоге домика. И в этом домике женщина, которая если и нужна мне сейчас, то просто как женщина.

Бывай, Лилит. Я был бы не прочь надеть на тебя ошейник и пристегнуть цепью к своему поясу, но боюсь, что, увидев тебя, расплачусь и расцелую твои ноги. Так что я не сделаю последнего шага.

Я поднялся на ноги и заорал:

— Лилит! Я нашел тебя! Знаешь, оказывается, что охота для меня важнее приза! Так что беги! Беги! Я даю тебе фору в пятьдесят лет! Но учти, не расслабляйся! Если охота станет скучной, я убью тебя. Иди!

И я почувствовал, что домик опустел. Вздохнул, развернулся и вздрогнул. Сзади были трое.

Хед блистал чешуей кольчуги, из-за его плеча торчали рукояти мечей. Хеймдаль приветливо лыбился, в петле на его поясе висел боевой топор, топорище билось по выцветшим голубым джинсам, лезвие пряталось под полой кожаной куртки. Арес был в шортах и безрукавке. Он сидел на корточках и пересыпал из ладони в ладонь патроны. На траве рядом с его коленом лежал пистолет.

Я мрачно смотрел на них.

— Очень патетично, — кивнул Хеймдаль, светлейший из асов.

— Это мое дело, — отрезал я.

— Конечно, твое, — согласился Хеймдаль. — Мы и не вмешиваемся. Мы пришли с предложением дружбы.

Я критически взглянул на его топор:

— Да?

— Твоя ирония неуместна, — проворчал Хед.

— Брось, дружище. — Хеймдаль положил ему на плечо руку. На лице Ареса мелькнула белозубая улыбка. — Это же наш Локи.

— Я Сет, — я выпятил грудь.

Троица фыркнула. Хеймдаль заметил:

— Сет кастрирован. Кому нужен кастрированный Сет? Нет, Локи. Нам нужен ты! Наш старый веселый товарищ.

Я сглотнул и уставился в блеклое небо, переваривая предложение.

— Это новая жизнь, — негромко проговорил Хеймдаль. — Старые уйдут. Ты останешься.

Кому нужен кастрированный Сет? И послушный Локи?

— Я Сет.

Это прозвучало однозначно. Даже однозначнее, чем я рассчитывал. Секунду висела тяжелая тишина. Напряженная улыбка сползла с лица Хеймдаля, он потупил глаза.

— Мы еще не готовы раскрыться. Это ты понимаешь?

Я понимал.

— Хватит, — оборвал разговор Хед, не спуская с меня своих слепых глаз. Со свистящим шелестом из ножен показались его мечи. Хеймдаль со вздохом извлек топор и начал раскручивать его над головой. Арес с любопытством разглядывал их. Он пока не вмешивался, и я чуть-чуть расслабился.

Хед и Хеймдаль бросились на меня одновременно. Я прокатился под их ногами и воспрял за их спинами. Асы грамотно ушли в стороны, разворачиваясь. Но они привыкли иметь дело с хитрым Локи, а я был вероломный Сет. В моих руках клубились смерчи песка, и я швырнул их в глаза противников. Секунда замешательства — секунда преимущества. Кто? Хеймдаль дважды повержен мною. Он боится. Он будет расчетлив и неуверен. Хед — ненавидящая меня машина.

Я взвился в небо и разверз под его ногами бездны зыбучих песков. Хед ушел в них по колени и яростно замахал мечами над головой. Я опустился позади него и ударом копыта перебил ему позвоночник. Пустыня прибывала: становилось жарче, сухой ветер потянул с юга, листья и трава наливались соками, но это не особенно помогало, и они начинали желтеть и сморщиваться. Подхватив по дороге мечи, я скользнул к Хеймдалю. Хеймдаль смертельно побледнел и неуверенно взглянул на Ареса красными, иссеченными песком глазами. Тогда я метнул в него меч с правой руки. Клинок рассек асу мышцы между шеей и плечом справа. Взревев, Хеймдаль бросился на меня. Арес продолжал сидеть на корточках и, открыв в восхищении рот, смотрел на нас. Это нервировало меня и, уходя от удара, я воззвал к знакомым чудовищам. Отозвалось только одно — амн. Он поднял свою крокодилью голову над плечами льва и сонно прислушался сквозь измерения. Я отмахнулся мечом, не стремясь попасть, просто удерживая Хеймдаля на расстоянии. И поторопил чудовище. Амн заворочался, стряхивая столетнюю сонливость, и начал проваливаться сквозь измерения к Эдему. Но он был очень далек и нетороплив.

В урочище Тоал становилось жарко и душно. Пот застилал глаза аса, кровь хлестала из раны, не в состоянии остановиться. Хеймдаль паниковал. Я разбросал вокруг свои миражи и скрылся среди них. Хеймдаль растерянно огляделся и принялся крушить миражи. Улучив момент, я разрубил его пополам.

Арес уважительно зааплодировал мне через труп. Я осторожно поклонился, не понимая его позиции.

— А ты неплох, — заметил Арес.

— Я не хочу ссоры, Арес.

— А кто хочет? Согласился бы и все.

— Я не могу, Арес.

— Вот тебя и убьют.

— Чего же ты ждешь?

— О! — Он поднял палец и указал мне за спину.

Я осторожно обернулся и обомлел: от неба к земле протянулась лестница и по ней, пыхтя, торопился приземистый Тот. Спустившись к нам, толком не отдышавшись и не обращая внимания на Ареса, он сказал:

— Сет! Змей Апоп поднимается, Сет. Он атакует. Боюсь, Гору не справиться, Сет.

В груди у меня екнуло, и я с ужасом уставился на улыбающегося Ареса:

— Так вот какого союзника вы нашли?

— Закончим, пожалуй, — предложил он и легко поднялся на ноги, подхватив с земли пистолет.

Я настойчиво продолжал, не обращая внимания на угрозу:

— Но это же зло. Древнее, изначальное. Пойми, я противостоял ему с самого рождения. Да я был создан, чтобы противостоять ему! Я его знаю. Никаких компромиссов, он на них не способен. Его невозможно контролировать. Вы не сможете вернуть его назад. Это не революция, это просто конец.

Арес не слушал. Он принялся стрелять в меня, заставляя уклоняться от пуль. Какое-то время его забавлял мой танец, потом он отбросил пистолет в сторону. Я торопил амна, в одиночку с богом войны мне не совладать, это просто невозможно. Разве что Афина смогла бы остановить его сейчас, и то не факт — пара ее побед еще ничего не решают, насмерть Арес с ней не бился никогда. Амн прибавлял ходу. Его неуклюжее тело двигалось с удивляющей стремительностью, но он все равно опаздывал.

— Ну ладно, — сказал Арес. Его мускулы напряглись, разрывая рукава рубашки, на глубоком вдохе брызнули в стороны пуговицы, рубашка распахнулась, обнажая мощную волосатую грудь. Мир начал вращаться вокруг нас. Мы поднимались в небо, стоя на тончайшей прозрачной плоскости — квадрате со стороной в десяток метров, скользком и без бордюров — нашей арене. Внизу оставалась задранная растерянная мордочка Тота.

— Одумайся, Арес, — в последний раз попросил я, удобнее перехватывая рукоять меча. Арес лишь улыбнулся шире, показав крепкие крупные зубы. На коже его выступили капельки пота, сверкнули металлом и впитались обратно. Бог войны задрал голову вверх, упиваясь вливающейся в тело силой. Я обреченно смотрел, как крепчают и заостряются его ладони, как появляются шипы из его предплечий, локтей, коленей, позвонков, пяток. Потоки песка разбивались о прикрывшее лицо прозрачнейшее забрало. Он стоял, белокурый, высокий, могучий любимец Афродиты, и улыбался своей силе и незамысловатости своего мира. Все, что я мог противопоставить ему, — это жалкий чужой меч.

Плоскость остановилась в километре над землей. Тот торопливо взбирался по лестнице, чтобы лучше видеть нашу схватку. Амн наконец пробился в Эдем и бессильно ревел с трав, огромный, поднявшийся на задние лапы, широко раззявивший крокодилью пасть. Он уже ничего не решал.

Я рванул балахон у шеи и отбросил белую ткань к краю плоскости, чтобы она благополучно соскользнула вниз. Светлое полотно оборачивало мои бедра, расшитый золотом широкий воротник лежал на груди — так было уютней, так было надежней. От сгустившегося жара сталь моего меча размякла, и я приказал верхней четверти клинка изогнуться вперед. Меч тоже принял привычную мне форму.

Арес опустил голову и впился в меня стальным взглядом, прямо в мою душу. Он больше не улыбался, и теперь я испугался по-настоящему.

— Послушай…

Арес взвился в небо. Он падал на меня: вытянутые ладони с заостренными сомкнутыми пальцами, холодные глаза между ними. Я бросился кувырком к тому месту, где он только что был. Рвущая боль пронзила левую голень у самого копыта — Арес задел меня шпорой, но это мелочи. Я, не глядя, отмахнулся мечом, даже не надеясь попасть, и, конечно, впустую. Резко обернувшись, я вновь застал Ареса в воздухе и вновь еле успел уйти. У меня нет шансов, это сумасшествие. Прямой бой с Аре-сом невозможен. Нужна хитрость, нужно коварство, но как мне обхитрить его, если он не дает мне ни мгновения передышки?! Он вновь в прыжке — ухожу в сторону; острая кромка его ладони рассекает мне щеку чуть ниже глаза — он промахнулся только потому, что привык иметь дело с человеческими лицами, — но этот маневр позволяет срубить три пальца с его левой ладони. Ничто не дрогнуло в его хищном лице, ни на миг он не сбавил темпа битвы — лишь коснувшись пятками плоскости, Арес вновь толкается и крутит обратное сальто, кровь, хлещущая из обрубков, застывает широким зазубренным лезвием. Слева кромка арены, я ухожу вправо, прямо под шипы его позвоночника. Лопается кожа, межреберные мышцы и брюшной пресс напрягаются, пытаясь зажать шипы, остановить внедрение скользкой стали в тело, удержать тяжесть Ареса на весу. Меч скользит по стали, скрытой под его кожей. Выдирая шипы из тела, я с ревом перекидываю Ареса через себя. Он катится к краю, но шипы не позволят ему соскользнуть. У меня будет секунда передышки, даже две, пока он изготавливается к новой атаке… Но Арес атакует из любого положения. Он снова в воздухе, снова надо мной, падает пятками мне на грудь, из пяток прямо на глазах выдвигаются шпоры, а я, совершенно измотанный, не могу выбрать, в какую сторону уходить… Хонсу внутри меня вскинул руку и выдернул одну ниточку из полотна времени. Движение Ареса остановилось, развевающиеся лохмотья его одежды замерли причудливыми языками пламени. Замерли ветры и листья на деревьях Сада. Замер амн, с раскрытой пастью, поднятыми передними лапами. Замер на своей лестнице павиан. Время в Эдеме остановилось.

Осторожно выкатившись из-под ног Ареса, я прыгнул на лестницу и стремительно взобрался на нее. Я вышел в мир пурги и заснеженных вершин. Здесь, в ветхой горной хижине, на двух вбитых в стену гвоздях лежал старый проржавевший гарпун. Он дрожью отозвался на прикосновение моей ладони. Я обрадовался ему, как старому другу.

Ветер наметал сугробы у стен хижины, стучал неплотно притворенной дверцей; я ушел не оглядываясь, шагнул из стужи в тропический зной, на лазурное побережье, к которому приткнулась старая барка. В ней сидела Исида, испуганно прижимая к груди слепящую сферу с замкнутым в нее Ра. Побережье до самого горизонта было изрыто, вспучено свежей землей, словно побывало под ковровой бомбардировкой. Меж воронок, то пригибаясь, то выпрямляясь, метался Гор с десантной винтовкой и время от времени стрелял короткими сериями куда-то в горизонт. На все это в мрачной задумчивости смотрел Осирис.

Я подошел к брату. Он неприязненно покосился на меня:

— Любуешься? Твои дела. Твои и твоих дружков.

Я не стал оправдываться, это не имеет никакого смысла. Надменно поглядев на Осириса, я проронил:

— Я думаю, они уже идут сюда.

В глазах Осириса проскочило что-то беспомощное. И все-таки он принадлежал моей семье, в отличие от тех, кто хочет нас сменить. Мы начинали вместе, и даже в борьбе друг с другом не переступали некой границы. Я решился:

— Я воплотил твой член.

Осирис вздрогнул и замер, весь обратившись в слух.

— Это Приап.

Осирис исчез, даже не поблагодарил. Перехватив гарпун двумя руками, я пошел на поле боя. Гор взглянул на меня перепуганным птичьим глазом. Он еще ни разу не бился с Апопом всерьез. С тех пор как я поразил его гарпуном, змей присмирел и лишь порыкивал на барку Ра из своей пропасти. Должность Гора в большей степени была почетной синекурой.

— Иди к матери, — сказал я, положив руку ему на плечо. — В крайнем случае, убегайте к перворожденным: к титанам, к Афродите… Спасайте Ра.

Он судорожно и облегченно кивнул и побежал, пригибаясь, к лодке, а я пошел к горизонту, где в темноте мерцали зарницы, удивляясь миру и легкости, опустившимся на мою душу. Откуда взялось это тихое счастье? Неужели, Тот, ты снова оказался прав?

Впереди показалась громадная туша Апопа. Он постарел, заматерел… Нет прежней легкости, чешуя потеряла юный блеск, куда-то делось былое нахальство, бесшабашность, но зато появились осторожность и хитрость, и смелость змея нынче имеет под собой основания. А я? Время и меня не пощадило, но я обрюзг, растерял боевые навыки, ослаб.

Змей увидел меня, и его движения потеряли стремительность, он моргнул, погасив на мгновение желтое пламя глаз, перечеркнутое черной трещиной зрачка. А ведь он боится меня. Это радует.

Пугая, змей раззявил пасть, и, увидев старый шрам на его нёбе, я улыбнулся, насколько позволили мои ослиные челюсти.

«Мы снова встретились, враг, будто и не было этой бездны лет…»

«Нет, враг. Время прошло. Это второй акт, и я сильнее».

«Пытайся, змей. Для того ты и существуешь».

«Ты стал болтлив, ослоголовый».

«Ты не представляешь, как соскучилась рука по гарпуну. Он так привычен. Я оставил его, занявшись не своим делом, а теперь это как встреча со старым другом».

«Начнем, пожалуй».

«Начнем».

Клочья тьмы пали с неба, грянул гром. Апоп ударил хвостом. Я легко подпрыгнул, пропуская удар под ногами. Отлично понимая, что змей подставляется, что он уйдет из-под гарпуна и я потеряю оружие, я воздержался от удара. Я дохнул жаром пустыни, опаляя змею загривок. Взвыв, Апоп устремился в небо. Я ухватился за кончик его хвоста и искривил пространство, заставив змея врезаться мордой в землю, и в ту же секунду сам оказался на огромной высоте, да еще вверх ногами. Еле сгруппировался при падении. Змей раззявил пасть и попытался проглотить меня. Я свернул время в кольцо. Перестав быть Хонсу, я стал гораздо хуже чувствовать ткань времени, но мне удалось вернуться на несколько секунд в прошлое. На этот раз я не стал хвататься за апопов хвост. Я окружил его пустынными миражами и, пока змей дезориентированно крутил башкой, схватил его тушу и завязал узлом, лишь чудом выскользнув из колец. Теперь змею стало труднее двигаться, но он выжрал километр земли прямо подо мной. Я падал целую вечность, а сверху, мешая взлететь, падал Апоп.

Я дохнул жаром — пламя вырвалось из-под земли — и не стал группироваться, вместо этого упер гарпун тупым концом себе в грудь, острием к туше. Удар спиной о землю вышиб из меня дух. Змей в последний миг почувствовал что-то, заизвивался, но изменить ничего не смог. Гарпун проткнул разморенную пламенем плоть, неимоверная тяжесть на миг сдавила меня, не позволяя вдохнуть, потом змей с ревом взвился в воздух и исчез в своей бездне, чтобы зализывать рану.

Блаженно улыбаясь, я какое-то время лежал, расслабленный и счастливый, а потом воспарил. Голубое небо притягивало меня ласковым сиянием. Свет пригладил рытвины на земле, успокоил рябь на море, полечил мои раны и ушибы. Свет нес мир нам всем.

На побережье разговаривали Осирис и Тор. Осирис агрессивно выдвигал подбородок и нарочито выставлял вперед свое мужское достоинство. Тор преувеличенно недоуменно разводил руками и дружелюбно улыбался. Они были безразличны мне. Я направлялся к дневной барке «Нанджет». Гор удивленно воззрился на меня, когда я отодвинул его кончиком гарпуна, но не сделал попытки помешать мне взойти на борт. Исида выпрямилась, держа Ра на коленях, и улыбнулась мне. Я улыбнулся ей в ответ, перехватил гарпун, встал на носу барки и задрал голову. Палуба качнулась под ногами, и барка неторопливо двинулась вверх.

Я почувствовал, что вернулся домой.

Во-первых, читать это совсем не обязательно — мне кажется, текст в общих чертах понятен и без нюансов, — а местами даже опасно для развития интриги. Так что данный раздел можно просто опустить или прочитать после основной части. И все-таки для любопытных здесь описаны основные характеристики упомянутых выше богов и события, на которые они ссылаются в своих разговорах. Дело в том, что ребята, о которых я писал, знают друг друга тысячи лет, общее прошлое связывает их, довлеет над ними, но описывать друг другу дела давно минувших дней им и в голову не приходит — по вполне понятным причинам. Вы можете потренировать дедуктивную сторону своего разума, можете заглянуть сюда.

Во-вторых, если я что-то описал, значит, так оно и было, повторять легенду в комментариях я не стану. Связи между пантеонами и различными ипостасями одной и той же божественной физиономии прослежены не только мной самим, но и более маститыми мифологами. Если какие-то события покажутся вам расходящимися с общепринятой версией, вспомните, что каждый миф имеет кучу версий, зависящих как от автора описания, так и от века, в котором он был записан. Многие легенды изменялись с ходом столетий, герои их менялись от правильных ребят до откровенных злыдней, у них менялись родители, а что творилось с характерами! К примеру, Афродита из гордой, чистой, неприступной перворожденной с течением веков превратилась в известную нам взбалмошную, легкомысленную очаровательную ветреницу и кокетку, что, несомненно, так же эстетично.

Итак.

Дитя Сыновей Всемогущества. Так высокопарно в переводе с египетского криптографического обзывается аркан Луны, аркан 18 в иерархии Таро. Аркан, которому принадлежит мой герой.

Витраж. Это изображение на карте аркана 18, по описанию Гермеса Трисмегиста.

Геба — Гея. Две ипостаси матушки-Земли, египетская и греческая.

Хронос. Персонифицированное время.

Хонсу, Ях, Себек. У этих богов имен — как у рецидивистов! А все одно и то же египетское лицо, способное превращаться в крокодилью морду. Бог луны и спокойствия. Счетчик и хранитель времени. В ипостаси Себек отвечает еще и за плодородие земли и, прошу запомнить, защищает богов и людей от сил тьмы — просто отпугивает их своим видом. И второе, при всей своей положительности почему-то враг Осириса и Ра. К чему бы?

Осирис. Он вплотную занимался людьми: создавал, пестовал и обучал их, государственный устрой им придумал. Ныне правит царством мертвых и принимает туда людей с распростертыми объятиями. В общем, любимый и всенародно избранный.

Ра, он же Атум, он же Амон. Бог-солнце, глава и отец всех богов, а также приравненных к ним фараонов. Впоследствии почти со всех должностей был смещен Осирисом. Ныне в виде заключенного в стеклянную сферу сокола нежится в женских ладонях: днем его держит на коленях Исида, пока плывет на дневной барке Манджет по небесному Нилу, а на ночь передает своей сестре Нефтиде в ночную барку Месектет. Вот такая непыльная работа.

Эннеада — девятка первых богов. Их породил Пта. Первым был Атум. Он оплодотворил сам себя, проглотив семя. В результате этого извращения родились бог воздуха Шу и богиня влаги Тефнут. Те более привычным нам путем породили опять же разнополую пару: Гебу и Нут, воздух и землю. А те в свою очередь — двух братьев и двух сестер, чьи имена пусть пока останутся в тайне. Я думаю, все и сами догадаются.

Пта (Птах). О, эта фигура внушает уважение. Демиург. Создатель всего сущего, причем не из грязи, не из глины, а сердцем своим и словом. Где-то мы это уже слышали, не правда ли? А уас — просто его посох.

Лилит. Батна. Одем. Мара. Аморфо. Насчитывают до сорока ее имен, под которыми она являлась разным народам. Прекрасная женщина, демон страсти, суккуб. Известна по всей земле и с самых давних времен будоражит сердца мужчин. Первая жена Адама и первая феминистка: считала, что они с Адамом равны, так как слеплены из одного теста, точнее — оба из глины. За такую крамолу и была изгнана прочь. Несмотря на проклятье, сумела-таки нарожать бесов, чудовищ и инкубов от нашего праотца. Проклятье она наше или благо, судить трудно.

Тот. Бог мудрости, письма и интеллекта. Ведет счет времени. Вместе со своей супругой Маат, богиней истины и порядка, составляет очень правильную пару. Состоял секретарем при многих богах, и вообще является голосом Пта. Имеет два облика: павиана и человека с головой ибиса (птица, чем-то неуловимо смахивающая на приземистую цаплю).

Апоп. Персонифицированное зло. Громадный змей из бездны, целью своей жизни поставивший сожрать Ра, чем и занимается каждую ночь, да все безуспешно: солнышко то само отмахается, то секьюрити руку приложат.

Пан. Хтоническое божество плодородия, веселья и страстной влюбленности. Причислен ранним христианством к бесовскому миру — «бес полуденный».

Адонис. Юноша, покоривший своей красотой Афродиту. Плохо кончил — ревнивый Арес сплетает интригу, в результате которой Артемида натравливает на Адониса дикого кабана. Афродита очень расстроилась.

Локи. Скандинавское воплощение моего героя. Бог-одиночка, шутник и хитрец, любимец богов и богинь, но если копнуть глубже — довольно мрачный и опасный тип. Принимал участие в оживлении прообразов людей. Свою демоническую сущность никогда не скрывал.

Хеймдаль. Сын Одина, страж богов и хранитель мирового дерева. Владелец волшебного рога, воем которого подал тревогу светлым богам в начале Рагнарека. Прирожденный боевик. Тесно контактировал с Локи, преимущественно на поединках.

Один. Верховный бог, глава асов. Когда-то был человеком, но за подвиги был принят в пантеон и, являясь великим воином, покровителем солдат, героев и воинских дружин, быстро сместил Тора с места верховного вождя. Заправляет Валхалой (воинским раем), имеет валькирий своей личной гвардией.

Тор. Бог грома и молнии, первый защитник богов и людей от сил тьмы. В отличие от Одина, покровитель просто вооруженных людей, то есть партизан и народно-освободительного движения. Добродушный и невеликого разума великан, не расстающийся со своим молотом, который все окружающие желают заполучить. Много путешествовал, имея в спутниках Локи, поскольку Локи мог думать за него. Однажды Локи предал Тора: притащил связанного и безоружного в страну враждебных великанов, а сам тем временем срезал золотые волосы жены Тора Сив. Тор сумел выбраться из переделки живым, и Локи пришлось покрутиться, прежде чем он все уладил.

Рагнарек — гибель богов. Титаническая битва, в которой скандинавский пантеон истребил самого себя и весь мир в придачу. Выжили лишь два человека, которые дали начало человеческому роду.

Слепой Хед. С подачи Локи положил начало Рагнаре-ку. Дело в том, что у Одина был сын Бальдр. Мать Бальдра взяла клятву со всех вещей и существ: огня, воды, железа, камня, дерева, яда, животных и т. п. — что они не причинят вреда ее сыну. Лишь с жалкого побега омелы не взяла она этой клятвы. Следуя своему своеобразному чувству юмора, асы забавлялись стрельбой по неуязвимому Бальдру. Локи подсунул слепому Хеду вместо нормальной стрелы веточку омелы.

Фрея Златокудрая. Богиня красоты, любви, материнства и плодородия. Самостоятельной роли зачастую не играла, являясь преимущественно призом, либо предметом торга. В отличие от своей греческой ипостаси, отличалась верностью и потому была скучна.

Афродита. Дочь Урана и, таким образом, тетка Зевса, но слишком легкомысленна, чтоб этим пользоваться. Жена искусного кузнеца горбуна и калеки Гефеста, отданная ему богами в качестве откупа за старые обиды, активно ему изменяла. Одним из самых любимых ее партнеров был Арес. В одну из жарких встреч с ним, Гефест застукал любовников, приковал цепями к ложу и выставил на обозрение завистливо смеющимся богам (многое они отдали бы, чтобы оказаться на месте Ареса). После этой истории любовники расстались: Арес умчался во Фракию, а Афродита — на Кипр, в свой центральный храм — отмываться. По некоторым данным, позже они встретились вновь, на этот раз навеки. Ярая противница браков по расчету, Афродита не верила и в тихое семейное счастье, считая его скучной привычкой. «В этом ли любовь? — говорила она. — Нет, она в дерзании, в страдании — если надо, в грехе и гибели».

Арес. Бог войны, жестокой, коварной, кровопролитной. Сын Геры, но отцовство точно неизвестно, по крайней мере, Зевс его терпеть не мог. Он никогда не вписывался органично в стройный греческий пантеон; существуют намеки на его фракийское происхождение. Неистовый, вероломный, страстно влюблен в Афродиту. В конце концов он получил ее, и получились дети: Эрос и Антерос, Фобос и Деймос, и доча Гармония. Имена говорят сами за себя. Его символы: гончие, коршун, копье.

Гера. Сестра и жена Зевса. Третья по счету, но последняя законная. Двумя первыми были Метида и Фемида. Славилась склочным характером, ревностью и нетерпимостью к порокам других.

Тифон. Последняя попытка хтонического зла утвердиться на земле. По-настоящему страшен: сотня голов, человеческое туловище, змеиные кольца вместо ног. Покрыт перьями, бородат и волосат. Папаша таких известных созданий, как Кербер (Цербер), Лернейская гидра, Химера и ряд других чудовищ. Единственный серьезный противник Зевса.

Анх. Древний египетский символ, обозначавший жизнь во всем ее разнообразии.

Будда. Как ни странно, это не имя, а степень духовного развития, своего рода должность. Главным буддой, основателем буддизма был Шакьямуни (которого в миру звали Сиддхартха). Кстати, будды могущественнее богов.

Бодхисатва. Человек, который принял решение стать буддой. Пожелаем им счастливого пути и продолжим наши развлечения.

Кали. Одна из ипостасей супруги Шивы Парвати, темная ее ипостась. Прекрасна и страшна: черна, с длинным языком и острыми зубами, у нее высокая грудь и четыре руки, в двух она сжимает жертвенные ножи, а в двух других… Впрочем, не будем портить аппетит. Была создана для сражения с чудовищем Махиши (см. описание Тифона, много схожего). Махиши был непобедим. Он уничтожал любого посланного на него героя и уже подбирался к Шиве. Тогда боги пришли к выводу, что герои гибли оттого, что в них имелась хоть крупинка добра, а для победы над чудовищем нужно Абсолютное зло, абсолютная жестокость. И была сотворена Кали. Хоть она была мельче Махиши, да и количество рук у нее оказалось значительно меньшим, тем не менее от чудовища полетели клочки по закоулочкам. Затем Кали огляделась жадными, налитыми кровью глазами, и ужаснувшиеся боги вдруг осознали, что не могут ее контролировать. Все-таки сторговались они на каких-то условиях, и Кали согласилась не уничтожать мир. Но положенную ей жертву она исправно получает: самые жестокие убийства, самые немыслимые извращения, чем ужасней они, тем длиннее язык Кали. И пока танцует Кали, кровь и боль царят в мире. Наша эпоха — эпоха Кали, Калиюга!

Ганеша. Бог мудрости и устранитель препятствий. Предводительствует низшими божествами, составляющими свиту Шивы. Когда-то у него была нормальная человеческая голова, но однажды он не пускал своего пьяного папу-Шиву в покои своей матери Парвати. Шива в ярости снес сыночку голову, но внял слезам жены и привинтил на это место голову попавшегося под руку слона. Эта история Ганешу ничему не научила. Он продолжал отираться у родительской спальни и однажды преградил дорогу Парашураме, стремившемуся добраться до спящего Шивы. Парашурама отрубил Ганеше правый бивень.

Полина. Интерпретация известной песни «Наутилуса», на основании буддийской теории о том, что наш мир и наша жизнь — всего лишь чей-то сон.

Гор. Божество, воплощенное в соколе. Бог охоты, покровитель царской власти, защитник Ра, плавает на носу его ладьи и поражает гарпуном крокодилов и гиппопотамов. Бог-мститель, мстит за своего отца.

Сфинкс. Гордое и величественное создание. Страж ворот в царство мертвых.

Гекатонхейры. Сторукие и пятидесятиголовые великаны. После титаномахии сброшены вместе с титанами в Тартар. Но впоследствии Зевс внял мольбам их матери Геи и вернул ребят наверх. Они заняли место стражей Тартара, охраняя наш мир от выходцев оттуда. Верой и правдой служили Зевсу.

Анубис. Он же Инпу, он же пес Саб. Главный судья богов, бог мертвых. Постепенно смещен Осирисом с трона царства мертвых и оттеснен на второй план.

Аид. Греческая ипостась Анубиса. Гермес, кстати, тоже.

Бата. Мифический брат Анубиса. Убит неверной женой и возвращен из царства мертвых назад в мир живых Анубисом.

Речь Тота в тронном зале. Тот перечисляет арканы Таро, которые сменил на своем пути мой герой, описывая их языком его жизнь. Аркан 15 — аркан дьявола.

Сет. Вот и названо имя моего героя, хотя, я думаю, все уже давно разгадали его. Сет, ослоголовый бог пустыни, бог убийства, бог чужих стран и чужеземцев. К его имени часто приставляли эпитеты «могучий», «ураган», «мятежник», «восстание». Во времена Древнего Царства он считался также защитником света и спасителем Ра от змея Апопа, поразившим змея гарпуном с носа барки Ра. Сета уважали, считали покровителем царской власти, фараоны XIX династии носили его имя. Однако, с VIII века до н. э. темная сущность Сета стала единственной. Почти все его функции отошли Гору. Многие народы приняли Сета в пантеон своих богов в роли могущественного демона.

Мара. Хонсу совершил крупную лингвистическую ошибку, назвав Лилит этим именем. Под ним она известна у славянских народов и народов Европы. Она садится на грудь спящих и вызывает удушье, в то же время спящих преследуют жуткие и волнующие видения. Но у индуистов есть свой Мара — демон зла, демон смерти, владыка злых божеств, представляющих негативные человеческие эмоции, и отец дочерей, воплощающих сексуальные страсти. Мешать бодхисатвам просветляться — прямая обязанность Мары. Поэтому Ганеша не сразу понял Хонсу, а поняв, решил поиздеваться. На свою голову.

Приап. Итифаллическое божество производительных сил. Покровитель моряков, проституток, развратников и евнухов, сводник, кутила и педераст. Наиболее распространенный образ — старичок с фаллообразной головой, в одной руке держит дары природы, а в другой — неимоверных размеров пенис (по некоторым источникам, даже два). Место зарождения культа, прошу внимания, неизвестно, а локализация его в Троаде вторична.