Истории о «ненужных» открытиях

ПУТЬ В „БЛАГОДЕТЕЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА"

Луи Пастер.

Правые… Левые… Оли разные!

С обрыва в воду.

Всё из себе подобных.

Гармония шагов.

Подвиг

Эти достопримечательности естествознания, несомненно, интересны, но не имеют никакого значения для медицины. Они совершенно не стоят ни затрачиваемого на них времени, ни поднятого вокруг них шума. Что изменилось в медицине от того, что стало одним микробом больше?

Из выступления на сессии Парижской Академии медицины в 1882 г.

И вот перед нами картина, до сих пор невиданная. Сходит в могилу простой ученый, и люди – не только ему близкие, не только земляки, но и представители всех стран и народов, всех толков, всех степеней развития, правительства и частные лица – соперничают между собою в стремлении отдать успокоившемуся работнику последнюю почесть, выразить чувства безграничной, неподдельной признательности. Если когда-нибудь слова: «благодарное человечество своему благодетелю» – не звучали риторической фразой, то, конечно, на могиле Луи Пастера».

Так говорил о великом французском ученом наш прославленный соотечественник Климент Аркадьевич Тимирязев в лекции о Пастере, прочитанной в 1895 году.

О Луи Пастере написано много книг. Разные по жанру – научные и популярные, разные по тону – сдержанные и восторженные, разные в изображении героя – оп предстает в них то замкнутым скептиком, то общительным сангвиником, они удивительно одинаково озаглавлены:

«Луи Пастер», «Жизнь Луи Пастера», «Пастер». Авторы считают, само имя говорит о человеке, об ученом.

Луи Пастер.

Это имя вызывает в памяти людей представление о человеке, сумевшем за свою обычную человеческую жизнь сделать несказанно много.

Луи Пастер заложил основы микробиологии. Луи Пастер был первым человеком, доказавшим возможность жизни без кислорода.

Луи Пастер первым научно доказал, что микробы – причина заразных болезней.

Луи Пастер построил фундамент в учении об иммунитете, сопротивляемости организма болезнетворным воздействиям.

Луи Пастер четко определил роль микроорганизмов в круговороте различных элементов в природе.

Луи Пастер спас человечество от заболевания бешенством – болезни, всегда считавшейся неизлечимой.

Луи Пастер начал и завершил все эти работы, которые К. А. Тимирязев определил точным французским словом – l'oeuvre – труд, труд всей жизни, работы, объединенные одной мыслью.

Мы, люди середины XX века, в повседневной жизни, в практической деятельности сталкиваемся с тем, что дал нам Пастер, буквально на каждом шагу.

Мы едим пастеризованные консервы, пьем пастеризованное молоко, не задумываясь над тем, что слово «пастеризация» родилось из фамилии ученого.

Больные не боятся заражения от перевязочного материала и хирургических инструментов только благодаря работам Пастера, научившего врачей их обезвреживать.

Когда медицинские сестры делают детям нелюбимые ими уколы от болезней, ни дети, ни сестры не думают о Пастере, который своими предохранительными прививками спас тысячи и тысячи жизней.

Вклад Луи Пастера в сокровищницу знаний велик. И важнейших научных достижений он сумел добиться благодаря тому, что страсть человека, долг гражданина, талант подлинного ученого отдал без остатка науке.

История его жизни – история его открытий… В трудной борьбе, каждодневной и изнурительной, ученый заставлял признавать свои работы даже тех, кто называл их «чудачествами Пастера» или «достопримечательностями» естествознания, кто утверждал, что в его гипотезах нет смысла.

«Даже самые искренние почитатели таланта Пастера, – по авторитетному мнению советского микробиолога академика А. А. Имшенецкого, – не могли оценить значение его исследований и предугадать их влияние на дальнейшее развитие науки…

Только теперь, когда после появления некоторых мемуаров Пастера прошло сто лет, мы можем по достоинству оценить влияние исследований Пастера на развитие стереохимии, микробиологии, медицины и технологии».

Путь Пастера в науке, приведший его к пеофициально-неояшданному титулу «Благодетеля человечества», подаренному народом, – это несгибаемость борца за истину, подвиг великого ученого, открывшего великие законы природы.

Пастер отошел от лабораторного стола. Взял перо, лист бумаги. Хотел выйти из лаборатории, но передумал. Написать письмо можно и здесь. Удобно устроился – он любил писать письма, – и перо быстро забегало по бумаге:

«Почему ты не стал профессором физики или химии, – в который раз не то спрашивал, не то упрекал он Шапюи, друга своей юности, – Мы бы работали вместе и через десять лет перевернули бы все основы химии. (Прочитал, остался доволен фразой.) Кристаллизация таит в себе чудеса, и благодаря ей в один прекрасный день удастся сорвать покровы, скрывающие внутреннее строение веществ. (Кивнул головой в знак согласия с самим собой.) Если ты приедешь в Страсбург, ты поневоле станешь химиком. Я не буду говорить с тобой ни о чем, кроме кристаллов».

…Пастер заклеил письмо и снова занялся опытами. Кристаллы! Его глубочайшая привязанность, предмет его исследований. И первая его слава. Она пришла к пему заслуженно, оп ее заработал своим трудом.

К середине прошлого века паука накопила большой запас знаний о кристаллах. Но тот частный вопрос, который привлек Пастера, оставался неразгаданным.

Он всегда будет помнить, когда и с чего началось его увлечение кристаллами: с 14 октября 1844 года, со статьи знаменитого Митчерлиха, немецкого химика, которая была опубликована в «Известиях Парижской Академии наук».

Статья была полна загадок, полна непонятных фактов. И он читал и читал статью, пока не выучил наизусть. Потом обратился к работе французского ученого Ла Провосте. И в ней не нашел ответа на занимавшие вопросы. А труды почитаемого Пастером учителя, прославленного физика Био, давали только указание па важность проблемы.

Что было интересно и непонятно молодому химику?

Интересны и непонятны кислоты, получаемые из винного камня, – винная и виноградная.

Удивительным в кислотах было вот что: кислоты, и винная и виноградная, и их соли – «химические близнецы», похожие как две капли воды.

Один и тот же удельный вес, один и тот же химический состав п, казалось бы, одна и та же форма кристаллов.

Единственное, чем они отличались, – различным действием на поляризованный (направленный) свет. Винпая кислота – ее водный раствор – отклоняет поляризованный луч вправо. Водный раствор виноградной вовсе не отклоняет его. Как говорят химики, он оптически совершенно недеятелен.

В чем же фокус? Надо его разгадать.

Однако прежде следует изучить явление поляризации. II Пастер изучает поляризацию света настолько, что в 1847 году защищает при кафедре известного профессора Балара докторскую диссертацию по физике, посвященную явлениям, относящимся ко вращательной поляризации жидкостей. Он считает себя подготовленным к дальнейшим опытам еще и потому, что прочитал все написанное по этому вопросу. Чем больше он думал над «ненормальным» поведением кислот – они по всем законам «обязаны» были отклонять лучи одинаково, коль скоро имели одинаковые кристаллы! – тем чаще останавливался на мысли: уж так ли одинакова их одинаковость? Если они ведут себя по-разному, должно быть и различие в их структуре. Но как его найти?

«Все одинаково… Химически – да, – размышлял Пастер. – Но если… если они неодинаковы по форме? Ведь должны – их оптическое поведение об этом говорит – они быть чем-то неоднородны! Неоднородность по форме… А что же это, как не асимметричное расположение атомов?»

Но не слишком ли увлекли ученого рассуждения? Все, что он читал, а читал он работы авторитетных ученых, говорило ему: кристаллы одинаковы.

Но разве не стоит повторить опыты самому, чтобы убедиться в своей неправоте или… найти ошибки в предшествующих опытах.

Заметим, что спустя годы, когда уже прославленный на весь мир ученый оценивал свои работы, он говорил, что суть их сводилась к тому, как избегнуть ошибки там, где делали ее предшествующие исследователи.

Оставив виноградную кислоту, Пастер приступил к «разгадыванию» винной. И увидел, что Митчерлих не обратил внимания (Еще бы! Их так трудно различить!)… на чуть-чуть заметные грани.

Вот она, неправильность строения, в кристаллах кислот, которую он предчувствовал, предполагал! Ее называют гемиэдрией – половинчатостью!

Однако все-таки не ясно, почему поляризоваттный луч отклоняется вправо. И Пастер стал внимательно изучать обнаруженные им дополнительные грани. И оказалось, грани-крохи «примостились» в кристаллах винной кислоты справа. Может быть, виноградная кислота оптически недеятельна потому, что в ее кристаллах нет «гемиэдрического добавка»? Пастер был в этом убежден, когда решил проверить свою гипотезу.

Однако горько приходилось расплачиваться за такую уверенность: Пастер обнаружил, что у виноградной кислоты кристаллы тоже гемиэдричны…

Уже не с воодушевлением, а с усилием заставляет себя Пастер смотреть в микроскоп. И вдруг замечает – а ведь дополнительные грани, дающие гемиэдричность, разные: у одних кристаллов они лежат справа, у других слева. «Хорошо, попробуем их рассортировать, – не задумываясь, решает ученый. – Левые – в одну «кучу», правые – в другую».

Рассортировал. Что получилось? Два раствора: левый – из левых кристаллов, правый – из правых. Заставил их отклонять лучи. Отклоняют. Левый – влево, правый – вправо.

Так молодой химик получил два вида винной кислоты, оптически активной. А смешение этих двух видов н есть однажды искусственно полученная виноградная кислота, оптически инертная. И здесь же объяснение, почему ее трудно получить. Разве легко «взять» одинаковое количество правых и левых кристаллов, оптически нейтрализующих друг друга?

Он оказался «внимательнее» Митчерлиха, и Ла Провосте, и обожаемого Био! Надо немедленно рассказать о результатах Био…

Однако Био в них не поверил. Правда, он написал Пастеру корректное письмо: «Я с удовольствием займусь проверкой полученных Вами результатов, когда они будут Вами вполпе сформулированы и если Вы захотите доверить их мне».

Пастер вручил свои кристаллы Био. Но Био потребовал, чтобы Пастер получил их при пем. Молодой учепый согласился. Он и сортировал кристаллы в присутствии Био: настолько, мягко выражаясь, Био был осторожен. Затем маститый физик включился в работу сам. Он собственноручно приготовил растворы – левый и правый. Но Пастера это нисколько не беспокоило. Он знал, левый раствор отклонит луч влево, правый – вправо, несмотря на присутствие недоверчивого профессора: законы природы неумолимы.

Био был сражен: его ученик прав.

Био взял Пастера за руку и сказал ему: «Я так был предан науке всю мою жизнь, что ваше открытие заставило усиленно биться мое сердце». А затем потребовал у счастливого ученика написать серьезно аргументированный доклад на тему «Исследование о зависимости между формой кристаллов, их химическим составом и направлением их вращательной способности». Работа достойна быть прочитанной в Академии наук.

Через некоторое время Луи Пастер прочитал доклад, который принес ему безоговорочное признание ученых.

Увы, так было только один раз, только с первой его научной работой – признание без боя.

Мастер не очень удивлялся своему успеху. Он всегда считал, что из него получится незаурядный химик. Такое мнение о себе он внушил и своему верному, многотерпеливому другу – мадам Пастер, которая обмолвилась в письме к своему отцу: «Опыты, которыми он занят в нынешнем году, в случае удачи увенчают нас славой Галилея или Ньютона».

Пастер продолжал интересоваться кристаллами. Они превратились у пего в навязчивую идею: везде и всюду он разглядывал вещества с точки зрения кристаллографии. Иногда он доводил свои мысли, по мнению многих, до абсурда, уверенный в их правильности. Пастер считал, например, что несимметричные кристаллы, обладающие оптической активностью, обязательно указывают на органическое происхождение вещества, синтезированного живой клеткой.

Эту мысль ученого долгое время считали заблуждением. И лишь совсем недавно, с началом космических исследований, подтвердилась правильность столь спорного вывода. Было установлено, что все органические вещества, обнаруженные в метеоритах, оказались оптически неактивными. В связи с этим для поисков внеземной жизни предложено специальное автоматическое устройство, определяющее оптическую активность вещества, – так называемый «Зонд Пастера».

Увлечение Пастера-химика оптической активностью и послужило толчком к рождению Пастера-микробиолога.

Гипотеза несимметричности молекул живого не давала Пастеру покоя. Повсюду в природе он стал искать примеры такой асимметрии. Во время одного из экспериментов он заметил в продуктах брожения очень много несимметричных кристаллов. И уже не мог расстаться с мыслью, что брожение должно быть как-то связано с жизнедеятельностью.

Недаром говорят, что научный вкус существует так же, как существует вкус художественный и литературный. Иначе трудно объяснить, почему ученый связал брожение и жизнь. Он и сам не мог понять, почему он чувствовал, предугадывал между ними связь. Он только записал для памяти в книжечку: «В чем заключается брожение? Таинственный характер этого явления…»

С таинственным характером этого явления Пастер познакомился во время опытов с оптически пассивной виноградной кислотой, которая в присутствии плесневого грибка превращалась в активную – левовращательную.

Уж не пожирает ли грибок правые кристаллы?

Уж не он ли, непримечательная кроха, вызывает брожение кислоты, разлагая вещество, служа для него бродилом?

Вопрос поставлен. Надо искать ответ. Верный себе, Пастер сначала штудирует все, что известно о брожении.

Знали, что брожение и гниение определяются разложением органических веществ, в результате которого получаются снова органические вещества, но более просто организованные. Брожения в природе проистекают в гигантских масштабах. Они участвуют в сложном комплексе микробиологических процессов, в результате которых разлагаются все органические остатки на Земле, все трупы животных, все увядшие растения.

Знали, что брожение может происходить и в условиях, специально созданных для этого человеком. В результате брожения получались определенные продукты.

Знали, что спиртовое брожение превращает сахар в спирт; уксуснокислое – спирт в уксус; молочнокислое – молоко в простоквашу и что при спиртовом брожении дрожжи – возбудитель процесса.

В самом начале XIX века французский ученый Каньяр-Латур, затем немецкий естествоиспытатель Шванн, досконально изучив дрожжи под микроскопом, провозгласили их живыми существами.

Но ученые не могли ответить на самый главный вопрос: что же такое брожение, какова его природа?

Природу брожения пыталась объяснить широко распространенная химическая теория, которую представлял прославленный немецкий химик Либих, признанный и почитаемый ученый.

Либих считал причиной брожений своеобразные молекулярные колебания, передающиеся от разлагающегося вещества к другому.

По Либиху, спиртовое брожение протекает так: белок дрожжей распадается, когда дрожжи умирают; колебания белка передаются сахару, вызывая его превращение в спирт и углекислоту. Последовательность химических превращений – вот что такое брожение, говорил Либих.

Как бы отсекая нападки на свою теорию со стороны, он писал в «Химических письмах»: «Если бы брожение было следствием жизнедеятельности, то бродильные организмы должны бы находиться во всех случаях брожения».

Иными словами, он говорил: раз брожение – определенное явление с определенными, точно выраженными свойствами, то и механизм у них должен быть один и тот же и вызывать их деятельность должно какое-то одно начало. Живые же дрожжи, обнаруженные в спиртовом брожении, не попадались ни в молочнокислом, ни в уксуснокислом. Можно ли их признавать бродилом? Бесспорно, нет, отвечал Либих. И с ним соглашались.

Обстоятельства складывались так, что с Либихом не согласился Пастер. К этому вело и то, что Каньяр-Латур и Шоанн обратили внимание научного мира на живые дрожжи; и то, что Пастер был одержим идеей асимметрии живого; и то, что в 1854 году профессора Пастера пригласили на работу в новый университет в Лилле, одном из богатейших промышленных городов Франции, центре свекловодства и винокурения; и то, что у винокуров летом 1856 года скисало, бродило в чанах вино.

Пастер не стал отказывать винокурам в просьбе, когда они в довольно сбивчивой форме рассказали о напасти на их винные чаны. Профессор не поленился отправиться сам взглянуть, что же произошло.

Он увидел серую, грязную, совершенно испорченную свекольную массу, напомнившую ему перебродившую виноградную кислоту, и рядом – чаны с нормально бродившей свекольной массой.

Сравнить их состав – первое и необходимое дело, решил Пастер, и взял по нескольку образцов массы из больных и здоровых чанов, чтобы как следует разглядеть их под микроскопом.

Почитаемый, уважаемый лилльский профессор Пастер стал разглядывать новый для себя материал с не меньшей серьезностью и терпением, чем свои дорогие кристаллы. Он четко различал в здоровой жидкости какие-то шарики желтоватого цвета – их было полным-полно, а больной – нечто похожее на палочки, их тоже было полным-полно.

Пастер наблюдал и за шариками и за палочками. И уже не сомневался в том, что шарики – это дрожжи, обычные дрожжи, которые превращают сахар в спирт. Достаточно понаблюдать за ними: они то цепочкой, то кучками располагаются, то вдруг выпускают маленькие отросточки – в общем, ведут себя как дрожжи – живые дрожжи! В этом Пастер убедился.

Но как быть с почти невидимыми палочками из больных чанов? Их целые «армады» в каждом из комочков, плавающих над испорченным свекольным соком… Надо, обязательно надо продолжать опыты, выяснить характер и природу злосчастных палочек, от которых прокисало содержимое чанов.

Бесспорно, мысли, предположения о характере и природе палочек у него были. Не случайно же в плане лекции о брожении, намеченном в лилльской записной книжке, которая фигурировала в нашем рассказе, рядом со словами «таинственный характер этого явления» (брожения. – В. П.) стояли – «несколько слов о молочной кислоте».

Мысли и предположения для Пастера – всегда одно, а доказательства в эксперименте – другое. Вот почему винокурам оп посоветовал только тщательно следить за чанами, не давать расти в них комочкам с палочками, ничего больше не объясняя.

Ему самому пока было непонятно, почему в чапах вместо «правильного» спиртового брожения идет молочнокислое.

В своей лаборатории он стал внимательно изучать все те же комочки с палочками. Часами Пастер наблюдал за странными движениями в мире, ограниченном размерами капли. А там все жило, жило по своим строгим законам: шло развитие, размножение палочкообразных существ. Ученый видел это собственными глазами: только живое способно развиваться и размножаться.

Пастер сделал вывод: и молочнокислое брожение, у которого не было известно бродильное начало, имеет своего живого «виновника» – палочки, как спиртовое – дрожжи.

Тогда получается нечто несуразное… Выходит, что брожение – процесс жизнедеятельности организмов. Не смерти – жизни?! А загадка чанов лилльских виноделов превращается в огромную научную проблему.

Однако с выводами торопиться не надо. Коль все стало на рельсы большой пауки, надо все делать строго, точно, доказательно.

Прежде всего ученому пришлось выработать совершенно новые, пиком рапее не использованные приемы научного исследования. Его опыты требовали, чтобы в колбах п пробирках, предназначенных для опытов, не было никаких посторонпих живых существ.

Прием Пастера заключался в том, что он убивал псе живое, которое могло случайно оказаться в сосуде, или, как теперь принято говорить, стерилизовал его.

Затем он научился разводить палочки в питательном бульоне из дрожжей, сахара и углекислой извести. Там они прекрасно развивались, производя то, что ожидал Пастер, – молочную кислоту.

Долгожданная молочная кислота… Молочная кислота – только и всего! Но как много говорила она Пастеру: она говорила ученому, что он разрушил построенное Либихом здание царствовавшей до сих пор химической теории брожения. Победа звала Пастера на бой с великим немецким химиком. На это надо было решиться. И Пастер решился, ощущая за собой поддержку своих безукоризненных по чистоте и четкости опытов.

Пастер проявил немалую смелость, послав в 1857 году в Академию наук два сообщения: о молочнокислом и спиртовом брожении.

Прекрасно понимая, как надо быть осмотрительным и точным в поднятом споре с прославленным авторитетом – Либихом, Пастер между тем недвусмысленно заявлял:

«По мнению Либиха, бродилом служит вещество чрезвычайно легко портящееся, которое при разложении возбуждает брожение вследствие претерпеваемого им самим изменения. Это последнее передает толчок и разлагает частицы бродящего вещества. В этом, по теории Либиха, заключается первоначальная причина всяких брожений… Я намерен доказать… что, подобно тому, как существует спиртовое бродило в виде пивных дрожжей… так точно существует особенное бродило – молочнокислые дрожжи».

Отталкиваясь от своего смелого утверждения, полученного в результате долгих опытов, ученый делал более смелый вывод:

«Брожение находится в соответствии с жизнью и организацией микроскопических шариков, а не с их смертью и загниванием. Оно не представляется следствием прикосновения бродила к бродящему веществу, при котором превращение сахара совершалось бы в присутствии бродила, которое само бы не претерпевало бы никаких изменений».

Вызов брошен. Пастер ждал ответа, ответа резкого, бурного, негодующего – целого потока возражений, громящих его теорию. И понимал, что напор противников надо встретить во всеоружии.

В 1857 году ученый переехал в Париж, па работу в Эколь Нормаль (Нормальную школу), которую он сам некогда окончил. Но, к великому его огорчению, оказалось, что в школе нет места для лаборатории. Да и министр просвещения к тому же в своем бюджете не «сумел» найти для оборудования лаборатории ни одного франка…

Но энергичный Пастер каким-то чудом собрал деньги на оборудование, нашел на чердаке грязпое, захламленное помещение и приспособил его под лабораторию: он должен работать, чтобы отстаивать свои идеи.

Здесь, в Нормальной школе, проработал Пастер пе один десяток лет. Об этом говорит краткая надпись на здании на улице д'Юльм, где находилась его лаборатория (вторая после чердака): «Здесь была лаборатория Пасте-ра. 1857 г. – брожение, 1860 г. – произвольное самозароях-дение, 1867 г. – болезни вина и пива, 1868 г. – болезни шелковичных червей, 1881 г. – заразы и вакцины, 1885 г. – предохранение от бешенства».

Но эти открытия были пока впереди. Сейчас же Пастер обосновывал биологическую теорию брожения, доказывал, что брожение подчинено не случаю, а строгим законам живого. Его каждодневные неустанные наблюдения у микроскопа, у термостата с бульонами для своих подопечных микробов принесли неслыханные результаты.

Однажды он заметил, что в сосуде, где происходило молочнокислое брожение, нарушился правильный распорядок: откуда-то появились пузырьки углекислого газа с примесью водорода. Пастер отнес это за счет ненужных в бульоне примесей и перенес молочнокислые ферменты в чистый питательный раствор. От этого ничего не изменилось: появились пузырьки смеси газов и какое-то новое вещество. Оно при анализе оказалось масляпой кислотой.

Как опа попала в раствор? Что вызвало ее появление? Пастер был убежден – какой-то новый фермент, иного быть не может, исходя из его теории. И он начинает искать.

Ищет долго. Пока не обращает внимание на чрезвычайно плодовитых, размножающихся с потрясающей скоростью микроорганизмов, которых он окрестил вибрионами и у которых заметил «ненормальности поведения» – они умирали при доступе воздуха.

«Черт знает что такое! – недоумевал Пастер. – Умирать в присутствии того, что необходимо живому?! Умирать в кислородной среде, столь обязательной для брожения… по Гей-Люссаку и Либиху!»

Но не он ли сам доказывал, что Либих не прав? Его, Пастера, вибрионы вызывают масляное брожение. Это совершенно ясно. Но по его, Пастера, мнению, брожение – акт жизнедеятельности. Напрашивается сверх неожиданный вывод: вибрионам для жизни не нужен кислород, мало того, он им опасен!

Опыты, опыты, опять опыты… Сколько их было, прежде чем Пастер решился заявить о возможности жизни без кислорода, без воздуха, об анаэробной жизни.

Пастер знал: заявлять о возможности жизни без кислорода, опровергать положение, являвшееся аксиомой жизни (даже во всеоружии экспериментальных результатов), – вызывать на себя огонь биологов. Слишком крамольной была эта мысль, отвергавшая незыблемость положения: «Все живое дышит».

В экспериментальных работах надо сомневаться до тех пор, пока факты не заставят отказаться от всяких сомнений, считал ученый. Поэтому он ставит опыт за опытом – даже заставляет дышать микробов углекислым газом, – прежде чем решится па выступление в Академии паук.

Как и ожидал Пастер, на него напали с двух сторон. Биологи критиковали его как химика, вторгнувшегося со «своими» законами в чужую область – область живого.

Химики считали идеи Пастера бессмысленными. «Бессмысленность» была для химиков бесспорной, поскольку в оценке работ Пастера опп исходили из положений, выработанных только своей наукой. Непривычность, неожиданность творческой мысли ученого, выходившего за пределы традиционной химии, проникшего в химию живого – в науку, которой будет суждено родиться на стыке химии и биологии, – нарушала «нормы» общепринятого химического представления о брожении, ставила все «с ног на голову», С этим трудно было примириться и трудно в это поверить. Но Пастер безукоризненностью и доказательностью опытов, по образному выражению знаменитого биолога С. П. Костычева, «вырвал силой признание у современников, разбил своим титаническим гением недозревшее общественное научное настроение и на осколках его вынудил всю современную науку строить заново свои взгляды на основании его открытий».

Но какого труда это стоило великому французскому ученому?! Сколько сил и лет он положил на доказательство научной истины, подтверждающей биологическое происхождение брожения?!

Занимательные и безобидные микроскопические «букашки-таракашки», некогда увиденные голландцем А. Левенгуком, мало интересовали исследователей. И уж никто не говорил об их роли для земной жизни. Лишь в результате работ Пастера они превратились в титаническую силу. Великий естествоиспытатель выявил огромную роль микробов в круговороте веществ в природе.

Пастер сумел проследить за работой микроорганизмов на поверхности земли. Он показал, как они превращают сложные соединения в простые, которые затем снова превращаются в «строительный материал» для новых сложных веществ.

«Брожение, гниение и медленное окисление – вот три естественных процесса, обусловливающие великий акт разрушения организованной материи, который является необходимым условием для поддержания жизни на поверхности нашей планеты» – таким был принципиально важный вывод, сделанный великим ученым из «ненужного» для практики, по мнению многих его оппонентов, открытия роли микроорганизмов как активной и преобразующей силы природы.

Позднее, оценивая теоретическое наследие Пастера, К. А. Тимирязев напишет: «Сорок лет теории дали человечеству то, что не могли ему дать сорок веков практики», – поскольку биологическая теория брожения, основанная на глубоких знаниях о микроорганизмах, объясняла многие непонятные до спх пор процессы химического изменения вещества.

А если до Пастера о микробах знали как о маленьких существах различной формы, то «чудачества» Пастера дали возможность выявить различные «профессии» микробов, различные «сферы их деятельности».

Не менее важен новый взгляд на брожение и для последующих исследований Пастера, как бы вытекающих из одного и того же источника – работы о роли микробов в брожении, которую многие его современники, по словам известного ученого Ирвинга Леигмюра, считали лишенной всякого смысла.

Такова уж судьба истинного ученого: если он поглощен работой, то поглощен без остатка. Так было и с Пастером. В этом увлеченном естествоиспытателе уживалось, казалось бы, несовместимое: смелость, фантазия, нетерпение, страстность и строгость к себе, безграничная придирчивость, хладнокровие и недоверие к каждому своему шагу, к каждой новой идее. Но именно эти качества и делали его истинным ученым.

Поскольку Либих отказался от проверки выводов Пастера, но продолжал нападать на него в журнальных статьях, французский ученый демонстрировал противникам и просто неверующим свои искусные опыты, предостерегал людей от безразличия к микробам. Но внутренне был уже настроен на другие исследования.

Можно сказать, что Пастер предчувствовал какую-то связь между брожениями и заразными болезнями. Все чаще п чаще возвращался он к «странной» мысли, высказанной еще в XVII веке прославленным Робертом Воплем, считавшим, что тот, кто до основания разгадает сущность брожения, будет, без сомнения, более всякого другого способен дать правильное объяснение различным болезням. Но эти работы были еще впереди.

Пастер включился в спор против самозарождения, исходя из своих соображений. Во-первых, Пастер и в 1860 году, так же как и в начале своей научной деятельности, был убежден в несимметричности живой материи и симметричности неживой и невозможности симметричных молекул переходить в несимметричные. Иными словами, он был противником идеи перехода неживой материи в живую. А такой переход неизбежен, если принимать самозарождение существующим. Во-вторых, проводя опыты по брожению, он долго и придирчиво изучал микробы и был абсолютно убежден в их довольно высокой организации. Поэтому не мог поверить даже, что сложные организмы могут возникнуть «сами по себе».

Как Пастер вспомнил о самозарождении? Его заставила об этом думать статья французского натуралиста Пуше, опубликованная в 1858 году.

Конечно, в середине XIX века уже никто не говорил о самозарождении гомункулуса в колбе, основываясь па рецепте алхимиков: «Возьми известную человеческую жидкость и оставь ее гнить сперва в запечатанной тыкве, потом в лошадином желудке 40 дней, пока начнет жить, двигаться н копошиться, что легко заметить. То, что получилось, еще нисколько не похоже на человека, оно прозрачно и без тела. Если же потом ежедневно втайне, осторожно и благоразумно питать его человеческой кровью и сохранять в продолжение сорока седьмиц в постоянной равномерной теплоте лошадиного желудка, то произойдет настоящий живой ребенок, имеющий все члены, как дитя, родившееся от женщины, но только весьма малого роста».

Нет, подобные рецепты сто лет назад вызывали те же чувства, что и вызывают сейчас. Но, признавая самозарождение абсурдным, не сомневались в самозарождении микробов.

Микромир как бы был отдан на откуп всем, кто пытался доказать самозарождение и кто старался доказать его невозможность. Споры шли жаркие, страстные.

Как раз в разгар обсуждения нашумевших опытов Пастера по брожению появляется серия работ натуралиста Пуше о самозарождении. В них, будто бы мимоходом, оп громил пастеровскую теорию о микробах, утверждая, что со стороны некоторых ученых совершенпо неправильно предполагать в воздухе большое количество зародышей микробов.

«Кто и когда мог их там обнаружить? – спрашивал Пуше. – Никто, – отвечал он сам себе. – Это же просто невероятно! Если все микробы зарождаются от микробов, то в воздухе этих зародышей было бы видимо-невидимо! Тогда воздух представлял бы собой нечто непрозрачное, среду, напоминающую туман!»

«Нет, – не останавливался Пуше на таком недостаточно, по его мнению, красноречивом примере, – пожалуй, воздух должен был бы обладать плотностью железа! А этого, к счастью, мы не наблюдаем, – удовлетворенно констатировал ученый. – Так зачем же спорить по столь очевидному поводу, как самозарождение?»

Для Пастера же самозарождение было абсолютно невозможным. И он решил доказать свою точку зрения.

Когда Пастер заявил о своем намерении драться со сторонниками самозарождения, даже Био стал отговаривать своего ученика: как может выстоять в борьбе химик Пастер против знаменитого биолога Пуше? Что он ему противопоставит?

«Опыты», – ответил Пастер, ничуть не поколебленный в своем решении. Правда, до поры до времени, он опыты пе начинал, штудируя доклад Пуше – главного своего противника.

Пастер старался быть беспристрастным и сдержанным, читая следующее:

«В тот момент, когда, основываясь на достижениях науки, некоторые естествоиспытатели пытались бы ограничить область возможного самозарождения или совершенно опровергнуть эту возможность, я предпринял серию опытов с целью пролить свет на этот спорный вопрос».

Но когда он перешел к описанию опытов, стал читать со вниманием и интересом.

Пуше берет бутылку с кипящей водой. Закрывает плотно пробкой. Опускает горлышком вниз в сосуд со ртутью. И там вынимает пробку.

Да, согласен, ни один пузырек воздуха не попадает в трубку. Но что же дальше?

Дальше Пуше берет сено, нагревает его до ста градусов и якобы уничтожает все живое в нем. Затем через ртуть же вводит его в бутылку. И накачивает туда чистый кислород.

И что же? Микробы появляются, появляются – это подтверждает эксперимент. Вот и делает Пуше вывод – самозародились.

Но Пастер, имеющий опыт в «обращении» с микроорганизмами, не раз собственными глазами видел размножение микробов. И всегда – из себе подобных организмов! И если микробы проникали в лабораторные сосуды, в растворы, то только извне. Извне!

Пусть Пуше иронизирует над зародышами микробов в воздухе. Но Пастер уверен – воздух всему виной. Он докажет, что зародыши есть в воздухе. И они причина «самозарождения».

Пастер и его сотрудник Дюкло, первый и пока единственный, варили настои, отвары, стерилизовали колбы и реторты, чтобы почти тут же загрязнять.

Для чего? Для того, чтобы доказать: единственным носителем жизни у микробов являются их зародыши.

Доказательство Пастера было насколько эффектным, настолько и неотразимым. Даже помощники глядели на своего профессора с восхищением. Пастер объявил, что в опытах Пуше зародыши микробов находились в ртути! Они плавали на поверхности жидкого металла и оттуда попадали в прогретый настой.

«Или, по-вашему, – спрашивал Пастер у ошеломленных слушателей, – поверхность ртути не соприкасается с воздухом? Разве на нее не осаждается пыль, наполненная зародышами микробов?»

Помощники безропотно соглашались с убедительностью довода.

Но за пределами лаборатории поднялся ропот возмущения: Пастер опять вообразил бог знает что такое! Как можно все свои «открытия» основывать (как они говорили) «на самомнении»! Биология – наука, требующая доказательств, а не голословных утверждений… И много-много еще более резких, презрительно-уничтожающих слов.

Будто бы Пастер не понимал, что опыт, только опыт сумеет заставить – не замолчать, он уже знал это, – но хоть приглушить ропот недовольных с тем, чтобы люди с непредвзятым мнением могли оценить его труд.

Поэтому профессор Нормальной школы решил – впрочем, как всегда, – стропть исследования так, будто он сам себе противник: предугадывать все возможные возражения своих оппонентов, отвечать на каждый каверзный вопрос, трижды и более проверять каждый полученный результат.

Так началась «погоня за воздухом». Пастер и его незаменимые помощники – теперь уже Дюкло и Жубер – со специальными колбами, форма которых им была подсказана профессором Баларом, охотились за воздухом всюду.

В результате – обоснованные выводы, что воздух – обитель для зародышей микробов. И обитель не одинаковая: в неподвижном воздухе меньше зародышей, чем в движущемся; в городах в нем больше микробов, чем в незаселенных местах; в воздухе долин микроорганизмов больше, чем в горном.

В общем же, число организмов в одном кубическом литре загрязненного воздуха не более нескольких десятков тысяч, пришел к заключению ученый после долгих подсчетов, между тем в загрязненной почве и воде их число доходит до миллиардов в том же объеме.

И все же… именно из воздуха попадают в настои Пу-ше зародыши.

Пастер и его помощники использовали специальные колбы, куда не попадал воздух и где спокойно могли храниться стерилизованные настои. В многочисленных колбах с лебедиными шеями, опущенными вниз, растворы стояли незамутненными, прозрачными – в них не было микробов. Микробам в колбу закрывал вход изящный изгиб «шеи», не впускавший в колбу воздух. Победа? Победа…

Но как долго надо было доказывать свою правоту, как много сил надо было затратить на демонстрации опытов, которые были не нужны.

Полемика Пастера с «самозарожденцами» осложнилась еще тем, что в нее включились газеты. Малосведущие и вопросах науки журналисты договорились до того, что объявили Пастера сторонником библейского принципа сотворения живых существ. А его противники получила имя прогрессистов, людей, поддерживающих научное мировоззрение.

И хотя Пастер оставался Пастером, многотерпеливым и настойчивым, но и ему все это начинало надоедать: и газетные статьи, и необходимость доказывать свою правоту, и бесконечные возражения Пуше, поддерживаемые известными биологами Мюссе и Жоли.

По требованию Пастера Академия паук назначила комиссию для выяснения дела. Комиссия вынуждена была признать: «Факты, установленные Пастером и опровергаемые Пуню, Жоли и Мюссе, отличаются абсолютной и бесспорной точностью».

А 7 апреля 1864 года, выступая перед многочисленной аудиторией в Сорбонне, Пастер – победитель затянувшегося спора – говорил:

«…Вот я взял эту каплю воды, полную элементов, которые необходимы для развития низших существ. Я жду, я наблюдаю, я спрашиваю, требую от нее, чтобы она начала свою основную созидательную работу. Но она молчит! Она молчит уже в течение нескольких лет, прошедших с момента начала этого опыта. И это потому, что я удалил из нее и удаляю до спх пор единственное, что не может создать человек: я удаляю из нее зародыши, носящиеся в воздухе, я удаляю из нее жизнь! Никогда теория самопроизвольного зарождения не поднимется после того смертельного удара, который нанес ей этот простой опыт».

Однако насколько прозорлив был Пастер, не смогли понять его современники, они только констатировали неопровержимость его опытов. Только сейчас можно оценить научную смелость и стойкость замечательного ученого, признававшего микробов отнюдь не простыми, хотя и микросуществами.

Советский микробиолог академик А. И. Имшенецкий, отмечая эту особенность трудов Пастера против самозарождения, пишет:

«Последующие работы доказали, что микробов нельзя считать «примитивными» по строению. Они далеко не так просто организованы, как считали «самозарожденцы». Они представляют собой результат продолжительной биологической эволюции. Одна мысль о том, что такие микроорганизмы, как инфузории или грибки, могут возникнуть внезапно, игнорируя историю развития органических форм, кажется теперь невероятной».

…А Пастер, по образному выражению физиолога Поля Бера, «заклепав все пушки своих противников» в сражении против самозарождения, решил «подготовить почву для будущих серьезных исследований по происхождению различных заболеваний».

Вероятнее всего считать, что именно это желание, это стремление – проникнуть в тайпы болезней, давало силы ученому выдерживать яростные нападки противников в борьбе за «своих» микробов.

Точный и взыскательный экспериментатор, всегда старавшийся убедить ученых в том, что найденное им – истина, действительное знание о природе, Пастер всегда все подвергал сомнению и проверке. Теперь, после работ против теории самозарождения, Луи Пастер задумал серию экспериментов для выяснения природы и причин страшной болезни скота – сибирской язвы.

Но неожиданно для себя ученый по просьбе профессора Дюма в 1865 году занялся болезнью шелковичных червей. Пока нпкто с ними не мог справиться, хотя чем только не лечили червей, вносивших немалую толику в статью доходов южных провинций Франции.

«Яйца, гусеницы, куколки, бабочки, – сокрушался профессор, – все поражено болезнью. Откуда она? Никто не знает! Как она подкралась? Неизвестно! Но ее можно распознавать по коричневым или черноватым пятнам».

Пастер не только ничего пе знал о шелковичных червях, но и не видел их никогда. Не в силах отказать Дюма, он без особого желания поехал в Прованс в сопровождении двух ассистентов.

Мы не будем досконально разбирать работы ученого о болезнях шелковичных червей. Эти работы прошли через те же три этапа, которые выделял сам ученый в серьезном исследовании: в течение первого – убеждаешься сам, в течение второго – доказываешь непредубежденным ученым и, наконец, в течение третьего этапа открытие получает признание у противников. Третий этап длинен и сложен: оп требует усилий, настойчивости, неколебимой веры в свои эксперименты.

Поняв причину болезней шелковичных червей, Пастер еще раз убедился, что не может не существовать связи между микробами и болезнями. Ведь оп обнаружил заразное начало в болезни червей – микроскопические организмы, проникающие в яйца шелкопряда. В доказательство инфекционного характера болезни он кормил здоровых гусениц листьями, которые предварительно смачивал водой, содержащей эти микроорганизмы. У зараженных шелкопрядов болезнь прослеживалась от куколки до бабочки.

Одержав очередную победу, Пастер вернулся в Париж.

Вскоре он тяжело заболел. Ученого поразил паралич, оставивший о себе память на всю жизнь.

У поправившегося после болезпи ученого было много проблем, много забот, много опытов. И всегда – результаты в исследованиях…

Не будем говорить обо всех этих проблемах и событиях в жизни великого ученого, а остановимся только па том периоде его деятельности, который биографы Пастера характеризуют как самый лихорадочный: «годы потрясающих споров, невиданных триумфов и жесточайших разочарований».

Естественно, гениальный исследователь, открывший роль микробов в брожении, доказавший, что каждый (I) микроб рождается от себе подобного, не мог мириться с наивной теорией, объясняющей болезни различным «состоянием соков организма», способным передаваться его разным частям и вызывать гниения.

Когда Пастер начал наступление па заразные болезни, он прошел большой путь ученого, и ни к одной из своих битв с микробами он не был так хорошо подготовлен. В борьбе за истинность своих научных взглядов, в борьбе за победу действительного знания великий ученый накопил фундаментальные сведения о микроорганизмах. Кроме того, ученый ополчился на микробов заразных болезней, опираясь на отдельные догадки, необъясненные наблюдения, почти проверенные предположения некоторых медиков, которые не согласовывались с доктринами официальной медицинской науки.

Мысли о существовании каких-то живых организмов, способных вызывать болезни людей и животных, высказывались неоднократно. О «заразных болезнях», способных передаваться от одного существа к другому, писал еще Парацельс, а вслед за ним и некоторые другие ученые, в числе которых был и знаменитый Линией. В более поздних работах высказывалось предположение, что развитие определенного вида бактерий вызывает определенную болезнь.

Знаменитый русский хирург Н. И. Пирогов, например, прямо говорил в шестидесятых годах прошлого века про «внешних» возбудителей болезни: «Миазма, заражая, сама и воспроизводится зараженным организмом. Миазма не есть, подобно яду, пассивный агрегат химически действующих частиц: она есть органическое, способное развиваться и возобновляться».

Приблизительно в эти же годы француз Виллемен во всеуслышание объявил, что туберкулез – заразная болезнь, которую, скорее всего, вызывает микроб.

В Шотландии хирург Листер в год, когда Пастер начал борьбу с болезнями шелковичных червей, впервые написал о том, что разложение и гниение ран вызвано микроорганизмами, с которыми можно бороться.

Работы Листера вытекали из учения Пастера о брожениях, ставших для хирурга отправным пунктом. Он признавался в этом с горячим чувством благодарности в письме к Пастеру:

«Позвольте мне… выразить Вам свою сердечную благодарность за то, что своими блестящими исследованиями Вы доказали мне правильность теории микроскопических организмов – возбудителей гниения и тем самым дали мне в руки единственную теорию, на основании которой можно благополучно завершить построение антисептической системы».

Соотечественник Пастера, доктор Альфонс Герен, как и русский хирург Пирогов, утверждал: миазмы, рождающиеся из гнойных ран, являются причиной гнойной инфекции.

В Австрии задолго до описываемых событий – еще в 1847 году – профессор Земмельвейс понял, что болезни переносят руки хирурга. Они невинные виновники заразы.

Мог ли эмоциональный, импульсивный Пастер оставаться равнодушным к этим известиям? Нет, он начал действовать.

Он повел наступление на родильную горячку, от которой умирала каждая девятнадцатая парижанка.

Пастер нашел возбудителя этой болезни, он даже нарисовал его во время заседания медицинской академии своим недоверчивым коллегам.

Он доказывал в содружестве со своим верным микроскопом, что хирургические инструменты кишат микробами. И называл путь возможной борьбы – огонь, уничтожающий микроорганизмы.

Он обнаружил, что микроб, вызывающий заражение крови, распространен повсюду. Но это не повергало его в уныние. «С одной стороны, жутко думать, что жизнь зависит от размножения этих бесконечно малых существ, – пишет ученый, – но, с другой стороны, утешением является надежда, что наука не остается беспомощной по отношению к своим врагам…»

Сейчас и представить себе трудно, насколько смелыми и опережающими время были открытия Пастера. Трудно, поскольку известно: у болезни есть причина – материальный ее возбудитель.

А всего сто лет назад надо было в жарких спорах доказывать неопровержимость истины: инфекционную болезнь вызывают болезнетворные бактерии. Доказывать в середине XIX века, когда выдающиеся врачи обогатили медицинскую науку трудами, ставшими классическими.

Такое состояние в медицине сейчас объясняют разрывом, существовавшим между нею и естественными науками. Экспериментальные, смежные с медициной биологические и химические науки почти не оказывали па нее влияния. А сами врачи не были знакомы с новейшими достижениями естествознания. Эти обстоятельства и приводили к изолированности медицины, к отставанию от близких к ней наук. Поэтому-то и господствовало в официальной медицине мнение, что болезни – результат спонтанного, самопроизвольного, действия многих причин, внешних и внутренних. Болезнь не может быть вызвана каким-то специфическим и постоянным возбудителем.

Категоричному утверждению врачей химик Пастер осмеливался противопоставить микробную теорию болезней – знание о том, что вызывает болезнь. Подобное заявление казалось настолько бессмысленным, что с ним подчас и не пытались бороться. Пастеру просто не верили. Сенсационные заявления и действия Пастера вызывали бурю возмущения, брагами Пастера оказались, за малым исключением, все врачи.

Как? Опять Пастер? Опять этот химик дает советы и указания! Он, человек, никогда не державший в руках хирургического инструмента, не умеющий отличить ангину от катара…

Некоторые психологи, изучающие научное творчество, считают: восприятие новой идеи па фоне общепризнанных, канонизированных сведений и идей дается людям трудно еще и потому, что новое слово совершает насилие над укоренившимся научным мнением, заставляя изменять прежние привычные установки.

Не потому ли в работах, написанных о Луи Пастере, часто встречаются слова о признании, силой вырванном гениальным творцом? И какой же аргументированной и объективной была та сила, если она заставляла в невиданно короткие сроки обращать «ненужную ересь» в истину«- верное объяснение реальных законов природы!

Непонимание и непринятие научных открытий Пастера объяснялось прежде всего особенностями самих открытий. Работа великого французского ученого всегда шаг в неведомое, непознанное, всегда была рывком в новую область науки. И в то же время признание пастеровских сенсационных утверждений вслед за полным отрицанием говорило об их удивительной своевременности, о насущной их необходимости для жизни общества и движения науки вперед.

Одержав блистательную победу над противником, Пастер утвердил не только свою научную правоту, но и оказал благодаря работам о причинах болезней пива и вина практическую поддержку экономике Франции (как здесь не вспомнить укоризненных слов Тимирязева о министре просвещения, отказавшем знаменитому ученому в 1500 франках на устройство лаборатории, за что Пастер «отомстил», подарив Франции миллиарды).

И все-таки время его великой, грандиозной славы пока не пришло. Он шел к ней, хотя и не думал о славе.

Прохаживался ли он по лаборатории, припадая на парализованную ногу, или сидел в глубоком кресле, Пастер обдумывал все ту же идею: пусть говорят, что хотят, эти медики, но ему-то, наблюдавшему развитие микроба определенного вида из себе подобного – только из себе подобного! – ясно, что у каждой заразной болезни должен быть свой возбудитель. Он это докажет!

Пастер не знал, что в далеком Бреславле в те же самые годы провинциальный врач Роберт Кох задался той же целью – найти причину заразных болезней. И он был первым, кто доказал – именно на примере сибирской язвы – истину, столь очевидную Пастеру, но не им доказанную. Кох доказал: определенный микроб вызывает определенную болезнь. Это произошло в 1876 году.

Казалось бы, раз предположения Пастера стали истиной, он может работать спокойно. Но, увы, как всегда, он оказался в самой гуще битвы: те же медики, которые воевали с Пастером, кинулись опровергать Коха… а вместе с ним и французского ученого Давена, до Коха увидевшего в крови больных овец нитеобразные микробы и связавшего их с возбудителем болезни, Давена, которого по праву считают истинным предшественником Пастера в этой области.

Опытам этих ученых известный физиолог Поль Бер противопоставил свой простой и, казалось, убедительный: он убивал микробы, которых и Кох и Давен считали возбудителями сибирской язвы, сжатым кислородом, вводил кровь с убитыми микробами кроликам. И кролики погибали, хотя никаких бактерий в крови у погибших кроликов не обнаруживалось.

Надо ли говорить, чье мпенпе разделял Пастер? Он встал па защиту Давена и Коха. Их правоту надо было доказать фактами, пастеровскими неоспоримыми фактами. И опять потекло время, поделенное между наблюдениями за многочисленными колбами и термостатом.

Лаборатория жила жизнью напряженной и несколько сумбурной: исследовали самые неподходящие для эксперимента объекты п материалы. «Какие только пслепыс и невероятные опыты мы тогда не затевали!» – вспоминал впоследствии Эмиль Ру – один из незаменимых помощников Пастера.

Однако эти «невероятные», «нелепые» опыты, над которыми подчас посмеивались сами их авторы, преследовали строго научную цель: Пастер нашел благоприятную среду для разведения страшнейшего микроба – нитеобразных возбудителей сибирской язвы.

Этих микробов с величайшей внимательностью и заботой «сеяли» и «пересеивали», перенося из колбы в колбу, пока на сороковом посеве не была получена чистая культура микроба.

Затем наступил «период проб». Несчастные морские свинки п кролики погибали в страшных муках, подтверждая смертоносность прозрачных капель, стоявших на лабораторных столах: животные погибали от сибирской язвы. Значит, Давен и Кох правы.

Оставалось разобраться в опытах их противников, у которых по неизвестным пока причинам морские свинки и кролики гибли от прививок, не содержащих бактерии.

Пастер был убежден, что они гибли от другой болезни. Но от какой? Это он и выяснил серией опытов со скрупулезной, педантичной точностью, повторяющей опыты противников: он буквально шел по их стопам с тем, чтобы обнаружить… совершенно другую причину гибели животных.

Пастер нашел микроб, новый микроб – причину смерти.

Он назвал его микробом гнилокровия. Установил: микроб обитает в кишках, не принося вреда живому организму. Но когда животное погибает, кровь его лишается кислорода, анаэробный (Пастер не мог отказать себе в удовольствии напомнить своим ученикам, что анаэробная жизнь была открыта им самим) микроб, «воскреснув духом», заражал кровь трупа. Одной ее капли становилось достаточно для смерти здорового животного.

Ошибка же Поля Бера, объяснил Пастер своим ученикам, в том, что его ввели в заблуждение зародыши микробов, которых не мог сразить сжатый кислород, примененный в опыте. Бер, считал ученый, должен с этиле согласиться, если он не захочет идти против истины.

На заседании Академии наук Поль Бер признал правоту Пастера и свою, как он выразился, близорукость.

Стремившийся во всем добиться полной ясности, Пастер захотел узнать, как же заболевают животные сибирской язвой. Ведь им никто не вводит при помощи шприца болезнетворные микробы, когда образуется гнойник – очаг болезни. Животные сами, естественным путем, заражаются, причем инфекция проникает во внутренние органы. Ученый с помощью опытов доказал, что микроб сибирской язвы попадает в организм с пищей скота, которую заражали дождевые черви и другие организмы, обитающие в земле. Это они выносят на поверхность множество бактерий, способных вызывать опасные болезни.

И Пастера с новой и новой силой волновало, как избавиться от страшной болезни. Неужели нельзя смертоносные бактерии вынудить расстаться с их убийственной силой? – спрашивал себя ученый. И все чаще приходил к догадке, доказанной впоследствии п ставшей принципом в его работах: «Борьба с болезнями сводится к борьбе с микробами, вызывающими эту болезнь».

Правильность этого научного принципа он впервые доказал на примере микроба, вызывающего куриную холеру.

Пастер говорил: случай помогает только подготовленному уму. Не обошел случай и Пастера в его увлечении крошечным холерным вибрионом.

Как-то в спешке при отъезде забыли о колбе с холерными микробами, великолепно чувствующими себя в питательном растворе. Это был яд страшной силы, абсолютно верная смерть для кур.

Приехав через три недели, Пастер сразу же зашел в лабораторию. В лаборатории не было ничего, кроме старых бульонов с микробами куриной холеры. Ученый вспрыснул несколько капель жидкости двум курам, скорее по привычке не сидеть без дела, нежели рассчитывая на результат.

Несколько часов спустя у кур можно было наблюдать все признаки болезни.

Но на другой день… На другой день ни один из сотрудников лаборатории по был подготовлен к ожидавшему его зрелищу. Куры, умиравшие вчера, куры, не оставлявшие надежды на выздоровление, сейчас сосредоточенно клевали зерна, кудахтая как ни в чем не бывало.

Лихорадочно стали пересевать микробы из старых колб. Заразили еще двух кур. И они остались живы.

Тогда вырастили новые колонии микробов, чтобы куры все-таки дохли. И они после впрыскивания дохли, самым обычным, самым «нормальным» путем.

Только не те две, оставшиеся один раз в живых: они никак не хотели умирать, даже болеть, от безусловно смертельной дозы микробов.

«Случайность? – спрашивал себя и помощников Пастер. – Надо проверить». Но незаболевших кур нельзя было не сравнить с теми коровами, которые не умерли от повторно впрыснутого яда «сибирки». Об этом Пастер узнал из работ англичанина Дженнера.

Случайность ли?

Все силы лаборатории были направлены на выяснение мучительной загадки.

Пастер и его помощники жили как в лихорадке, покупали кур, заражали их сначала раствором из старых колб, снова заражали – уже сильным раствором, взятым из новых. И так каждый день.

Куры не умирали…

И Пастер понял: он нашел то, о чем мечтал долгие годы!

Он нашел способ защиты живого организма от заразных болезней!

Пастер радостно удивлялся, как все просто и мудро в природе: живой организм «не хочет» заболевать вторично одной и той же заразной болезнью, вызванной одним и тем же микробом. Пастер торжествовал.

Но, торжествуя, ученый намечал пути новых исследований. Он решил научиться подбирать каждому микробу подходящие условия обитания, для того чтобы, ослабив действие болезнетворного микроба, привить искусственно невосприимчивость к той болезни, которую микроб вызывает. Пастор был убежден: если решить эту необычайно важную задачу, можно будет победить многие заразные болезпи.

Так ученый пришел к мысли о прививке. Прививка, по его мнению, должна стать противоядием против болезни, должна стать стеной, ограждающей организм невосприимчивостью к заболеванию.

Эту невосприимчивость позднее назвали искусственным иммунитетом, а Пастер был по праву признан основоположником иммунологии, которая в наши дни считается одним из важнейших направлений в биологии и медицине.

Работы по ослаблению болезнетворного действия микробов Пастер начал с возбудителя сибирской язвы.

Бактерию этой болезни постепенно – в течение месяцев – заботливо «выхаживали», затем начинали постепенно ослаблять, нагревая ее в бульоне. День ото дня искусство исследователей в приготовлении ослабленных бактерий – их называли вакцинами – становилось все виртуознее: бактерия проходила через своего рода стадии активности – от способной убить корову до такой, которая не трогала морскую свинку.

Пастер, забыв о печалях и огорчениях своих предыдущих открытий, мечтал о торжественном дне, когда он расскажет, как в его лаборатории нашли метод борьбы с инфекционными болезнями. Он прочитал доклад 28 января 1881 года на заседании Академии наук. Ошеломленные слушатели молчали… Заговорили потом.

Предложенный ученым метод вакцинации был признан фантазией, абсолютно ненаучным измышлением.

Казалось бы, бури негодования, обвинение в ненаучности, которые сопровождали каждое из ранее сделанных Пастером открытий, должны были ослабить силу удара нового непризнания его идеи. Но на сей раз и «буря» была сильнее, и противники авторитетнее.

Одним из них был Роберт Кох – человек, сам много сделавший для изучения «сибирки». Но и для него метод вакцинации был невероятен. Он не мог в него поверить: «Это слишком хорошо, чтобы могло быть верным», – сказал он одному из своих коллег. И написал статью против вакцинации от «сибирки» в частности и против пастеровского метода вообще.

Пастер бросился доказывать свою правоту с фактами и цифрами, которых у него было достаточно: «Как бы Вы яростно на меня ни нападали, – писал он Коху, – Вы но сможете препятствовать успеху моего метода. Я вполне уверен, что метод понижения вирулентности вируса окажет большую пользу человечеству в борьбе с угрожающими ему болезнями».

Надо ли говорить, как был прав Луи Пастер? Сейчас не встретишь человека, сомневающегося в пользе прививок. Но это сейчас.

А тогда помимо Коха было много, слишком много противников у Пастера, не только не веривших в прививки, по и доказывающих, будто бы новые открытия господина Пастера приносят несомненный вред – вред, который мог бы увести врачей и ветеринаров со стези практики в область абсурдных вымыслов, если бы абсурдность эта не лежала на поверхности.

Один из виднейших ветеринаров Франции, доктор Россиньоль иронически писал в журнале «Ветеринарная литература» не более не менее чем следующее: «Вам нужен микроб? Он есть везде. Наука о микробах сейчас в большой моде. Это теория, которая не подлежит обсуждению, которую остается только безоговорочно принять, особенно если великий пророк ее, ученый Пастер, произносит священные слова: «Я сказал!» Только микроб характеризует болезнь. Это доказано и всеми признано, что в будущем теория зародышей микробов возьмет верх над клинической медициной. Микроб – вечная истина, и Пастер – пророк ее».

Россиньоль не ограничился злопыхательской статьей. Он решил втянуть Пастера в заговор против самого Пастора, организовав для этого публичный опыт с вакцинацией.

И что же?

Пастер согласился. Его ученики и помощники пришли от согласия в ужас: одно дело – возиться с подопытными животными в лаборатории, другое – проводить вакцинацию на ферме. Но Пастер, казалось, не сомневался в успехе.

Он выехал в имение Россиньоля, где собирались проводить опыт.

Прочитайте, с каким восторгом и волнением рассказывает об этом событии К. А. Тимирязев:

«Это был его навеки знаменитый опыт в местечке Пулье-ле-Фор весной 1881 года. Получив в свое распоряжение стадо овец в 50 штук, он сделал 25 из пих несколько предварительных прививок ослабленной заразы. 31 мая в присутствии многочисленных и в большинстве недоверчиво настроенных зрителей он привил всем овцам сибирскую язву в ее самой смертельной форме и пригласил всех присутствующих вернуться через 48 часов, объяснив вперед, что 25 животных они застанут уже мертвыми, а 25 других целыми и невредимыми. Даже друзья его были испуганы его самоуверенностью. Но пророчество исполнилось буквально. Собравшимся в Пулье-ле-Фор 2 июня представилась такая картина: 22 овцы лежали мертвыми, две умерли у них на глазах, а третья к ночи; остальные 25 были живы и здоровы. Скептицизм врагов, опасения друзей уступили место безграничному взрыву восторга. И действительно, с тех пор, как свет стоит, конечно, не было видано ничего подобного. Представим себе, что когда-нибудь в темные века, предшествовавшие этой заре, которая занялась над обновленным человечеством в XVI веке, какой-нибудь человек в одежде мага или кудесника объявил, что простым прикосновением к живому существу он может, по желанию, или спасти его, или обречь на мучительную смерть, а ведь на то, чтобы скрыть в рукаве небольшой шприц, потребовалось бы немного ловкости, и можно легко понять, какое впечатление произвело бы это чудо на окружающих. Но современный маг не спрятал своего шприца в широких складках своей одежды, и разочарованные охотники до чудесного, поговорив несколько дней об этом действительном чуде XIX века, вернулись к столоверчению, вызыванию духов и знахарству».

Эксперимент Пастера с публичной вакцинацией скота против сибирской язвы был, по мнению современных ученых, невероятной смелостью. Приготовлявшаяся тогда вакцина, как доказал Кох, была очень грязной. То, что среди вакцинированных животных никто не погиб, почти чудо. Но на сколько лет была остановлена медицина, если бы чуда не произошло или бы у Пастера не хватило смелости!

Но смелости у Пастера было достаточно, и эксперимент блистательно был завершен. Казалось бы, хватит. Хватит оспаривать и достижения Пастера, и его безукоризненные опыты. Но даже после опытов, организованных Россиньолем, даже после победы в конфликте с Кохом, даже поело открытия вакцин против куриной холеры и других болезней находились люди, которые, правда, не отрицали совсем, но ограничивали – и как ограничивали! – область применения пастеровских открытий.

В Академии медицины Пастеру приходилось слышать и такое:

«…Медицина является самостоятельной наукой, и открытие материальных элементов инфекционных заболеваний не проливает никакого «яркого света», как принято говорить, на патологическую анатомию, на эволюцию, в а лечение и особенно на профилактику заразных болезней. Эти достопримечательности естествознания, несомненно, интересны, но не имеют никакого значения для медицины. («Достопримечательности естествознания, ненужно для практики. И только?» – сокрушенно качал головой Пастер. Неужели так трудно понять смысл его работ?!) Они совершенно не стоят затрачиваемого на них времени, ни поднявшегося вокруг них шума. Что изменилось в медицине оттого, что стало одним микробом больше? («Все изменилось! – сердито насупил брови Пастер. – Это может не заметить лишь слепой или невежда! Нет, вы только послушайте, что говорит докладчик!») Извинением для господина Пастера может служить то, что он, химик, вдохновляемый стремлением принести пользу («Опять… Как не надоело…»), пожелал внести реформы в медицину, которой он совершенно чужд… Сражение должно быть дано генеральное всему этому новому, что чуждо медицине и отвлекает медиков от занятия их святым делом…»

Да, выступление зачеркивало все, что сделал Пастер, чтобы победить болезни.

Лаборатория пришла в уныние. Столько трудов, столько пользы в их трудах, пользы неоценимой, бесспорной…

Но истина, глашатаем которой был Луи Пастер, заставила замолчать противников! Правдой своих экспериментов ученый сломил недоверие врачей, большинство на них начало работать по его методу. Противников стало меньше.

Пришло и официальное признание. В декабре 1881 года Пастер был избран во Французскую академию.

Подводя итоги своих трудов, Пастер мог признать, что сделано им много. Но он понимал – несделанного больше, чем сделанного.

Прививки, вызываемый ими иммунитет, таинственная невосприимчивость привитого организма к болезни – вот о чем думал состарившийся ученый, но пока продолжал работать над вакцинами.

Пастер искал вакцину против бешенства – болезни, испокон веку считавшейся неизлечимой.

Пастер и его незаменимые помощники Ру и Шамберлен трубочкой высасывали из пасти бешеных собак ядовитую слюну, чтобы досконально исследовать ее под микроскопом, а затем впрыснуть ее несчастным, обреченным на верную смерть морским свинкам и кроликам.

Но, увы, яд, сам убивающий яд, они никак не могли отыскать; исследователи видели только результат его ужасной работы: страшные мучения, конвульсии, паралич…

Паралич? Но паралич всегда связан с изменениями в тканях мозга. Не потому ли яд невозможно обнаружить, что он «прячется» в труднодоступном месте – головном и спинном мозгу? Так, может быть, ввести яд прямо в мозг собаки?

Попробовали. Ввели в мозг здоровой собаки немного растертого мозгового вещества, только что взятого у пса, умершего от бешенства. Через две недели прививка сделала свое страшное дело: собака заболела и умерла.

Пастер был прав: при бешенстве поражался мозг.

Но это еще ничего не говорило о возможности борьбы с болезнью. Вопрос о противоядий бешенству оставался нерешенным. Ни один из мучительных опытов не давал ослабленных микробов бешенства.

Может быть, его и вовсе не существует, способа ослаблять микробы бешенства? Но если подобная мысль и смущала кого-либо из сотрудников лаборатории, то только не прославленного ученого.

Сколько опытов было проделано, сколько людей не выдержало экспериментальной проверки, прежде чем был найден способ ослаблять действие микроба. Для этого вырезали кусочек спинного мозга кролика и высушивали его в стеклянной колбе, начиная отсчет от четырнадцати дней. Следующий кусочек сушили па день меньше, следующие еще на день меньше и т. д.

А потом собаке впрыскивали яд, сначала ослабленный четырнадцатидневным высушиванием, затем тринадцатидневным, двенадцатидневным и т. д., пока не доходили до однодневного, несомненно убивающего предварительно но подготовленную прививками собаку. И стали ждать.

Нечего и говорить, как лаборатория жила эти дни: она ждала. Ждала победы или поражения. Все знали – третьего исхода не могло быть.

Пришла победа. Ни одно из привитых животных по истечении срока не заболело бешенством. Но победа принесла новую проблему. Разве возможно сделать прививки против бешенства всем собакам Франции, Европы, всего мира?! Какая безнадежная идея!…

А если прививать яд людям?

«Однако что за непрактичная, бессмысленная мысль! – сокрушался Пастер. – Разве найдется человек, добровольно прививающий себе бешенство, с тем, чтобы вдруг им не заболеть, когда он и без прививки, скорее всего, не заболеет… Надо попытаться использовать скрытый, инкубационный период болезни в борьбе с ней. Те четырнадцать дней, в течение которых яд попадает в мозг.

Надо попытаться спасти уже укушенного человека! За те четырнадцать дней пути невидимого микроба бешенства в организме надо выставить «защитный кордон», ввести вакцину, опережающую болезнь, ввести вакцину по этапам: очень слабую, слабую, более сильную и, наконец, сильную. Этапность подготовит организм к борьбе, затормозит смертоносный удар микробов бешенства».

Опять начались опыты. Опять завыли ужасающими голосами собаки, опять пошли на верную гибель многотерпеливые кролики и морские свинки, получавшие вакцину.

И наконец Пастер решился. К здоровым собакам пустили бешеных. Это была страшная картина, но как можно иначе установить истину?

Искусанным псам па другой же день начали печать прививки по разработанной схеме – от слабой к сильнейшей, сильнее слюны бешеного животного.

Прошло две недели – долго шедшие, мучительно медленные четырнадцать дней. Ни одна из собак, которым сделали прпвивку, не умерла!

А дальше Пастер торопился, как никогда. Он требовал создапия авторитетной комиссии, которая бы проверила его результаты.

Комиссию создали. Она работала три месяца. Результаты Пастера полностью подтвердились. И оп счел себя вправе объявить о своем открытии на Международном медицинском конгрессе в Копенгагене.

На сей раз признание пришло сразу. Но вскоре обернулось для великого ученого тяжестью новых обвинений в ненаучности, невежестве, шарлатанстве. И, вероятно, и угнетающе-мрачные дни, наступившие вскоре, Пастер не раз вспоминал лучезарно-праздничную реакцию многолюдного зала, и она служила ему утешением…

Казалось бы, тайна лечения бешенства открыта. Что медлить? Нужно помочь несчастным страдальцам. А Пастер медлит. Вот отрывок из его письма, написанного в марте 1885 года:

«Я все еще не решаюсь испробовать лечить людей. Мне хочется начать с самого себя, то есть сначала заразить себя бешенством, а потом приостановить развитие этой болезни – настолько велико желание убедиться в результате своих опытов».

В этом письме весь характер Пастера-ученого: не делать ничего, в чем хоть чуть-чуть сомневаешься, что сам для себя считаешь не проверенным.

Он просто не мог проверить действие прививки на другом человеке: а вдруг что-то сорвется, а вдруг что-то пе так, – он этого не может допустить. Проверка, проверка и еще раз проверка… или опыты на себе.

Однако случилось так, что было не до осторожности, нужна была решительность. К Пастеру привели мальчика, искусанного бешеной собакой. Смерть неизбежна. А вдруг…

И он решился.

Так был спасен первый человек. Имя его – Жозеф Мейстер – упоминается всегда рядом с именем его спасителя – Пастера, когда вспоминают историю прививок против бешенства.

Потом был спасен пастух Жюпиль. Выздоровев, он остался работать служителем в лаборатории Пастера.

Потом были сибирские крестьяне, спасенные Пастером от укусов бешепого волка.

Потом были люди, приходившие, приезжавшие в Париж со всех сторон, из многих стран. Они хотели одного – спасения. И были спасены.

Но была и Луиза Пеллетье, девочка, умершая от укусов бешеного пса в страшных мучениях, несмотря на прививки Пастера.

Эта смерть как бы послужила сигналом к тому, чтобы примолкшие, задавленные авторитетом Пастера, злопыхатели подняли голову и подали голос. Их не интересовало, что девочку никто не мог спасти: прошло тридцать семь дней с момента укуса – не четырнадцать, в которые можно обогнать заразное начало, – что Пастер сделал прививки только из чувства долга, не веря в исцеление.

Злопыхатели подали голос, они организовали травлю великого ученого. Вмиг было забыто, кто такой Пастер, чем ему обязана страна, все человечество. Враги его стали доказывать, что Пастер отравляет здоровых людей, что он убийца, преступник, что его лаборатория – опасное для общества учреждение. В статьях была и отборная ругань, и клевета, и угрозы.

И заклятые враги Пастера среди врачей стали изливать на него потоки ядовитой желчи. Доходили до таких мерзостей: посылали фальшивые телеграммы, будто кто-то из пациентов Пастера, вернувшись домой, заболел бешенством.

К счастью, на этот раз травля больного, уставшего, старого человека продолжалась недолго.

Против клеветы и клеветников друзья и коллеги Пастера выдвинули цифры, факты, примеры. Знаменитые медики доказывали правоту Пастера не менее горячо, чем нападали противники. И делали это строго, обоснованно.

Истинно великое всегда одерживает победу над клеветой. Грандиозная слава по всей земле полетела о Пастере.

Весь мир заговорил о его бессмертных открытиях, за которыми стояли спасенные человеческие жизни.

Казалось, теперь люди не знали, как, чем, в какой форме выразить признательность, любовь и уважепие Луи Пастеру.

По справедливому мнению Тимирязева, прививки против бешенства были «высшей точкой научпой деятельности Пастера и его славы. Имя его стало достоянием всех людей, как ценящих науку, так и равнодушных к ней. Выражением всеобщего увлечения его открытиями явилась международная подписка на постройку достойной его лаборатории, – этого знаменитого Пастеровского института, которому суждено играть такую роль в будущих судьбах созданной Пастером новой науки». Институт был открыт в 1888 году. Этот институт, на строительство которого Россия внесла по международной подписке 200 тысяч франков, связан неразрывной нитью с развитием научной мысли в России. Работы великого французского естествоиспытателя находили доброжелательный отклик у русских ученых. Открытиями Пастера не только интересовались, их принимали и развивали.

В Одессе была открыта вторая в мире прививочная пастеровская станция. А чтобы досконально изучить метод прививок против бешенства, в Париж был послан Н. Ф. Гамалея, впоследствии видный русский микробиолог. Пастер не только передал все «секреты» прививок русскому ученому, но и принял живейшее участие в создании пастеровской станции в России: он снабдил Гамалею всеми необходимыми материалами.

И другие русские ученые-микробиологи, сделавшие впоследствии своими работами большой признанный вклад в новую науку, прошли славную школу у Пастера.

Одному из них – Илье Ильичу Мечникову – удалось проникнуть в тайны иммунитета, природу которого Пастер считал сложной, а разгадку иммунитета – важной для науки задачей.

Выводы профессора Мечников о существовании в организме блуждающих клеток – фагоцитов, пожирающих болезнетворных микробов, не избежали участи многих работ по микробиологии: их не признавали. Понимая, как

близки его исследования тем, что ведет Пастеровский институт, Мечников решил ехать в Париж.

Мечников был близок Пастеру не только областью работы – оба они посвятили себя микробиологии, или, как называл ее Пастер, микробии, но и, если можно так выразиться, сходством темперамента: та же нервность и неровность, тот же темперамент в исследованиях и в битве за доказательство своей правоты, та же навязчивость идеи, как бы заставлявшая Мечникова заниматься именно неожиданными исследованиями.

Надо ли говорить, как велика была радость молодого ученого, когда знаменитый Пастер пригласил его работать и поставил во главе одной из лабораторий института.

Долгие годы многочисленных опытов – виртуозных и доказательных – легли в основу учения Мечникова об иммунитете.

Русский ученый, навеки прославив свое имя, установил защитную роль блуждающих белых кровяных шариков в живом организме – эту «заставу» на пути микробов.

Маленькие подвижные шарики противопоставляли, оказывается, попавшим в организм «зловредным» микробам немалую силу. Собравшись вокруг «незваных гостей», окружив их плотной стеной, они их с удивительной быстротой… пожирали.

Именно поэтому Мечников назвал защищающих живой организм невидимых «солдат» – «пожирающие клетки», или в переводе на древнегреческий – фагоциты.

Борьба за создание иммунологии – новой науки о защитных свойствах организма – длилась без малого двадцать пять лет и закончилась победой замечательного ученого. В 1908 году Илье Ильичу Мечникову была присуждена Нобелевская премия за исследования по фагоцитозу.

Учеником Пастера был и известный русский микробиолог Г. Н. Габричевский, который первым в России с 1892 года стал читать в Московском университете курс по медицинской бактериологии.

В лаборатории Пастеровского института работал Л. А. Тарасевич – автор исследований в области иммунологии, с 1918 года и до конца жизни бессменный председатель ученого медицинского совета Народного комиссариата здравоохранения.

Слисок учеников Пастера можно было бы продолжать и продолжать, поскольку все современные микробиологи в конечном итоге ученики Пастера. По сей день справедлива оценка К. А. Тимирязева: «Грядущи» поколения, конечно, дополнят дело Пастера, но исправлять им сделанное едва ли придется, и, как бы они ни зашли вперед, они будут идти по проложенному им пути; а более этого в науке по может сделать даже гений».