История и повседневность в жизни агента пяти разведок Эдуарда Розенбаума: монография

Глава IX. «ГАСТРОЛИ» В ЦЕНТРАЛЬНОЙ ПОЛЬШЕ

6 января 1924 года. Этот день Эдуард Розенбаум полностью посвятил подысканию себе соответствующего ансамбля для гастролей в малоизвестном ему районе Польши. В этом деле ему здорово помогло концертно-театральное бюро Витольда Иодко-Наркевича. Последний, по-видимому, наслышанный о разворотливости Розенбаума, предложил ему устройство гастролей оперно-опереточного ансамбля из числа артистов Большого оперного театра в Варшаве во главе с Грушинским и опереточную труппу из варшавских артистов во главе с Вандой Янковской. Поскольку других вариантов не было, то Розенбаум взялся за работу сразу с двумя коллективами. На сей раз договор на двенадцать гастролей (по 4–6 спектаклей каждого из коллективов был заключен между Розенбаумом и Иодко-Наркевичем в расчете на 12 городов (Лодзь, Кутно, Торунь, Быдгощ, Грудзендз, Тчев, Иновроцлав, Хемно, Влоцлавек, Плоцк, Радом, Кельцы).

Заключив этот договор и набросав черновой маршрут гастролей, Розенбаум на следующий день отправился в Управление госполиции. Генерал принял его немедленно (у него в кабинете уже находился полковник Корвин-Пиотровский), а узнав об оформленном договоре на гастроли, одобрил этот шаг агента вместе с черновым маршрутом, хотя и заметил, что над ним еще надо работать. После этого шеф госполиции перешел к изложению возлагаемого на Розенбаума задания. Задание состояло из двух частей: «1) продолжение дел по линии «Свободного Рабочего» и 2) раскрытие других прокоммунистических организаций». Особое внимание уделялось Центральному промышленному району (Радом, Люблин, Лодзь, Кутно, Быдгощ). Для его выполнения Розенбауму предоставлялось право пригласить для этой деятельности сотрудников по своему усмотрению, хотя о каждом из них он обязан был доносить Розвадовскому. Устанавливались детали связи и информирования друг друга.

Отпуская Розенбаума, Розвадовский приказал ему на завтра явиться к нему в его приемные часы уже с отработанным маршрутом, а Корвин-Пиотровский напомнил вдогонку, что будет ждать его между тремя-четырьмя часами у себя в 92-м номере гостиницы «Бристоль». «Отработав» маршрут с Иодко-Наркевичем, доверенный госполиции в условленное время явился к Корвин-Пиотровскому. Полковник сразу же объявил Розенбауму, что с 1 февраля он вступает в исполнение своей новой должности — заместителя шефа госполиции Польши. Приняв поздравления от Розенбаума, он сразу же перешел к делу: «Эдуард, имей в виду, «Свободный Рабочий» — это не партия, но по степени своего влияния и в количественном отношении она, несомненно, является главной опорой коммунистов в стране. Сам знаешь, главную роль в ней играют евреи, а они имеют связь с Москвой, которая не жалеет средств на пропаганду мировой революции и коммунизма. При возникновении подозрений в отношении прокоммунистически настроенных лиц тоже прошу тебя особенно не церемониться. На террор и пропаганду коммунистов мы ответим тем же».

Ознакомив Корвин-Пиотровского с маршрутом и сроками гастролей, импрессарио указал на его условность и связь с меняющейся политической ситуацией в стране. Полковник обещал доложить об этом генералу во время вечернего доклада и попутно напомнил Розенбауму о необходимости завтрашней явки к генералу в приемные часы, сказав при этом, что и он будет у генерала в установленное время.

Разговор в кабинете Розвадовского на следующий день шел приблизительно о том же, что и ранее наедине с полковником. Генерал лишь обратил внимание Розенбаума на то обстоятельство, чтобы лиц, заподозренных им в прокоммунистическом настроении, он лично, во избежание саморазоблачения перед труппой и публикой, не арестовывал, а поручал это дело местной агентуре. Говоря о серьезности возлагаемой на Розенбаума задачи, он подчеркивал, что на новом месте будет значительно труднее, чем на «крэсах всходних», но он все же надеется на его находчивость и богатый опыт. Эти качества особенно пригодятся в Лодзи — «главном очаге антигосударственной коммунистической пропаганды».

Затем он вручил Розенбауму чек в кассу Управления на получение двух тысяч злотых на служебные расходы по разведке, а тысячу злотых лично в качестве вознаграждения за работу. Напомнив агенту о непосредственной его подчиненности своему заместителю Корвин-Пиотровскому, генерал дал понять, что их беседа подошла к концу.

Перед выездом из Варшавы в турне по подготовке городов, указанных в маршруте, для гастролей импрессарио Эдвард Ружинский зашел в бюро Иодко-Наркевича с просьбой подыскать ему помощника, который бы постоянно находился при труппе во время спектаклей, давая тем самым ему возможность отлучаться по организационно-театральным делам, что, несомненно, уменьшит расходы на разъезды. Разумеется, входя с таким предложением в бюро, Розенбаум думал в первую очередь о своих будущих необходимых отъездах-приездах в Варшаву. Директор бюро согласился с этим предложением, тем более что Розенбаум выступал в качестве администратора двух ансамблей, и такое в практике бюро уже имело место.

Вечером 13 января 1924 года Розенбаум выехал в Радом. Здесь у привокзального буфета он встретил Иосифа Горжевского, который в бытность его офицером Висленской флотилии работал в портовых мастерских в Модлине. Сейчас он работал в местных артиллерийских мастерских. Не имея здесь других знакомых, Розенбаум пригласил былого сослуживца зайти к нему вечером в гостиницу «поговорить, выпить чаю и поужинать». В назначенное время Иосиф явился в номер, и между бывшими речниками завязался разговор. Говоря о себе и своей теперешней работе, Горжевский сказал: «Зарабатываю я хорошо, получаю 1 злотый 25 грошей в час. Рабочий день семичасовой, так что мой валовый дневной заработок составляет около 9 злотых. После всяких отчислений, включая и больничную кассу, на руки мне выдается 6 злотых 40 грошей. Жить можно недурно, так как продукты здесь дешевы. Состою я при мастерских пулеметным мастером, как слесарь и токарь по металлу». Постепенно собеседник импрессарио перешел на интересующую последнего тему: «Среди рабочих артилллерийских мастерских очень заметно отклонение влево, в сторону коммунизма. Наверное, есть даже какие-то большевистские организации, но я стараюсь в политику не вмешиваться, так как этим дохода своего не увеличу, а неприятностей можно нажить кучу. Это дурачье — наши рабочие — наслушаются жидовских агитаторов и видят сплошной рай в Советах. Холера их возьми, была б сила, поразносил бы им черепа… Правда, в последнее время и среди рабочих уже появляется оздоровляющая пропаганда сторонников Романа Дмовского, нашей эндеции, но это капля в море, да и правительство косо смотрит на эндеков, а потому и выходит, что настоящий поляк находится сейчас между молотом и наковальней. Если будет так и дальше, то все наши труды и жертвы, отданные независимости, обратятся в полнейшее ничто, и мы пропадем, как мухи зимой…».

В ответ на это «откровение» Розенбаум понимающе сказал Горжевскому, что такие чувства «переживает каждый честный поляк, но это не значит, что достичь своего мы можем только путем пролома черепов, ибо имеется возможность по-другому честно послужить Отчизне, получая при этом еще и заработок». Горжевский оказался сообразительным малым, ибо сразу же заметил: «Я понимаю, на что вы намекаете, но для того чтобы работать в контрразведке, нужно иметь и знания, и соответствующие знакомства, ведь просто с улицы туда никого не примут». Тогда Розенбаум открыто сказал ему, что если у него действительно есть желание поработать в политической разведке, то это можно легко устроить: были бы только две фотографии паспортного образца. Таковых у Горжевского не было, но зато при себе оказались четыре фотографии, приготовленные для удостоверения члена больничной кассы. Сказав, что и такие фотографии пойдут для зачисления его в политические агенты, а затем кратко пояснив, какие преимущества обретает Горжевский в качестве агента, Розенбаум показал будущему агенту свой открытый лист, после чего выдал удивленному собеседнику 200 злотых (под расписку) на расходы по линии политического сыска.

В дальнейшем эта встреча стала приобретать черты инструктажа, в ходе которого доверенный госполиции рассказал завербованному Горжевскому о существовании среди радомских железнодорожников организации «Свободный Рабочий». Он сообщил также все ему известное о Скаржиско и Демблине и поручил войти в тесную связь с членами прокоммунистических организаций, дав ему для начала фамилии рабочих Эдуарда Теодоровича и Александра Котовича. Горжевский не скрывал своего удовлетворения по поводу столь неожиданно повернувшейся для него встречи со старым знакомым. Очередная встреча ему была назначена на 1 февраля здесь же, в номере гостиницы, сразу после спектакля. Импрессарио же, заказав для себя на 1 января этот же номер, выехал из Радома для подготовки гастролей в других городах.

Прибыв для подготовки этого города к гастрольным выступлениям, Розенбаум сразу же после окончания административно-театральных обязанностей отправился на фабрику Шайблера, чтобы познакомиться и завязать контакты с рабочим Клеменсом Курнатовичем, к которому имел рекомендательное письмо от Шиманского. Курнатович, уже имевший по просьбе Шиманского опыт агентурной работы, с места заявил, что местная организация «Свободный Рабочий», несмотря на произведенные в их рядах перед Рождеством 1923 года аресты, продолжает существовать, насчитывая только на их фабрике около 600 человек. Возглавляет организацию комитет из 15 человек, который является главным комитетом «Свободного Рабочего» в Лодзи. Председателем комитета является Левенман Лейзер-Лейба. В городе, по словам Курнатовича, имеется и другая прокоммунистическая организация, базирующаяся вокруг газеты польских коммунистов «Чэрвоны Штандар» («Красное Знамя»). В этом объединении, кроме рабочих, состоят мелкие чиновники, представители образованных слоев. Во главе организации стоят Беньямин Винер и Константин Кохановский. Комитет издает свою газету на шапирографе. Один из его номеров Курнатович пообещал Розенбауму в ближайшее время принести.

Уже на следующий день, сразу после работы, Курнатович явился в гостиницу к Розенбауму и первым делом вручил ему номер подпольной газеты «Чэрвоны Штандар», отпечатанный на шапирографе. Поскольку Курнатович был голоден, то Розенбаум велел номерному принести закуску и подать два обеда из ресторана гостиницы, а сам стал просматривать газету, более похожую на прокламацию и по форме, и по содержанию. В его руках был второй январский номер газеты, выше названия которой помещался лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Даже непродолжительного знакомства с «Чэрвоным Штандаром» Розенбауму было достаточно для того, чтобы сделать вывод об умении авторов «зажигать революционными настроениями рабочую массу». Последняя страница газеты была посвящена местным новостям, но вникнуть в них агенты не успели, так как принесли выпивку и закуску. В ходе трапезы Курнатович сообщил следующее: «В своем большинстве рабочая масса в Лодзи тяготеет к коммунизму, и это не случайно, так как значительный процент рабочих городских фабрик составляют евреи. В среднем на каждом предприятии работает около двух тысяч, а на фабрике Шайблера и Гросмана — до четырех тысяч рабочих, не считая служащих. В противовес коммунистическим настроениям в городе развивается деятельность эндеции во главе с блестящим оратором адвокатом Ковальским. Между рабочими левого направления и принадлежащими к эндеции участились столкновения, переходящие в драки. В прошлом, 1923, году во время разрешенной правительством первомайской демонстрации между ними вспыхнуло настоящее побоище, для разгона которого потребовалось активное вмешательство членов конной и пешей полиции». Ужин явно затягивался, но, уже прощаясь, разговорившийся Курнатович с некоторой обидой сказал, что несмотря на имеющийся у него опыт разведывательной работы штатным агентом он не состоит, хотя к нему довольно часто обращаются за помощью отдельные сотрудники политполиции за плату. В среднем за это он имеет около 150 злотых в месяц. В настоящее время никаких поручений у него нет, и материалы по организации «Чэрвоны Штандар» он собирает по личной инициативе, никто из агентов лодзинской политполиции его о ней не расспрашивал, и Розенбауму он сообщает о ней впервые. На вопрос Розенбаума «давно ли эта организация существует», он ответил, что с ноября 1923 года. Тогда импрессарио предложил ему работать совместно, но уже в качестве штатного агента, что он обещал в ближайшее время оформить должным образом. Гарантируя Курнатовичу выполнение своих обещаний, Розенбум сразу же вручил ему 300 злотых под расписку о получении. Не желая быть в долгу, Курнатович вдруг вспомнил о том, что лодзинские организации «Свободный Рабочий» и «Чэрвоны Штандар» имеют свои филиалы в городе Кутно на сахарном заводе «Констанция» и на чугунолитейном заводе Фэтка, где работает его «надежный и добрый приятель Вильгельм Вернер, на которого в деле политической разведки можно полностью положиться».

Получив от Курнатовича рекомендальное письмо к Вернеру, Розенбаум на следующий день, 25 января 1924 года, выехал в Кутно. Однако на заводе Фэтка нужного рабочего он не застал, так как он находился на излечении в лазарете. Розенбаум сразу же отправился туда и застал его гуляющим по палате. Поскольку в палате Вернер был не один, то Розенбаум предложил ему выйти в коридор. Там они сели на одну из скамеек. Розенбаум представился импрессарио Эдвардом Ружицким и вручил ему письмо от своего приятеля Курнатовича. Вернер взял письмо, быстро его прочитал и сразу же выразил свое согласие быть совместно с Розенбаумом, но только при условии полного выздоровления, а для этого «нужно будет потерять дней десять», во всяком случае, сказал он, так обещают ему врачи. Дальнейший разговор очень напоминал вербовку Курнатовича, только в данном случае все было гораздо быстрее. Перед уходом Розенбаума Вернер написал ему расписку за только что полученные им 200 злотых авансом в счет будущей разведывательной работы.

С 28 по 30 января 1924 года импрессарио находился в Варшаве. Вначале он побывал в бюро Иодко-Наркевича, где ему был представлен его помощник Роберт Рейх, бывший импрессарио профессора оккультных наук и гипнотизера Адама Чербака. Удовлетворение по этому поводу вскоре сменилось негодованием: дополнительно к имеющимся двух труппам ему вменялось в обязанность организовать 12 концертов популярного пианиста Николая Орлова в шести городах Польши. После обеда он пошел на прием к генералу Розвадовскому. Тот встретил Розенбаума словами: «Вы превзошли все мои ожидания. За столь короткий срок вы сделали то, чего мы долго не могли получить от своих агентов на местах. Как и прежде, обращаю ваше внимание на Лодзь — это главный очаг социалистической пропаганды, который деморализует польского рабочего. Мобилизуйте там все силы по своему усмотрению для скорейшей ликвидации этого осиного гнезда коммунизма». Просмотрев привезенную Розенбаумом газету «Чэрвоны Штандар», генерал поставил перед доверенным лицом полиции следующее задание по Лодзи: «1) заиметь своих людей везде — в типографиях легальных и подпольных и особенно в еврейских; 2) такие же свои люди должны быть в муниципалитете и других госучреждениях; 3) в Лодзи для пользы дела на расходы не скупиться». Затем Розвадовский высказался по поводу желательности проведения 5 февраля конференции всех активно работающих в этом направлении агентов, а также выразил свое согласие с зачислением в штатные агенты сотрудников Розенбаума — Горжевского и Курнатовича. Документы на Вернера еще готовились.

В тот же день Розенбаум и его помощник Роберт Рейх вместе концертным ансамблем пианиста Николая Орлова выехал в Радом. При встрече с Горжевским он узнал, что в Скаржиско из числа наиболее идейных рабочих-слесарей создана агитационная группа для работы в пользу «Свободного Рабочего». При содействии своего старого приятеля Леона Лесневского ему удалось узнать о наличии на оружейно-орудийном заводе отдела этой же организации в количестве 30 человек. Этот короткий разговор закончился вручением Розенбаумом Горжевскому удостоверения штатного агента политполиции. Последний не скрывал по этому поводу своей радости.

5 февраля 1924 года в Варшаве в Управлении госполиции состоялось расширенное заседание (по определению Розенбаума — конференция), на которое были приглашены бывшие сотрудники Розенбаума по работе на «крэсах всходних»: Закржевский, Янчевский, Вальден, Лясота, Шиманский, а также Курнатович. Большой вклад в подготовку конференции внесли полковник Корвин-Пиотровский и приехавший за день до начала заседаний Розенбаум. Открывая конференцию, генерал Розвадовский заявил, что собрал сюда всех присутствующих с целью: «1) освещения политического положения и выяснения настроений рабочих в Польской Республике; 2) дачи указаний по ликвидации уже раскрытых дел; 3) выработки плана дальнейших действий; 4) обмена мнениями приглашенных сотрудников и др». После этого он традиционно обратил особое внимание на рабочий вопрос в Лодзи, пользуясь при этом информацией, почерпнутой из рапортов Розенбаума. В ходе своего доклада он обращался с вопросами то к нему, то к Курнатовичу как потомственному рабочему, хорошо знающему положение дел, что называется, изнутри. После оглашения своего решения — приступить к окончательной ликвидации прокоммунистических организаций, раскрытых на «крэсах всходних», генерал предоставил слово своему заместителю полковнику Корвин-Пиотровскому для краткого анализа политической ситуации в стране.

В общих чертах выступление полковника было сведено к следующему: «Рабочие, особенно на крэсах всходних, охвачены, как заразной болезнью, близостью Советов, откуда под видом реэмигрантов прибывает в страну масса евреев, рассказывающих здесь о райской жизни в Советской России, а наши рабочие слушают с упоением эти сказки и никто из них не догадывается спросить у этих типов, зачем же они бежали из «рая» и приехали мучиться в Польшу? Это явление характерно как для крэсов всходних, так и для Конгресувки, и везде, как следует из донесений агентов, еврейство является главным пропагандистом социал-коммунизма, а следовательно, и главной угрозой для нашего молодого независимого государства. Уверен, что каждый из присутствующих здесь признает правоту моих слов. Не так ли, господа?» В ответ на это обращение полковника из зала прозвучало единодушное: «Правда!».

Воодушевленный поддержкой агентов, Корвин-Пиотровский закончил свое выступление призывом к установлению самого строгого надзора за еврейством: «чуть кто будет заподозрен в социал-коммунизме или хотя бы в сочувствии к нему, тех сразу необходимо лишать свободы! Ваше мнение, господа?». В ответ на это все агенты опять дружно выразили свое согласие со сказанным. Вслед за этим полковник предложил перейти к обсуждению положения в Лодзи, представив при этом слово Курнатовичу. Этого, впрочем, хотел и генерал Розвадовский. Шеф госполиции и его заместитель, вероятно, желали проверить информацию, получаемую от Розенбаума, через ответы неискушенного в такого рода делах новоиспеченного агента Курнатовича. Все они сводились к следующему: «Рабочему человеку всегда жилось нелегко. Сейчас, когда в России произошла революция, и у наших рабочих появился соблазн приобрести с помощью Советов лучшую жизнь. Это значит отнять у богатеев их богатства и поделить все поровну. Одни в это верят, а другие сомневаются, понимая, что всякий дележ — это кровь. Вот такие рабочие и должны быть опорой новой Польши. В Лодзи свыше тридцати крупных и мелких промышленных предприятий, и я думаю, что на них всегда найдется по одному хотя бы человеку-охотнику помочь политической полиции. Среди них и такие настоящие поляки, которые хорошо владеют еврейским жаргоном и даже грамотных по-еврейски… Думаю, что в данный момент следует приступить к ликвидации уже раскрытого в Лодзи, за исключением организации «Чэрвоны Штандар», так как слежка за ее членами поможет докопаться и до других организаций, еще пока неизвестных. Я окончил».

Выразив одобрение сказанному Курнатовичем, Корвин-Пиотровский, как бы в оправдание перед Розенбаумом, обойденным возможностью выступить, заметил, что «эта точка зрения вполне совпадает со взглядами нашего доверенного лица, что ясно видно из его донесений».

О ситуации в Гродно докладывал представитель тамошней политполиции Закржевский. Он, в частности, сообщил, что к настоящему времени в городе за принадлежность к «Свободному Рабочему» арестованы свыше 200 человек и все они содержатся в гродненском тюремном замке. Производится дальнейший строгий надзор за рабочими транспорта, фабрик и заводов, ремонтных мастерских, ведется учет всех лиц, заподозренных в коммунистических настроениях. «Хочу честно сказать, — завершил свое выступление Закржевский, — что для меня такой объем работы не под силу, и я прошу о выделении мне помощи».

Далее было предоставлено слово Шиманскому, который заявил, что в Вильно пока ситуация находится под контролем, и что он каждые десять дней докладывает генералу Бохану по рабочему вопросу. Арестов на предприятиях пока не производилось. Вальден и Лясота заявили, что в главных железнодорожных мастерских им до настоящего времени пока не удалось напасть на след прокоммунистических организаций.

После этого генерал Розвадовский, поблагодарив всех присутствующих за участие в обсуждении важных государственных вопросов, попросил полковника Корвин-Пиотровского индивидуально побеседовать со всеми агентами об их периодах и объявил заседание закрытым.

Такого рода собеседования состоялись, и на них ушел весь следующий день. С Розенбаумом и Курнатовичем полковник встречался дважды: вначале с обоими вместе, а потом и с каждым в отдельности. Последняя беседа Корвин-Пиотровского с Розенбаумом завершилась следующим резюме: «Эдуард, специальный инструктаж тебе давать, как другим, не буду, ибо ты имеешь уже достаточный опыт в нашем деле, подтверждением чего является вся твоя предыдущая работа. Для обеспечения ее выполнения предоставляю тебе и на будущее право подбирать себе нужных сотрудников. До сих пор в их подборе у тебя не было срывов. С финансовой отчетностью у тебя все в порядке. В связи с возможными крупными расходами в Лодзи и Люблине я даю тебе на личную отчетность пять тысяч злотых, из которых выдашь сколько нужно Курнатовичу. Тебе же лично генерал приказал мне выписать чек на две тысячи злотых… Я заканчиваю и еще раз напоминаю: Лодзь, Лодзь и еще раз Лодзь. Встретимся на обеде в «Астории».

Получив в кассе деньги, Розенбаум при выходе из здания политполиции повстречал Курнатовича. Поздравив последнего за то, что он хорошо держался перед начальством и обо всем говорил толково, он тотчас же пригласил агента в приемную и вручил под расписку ему тысячу пятьсот злотых на начало работ по подготовке агентов из числа рабочих, а затем от себя лично — двести злотых «в знак нашей дружбы и сотрудничества на перспективу». На этом они расстались.

На обеде в «Астории» Корвин-Пиотровский и Розенбаум, устав от напряжения служебных дел, слегка расслабились и почему-то перешли к воспоминаниям молодости, но затем также неожиданно прекратили об этом говорить. Прощаясь, полковник сказал Розенбауму: «Эдуард, я думаю, ты все правильно понимаешь, и у тебя не должно быть по отношению ко мне никаких сомнений, мы старые служаки. О крэсах временно забудь, как бы их и не было. Единственная теперь твоя забота и работа: Лодзь, Люблин, Кутно и вообще Центральный промышленный район, Конгрессувка. Видеться мы должны минимум два раза в месяц. Рапорты присылай в исключительно важных случаях по адресу: гостиницы «Бристоль», «Варшава».

В тот же день ночным поездом импрессарио выехал в Радом. На следующий день к нему в гостиницу явился Горжевский с информацией о том, что на орудийно-оружейном заводе, кроме ячейки «Свободный Рабочий», существует еще городская организация под названием «Свобода Трудящихся» («Воля для люду працуенцэго»). В ней насчитывается до 150 человек, большинство из них рабочие из частных предприятий города. В комитете же — преимущественно оружейники. На след этой организации Горжевский напал благодаря своему товарищу Лесневскому, который познакомил его на собственной квартире с неким Давыдом Гурвичем, фельдшером Радомской еврейской больницы. Представляя пришедшего Горжевского как члена организации «Свободный Рабочий», Линевский попросил Гурвича продолжать ранее начатый разговор, из которого выходило, что фельдшер как председатель комитета организации «Свобода Трудящихся» ищет пути соединения двух организаций в одно целое, «ибо у той и другой цель одна — свобода, равенство, братство». Вместе с этим в беседе с Горжевским и Лесневским Давид Гурвич выразил обеспокоенность тем, что многие из «Свободного Рабочего» уже находятся под колпаком у полиции, а это значит, что обеим организациям надо проявлять высокую бдительность, тем более что из Лодзи также поступают тревожные новости, и спросил на сей счет мнение товарища Горжевского.

Не ожидавший такого поворота, последний все же нашелся и ответил, что он «вполне согласен с объединением двух организаций, тем более, что это укрепит их материально, но решить такой важный вопрос может только собрание комитетов двух организаций, хотя любое большое скопление людей достаточно опасно». На этом собеседники разошлись, договорившись еще обязательно встретиться.

В ходе этого разговора Горжевский сумел запомнить свыше десятка фамилий активистов организации «Свобода Трудящихся», их список при встрече он вручил Розенбауму. По характеристике агента Гурвич являл собой тип достаточно образованного человека. Он окончил русскую гимназию, учился в Харьковском университете на медицинском факультете, но во время Февральской революции вынужден был оставить университет и вернуться к родителям в местечко Конин бывшей Радомской губернии, откуда он родом. В Радоме он экстерном окончил фельдшерскую школу и занимался в Конине частной медицинской практикой. С установления польской власти Гурвич устроился на штатную должность фельдшера в Радомскую еврейскую больницу.

Сказанное Горжевским Розенбаум оценил как большую удачу и порекомендовал ему как можно ближе сойтись с Гурвичем, чтобы установить, с кем он имеет связь в Лодзи. Выдав ему 300 злотых на расходы, связанные с сыском, и 100 злотых в качестве премиальных за важную информацию, он сообщил Горжевскому, что завтра утром выезжает по театральным делам по маршруту Кельцы, Люблин, Лодзь. Услышав, что импрессарио будет в Люблине, он тотчас же заявил, что там на авиационном заводе «он имеет трех приятелей еще со времен похода 1920 года, на которых можно вполне положиться, так как они являются убежденными поляками-националистами». В ответ на это Розенбаум сказал: «В таком случае садитесь и пишите к одному из них письмо и просите, чтобы он познакомил меня с двумя другими, но предупреждаю, чтобы потом не было недоразумений, дело серьезное. Напишите также о себе и напомните, что их усилия будут вознаграждены. Фамилии моей в письме не упоминайте, а пишите «на подателя письма». После чего Розенбаум отдал агенту бумагу, перо и усадил писать письмо, а сам тем временем распорядился приготовить ужин и закуску на две особы прямо в номере. Еще до того как принесли ужин, письмо было написано и адресовано на имя Чеслава Чайковского.

За ужином Горжевский рассказал кое-что о своем приятеле. Оказалось, что ему около сорока лет, что он квалифицированый рабочий по монтажу авиационных двигателей. В 1 920 году добровольцем вступил в легионы Пилсудского и за боевые заслуги был награжден орденом «Виртути Милитари» и «Крестом Храбрости» (Кшиж Валечных), пользуется уважением как со стороны начальства, так и рабочих. Последние единогласно избрали его председателем рабочей конфликтной комиссии для разбора споров с администрацией. Двое других упомянутых рабочих (Юзеф Дмуховский и Ромуальд Раевский) работают там же слесарями, им обоим от 30 до 35 лет. Парни они хорошие, дружат с Чайковским, с другими рабочими отношения также нормальные. Оба — холостяки, и рабочие в шутку прозвали их «старыми петухами».

Прочитав письмо, составленное Горжевским, Розенбаум нашел его таким, каким и хотел его увидеть, особенно в той части, где автор письма писал, что он «очень доволен своей работой, и что она достаточно хорошо оплачивается». Адрес Чайковского Горжевский написал на частную квартиру по улице Фредры,18.

Провожая агента, импрессарио приказал ему, не упуская из вида организацию «Свободный Рабочий», следить за «Свободой Трудящихся». Особенно важно иметь постоянное наблюдение за председателем последней Давидом Гурвичем. В случае обнаружения чего-то важного в свое отсутствие он рекомендовал Горжевскому немедленно сообщать об этом Корвин-Пиотровскому по адресу: «гостиница «Бристоль» в Варшаве». На следующий день Розенбаум выехал утром с ансамблем в Кельцы, где, проведя первый гастрольный вечер и сдав все свои дела там своему помощнику Рейху, уехал в Люблин как для устройства концерта пианиста Николая Орлова, так и по делам сыска.

В Люблин Розенбаум приехал 19 февраля 1924 года. Устроив здесь все для концертов пианиста Орлова, он в тот же день, когда рабочая смена на заводе окончилась, отправился на квартиру Чеслава Чайковского. Последнего он застал вместе с женой за ужином. Чайковский занимал чистенькую, уютную квартирку, недурно обставленную и состоящую из двух комнат и кухни. Извинившись за причиненное беспокойство, импрессарио передал хозяину дома письмо от Горжевского, представившись своим театральным псевдонимом. Хозяйка предложила Эдуарду Розенбауму чай, а сам Чайковский тотчас же принялся за чтение письма. Прочитав его, рабочий подошел к импрессарио и, крепко пожимая ему руку, сказал, обращаясь к жене: «Пойди-ка, дорогая, принеси нам чего-нибудь покрепче и хорошую закуску: я хочу обмыть знакомство с достойным человеком». Когда жена вышла, Чайковский искренне заявил гостю, что он очень рад этому знакомству и охотно поможет ему во всем, «ибо ждет не дождется, когда начнется истребление на заводе коммунистической заразы». Оглянувшись на двери, куда вышла жена, он полушепотом добавил: «назначайте мне место и время встречи, но жена об этом ничего не должна знать, ее надо как бабу держать подальше от серьезных дел». Розенбаум на это заметил, что он остановился в гостинице «Виктория», и если хозяину будет удобно, то он будет ждать его у себя 39-м номере в 18 часов вечера.

Через несколько минут вернулась жена, и гостеприимные хозяева настояли, чтобы гость остался у них на целый вечер. В присутствии жены хозяина дома импрессарио, разумеется, говорил лишь о гастролях и о тогдашних театральных знаменитостях, с которыми он находился, естественно, в самых близких, почти дружеских отношениях. Это особенно восхищало хозяйку дома, но постепенно сами хозяева перевели разговор на тему о политическом положении Польши, а также о том, что «Польша буквально наводнена еврейством». На последнее обстоятельство особенно напирала «милая жена Чайковского», оказавшаяся «ярой антисемиткой». Она не раз во время застолья достаточно резко говорила об этом, а муж ее рьяно поддерживал, неоднократно отмечая, что «правительство явно подрывает свои устои, принимая в Польшу реэмигрантов-евреев из России, полностью зараженных там коммунистическим духом». В течение вечера супруги неоднократно и единодушно восклицали: «И нет же на эту дрянь никакой холеры!». Все это укрепило уверенность Розенбаума, что в лице Чайковского он будет иметь надежного помощника в деле политического сыска.

Весьма многообещающей оказалась и беседа импрессарио с Чайковским в гостиничном номере. Здесь рабочий сразу же заявил, что весьма охотно дает свое согласие работать в политической разведке: «В Люблине недовольство рабочих существующим порядком вещей слышится по делу и без причины на каждом шагу, но я не могу понять, почему наши власти на это не обращают никакого внимания. Почему коммунистическим агитаторам-евреям все это сходит с рук. Особенно ярко это проявилось на праздновании 1 мая[20]. Я наблюдал эту демонстрацию, разрешенную властями, что называется, со стороны. Руководство ею осуществлял специальный комитет, избранный из представителей всех трудовых коллективов города. Во главе колонны демонстрантов, впереди оркестра пожарной дружины, шел председатель городской пожарной охраны, он же вице-бурмистр (еврей по национальности). Оркестр играл коммунистический гимн «Интернационал», а участники шествия (более половины из них — евреи) пели этот гимн на польском языке с необычайным воодушевлением и подъемом. Первомайское шествие проходило по центральной улице города «3-го мая» с последующим переходом на «Площадь Свободы» под надежным прикрытием стоявших по обе стороны улицы шпалер пешей и конной наружной полиции. Уже здесь, на «Площади Свободы», участник шествия и известный социалист Соломон Браун попытался произнести речь, но был остановлен комендантом полиции… Слава Богу, хоть это смогли! Большего я вам сегодня ничего не скажу, но могу только с уверенностью сказать, что уже в ближайшее время я постараюсь войти в тесный контакт с рабочими, оказавшимися подверженными коммунистическому влиянию».

Розенбаум обрисовал разгневанному Чайковскому общее состояние настроений среди рабочих Польши, рассказал об их основных организациях, а также о том, что уже сделано по отношению к ним со стороны властей и чего последние ожидают со стороны политполиции по ослаблению антигосударственного влияния. Вслед за этим он расспросил у Чайковского о его товарищах Раевском и Дмуховском, а также заявил и о своем желании познакомиться с ними. Через день Чайковский привел друзей к Розенбауму. Последние сразу же заявили, что они — искренние патриоты, а потому «готовы всем сердцем содействовать политразведке». Тогда доверенное лицо госполиции повторил им всем вместе ранее уже данное Чайковскому задание по политическому сыску среди рабочих. После этого он предложил Дмуховскому и Раевскому действовать только по указаниям Чайковского. С особым удовольствием он вручил при этом Чайковскому 300 злотых, а его приятелям по 100 злотых каждому под расписку на расходы, связанные с выполнением полученного задания. Чувствовалось, что и новоиспеченным сотрудникам эта процедура пришлась по душе. Рассказав об ответственности, которая возлагается в связи с этим на каждого из них, Розенбаум составил соответствующий письменный акт, тогда же подписанный всеми присутствующими.

После этой встречи Розенбаум отправился через Варшаву в Лодзь. В столице импрессарио задержался на один день. Здесь он посетил Корвин-Пиотровского, которому подробно доложил обо всем сделанном в Радоме и Люблине, а также согласовал вопросы экстренной связи с ним на случай его отсутствия рядом со своими новыми сотрудниками. По этому поводу полковник заметил, что отправление последними шифрованных рапортов по адресу («гостиница «Бристоль» в Варшаве») может быть признанным только временным, поскольку со следующего месяца он предлагает новый порядок поддержания связи с агентами. В исключительных случаях необходимо использовать адрес: «Варшава, Алее Уездовска, 16, кв.4, Альфонсу Бандровскому для госпожи Ядвиги». Все письма с указанием этого адресата будут передаваться ему немедленно. В общих случаях информацию надо посылать по адресу: «Варшава, Кошикова, 3, кв.1. Евгению Корвин-Пиотровскому». В первом случае он будет письма вскрывать, а во втором — брать в стол, в свой служебный кабинет, не читая их до прибытия туда Розенбаума. На прощание Корвин-Пиотровский выдал доверенному лицу две банкноты по 500 злотых под расписку.

В Лодзь Розенбаум приехал ночью. На следующий день, ближе к вечеру, он повонил на фабрику Шайблера, прося дежурного на проходной передать Курнатовичу, что «импрессарио Ружицкий ждет его после работы в кондитерской «Кристал». В условленное время Курнатович явился к Розенбауму, предупредительно заказавшему для рабочего-агента обед. С аппетитом поедая его, он сообщил, что сеть сыскных агентов в количестве 15 человек им уже организована (имеется их список, нет пока на всех фотографий). С помощью новичков удалось установить, что коммунистические агитаторы не жалеют усилий для объединения в городе разрозненных организаций. К возможному союзу «Свободного Рабочего» и «Свободы Трудящихся» стремится недавно выявленная организация типографских рабочих под названием «Дер Штерн» («Знамя»), состоящая исключительно из евреев, к ним частично примыкают и другие работники печатной отрасли (граверы, штамповщики и др.). Было также доложено, что все нештатные агенты рабочие имеют свой участок разведывательной работы и конкретные задания.

По просьбе Розенбаума через день после этой встречи состоялось его знакомство с одним из помощников Курнатовича, назвавшимся Каролем Граппом. На Розенбаума он произвел приятное впечатление своей собранностью, аккуратностью, неспешной и продуманной речью. Тридцатичетырехлетний уроженец города Домбровы Гурничей, уже около десяти лет работал наборщиком при газете «День Лодзи» («Дзень Лудзки)». За короткое время ему удалось установить, что в организации «Дер Штерн» насчитывается свыше 200 человек, а руководит ими комитет в составе шести человек. Грапп сумел стать кандидатом в члены этой организации, благодаря хорошим отношениям с коллегами по работе и свободному владению устной и письменной речью еврейских рабочих. Всему этому он научился, будучи учеником наборщика, в еврейской типографии города Бендина. Здесь же в Лодзи большинство из его окружения ничего не знает об этих возможностях Граппа. В числе наиболее важных сведений, доставленных рабочим, было то, что «3 марта, а это значит через две недели, намечено проведение общего собрания актива всех прокоммунистических организаций Лодзи с целью их быстрейшего объединения». На это собрание намечается прибытие председателей рабочих организаций из наиболее крупных городов (центрального промышленного района (ЦПР): Люблина, Радома, Заверця, Кутно и Домбровы Гур-ничей. Эту информацию Каролю Граппу удалось заполучить через случайно подслушанный разговор председателя комитета организации «Дер Штерн» Нафтули-Мейлаха Натанзона — старшего наборщика и метрапанжа еврейской газеты «Дер Лодзимер Тог» с членами комитета «Свободного Рабочего» Хаимом-Носелем Недерманом, намеченными в качестве курьеров для посылки в упомянутые города. Из разговоров Граппа с другими рабочими стало ясно, что местом проведения этого собрания планируется дом коммуниста зубного техника Мейлаха Марморштейна в предместье Лодзи Балут (по улице Мяновского, 13). В ходе незамысловатых расспросов агент узнал, что в пристройке к этому дому имеется достаточно большой полуподвал с электрическим освещением, где свободно могут разместиться до 150 человек. Когда-то здесь располагалось подсобное помещение шляпной фабрики Литке, сейчас же над ним возведена одноэтажная надстройка, в которой находятся квартира и зубная мастерская Марморштейна.

Это полуподвальное помещение на Балуте его хозяин использует как временный склад для транзитных товаров, иногда сдает его в аренду для устройства свадеб. Кстати, в целях конспирации общее собрание планируется обставить как день для свадебного угощения. О Мейлахе Марморштейне Кароль Грапп знал лишь то, что еще до мировой войны он учился в Киеве в зубоврачебной технической школе, затем работал по специальности в Варшаве. Во время войны выехал вглубь России, но во время кайзеровской оккупации Украины сумел перебраться в Лодзь. Известно также, что Марморштейн является членом комитета рабочей организации «Чэрвоны Штандар» и редактирует газету этой организации с таким же названием. В связи с этим Грапп добавил: «Я знаю лично Марморштейна, так как он часто заходит в нашу редакцию, и хотя наша газета «День Лодзи» печатается на польском языке, направление ее вполне юдофильское, такое же, как у варшавской газеты «Наш Пшегленд» («Наше Обозрение»). Редактирует нашу газету также еврей, помощник у него поляк Мечислав Мостовский — член ППС, а родной брат его работает в газете «Роботник» («Рабочий») — печатном органе ППС.

В дополнение к сказанному Граппом Клеменс Курнатович представил Розенбауму свой рапорт о проведенной за последнее время работе, а также именные списки членов организаций, заподозренных в прокоммунистических настроениях, а также недостающие фотографии на нештатных агентов. В списках, составленных на больших канцелярского формата листах в клеточку, были имена около тысячи человек. После чего Клеменс доложил, что сегодня утром ему удалось поговорить со старшим мастером красильного цеха, председателем комитета «Свободного Рабочего» Левенманом. Из этого разговора он узнал, что вчера их комитет принял большинством голосов решение о присоединении к организации «Чэрвоны Штандар». Тогда же было решено до 3 марта сего числа провести совместное заседание комитетов двух организаций по вопросам избрания нового комитета, объединения имеющихся материальных и денежных средств, а также по определению нового названия объединенной организации.

Ввиду серьезности процессов, протекающих в рабочей среде Лодзи, Розенбаум потребовал от своих сотрудников во что бы то ни стало постараться попасть на планируемые рабочими заседания и собрания, пообещав со своей стороны немедленно получить на сей счет консультации со стороны госполиции. Прощаясь с агентами, он посоветовал им до этой поры с местными отделами политполиции не общаться и никаких сведений до его возвращения из Варшавы туда не давать.

После ухода Курнатовича и Граппа Розенбаум занялся чтением их рапортов, просмотром списков членов рабочих организаций, а также перечнем имен рабочих-сотрудников по части политического сыска. В последнем помимо Курнатовича и Граппа, значились следующие лица: Эмилиан Анджеевский, Гжегож Возницкий, Даниэль Гольмонт, Тадеуш Домбровский, Даниэль Демо, Ежи Жолкевский, Збигнев Жолнеркевич, Зенон Завадский, Зигфрид Зарем-ба, Ян-Адольф Иваницкий, Зыгмунт Моравский, Анджей Коленда, Болеслав Когут. Вчитываясь в их имена, он пытался представить себе не только их лица (до просмотра уже имеющихся фотографий), но и те возможные открытия в деле, для которого они были призваны. Грапп и Курнатович определенно порадовали его добытой информацией, но она одновременно была и причиной его бессонницы.

Утром невыспавшийся Розенбаум поднялся с твердым решением ехать в Варшаву для личной встречи с Корвин-Пиотровским. Однако прежде чем спешить на вокзал, он решил зайти к шефу воеводского отдела госбезопасности, бывшего одновременно и начальником всей местной полиции, генералу Яну Поплавскому. Войдя в здание отдела, Розенбаум показал дежурному чиновнику свой знак под лацканом визитки и, не называя своей фамилии, попросил доложить генералу о необходимости его срочно принять. Несмотря на то, что в приемной находились несколько человек, генерал принял Розенбаума тотчас же. После предъявления открытого листа генерал предложил ему сесть и сказал, что он знает о миссии доверенного лица в городе Лодзи и готов оказать ему всяческое содействие и помощь. Розенбаум в свою очередь объяснил Яну Поплавскому цель своего визита — это просьба о том, чтобы дать распоряжение местным органам политической и наружной полиции не предпринимать приблизительно до 3 марта никаких ограничительных мер среди рабочих Лодзи в связи с принадлежностью последних к существующим в городе революционным организациям, «так как для этих птичек расставлены силки, в которых они неминуемо окажутся. Малейшие же репрессивные меры спугнут птичек, они разлетятся и будут вновь пакостить и тогда с большим трудом расставленные ловушки обратятся в пустой звук…».

Перейдя от образной обрисовки проблемы к ее конкретному разрешению, Розенбаум рассказал генералу о планируемом объединении существующих в Лодзи организаций. При этом он подчеркнул, что «необходимо сделать все, чтобы это собрание состоялось, так как оно даст нам ключ к раскрытию революционного заговора против правительства не только в нашем городе, но и во всем ЦПР (Центральном Промышленном районе)». В доказательство реальности этих планов он поставил в известность шефа госбезопасности о готовящемся участии в заговоре двух своих сотрудников.

Согласившись с доводами доверенного лица, генерал Поплавский спросил у него о наличии конкретных доказательств существования в городе коммунистического заговора. В ответ на это Розенбаум показал ему все имеющиеся у него именные списки членов лодзинских организаций, а также экземпляр подпольной газеты «Чэрвоны Штандар», отпечатанный на шапирографе. Просмотрев полученные от Розенбаума материалы, генерал с выражением некоторой неловкости на лице признал, что о газете «Чэрвоны Штандар» и организации «Дер Штерн» он впервые слышит.

В это время раздался телефонный звонок, генерал взял трубку и начал разговаривать. Из этого разговора Розенбаум понял, что на связи находится полковник Корвин-Пиотровский, так как генерал ему отвечал: «Да, да, именно сейчас у меня находится господин Ружа…», после чего передал Розенбауму трубку. Последний взял ее и услышал голос Корвин-Пиотровского, который без всякого удивления фактом присутствия агента в кабинете Поплавского спросил: «Когда вы будете в Варшаве?». На что Розенбаум ответил: «Сегодня ночью выезжаю, и завтра буду у вас с докладом». В этой ситуации полковнику, по-видимому, ничего не оставалось делать, как посоветовать доверенному лицу в случае острой необходимости прибегнуть к услугам телефона генерала Поплавс-кого, так как этот аппарат совершенно независим от общей телефонной связи. «Жду завтра в десять часов», — этими словами полковника и закончился незапланированный разговор.

Когда Розенбаум положил телефонную трубку, генерал вышел из-за стола, сел с ним рядом и сказал: «Господин командор, только что я узнал, что вы в полном смысле человек нашего круга, поэтому я всегда готов быть вам полезным. Что же касается ожидаемого 3 марта, то давайте за пару дней до этого встретимся и обговорим все детали операции». Было уже довольно поздно, когда Розенбаум вышел от генерала, и поэтому он сразу же поспешил в гостиницу, ибо до отъезда в Варшаву ему надо было еще встретиться в условленное время с Курнатовичем и новоиспеченным агентом Яном-Адольфом Иваницким. В отличие от агентов-рабочих Иваницкий являлся чиновником магистрата, хотя и происходил из семьи рабочего-каменотеса. Ему было 28 лет, он имел неоконченное среднее образование (6 классов царской гимназии). По свидетельству Курнатовича, сам он хорошо знал не только Иваницкого, но и его отца, всю жизнь проработавшего в фирме по производству надгробных памятников. Молодой Иваницкий попал в чиновники еще во время немецкой оккупации Польши. Работает в магистратуре шестой год, является горячим польским патриотом, сторонником народно-демократической партии (эндеции). Вместе с тем, как и все чиновники средней руки, он входит в состав профсоюза «Союз рабочих нравственного труда», члены которого — люди самой разной политической ориентации. Некоторые из них (в том числе и Ян Иваницкий) входили в состав организации «Свобода Трудящихся», хотя по своим убеждениям и не имели ничего общего с коммунистами. Более того, по совету и с ведома воеводской политполиции, он еще и подрабатывал частным образом в паре со штатным агентом таковой Евгением Лозинским. Когда же последний перешел на службу в наружную полицию г. Влоцлавека, то Иваницкий, считая свое пребывание в «Свободе Трудящихся» совершенно бесперспективным, также решил уйти из организации и переехать в Гурны Шленск. Но агент Курнатович, почувствовавший в нем родственную душу, не позволил ему это сделать, и привлек к совместной работе в политическом сыске. На встречу с Розенбаумом Иваницкий пришел вместе с Курнатовичем. Тот представил импрессарио нового сотрудника, который принес с собой результат своей недавней работы список рабочих и служащих магистрата, принадлежащих к «Чэрвоному Штандару» и «Свободе Трудящихся».

Иваницкий подтвердил все сказанное о нем Курнатовичем, выразив при этом желание стать штатным агентом политполиции. Что касается организации «Свобода Трудящихся», то он показал, что в ней насчитывается около 300 человек. Председателем коми — тета этой организации является Борух-Иосель Берг — главный бухгалтер фабрики мануфактуры «Блават Зажевский» в Лодзи, а заместителем — магистратский служащий (лавник) Арон Бендер. Последнему, по словам Иваницкого, выгоднее быть с ним в хороших отношениях, так как, занимаясь в секретариате магистрата благотворительной помощью для безработных, он контролировал в этом направлении финансовую деятельность упомянутого лавника. Именно от него Иваницкий и узнал, что лодзинские организации «Чэр-воны Штандар» и «Свобода Трудящихся» стоят на пути объединения в единую организацию, но этому противится рабочий комитет организации «Дер Штерн». В этой связи руководитель «Свободы Трудящихся» Берг намерен вступить в переговоры с председателем комитета организации «Дер Штерн» Натанзоном. Вслед за этим Иваницкий подал Розенбауму список из 15–20 лиц интеллигентных профессий, желающих войти в члены организации «Свобода Трудящихся». Среди них значились медики-врачи Гольд, Гляуберманн, адвокат Лискер и др.

Новые моменты в информации Иваницкого показались Розенбауму достаточно многообещающими, чтобы поощрить его. Он сразу же вручил ему 100 злотых под расписку и пообещал через несколько дней представить в госполицию его кандидатуру для утверждения в качестве штатного агента.

Встреча Розенбаума с Курнатовичем и Иваницким уже подходила к концу, когда в гостиничный номер вошел Грапп с небольшой, как он выразился, «новостью». «Сегодня я был в редакции газеты «Дэр Лодзинэр Тог», где председатель нашей организации «Дер Штерн» Натанзон предложил мне мандат для участия в объединительном собрании 3 марта. Когда он обратился к рабочим с вопросом о том, поддерживают они мою кандидатуру или нет, то последние в один голос заявили: «Пусть идет нашим делегатом, мы его знаем». После этого к Натанзону зашел председатель организации «Свобода Трудящихся» Борух Берг. О чем они говорили я не слышал, так как оба вышли в соседнее помещение». За эту новую информацию и Граппу импрессарио выдал 100 злотых под расписку. Прощаясь с агентами, он вместе с выдачей заданий предложил каждому из них «на дорожку» по рюмке водки, заявив при этом, что через полтора часа выезжает в Варшаву.

Приехав на следующий день в Варшаву, Розенбаум подробно доложил Корвин-Пиотровскому обо всем, что сделано в Лодзи. Просматривая списки лиц, заподозренных в прокоммунистических настроениях, полковник обратил внимание доверенного лица на то, что 80 % из них были евреями, а остальные — поляками. Вместе с этим, он подчеркнул и такую местную особенность: на фабриках Лодзи одну пятую часть рабочих составляют немецкие рабочие, но ни один из них не принадлежит ни к одной из выявленных организаций. Что касается польских антикоммунистических организаций, то здесь, несомненно, выделяется эндеция во главе с адвокатом Ковальским, близким другом Романа Дмовского — родоначальника этого движения. «Впрочем, эндеция — это вне нашей компетенции», — заявил Корвин-Пиотровский и тут же сообщил, что им получено из Радома от Горжевского весьма ценное донесение, подтверждающее наличие связей между рабочими организациями Радома и Лодзи. Последнее означало, что Розенбауму необходимо срочно быть в Радоме.

В гостиницу к Розенбауму Горжевский заявился где-то около полуночи и с удовлетворением сообщил, что благодаря доверчивым отношениям с Давидом Гурвичем ему далось получить от него не только приглашение на объединительное собрание, но и познакомиться с лодзинскими делегатами (Авербухом — от «Чэрвоно-го Штандара» и Глузманом — от «Свободного Рабочего»), невольно проинформировавших его об уже состоявшемся пару дней назад объединении их организаций и об переговорах по этому вопросу между «Свободой Трудящихся» и «Дер Штерн». Они разъяснили также порядок участия представителей Радома на объединительном собрании в Лодзи на Балуте. На сегодняшнем заседании, а именно оттуда заявился с запозданием Горжевский, присутствовал также курьер из Лодзи Хаим Цедерман. На этом заседании было решено, что делегатами от радомских рабочих комитетов на объединительном собрании в Лодзи примут участие следующие представители: Давид Гурвич, Лея Голевчинер («Свобода Трудящихся»), Клеменс Клетневский, Иосиф Горжевский («Свободный Рабочий»). На внесении кандидатуры Горжевского в состав радомской делегации особенно настаивал Давид Гурвич. В конце заседания было составлено соответствующее постановление и вручено курьеру из Лодзи Цедерману, которому предстояло еще посетить собрания в Люблине и Ченстохове. Поздравив Горжевс-кого с достижением поставленной цели, ибо попасть в делегаты было не столь простым делом, как это может показаться на первый взгляд, Розенбаум вручил ему в качестве поощрительной премии 200 злотых. На этом агенты расстались, а утром почти не спавший и разбитый Розенбаум выехал в Кельцы. Там, сказавшись больным, он сдал все административно-театральные дела своему помощнику Роберту Рейху и в тот же день выехал в Люблин.

Приехав в Люблин, Розенбаум первым делом отправился на квартиру Чеслава Чайковского, которого он застал дома одного (жена вышла к соседке, и он ждал с минуты на минуту ее возвращения), но уже собравшегося идти по делам сыска к Дмуховскому и Раевскому. Решив не мешать его планам, импрессарио назначил на вечер у себя в гостинице встречу с Чайковским и его ближайшими помощниками, а сам пошел по своим театрально-гастрольным делам.

Вечером разговор между Розенбаумом и Чайковским свелся в общих чертах к следующему. Чеслав Чайковский: «На авиационном заводе мне удалось завязать близкие отношения со старшим мастером токарного цеха Леоном Квасневским. Знаю я его давно как человека социалистического направления мыслей и как члена ППС. Пригласил я его к себе домой с помощью утешительницы всех униженных и оскорбленных (при этом Чайковский весьма мастерски щелкнул себя по кадыку). Выпили, закусили и Леон разоткровенничался. Выяснилось, что он крайне недоволен существующим в стране порядком вещей, а потому как может, объединяет вокруг себя таких же обездоленных. И тут же признал, что ему удалось организовать на заводе ячейку организации «Свободный Рабочий». В ней, сказал он, пока 80 человек, но самый большой недостаток — это то, что организации не хватает людей, пользующихся доверием рабочих масс: «Вот если бы вы или Раевский с Дмуховским согласились бы войти в наш состав, — заметил Леон, — то тогда бы дело у нас пошло лучше. Вас как представителя рабочей конфликтной комиссии все на заводе знают и уважают, и если бы вы приняли участие в улучшении нашей судьбы, то наши рабочие пошли бы за вами, как утята за утками: давай, брат, вместе работать!». На что я выразил свое охотное согласие и вот уже несколько дней, образно говоря, ношу красный фрак революционера. Я знаю фамилии всех членов нашей заводской ячейки, список которых здесь вам и вручаю. В комитете нашем сейчас идут разговоры об объединении всех революционных организаций в одно целое. Раевского я также ввел в нашу ячейку, и мы начинаем только сейчас понимать, в какой опасности находится наше Отечество, а потому не пожалеем своих сил, чтобы искоренить эту мерзость».

Эмоции Чайковского передались и Иосифу Дмуховскому, который сообщил, что ему удалось также завязать дружеские отношения со многими рабочими частных фабрик города («Корона», «Металл», «Инвалид», «Цукер Любельски» и др.). С их помощью он познакомился со старшим мастером завода по изготовлению протезов Каролем Левандовским и мастером завода чистящих и моющих средств «Корона» Мандельштамом. Оба они являются на своих предприятиях активистами «Свободного Рабочего» и «Свободы Трудящихся». Со слов Мандельштама, организация «Свобода Трудящихся» насчитывает свыше 300 человек, а председателем ее комитета является химик-технолог завода Израиль Цедербаум, бывший львовский студент. Здесь со дня на день ждут прибытия курьера из Лодзи, занимающегося вопросом объединения организаций рабочих в Польше.

Ромуальд Раевский, будучи членом заводской ячейки «Свободного Рабочего», по поручению Чайковского выявлял прокоммунистические организации на других предприятиях города. Одной из таких ячеек «Свободного Рабочего» являлось объединение ремесленников, которое возглавлял частный сапожник Ян Дубейко. Здесь имелось около 50–60 членов. Сейчас идет работа по присоединению этой ячейки к нашей заводской организации. Другую прокоммунистическую организацию «Свобода Трудящихся» из числа рабочих городской бойни и местных больниц возглавляет портной-закройщик фирмы Витковского Мойша Блюменфельд. Эта организация входит в состав более крупной, руководимой упомянутым Израилем Цедербаумом. «Со слов Дубейко, — заметил Ромуальд, — я знаю, что в Люблине ожидается не сегодня-завтра приезд специальных курьеров».

Выслушав Чайковского и других агентов, Розенбаум отметил некоторую легковесность полученной ими информации, а потому настойчиво потребовал ее скорейшего углубления, имея в виду не только проникновение на объединительное собрание, готовящееся в Лодзи, но и на ежедневную работу на других предприятиях города, включая изучение положения дел на железной дороге.

26 февраля 1924 года импрессарио из Люблина поехал в Лодзь с заездом по дороге в Варшаву). Там, сообщив Корвин-Пиотровскому о новостях в Радоме и Люблине, Розенбаум никаких новых инструкций не получил, вероятно, в связи с очевидностью нацеленности всего внимания полиции на объединительное собрание рабочих в Лодзи. Единственным реальным полученным в Варшаве от полковника документом было медицинское свидетельство, подготовленное полковником по просьбе импрессарио для бюро Иодко-Наркевича о том, что в связи с воспалением толстой кишки он «должен быть подвергнут оперативному лечению, которое может продлиться до двух недель». Это свидетельство, разумеется, было фальшивым, ибо Розенбаум был вполне здоров, но только так, на его взгляд, можно было как-то оправдаться перед бюро за имевшие в последнее время место промахи в административно-театральной деятельности импрессарио. Как и ожидалось, Иодко-Наркевич с пониманием отнесся к медицинским проблемам Розенбаума: все формальности были улажены, и последний в ночь с 28 на 29 февраля (1924-й год был високосным — В.Ч.) выехал в Лодзь.

Первым, кого здесь повстречал Розенбаум, был Курнатович. Последний искренне признался, что надеялся увидеть импрессарио лишь завтра, т. е. 1 марта, а сегодня он может дать ему лишь самую общую информацию о ситуации в рабочих организациях города да передать свежий номер газеты «Чэрвоны Штандар». Розенбауму ничего не оставалось, как согласиться с оправданием и одновременно предложением Курнатовича — собраться всем местным агентам завтра вечером у него в номере. Попрощавшись с Курнатовичем, импрессарио взялся за чтение полученной газеты. В передовице он подчеркнул для себя строки со словами благодарности от имени руководства организации «Чэрвоны Штандар» в адрес Беньямина Винера «за проведеннную им работу по организации городских рабочих». В отделе хроники он обратил внимание на описание благотворительной деятельности зубного врача Визнера, проводившего бесплатное лечение низкооплачиваемых рабочих и сделавшего пожертвования в пользу «Чэрвоного Штандара» (через Беньямина Винера) в сумме 500 злотых. Розенбаум записал имя врача к себе в блокнот с целью наведения о нем справок у своих сотрудников. В этом же местном отделе было напечатано крупным шрифтом объявление, вносившее серьезные коррективы в организацию ближайшей разведывательной акции: «Ввиду того, что день, назначенный для собрания комитетов всех рабочих организаций, выпадает на пятницу, то таковой по просьбе рабочих-евреев переносится на вечер субботы». Текст этот, судя по всему рукой Курнатовича, уже был обведен красным карандашом. Итак, объединение назначено на 4 марта. А это значит, можно детально обдумать ситуацию, на что, как всегда, не хватает времени. С этими мыслями импрессарио необычно легко уснул.

На завтра в условленное время Курнатович, Грапп, Иваницкий и Анджеевский были у Розенбаума. С последним в списке агентов импрессарио еще никогда ранее не встречался, поэтому, представляя его, Курнатович коротко рассказал о нем: «Эмилиан Анджеевсий — по профессии механик (демонстратор картин) кинотеатра «Люкс», ему 37 лет, работает по этой специальности с 14-летнего возраста. Назначен в 1901 году учеником демонстратора фильмов в кинотеатре Ричарда Шремера в Киеве. В Лодзи живет и работает с 1919 года. До этого жил в России, где его отец был экономом, или управляющим, в имении знаменитого богача Терещенко в Таращанском уезде Киевской губернии. Учился вначале в киевском шестиклассном городском училище, потом в ремесленном училище, но последнего по причине внезапной смерти отца не окончил. Остался он с матерью и старшей сестрой. Мать устроилась птичницей в имении графини Браницкой под Белой Церковью, сестра была взята в горничные там же, а он в поисках себе пропитания попал в кинематограф Штремера на полное иждивение от хозяев с окладом в пять рублей в месяц. Здесь, благодаря управляющему Коренкову, он, попав в ученики к опытному мастеру кинематографа Константину Базарскому, и с помощью последнего вскоре стал настоящим киномехаником». Сказанное Курнатовичем со слов, вероятно, самого Анджеевского, последнего весьма удовлетворило, так как он в ходе своего представления Розенбауму несколько смущенно в знак согласия кивал головой. С интересом отнесся к характеристике Анджеевского и сам Розенбаум, поскольку как киевлянин хорошо помнил и Ричарда Штремера, и Николая Ивановича Коренкова, более того, как завсегдатай данного кинематографа он знал их лично. Поэтому он и предложил агенту-новичку первому отчитаться о проводимой им работе.

Эмилиан Анджеевский рассказал следующее: «В кино «Люкс» я работаю с 1919 года. Владелец заведения — Арон Левинсон. В последнее время я заметил, что к нам, в кинотеатр, особенно часто стал заходить Беньямин Винер, разговаривать с рабочими и служащими. Я стал к нему присматриваться, и понял, что он ведет революционную агитацию, причем не только у нас, в кинотеатре, но и среди тружеников других кинематографов. А их у нас в Лодзи и окрестностях (Балуты, Хойно, Зажево и Табианцы) где-то более тридцати, а на каждый кинотеатр минимально приходится по 3–4 человека служащих и по 5–6 человек рабочих, что в сумме дает свыше трехсот человек. Владельцы кинотеатров — все без исключения евреи. Надо иметь в виду также и то, что в районах расположения кинотеатров находятся городская бойня, еврейская больница, множество частных предприятий, занимающихся извозным ломовым промыслом, около ста пекарен… И везде имеются бедные, недовольные люди, ищущие возможности к протесту или защите. Как-то зашел ко мне знакомый механик из кинотеатра «Аврора» и стал меня уговаривать прийти на собрание работников всех кинотеатров, которое состоится в доме Марморштейна на Балутах. Там, дескать, будет выступать Винер о необходимости нам организоваться для улучшения нашего положения. Услышав фамилию Винера, я согласился и поддакнул, что действительно капитал давит из нас последние соки и еще что-то в этом же духе. Надо заметить, что Балуты — самое идеальное место для проведения подобных собраний: глухо, тихо, дома среди пустырей стоят редко; в летнее время бездомные здесь устраивают себе ночлеги, зимой же пусто, весной — грязь… Когда мы с приятелем пришли на это место, то там уже было около 150 местных рабочих, тихонько переговаривающихся друг с другом. Потом начал говорить Винер, а говорил он красиво, зажигательно, употребляя слова «революция», «эксплуатация», «социализм» и т. д. Все слушали, открыв рты, а когда оратор предложил записываться в организацию «Чэрвоны Штандар», то присутствующие единогласно поддержали этот призыв, некоторые даже вносили добровольные денежные пожертвования. Потом избрали состав комитета новообразовавшейся ячейки во главе с Винером. Избранному казначеем сразу же были переданы собранные только что деньги. Так возникла новая ячейка «Червоного Штан-дара» из работников кинематографии. Всего записались в нее вместе со мной 143 человека. При закрытии собрания Беньямин Винер поблагодарил всех собравшихся за поддержку и заявил о подчиненности образовавшейся ячейки главному городскому комитету во главе с Мейлихом Марморштейном. После чего стал раздавать участникам собрания номера газеты «Чэрвоны Штандар».

Вторым отчитывался о состоянии дел на своем участке Ян-Адольф Иваницкий: «Участок мой сложный. Во-первых, это бойня, находящаяся в ведомстве городского магистрата, с количеством штатных рабочих около 250 человек и около 30 человек сезонных наемных рабочих из числа ломовых извозчиков, нанимаемых частными поставщиками мяса. Во-вторых, это пекарни. Их в Лодзи вместе с пригородом насчитывается до 150, и все они перегружены работой, а это, немного-немало, более тысячи человек (рабочие-пекари и обслуга лавок). Большинство пекарен находится в руках евреев. Из общего их числа (150) имеется еще в центре города 12 пекарен турецких и 8 польских, остальные — еврейские. В-третьих, это еврейская больница в центре и ее отделения в других районах города. Исключая врачей, в них трудятся свыше 400 человек. Таким образом, под моим контролем находится свыше двух тысяч человек. Около половины из них состоят членами районной организации «Чэрвоны Штандар». Сегодня я узнал, что вечером состоится заседание комитетов двух ячеек этой организации: от кинематографа и от городских рабочих и служащих. На этом заседании будут присутствовать и представители главного комитета Беньямин Левенманн и Константин Кохановский. С помощью бухгалтера Берга у меня есть возможность попасть на это заседание».

Кароль Грапп доложил о том, что в последнее время в Лодзи по вопросу объединения организаций «Дер Штерн» и «Свобода Трудящихся» наметились некоторые разногласия: «в частности, наш председатель Нафтул Натанзон утверждает, что это объединение принесет больше вреда, чем пользы, так как возможна потеря контакта руководства со своими рабочими, а это может привести к проявлению революционного экстремизма… Одна положительная сторона, что материальные средства, столь нужные для нашей пропаганды, будут сосредоточены в одних руках — объединенного комитета».

Клеменс Курнатович, как бы суммируя сказанное его сотрудниками, заявил о том, что «в Лодзи на текущий момент имеется четыре прокоммунистические организации («Свободный Рабочий», «Свобода Трудящихся», «Чэрвоны Штандар», «Дер Штерн»). Самые крупные из них, располагающие ячейками в разных местах города, — это «Свободный Рабочий» и «Чэрвоны Штандар». Все главные деятели этих организаций, а также большинство рядовых членов и сочувствующих им, нам также известны. И если бы дело не шло о том, что планируемое коммунистами объединительное собрание, несомненно, выявит ряд новых деталей в их деятельности, а также организационные связи с другими населенными пунктами и предприятиями, то я считал бы настоящий момент самым удобным для принятия мер пресечения, так как всякое промедление только запутывает и осложняет дело разведки, а революционные организации только усиливает… Уже сегодня можно говорить о том, что на общем собрании комитетов будут присутствовать наши люди: я (при этом Курнатович показал имеющийся у него мандат - В.Ч.), Кароль Грапп и Ян-Адольф Иваницкий. Это позволяет составить более подробный доклад о распространении коммунизма в Лодзи».

Заслушав всех присутствующих, Розенбаум поставил перед агентами две задачи: «1) остающиеся до начала объединительного собрания дни использовать для углубления наших познаний о повестке дня собрания, о принимаемых мерах предосторожности со стороны его организаторов, а также о местах размещения и прибытия всех иногородних; 2) на самом собрании необходимо зафиксировать фамилии присутствующих, выступающих с речами и в прениях; после окончания собрания каждому в отдельности составить подробный письменный рапорт». Уже прощаясь с агентами, Розенбаум напомнил им о необходимости еще раз собраться у него вечером 3 марта, и уже попутно спросил у агентов, знают ли они имя Визнера? На что Иваницкий ответил, что этот зубной врач занесен им в список подозрительных лиц, но принадлежность его к какой-либо из левых организаций пока не зарегистрирована.

На следующий день в служебное время импрессарио отправился к шефу воеводского отдела госбезопасности генералу Яну Поплавскому. Он достаточно подробно рассказал ему о состоянии дел, включая сведения о подготовке к собранию 4 марта, передал ему последний номер газеты «Чэрвоны Штандар» а также списки членов одноименной организации. После этого шеф госбезопасности и доверенное лицо госполиции перешли к обсуждению самой операции, связанной с проведением коммунистами объединительного собрания. Розенбаум категорически не принял предложения генерала обеспечить патрулирование улицы Мяновского на Балутах агентами тайной полиции и постовыми наружной полиции, ибо это, по его мнению, несомненно, вызовет подозрительность у участников собрания, что может привести к его срыву. Генерал долго не хотел соглашаться с доводами Розенбаума, но в конце концов уступил ему со словами: «Может быть, вы и правы».

Было решено после обеда в субботу обеспечить дежурство агентов только на подходах к улице Мяновского, а также утроить дежурный состав наружной полиции в здании Балутского отдела полиции. Для поддержания связи между Поплавским и Розенбаумом, который должен будет находиться неподалеку от места проведения собрания, в его распоряжение выделялся специальный курьер. В ходе обсуждения операции было также условлено, что пока госполиции не станут известны результаты проведения собрания, аресты его участников производиться не будут. Команду об их начале можно будет давать лишь после соответствующего донесения Розенбаума.

Когда разбор операции практически завершился, выяснилось, что часть списков членов прокоммунистических организаций Лодзи находится в Варшаве у Корвин-Пиотровского. Генерал Поплав-ский в связи с этим позвонил по телефону полковнику, и в ходе этого разговора сообщил, что Розенбаум находится рядом с ним. После чего к телефону был приглашен импрессарио. В течение трех-пяти минут им с полковником удалось обговорить все детали операции, главная цель которой состояла в аресте всех членов революционных организаций, включая и участников собрания, но лишь после его завершения. Сказав, что все недостающие списки будут доставлены генералу спецкурьером, Корвин-Пиотровский сообщил также, что сам он приедет в Лодзь курьерским поездом, а потому к 12 часам дня у генерала должны обязательно собраться все принимающие участие в операции люди. Передав генералу содержание телефонного разговора с заместителем начальника госполиции, Розенбаум откланялся, пообещав 4 марта к 12 часам быть у него.

Из воеводского управления Розенбаум пошел в магистрат к Иваницкому, которого застал погруженным в свои служебные бумаги. Оторвав его на минуту от дел, импрессарио попросил его сразу же после работы быть у него в гостинице. Иваницкий ответил, что непременно прямо из магистрата приедет к нему (в 1920е годы в Польше все учреждения работали с 8 часов утра до трех часов дня без обеда — В.Ч.). Когда Розенбаум глянул на часы, то до назначенного времени оставалось еще полтора часа, и он решил идти пока прямо в гостиницу.

Здесь он застал приехавшего из Радома Иосифа Горжевского. Тут же, в фойе гостиницы, находился и приехавший из Люблина Чеслав Чайковский. Оказывается, оба прибыли сюда одним поездом. Разместив их как старых знакомых в ранее забронированном номере, чтобы они смогли привести себя после дороги в порядок, Розенбаум отправился в ресторан, где попросил приготовить столик на четыре персоны в отдельном кабинете. Через пару минут явился Иваницкий, и они оба прошли в кабинет, одновременно передав через официанта просьбу привести из 11-го номера гостиницы двух только что приехавших господ. В ожидании Горжевского и Чайковского импрессарио сказал Иваницкому, что очень рассчитывает на его помощь в подыскании ему помещения неподалеку от места собрания, где он мог бы находиться и поддерживать связь как со всеми агентами, так и с политполицией. Одним словом, пришли к выводу, что хозяева этого помещения должны быть людьми в полном смысле слова надежными… В это время в кабинет вошли Горжевский и Чайковский. Познакомив их с Иваницким, Розенбаум в ходе обеда продолжил прерванный разговор с Иваницким. При этом последний сказал, что вполне подходящее для операции помещение он знает. Это квартира его давнего приятеля, конторского служащего Альфреда Теодоровича, живущего на улице Мяновского, 22 в собственном доме. Семья его состоит из жены и троих детей, он является горячим поклонником Романа Дмовского и состоит членом «Стронництва Народового». Теодорович и его супруга — люди спокойные, тихие, но ответственные. Чтобы заслужить их симпатию и доверие, достаточно похвалить «эндецию» и поругать евреев. Если им сказать, для каких целей нужна на сутки их квартира, то они из патриотических побуждений, предоставят ее для Розенбаума и его связного совершенно бесплатно. «Дело не в деньгах, мы заплатим столько, сколько нужно, — сказал Розенбаум, и сразу же прибавил к сказанному. — Впрочем, вам виднее. Делайте, как хотите, лишь бы было нужное нам помещение».

Включившийся в разговор Горжевский сообщил, что из Радо-ма вместе с ним приехали Давид Гурвич, Клеменс Клетневский и Лея Головчинер. Все трое приглашали его ехать вместе с ними, но он отказался, сказав, что имеет в Лодзи замужнюю сестру и хочет с ней повидаться. Гурвич тем не менее попросил его зайти к нему завтра к 10 часам утра, и что он с Леей остановится у Бендеров по Пшенфельнянской улице, 20. Чайковский же сказал, что с ним из Люблина приехал Израиль Цедербаум, который прямо с вокзала поехал к своему приятелю Мейлаху Марморштейну.

На этом разговор был завершен, да и обед съеден. Необходимо было браться за дело. Иваницкий поехал к Теодоровичам, пообещав через пару часов приехать с ответом, а Розенбаум с Чайковским и Горжевским пошли отдохнуть в гостиницу. Вскоре, как и обещал, вернулся Иваницкий, подтвердивший, что с помещением все улажено так, как он и думал, и предложил Розенбауму поехать вместе с ним к Теодоровичам, чтобы представить его хозяевам. У Теодоровичей посидели за чаем пару часов, беседуя на самые разные темы. Люди эти оказались именно такими, как их охарактеризовал Иваницкий. Прощаясь с Теодоровичами, Розенбаум уже имел в своем блокноте свыше десяти фамилий лиц, заподозренных супругами в сочувствии к коммунизму. В большинстве случаев ими были их знакомые по месту жительства и службы: доктор Лещинер, провизор Рабинович… Расстались агенты с Теодоровичами как добрые и давние знакомые.

На следующий день, т. е. 3 марта 1924 года, уже ближе к вечеру, у Розенбаума в номере собрались его сотрудники — Курнатович, Грапп, Иваницкий, Анджеевский, Горжевский и Чайковский. Все шестеро имели мандаты на участие в объединительном собрании революционных организаций ЦПР. Говорили из них в ходе встречи только Курнатович и Горжевский. Курнатович, в частности, сообщил, что «Цедерману, который ездил курьером по городам промышленного района, поручено организовать охрану собрания и патрулирование на Балутах. Для этой цели были привлечены 15 рабочих с фабрики Шайблера — членов организации «Свободный Рабочий». Каждый из них знает свое место и что делать в случае опасности. Проверкой мандатов на право участия в собрании будет заниматься при входе в помещение сам Цедерман. В случае надобности выхода из помещения он же будет выдавать и соответствующие пропуска с номерами, соответствующими номерам мандатов. Пропуск без мандата, как и мандат без пропуска, не будут считаться действительными».

Горжевский, побывавший с утра у Гурвича, познакомился с Марморштейном, который сообщил ему о повестке дня собрания, включающей свыше десяти пунктов. После этой информации был рассмотрен вопрос о порядке поддержания связи агентов — участников собрания между собой, а также с Розенбаумом в доме Теодоровичей. При этом было решено, что через каждые три часа к нему будут приходить Иваницкий или Анджеевский (в зависимости от конкретной ситуации), а во время перерыва — Курнатович.

4 марта около 12 часов Розенбаум уже был в кабинете генерала Поплавского. Корвин-Пиотровского пока еще не было, и в ожидании его прибытия завязался разговор о том, что сделано за два последних дня как службой госбезопасности полиции, так и агентами во главе с Розенбаумом. После этого генерал познакомил импрессарио с курьером между ними на время операции — Мечиславом Янушевским. Оба договорились встретиться около шести вечера у дома Теодоровича. В это же время прибыл прямо с вокзала полковник Корвин-Пиотровский. Он передал генералу необходимые для проведения операции дополнительные списки, а затем попросил Розенбаума доложить о готовности к операции. Доклад Розенбаума полковник одобрил, как и все действия, предпринятые им, а потом сказал, что останется в Лодзи до вечера воскресенья. При этом генерал Поплавский предложил Корвин-Пиотровскому остановиться у него дома. Тот согласился и тут же, отпуская Розенбаума, сообщил ему о своем желании еще сегодня побывать на квартире Теодоровича как в точке, приближенной к главному объекту их внимания.

Придя в гостиницу, Розенбаум встретился с Чайковским и Горжевским, еще раз предупредил их о необходимости точного следования всем пунктам задания, в особенности тех, которые могут послужить материалом для дальнейшей разведки. Так прошло время до собрания.

Перед наступлением сумерек Розенбаум отправился на свой пост, т. е. на квартиру Теодоровичей. Те его уже ждали и сразу же усадили гостя за чай. Через минут пятнадцать сюда явился и связной генерала — Мечислав Янушевский. Около семи часов вечера, незадолго до начала собрания, к Розенбауму зашел Иваницкий с сообщением, что к началу собрания все готово, ждут лишь нескольких представителей местных организаций, и что из иногородних представителей, кроме уже известных, прибыли делегации из Домбровы Гурничей, Сосновца, Бендзина, Заверця, Ченстоховы, Кутно, Радомско, Петрокова, Калиша. Сказал также о том, что часа через два — два с половиной он или Анджеевский постараются проинформировать его о ходе собрания. Со слов Иваницкого, на съезд уже прибыли около 18 человек. Пока все идет спокойно, здание собрания не возбуждает внешне к себе никаких подозрений, так как декорировано зелеными гирляндами и бело-красными национальными флажками. Это сделано, по настоянию Марморштейна и Натанзона, для отвода глаз любопытных. Есть даже несколько рабочих с музыкальными инструментами (скрипка, бубен, аккордеон), чтобы в случае чего изобразить субботнее веселье.

Около десяти вечера вновь к Теодоровичам заскочил Иваницкий и, слегка задыхаясь от спешки, сообщил, что состоялись выборы президиума собрания: председатель — Марморштейн, его заместитель — Берг, члены — Винер и Натанзон. Председатель кратко, но с подъемом объяснил цель собрания и призвал всех присутствующих к объединению. Из иногородних делегатов уже выступили: председатель организации «Чэрвоны Штандар» из Домбровы Гур-ничей, объединяющей рабочих Сосновца, Бендина и Заверця, Петр Пршысмыцкий. В этой организации имеется, по словам выступавшего, около полутора тысяч организованных рабочих; делегат из Бендзина Гинзбург; делегат из Закруца — рабочий цементного завода «Высока» от организации «Свобода Трудящихся» — Болеслав Бродовский; из Сосновца от организации «Чэрвоны Штандар» старший мастер с шахты «Вулкан» (фамилию не разобрал) и от этой же организации — делегат из Домбровы Гурничей от рабочих металлургического завода «Гута Банкова» — Юзеф Плучек. Все выступавшие призывали присутствующих к объединению местных и региональных организаций в одно объединение или партию. После своих выступлений все делегаты, как правило, передавали председателю президиума списки членов своих организаций. Сказав обо всем этом, Иваницкий поспешил обратно на собрание. После этого Розенбаум послал находившегося при нем курьера к шефу госбезопасности с краткой информацией о ходе собрания, четко написанной на листке из блокнота за подписью «Антоний Ружа».

Часа через полтора курьер вернулся вместе с приехавшим в Лодзь Корвин-Пиотровским. Последний, уже ознакомившись с запиской Розенбаума, пришел сюда с твердым решением — немедленно по завершении собрания арестовать его участников и завладеть всеми списками членов этих организаций, а также документами собрания и его постановлениями. С этой целью он уже приказал около часу ночи оцепить полицейским кордоном весь район, а двор здания, где происходило собрание, в решающий момент должны занять силы политполиции. Второе кольцо оцепления всего Балута должны были обеспечить, по его плану, два батальона 48-го Петроковского пехотного полка. С этим он уехал, предупредив, что к часу ночи приедет обратно и что сам будет руководить операцией на месте.

Через несколько минут забежал Анджеевский, сообщивший, что выступления делегатов закончились и что вот-вот начнется обсуждение главного вопроса — об объединении всех организаций.

Около часу ночи вернулся полковник Корвин-Пиотровский и заявил, что Балуты окружаются солдатами 48-го полка и что из этой зоны никто не выйдет, ибо всякий подозрительный будет задержан. Сейчас, добавил он, генерал Поплавский, согласно уже имеющимся спискам, приступил к аресту лиц, заподозренных в антигосударственной деятельности. Со словами: «Лодзинская революционная зараза должна быть уничтожена» полковник начал беседу с Розенбаумом в свете поступившей к последнему информации о ходе нелегального собрания. В это время опять забежал Анджеевский, сообщивший, что начались прения по основному вопросу и что они носят очень острый характер, но можно надеяться, что часа через два собрание закончится. Сразу после этого Корвин-Пиотровский передал через Анджеевского приказ всем сотрудникам политразведки, присутствующим на собрании, покинуть его перед завершением и сразу же прибыть сюда, к Розенбауму. Анджеевский по-военному четко ответил: «Слушаю, господин полковник», и тотчас же побежал на собрание. Вслед за ним вышел из дома Корвин-Пиотровский, сказав Розенбауму, что пойдет посмотреть, как идет оцепление района. Минут через 30–40 он вернулся обратно, заявив, что «пехотинцы — молодцы, а полицейский отряд готов к выступлению».

Незадолго до этого к Теодоровичам пришел Курнатович, доложивший, что на собрании объявлен 20-минутный перерыв, заметно общее утомление в зале, и что вопрос об объединении прошел незначительным большинством голосов. Новое название объединенных организаций принято почти единогласно — «Чэрвоны Штандар». Еще предстоят выборы объединенного комитета новой организации, принятие постановления по этому вопросу и заключительное выступление председателя собрания. Курнатович сообщил также, что он дал распоряжение своим людям начать по одному, не вызывая подозрений, выходить из зала, как только слово для выступления будет предоставлено председателю президиума. В целом же у делегатов, по словам Курнатовича, «никакого беспокойства нет, рабочая охрана спокойна». С этим он опять ушел на собрание. Стал собирался на выход и Корвин-Пиотровский. Уже уходя, он сказал Розенбауму: «Я иду в комиссариат, до него — 15 минут ходу. Как только прибудет сюда первый наш сотрудник, немедленно высылайте ко мне курьера. Его приход будет равнозначен приказу о введении в действие отряда полицейской стражи…».

Приблизительно в начале второго часа ночи прибежал Горжевский и сказал, что минут через 40–50 можно ожидать окончания собрания. Рабочая охрана на улице уже снята и присутствует в зале собрания, и только у двух выходов со двора стоят рабочие-постовые: всего четыре человека. Получив это сообщение, Розенбаум тотчас же отправил Янушевского к полковнику. Где-то через час к Розенбауму стали по одному подходить его сотрудники. Курнатович явился последним. Войдя в дом, он возбужденно заявил, что полицейский отряд во главе с Корвин-Пиотровским без шума снял часовых у дверей дома Марморштейна и уже вошел в помещение, где проходило собрание, и что он выскочил оттуда в последнюю минуту: «Уверен, что делегаты будут не в состоянии что-нибудь предпринять, так как их уверенность в безопасности была полной, ибо представители охраны через каждые полчаса убеждали всех присутствующих, что снаружи все спокойно. Отряд полиции явился тогда, когда его совсем не ждали…».

Пока между агентами шел обмен впечатлениями о последних событиях ночи, явился усталый, но довольный полковник. Он пожал каждому из сотрудников руку и поблагодарил их за проделанную работу. Показывая на туго набитый портфель, Корвин-Пиотровский, заметил, что здесь у него находятся все захваченные на собрании материалы об «лодзинском очаге революции», а потом уже более спокойно обрисовал ситуацию: все участники собрания арестованы, скрыться никому не удалось, и они уже отправлены под конвоем солдат и конной полиции для временного содержания под стражей в военной тюрьме, находящейся здесь же, на Балутах. Полная ликвидация революционных групп в ЦПР, по его мнению, должна завершиться в течение нескольких дней.

Подозвав к себе Розенбаума, полковник устало улыбнулся и сказал: «Ну а теперь можно расходиться, однако прошу всех вас к 12 часам быть в политическом отделе госбезопасности при воеводском управлении».

На следующий день, т. е. 5 марта 1924 года, в назначенное время в воеводском управлении началось совещание по подведению итогов ночной операции. Открыл совещание Корвин-Пиотровский. Поблагодарив еще раз всех сотрудников во главе с Розенбаумом за работу, он вручил каждому из них по 500 злотых наградных. Столько же выписал агентам в чеках генерал Поплавский. Было также очевидно, что Анджеевский, Грапп и Иваницкий зачислены в число штатных агентов при Главном управлении госполиции в Варшаве с месячным окладом в 300 злотых. Всем им предлагалось явиться 10 марта к Корвин-Пиотровскому. Последний, к общему удовлетворению, заявил также о том, что списки членов прокоммунистических организаций, составленные в разное время агентами, почти полностью сходятся со списками, захваченными на собрании, а это является важным показателем добросовестного отношения всех собравшихся агентов к делу. К числу первоочередных задач он отнес выявление адресов «бунтовщиков», а затем сообщил, что их аресты продолжаются и продлятся до тех пор, пока они все до единого не будут под замком».

Далее началось обсуждение насущных задач в области политического сыска, а также мест использования каждого из агентов. Курнатовичу и Граппу полковник предложил пока оставаться в Лодзи, но в скором времени ожидается их перевод в Варшаву. Анджеевскому и Иваницкому он предложил также подумать о новом месте, где они лучше всего могли бы применять свой опыт. Чайковский и Горжевский оставались по-прежнему в Люблине и Радоме. Розенбауму было приказано оставаться в Лодзи с целью подготовки новой сети разведки в тесном взаимодействии с генералом Поплавским. Всем штатным агентам давалось право вербовки верных людей из рабочей среды за соответствующее вознаграждение. Все они должны были раз в декаду приезжать в Варшаву в Главное управление госполиции для отчета о своих делах. Командировочные расходы планировалось им оплачивать по прибытии (из расчета на второй класс билетов по железной дороге и 15 злотых в сутки). Время явки лодзинским агентам назначил и генерал Поплавский. Но вскоре совещание было закончено, и собравшиеся стали расходиться. В кабинете генерала остались лишь трое: сам генерал, Корвин-Пиотровский и Розенбаум. Между ними состоялся более доверительный разговор, касающийся не только характеристики деятельности каждого из агентов, но и в целом итогов ночной операции. В частности, полковник сообщил о том, что на собрании были арестованы 203 человека, в том числе все члены комитетов лодзинских организаций. Арестованы и все лица из списков тех, кто находился под подозрением. Сегодня ночью по месту их жительства будут проведены вторичные обыски с целью обнаружения компрометирующих этих людей материалов. Начатый полковником разговор продолжил генерал, сообщивший, что общее количество участников рабочих организаций в одной только Лодзи приближается к трем тысячам. «Самое примечательное, — с выражением напускного удивления добавил он, — состоит в том, что их комитеты на 99 процентов состоят из евреев, а в самих организациях процент евреев, во всяком случае, не меньше 60-ти. Думаю, что дня через три все эти тысячи будут под замком: держать их на свободе слишком опасно для государства».

Где — то спустя час начатый разговор был продолжен на квартире у генерала за обедом. Здесь Поплавский и Корвин-Пиотровский опять многократно как бы убеждали и себя, и Розенбаума, что «всю революционную работу на территории государства проводят исключительно евреи, являющиеся эмиссарами большевистской Москвы, от которой получают огромные деньги, доказательством чему являются найденные у евреев-комитетчиков большие суммы иностранной валюты в долларах». Других тем, имеющих отношение к политике, не поднималось.

После обеда Розенбаум, поблагодарив генерала за прием, а полковника — за приятную компанию, направился в гостиницу. Около семи часов вечера туда к нему стали подходить подчиненные ему агенты. Каждый из них принес с собой донесения, на основании которых импрессарио составил общее донесение о вчерашнем собрании. Затем разговор перешел на тему о создании новой сети сотрудников сыска, причем было решено оставить в ней тех из людей, которые были ранее привлечены к сотрудничеству Курнатовичем, и с которыми Розенбаум еще не встречался, а также добавить по его предложению еще четырех новых: Константина Кожуховского — старшего ткача фабрики Шайблера, Михаила Козакевича — рабочего по окраске тканей той же фабрики, Александра Леваневского — рабочего Зажевской мануфактуры, Зыгмунта Садовского — химика Видзевской мануфактуры. Последующая беседа в основном вращалась вокруг дальнейшей судьбы каждого из агентов. В частности, Иваницкий просил у Розенбаума протежировать его перед начальством для перевода во Влоцлавек, а Анджеевский — в Бельско (ранее австрийский Билитц), где у него имелись приятели на фабрике мануфактуры. Грапп выразил желание перебраться в Катовице, где на сталелитейном заводе работает его шурин Вернер Вредэ, и что он, Грапп, владея немецким языком, «на Гурном Шленске сможет принести большую пользу политической разведке, чем в Варшаве». Уже прощаясь, Розенбаум напомнил всем сотрудникам о необходимости завтра в назначенное время быть у генерала Поплавского.

На следующий день утром Розенбаум пошел к генералу, рассчитывая застать у него и Корвин-Пиотровского, но тот незадолго до этого уже уехал в Варшаву. Розенбаум доложил генералу о своем видении новой разведывательной сети в Лодзи и предложил новый состав агентуры. Просмотрев ее список, Поплавский заявил, что лично ему из числа представленных лиц, известны только Даниэль Гольмонт, Тадеуш Домбровский, Зенон Завадский, Зыгмунт Моравский, Григорий Возницкий; остальные фамилии ему неизвестны. При этом он высказал мнение о желательности сокращения этого списка из 15 человек до 10, мотивируя это тем, что «после нанесенного революционерам удара, они вряд ли захотят получить его во второй раз, а потому имеется возможность заподозренных в левых взглядах уже сажать под замок по одному и без всякого шума, а раз так все идет, то число агентов увеличивать не стоит…».

Розенбаум, разумеется, понял нажим генерала на последние слова, но тем не менее попросил у него разрешения высказать свое мнение по данному вопросу. Признав справедливость слов своего собеседника в отношении «сильного удара», нанесенного полицией по рабочему движению, он между тем заметил, что «нельзя и мысли допускать, что оставшиеся на свободе рабочие будут навечно подавлены в своих коммунистических настроениях. Пройдет время, и на смену арестованным придут новые люди, готовые на любые жертвы, поэтому на борьбу с революцией я смотрю несколько по-иному. Я видел русскую революцию, да и вы, господин генерал, служа в царской гвардейской кавалерии, видели то же самое, что и я. Разве не потворствовали революционерам ошибочные действия царского правительства, еще более вызывавшие своими непродуманными мерами ненависть к себе и государю всего народа. Нам, полякам, во избежание повторения этих ошибок, ни в коем случае нельзя терять бдительности и допустить, чтобы наша недавняя победа в Лодзи[21] обратилась в Пиррову победу. Нам надо не то что удвоить, а утроить силы политической разведки и еще глубже внедриться в среду враждебных нам элементов. Вот почему я настаиваю на сохранении в своем распоряжении всех заявленных сотрудников. Думаю, что они смогут, помимо всего прочего, объединить вокруг себя патриотическую и здоровую часть рабочих. Надо удержать ее от ухода в стан противника. Ведь если бы у нас не было опоры среди этой государственно-сознательной части лодзинских рабочих, то мы вряд ли бы достигли тех результатов, которые мы сегодня имеем».

Как это было и раньше, генерал не выразил прямо своего согласия с мнением доверенного лица госполиции, но в его поведении и словах («может быть вы и правы, судя по всему, ваша интуиция в рабочей среде вас до сих пор, кажется, не подводила») эта убежденность начинала чувствоваться достаточно определенно. После еще нескольких самых общих фраз генерал пожал Розенбауму руку, и тот вышел из кабинета.

Вечером того же дня в номер к Розенбауму пришел Курнатович в сопровождении вновь приглашенных к работе агентов из рабочих. Из их среды своим более-менее интеллигентным видом выделялись двое: Михаил Козакевич и Зигмунт Садовский. Из характеристики, данной им Курнатовичем, и ответов их на вопросы Розенбаума стало известно следующее. Михаилу Козакевичу было 35 лет, он уроженец бывшей Подольской губернии. Отец его, хотя был и крестьянского происхождения, сумел устроиться управляющим, или старшим экономом, в имении богатого помещика Мозарани неподалеку от Винницы. Прослужив здесь около 30 лет, старший Козакевич, оставив службу у помещика, стал заниматься своим хозяйством, завел плантации сахарной свеклы и стал ею снабжать соседние сахарные заводы. Дело он вел умело, а потому быстро разбогател. Сына Михаила он определил в Винницкое реальное училище, но последний по неспособности к науке учился плохо. Тогда отец, забрав мальчика оттуда, отправил его к сестре своей жены, муж которой работал ткачом на фабрике Циндля, известной своими тканями по всей России. Так, благодаря дяде, он с 14 лет начал учиться ткацкому ремеслу. Вскоре после этого старый Козакевич умер, а мать, продав хутор, приехала в Лодзь, где купила дом на улице Видзевской, 70, в котором она и поселилась вместе с сыном. В конце 1918 года мать умерла, а он пошел добровольцем в легионы Пилсудского. Участвовал в разоружении немцев и в изгнании их из Польши, а затем принимал участие в походе против большевиков, за что был награжден «Кшижем Валечных» («Крестом Храбрых»). В 1921 году был демобилизован из армии и с тех пор трудился ткачом на фабрике Шайблера. В среде рабочих пользовался уважением и доверием.

Зыгмунт Садовский, 32 года. Уроженец Лодзи. Работает на Видзевской мануфактуре с юных лет. За счет фирмы окончил в Лодзи двухгодичные курсы химиков по окраске тканей. Как опытный профессионал в своем деле пользуется уважением среди рабочих, часто бывает в качестве консультанта на других предприятиях отрасли, имеет широкие знакомства среди технической интеллигенции и рабочих. Ныне работает на фабрике Шайблера. Биографии других агентов друг от друга почти не отличались: начальная школа, с раннего возраста работа в цеху, на фабрике.

После общего знакомства все пришедшие к Розенбауму подтвердили свое желание работать в политразведке. Причем Михаил Козакевич заявил что к этой деятельности он «приступает не из материальных выгод, так как неплохо зарабатывает, да и от матери в наследство ему кое-что досталось, а берется за нее по убеждению, как враг всякого революционного движения и для подавления его он готов даже свои личные средства выложить из кармана». Остальные трое рабочих высказались приблизительно в таком же духе.

Назначив Михаила Козакевича старшим в новой группе агентов (последний с удовольствием принял на себя эту ответственность), Розенбаум сказал, что, кроме лиц, здесь присутствующих, в его подчинении будут находиться и люди, ранее работавшие с Курнатовичем: Гжегож Возницкий, Даниэль Гольмонт, Тадеуш Домбровский, Ежи Жолкевский, Збигнев Жолнеркевич, Зенон Завадский, Зигфрид Заремба и Зыгмунт Моравский. Оказалось при этом, что все эти лица хорошо известны Козакевичу. С учетом этого он сразу же заявил, что «хотел бы Жолкевского, Жолнеркевича и Зарем-бу, как любящих выпить, заменить рабочими более солидными, и за которых он готов головой поручиться…». К их числу он относил Ежи Грудня, Болеслава Добржаньского и Иосифа Ледницкого. Розенбаум выразил свое согласие с такой рокировкой среди агентов, не возражал против этого и Курнатович. В итоге импрессарио дал Курнатовичу распоряжение освободиться от услуг упомянутых Козакевичем агентов с выплатой им по 100 злотых под расписку, мотивируя этот расчет последними событиями, происходившими в Лодзи и начавшимся свертыванием политразведки из соображений уменьшения расходов. Он также попросил поблагодарить их за проведенную ими работу. Вслед за этим Розенбаум перешел к инструктажу нового пополнения в плане необходимого оформления документов, формы подачи сообщений, их периодичности, а также порядка связи, как с ним, так и с воеводским и варшавским начальством. Договорились, что о своем приезде в Лодзь Розенбаум будет сообщать по телефону на фабрику Шайблера Козакевичу, начиная со следующей фразы: «Пани Мария Закржевская просит зайти к ней (время)». Это будет означать, что он уже находится в гостинице.

Новый день для Розенбаума и Козакевича начался с визита к генералу Поплавскому. Тот одобрил план мероприятий, разработанный визитерами, и приказал Козакевичу еженедельно каждую субботу в 12 часов дня являться к нему с докладом о ходе политразведки и для получения инструкций. Генерал выписал ему и чек на 500 злотых на текущие служебные расходы на подотчет. После этого он потребовал, чтобы в первое же воскресенье, после окончания богослужения в костелах, Козакевич явился к нему со всеми новыми сотрудниками, так как он желает «не только с ними побеседовать, но и знать каждого из них в лицо». Генерал коротко поговорил с Михаилом Козакевичем о его жизни, политических взглядах, и выразил уверенность в том, что знание последним рабочей Лодзи «позволит ему внести посильный вклад в дело спасения Отчизны от еврейского социал-коммунизма». Обращаясь к Розенбауму, он поблагодарил его за раскрытие в Лодзи столь огромной антигосударственной организации, о чем он считает «своим долгом довести… до сведения маршала Пилсудского». На такой высокой ноте и закончилась разведывательная деятельность Эдуарда Розенбаума в Лодзи.

Перед отъездом в Варшаву Розенбаум устроил у себя в номере прощальный ужин, на который пригласил Курнатовича, Иваницкого и Козакевича. Несмотря на уговор — о политразведке ни слова, постепенно разговор у собравшихся все равно перешел в эту плоскость. Курнатовича интересовало, кому он должен сдать оставшиеся деньги с подотчета. Удовлетворившись ответом Розенбаума («это изложено в инструкции, выданной вам Корвин-Пиотровским»), он передал импрессарио расписки Жолкевского, Жол-неркевича и Зарембы о получении полного расчета за работу в сыске, заявив при этом, что все трое были очень довольны вознаграждением и выразили готовность, если потребуется, быть полезными политразведке. Козакевича волновал по неопытности вопрос о том, как распоряжаться деньгами, данными ему на сотрудников. На это Розенбаум ответил четко с учетом собственного опыта: «Размер вознаграждения зависит от характера и важности поручаемой работы, но, разумеется, нужно принимать во внимание материальное состояние данного сотрудника в момент выдачи ему тех или иных сумм. Кроме того, он (сотрудник) должен всегда чувствовать, что труд его оценивается справедливо, и тогда он будет ревностно относиться к своим обязанностям. Что до авансов за работу на будущее, то старайтесь их избегать, так как любая работа должна оплачиваться по существу, после ее выполнения. Авансы сотрудникам на расходы по службе давайте, сообразуясь с имеющейся у вас суммой подотчетных средств. Если она мала, составьте смету на необходимые расходы и при еженедельном докладе или в экстренном порядке смело идите к генералу Поплавскому и просите увеличить ваш собственный аванс… Одним словом, интересы дела должны быть превыше всего, а деньги под это всегда найдутся».

Иваницкий был заинтересован в подыскании своего человека при городском магистрате. О своих поисках в этом направлении он уже говорил Розенбауму, поэтому на сей раз он пришел в гостиницу со своим кандидатом на эту роль. Поскольку человек этот находился в вестибюле, то Иваницкий сбегал за ним и представил его Розенбауму. В ходе знакомства выяснилось, что кандидату в агенты Генриху Миклашевскому 28 лет, он уроженец Лодзи, окончил местное коммерческое училище, женат, работает в персональном отделе магистрата и ведает кадрами городских предприятий с 1921 года. Хорошо подобрал состав служащих большинства предприятий Лодзи, умеет находить подход к людям. Побеседовав ко — ротко с Миклашевским, Розенбаум решил зачислить его в сотрудники, подчинив по делам политразведки Михаилу Козакевичу. После этого разговоры перешли на темы достаточно отвлеченные и малозначимые. Той же ночью импрессарио выехал в Варшаву.

Утро 8 марта в столице уже традиционно началось для Розенбаума со встречи с Корвин-Пиотровским. Он достаточно подробно доложил ему о событиях в Лодзи, о своих действиях по организации здесь новой разведывательной сети, охарактеризовал Михаила Козакевича и его сотрудников. Полковник доклад и действия доверенного лица одобрил, после чего сообщил, «что на днях к двум с лишним тысячам арестованных в Лодзи добавилось около десяти тысяч арестов, произведенных по спискам лодзинского «исторического» собрания в Ченстохове и Кутно. Дано распоряжение сегодня же приступить к арестам в Люблине и Радоме, а также в Скаржиско и Демблине. Удар по противнику нанесен мощный. Генерал Розвадовский доволен твоей работой и приказал мне сразу же идти к нему с тобой, как только приедешь».

Через несколько минут оба уже сидели в кабинете шефа польской госполиции. В ходе беседы с Розенбаумом генерал расспрашивал его о деталях налаженного им сыска в Лодзи, хотя для всех присутствующих было ясно, что вся эта беседа не что иное как дань форме, протоколу. В конце беседы шеф госполиции сказал доверенному лицу то, что, вероятно, хотел сказать в самом ее начале: «Господин командор, совершенно искренне признаюсь, что я не нахожу слов для выражения вам своей благодарности за содеянное вами в Лодзи и других городах района. Одно обещаю, что о вашем деле я специально доложу маршалу Пилсудскому». Долго пожимая Розенбауму руку, генерал Розвадовский одновременно дал указание Корвин-Пиотровскому выписать для доверенного лица пять тысяч злотых в качестве награды за работу. После этого полковник повел Розенбаума в свой кабинет, выписал на его имя чек, позвонил кассиру и приказал ему принести выписанную сумму прямо в кабинет. Там же награжденный этот чек и подписал. В этом жесте и внимании к своей персоне было что-то, заставившее его быть более уверенным в своих силах и возможностях. Вместе с тем он понимал, что в данный момент он сознательно поддавался обыкновенным человеческим слабостям, но Розенбаум не противился этому.

Перед выходом от Корвин-Пиотровского последний с улыбкой обратился к Розенбауму: «А теперь два дня гуляй, а 10-го утром приходи сюда. Сегодня буду ждать тебя в опере, думаю, мы заслужили хороший ужин. И вот тебе паспарту на все столичные театры». Пропуск на все театральные спектакли (в него полковник вписал кличку агента «Антоний Ружа») Розенбаум взял скорее как свидетельство о росте его агентурного престижа, но не более того, так как театральная Варшава его хорошо знала как известного импрессарио, и хорошие места на всех спектаклях ему были гарантированы.

Утром 10 марта, согласно имевшейся договоренности, Розенбаум был принят полковником в своем кабинете. Эту встречу Корвин-Пиотровский начал с сообщения, что по распоряжению генерала Розвадовского ему как доверенному лицу предоставляется двухмесячный отдых от политразведки, но за это время он должен подобрать себе соответствующий ансамбль, театральную группу для гастролей и разведывательной деятельности в новых районах Польши. При этом полковник предложил доверенному лицу право воспользоваться помощью его бывших сотрудников. Розенбаум сразу же попросил о переводе в помощь ему Кароля Граппа в городе Катовице, Эмилиана Анджеевского в городе Бельско, а Иваницкого во Влоцлавеке. На эти просьбы Корвин-Пиотровский ответил согласием, от себя добавив, что Курнатовича немедленно переведет в Варшаву. Начатый разговор был продолжен за завтраком в казино госполиции. В ходе его полковник стал сетовать на технические трудности, связанные со следствием в отношении арестованных недавно лиц, а также предстоящего над ними суда. Как он заметил, все это дело после окончания следствия будет доложено маршалу Пилсудскому и уже по усмотрению его будет решено, куда передавать все дело — в гражданский или военный суд. Генерал Розвадовский в своем докладе намерен убеждать маршала о передаче виновных в компетенцию особой сессии военного суда.

Затем Корвин-Пиотровский поинтересовался, как Розенбаум намерен провести свой двухмесячный отдых от дел по разведке. И тот ответил, что большую часть этого времени он будет находиться вместе со своей труппой, но если ему как-то и удастся урвать для настоящего отдыха хотя бы две-три недели, то он таковые хотел бы провести…в госпитале или санатории для нервнобольных: «Сейчас, после всего происшедшего, я действительно устал и нравственно, и физически, а потому хотел бы немного ни о чем не думать и ничего не делать. Два года совмещения административно-театральной и разведывательной работы вымотали меня окончательно. В настоящее время мой ансамбль находится в Кельцах и Люблине, куда переехал уже без меня, и я в полном неведении, что там делается…». Полковник вполне сочувственно отнесся к ситуации Розенбаума, но тем не менее для большей убедительности дважды сказал ему, что от обязанностей импрессарио он его не только не освободит, но таковые прямо вменяет ему в обязанности, так как вывеска импрессарио для политразведки столь же нужна, как пища и воздух для всякого живого существа. «Единственное, что в данном случае я могу для тебя сделать, — заметил полковник, — так это устроить в хороший санаторий доктора Сонгайло в Вилянове под Варшавой. Это я тебе обещаю».

После завтрака оба в кабинете Корвин-Пиотровского участвовали в решении дальнейшей участи лодзинских и люблинских агентов. В ходе индивидуального собеседования было решено, что Кароль Грапп переедет в Катовице для работы по специальности в редакцию газеты «Дзенник Гурношленски» («Гурношленский дневник»). Его трудоустройством займется госполиция. Клеменс Курнатович дал свое согласие на переезд в Варшаву, Ян-Адольф Иваницкий на свой перевод во Влоцлавек. Он переводился в разряд штатных агентов, а потому дополнительно в сферу его деятельности по разведке включался и город Плоцк. О месте его новой работы в должности контролера в пароходном обществе «Вистула» с директором данного общества было уже договорено. Эмилиан Анджеевский согласился ехать в Бельско с правом самому приискать там себе работу. До момента трудоустройства ему было назначено дополнительное вознаграждение по 100 злотых в месяц. Он также переводился в штатные агенты. И Анджеевский, и Грапп с удовлетворением восприняли свой перевод опять в подчинение Розенбауму.

В отношении к прибывшему из Люблина Чеславу Чайковскому все оказалось несколько сложнее. Когда Корвин-Пиотровский задал ему вопрос: «Считает ли он возможной свою дальнейшую работу в Люблине, где в ближайшее время начнутся аресты?», то неожиданно для себя получил утвердительный ответ агента. Чайковский совершенно уверенно заявил что он как многолетний председатель конфликтной комиссии продолжает оставаться у люблинских рабочих вне подозрения, а потому он охотно и с пользой для дела будет продолжать начатую среди них работу, и здесь он вполне рассчитывает на успех. С этими доводами Корвин-Пиотровский вполне согласился, подчинив Чайковского непосредственно своему руководству в качестве штатного агента. Иосифу Горжевскому полковник предложил перевод в Варшаву для работы по специальности на электростанции, на что агент также охотно дал свое согласие.

После беседы с агентами Корвин-Пиотровский заговорил с Розенбаумом о его будущей работе в политразведке: «Думаю, дру-же, что после толкового отдыха и лечения ты ведь заскучаешь по привычной работе. А впереди тебя могут ожидать такие города как Катовице, Краков, Познань, Иновроцлав. Да и те, что поменьше, разве менее интересны? Взять, к примеру, соляные шахты Ве-лички. Впрочем, что это я тебе говорю обо всем этом как туристу или импрессарио, ведь ты же — разведчик, и в этом обличье стоишь немало. В предстоящей работе есть немало интересного. В городах Гурного Шленска, кроме рабочего движения, следует обратить внимание на националистические настроения среди тамошних немцев. В Бельскона «Союз еврейских торговцев», в Познани опять-таки те же немцы. Ну а кругом, как это в коммунистическом манифесте, — «бродит призрак коммунизма…». В общем, ты эту работу знаешь и, уверен, любишь. Инструктировать наперед тебя не собираюсь, так как учить ученого, это значит невольно делать из него дурака. Так что в отношении будущей работы тебе предоставляется полная свобода действий».

Воспользовавшись таким дружеским оборотом служебной беседы, Розенбаум не посчитал нужным как-то реагировать на сказанное полковником, а попросил разрешение идти на встречу с Граппом и Анджеевским для обсуждения работы в новом районе страны. В этом поступке доверенного лица Корвин-Пиотровский увидел не только согласие со сказанным, но и желание работать в нужном для разведки направлении. Беседа с агентами — потенциальными сотрудниками проходила в номере гостиницы «Бристоль», заказанном для Розенбаума самим Корвин-Пиотровским. Малость, но такая забота, пускай и небескорыстная, грела душу импрессарио.

Утро следующего дня началось с поиска подходящего гастрольного ансамбля в предполагаемом для разведки районе. Зайдя в театральное бюро Иодко-Наркевича, Розенбаум заявил ему, что завтра днем уезжает в Люблин к своему ансамблю и намерен с ним работать вплоть до завершения гастролей. При этом он добавил, что был бы очень признателен господину директору, если бы он подобрал для него ансамбль для турне по городам Катовице, Краков, Познань и др. Директор бюро с пониманием отнесся к этой просьбе и предложил для начала два ансамбля: тот, с которым Розенбаум уже работает, и труппу, включающую в себя магнетические и гипнотические сеансы Бен-Али, не исключая в последующем и другие варианты. Поблагодарив Иодко-Наркевича за понимание ситуации, Розенбаум откланялся и сказал, что планирует в очередной раз быть в Варшаве в 20-х числах марта.

Обедал Розенбаум по приглашению Корвин-Пиотровского в отдельном кабинете ресторана «Астория». В ходе обеда полковник посоветовал доверенному лицу, во избежание ненужных разговоров в ансамбле по поводу его частых отлучек, ни в Люблине, ни в других городах, за исключением Лодзи, в политразведку не вмешиваться. В Лодзи же ему было поручено проверить всю работу налаживаемой разведсети, и о результатах этой проверки он обязан сообщить непосредственно ему. «Последнее не означает, — добавил, оглядываясь по привычке по сторонам, полковник, — что я не доверяю генералу Поплавскому. Генерал прекрасный военный, человек высшего света, во всех своих общественных и служебных делах личность уважаемая и безупречная…, но в политразведке он не имеет необходимого чутья, а потому слабо в ней ориентируется». Посчитав неприличным пускаться в разговоры о вышестоящих чинах, Розенбаум доложил шефу об итогах беседы со своими сотрудниками и директором театрального бюро, а потом сразу перешел к тому, что его волновало: «В Кутно у меня сейчас находится в неопределенном положении приглашенный там мною сотрудник из числа рабочих литейного завода «Фэтке» некто Вильгельм Вернер. Я хочу ознакомиться, как он справляется с данным ему поручением, и если таковая работа окажется на уровне, то хочу его иметь в резерве на будущее время. Быть может, он мне пригодится в Познани, откуда, если не ошибаюсь, он родом». Это предложение полковник одобрил.

Когда служебная тематика оказалась исчерпанной, к их столику, как бы почувствовав это, подошел популярный в ту пору писатель Корнелий Макушинский[22]. Будучи слегка навеселе, он наклонился над сидящим Корвин-Пиотровским и с юмором спросил: «А что, господин полковник, это правда, что и у нас в Лодзи завелась Большевия?» (так в ту пору в высоких кабинетах Польши называли СССР — В.Ч.). Этот вопрос Корвин-Пиотровский обошел молчанием и лишь недовольно буркнул: «Еврейская работа». Розенбаум про себя одобрил поступок полковника, но лично воздержался от комментариев, ибо знал Макушинского как сотрудника ряда столичных газет правого направления, автора не только театрально-критических обзоров, но и хлесткого писателя-сатирика. По-видимому, по этой же причине не стал вступать с писателем в диалог и Корвин-Пиотровский. Вечером импрессарио выехал к своему ансамблю в Люблин.

До начала спектаклей в Лодзи Розенбаум никакой политразведкой не занимался. Приехав сюда в первых числах апреля 1924 года, он сразу же связался по телефону с Михаилом Козакевичем. Тот доложил, что на его фабрике Шайблера «никаких попыток организации рабочих не замечено. Фабрика быстро восполнила дефицит в рабочих, работает в две смены, брожения умов среди рабочих не замечено. Попытки подозрительных элементов устроиться здесь на работу были предотвращены. При обыске у некоторых из них «была найдена коммунистическая литература, экземляры старой газеты «Чэрвоны Штандар», а у нескольких евреев — московские русские газеты». По донесению Генриха Миклашевского среди рабочих и служащих городских скотобоен и еврейской больницы была предпринята попытка создания нелегальной ячейки левого толка, но благодаря бдительности полиции ее удалось сорвать. Около 20 рабочих во главе с медицинской сестрой больницы Элей Эпштейн взяты под стражу. Эпштейн, местная уроженка, в 1 922 году вернулась в Лодзь из Большевии. При ней во время обыска было найдено много брошюр коммунистического направления на польском языке, фотографии Маркса и Энгельса, а также несколько экземпляров известного сочинения К.Маркса «Капитал». Так что сотрудники наши работают. Особых замечаний к ним нет. Особой старательностью отличается химик Видзевский мануфактуры Зыгмунт Садовский».

Выслушав информацию Козакевича, импрессарио вручил ему контромарку в театр на две особы и предложил сразу же после спектакля явиться к нему в гостиницу, а сам отправился в воеводский отдел госбезопасности. Генерал Поплавский встретил Розенбаума особенно любезно, подчеркнув, что он «еще раз убедился в правильности взгляда на увеличение сети сотрудников в городе, так как Лодзь в революционном отношении представляет действующий вулкан. Даже после известных массовых арестов нам пришлось взять только в последнее время под стражу около двухсот человек…». При этом генерал предложил осмотреть массу компрометирующих арестованных лиц материалов. После беглого просмотра их генерал спросил Розенбаума: «Ну что, как вам это нравиться?». На это последний ответил: «Конечно же, нынешнее положение вещей мне совсем не по вкусу, но одно удовлетворяет меня — это то, что я не ошибся в своих прогнозах о необходимости увеличения числа сотрудников, и то, что последние устраивают вас своей работой». «Да, это толковые люди, особенно Козакевич и Садовский», — заметил генерал. И тут же спросил собеседника, как долго он собирается оставаться в Лодзи. Розенбаум ответил, что собирается быть в городе до конца гастролей ансамбля и пригласил Поплавского «сделать честь ему и всей труппе своим посещением театра». На прощание генерал сказал, что завтра обязательно будет с женой в театре, и в свою очередь пригласил импрессарио к себе в воскресенье на домашний обед.

В тот же день после спектакля Розенбаум беседовал у себя в номере с Козакевичем и Садовским об общем состоянии дел в Лодзи. Ему хотелось послушать Садовского, якобы отличавшегося аналитическим мышлением. Последний, в частности, заметил, что в последние пять-семь дней среди рабочих города и предместий заметна какая-то нервозность, неуверенность в себе и даже боязнь. Это особенно заметно среди еврейского населения городских окраин. Есть основание считать, что центр прокоммунистического движения начал перемещаться с окраин, из фабрично-заводских предместий в центр города, где докопаться до нитей управления этим движением гораздо сложнее, чем на производстве, где каждый рабочий на виду и всем известен. «Должен заметить, — продолжил Садовский, — что главными руководителями и инспекторами революционного движения в городе, как и прежде, являются евреи».

Между тем подходило время отъезда Козакевича в Варшаву для встречи с Корвин-Пиотровским. После кратких наставлений импрессарио сотрудники распрощались. До приезда Козакевича ничего особенного для Розенбаума в Лодзи не наблюдалось, и он был поглощен театральным администрированием. Возвратившись из Варшавы, Михаил Козакевич привез ему письмо от полковника, в котором последний сообщал, что Козакевич произвел на него очень хорошее впечатление, так как в нем «чувствуется толковость, точность в высказывании своих мыслей и большой патриотизм». Все это позволило Корвин-Пиотровскому не только зачислить его в число штатных агентов, но и доверить ведение политразведки в Лодзи, изредка лишь контролируя его работу.

Во второй половине апреля, завершив гастроли в Лодзи, Розенбаум вместе с труппой прибыл в Кутно. Здесь он прежде всего поспешил повидаться со своим сотрудником Вильгельмом Вернером, который о политической ситуации в городе сообщил следующее: «Так случилось, что мой выход из больницы совпал с большими арестами на предприятиях города. Были арестованы более тысячи человек по подозрению в участии в коммунистическом движении. Однако, не знаю, по каким причинам, на свободе осталось еще много таких лиц, место которых в тюрьме. Их список я составил, большинство из записанных в него мне известны по их связям с организацией «Чэрвоны Штандар». Всех их я стараюсь держать в поле зрения, а с одним из них, столяром Шлемой Фридманом, даже вчера беседовал. С улыбкой на лице он сказал мне, естественно, считая меня членом организации «Чэрвоны Штандар», следующее: «Многих дельных людей позабирали, но самые толковые на свободе летают и делают наше дело…». При этих словах Вернер передал Розенбауму упомянутый список, содержавший 34 фамилии. Импрессарио поручил агенту продолжать дальнейшую слежку за подозрительными лицами, а сам решил на следующий день съездить в Варшаву к Корвин-Пиотровскому. Между Варшавой и Кутно курсировало в сутки немало поездов (езды до столицы было всего около трех часов), и это позволяло, выехав рано утром курьерским, к вечеру же свободно вернуться обратно.

Так Розенбаум и сделал, и на следующий день, еще до обеда, он уже был в кабинете полковника. Когда тот сравнил список Вернера со списком, лежавшим у него в папке, озаглавленной «Кутно», то был крайне удивлен тем, что лица, упомянутые в привезенном ему списке, еще не взяты под стражу, так как все фамилии, за исключением лишь нескольких лиц, были зафиксированы в списке при деле «Кутно». Поблагодарив Розенбаума за привезенные списки, он тотчас же распорядился по телефону об аресте еще находившихся на свободе лиц. На этом их короткая встреча закончилась, и импрессарио сразу же поехал в Кутно, куда прибыл задолго до начала спектакля.

На следующий день, поговорив с Вернером и заручившись его согласием на дальнейшую совместную работу в политразведке, Розенбаум предложил ему быть штатным агентом в Познани, на что последний охотно согласился, объяснив это следующим: «В Познани я учился своему мастерству, потом долгое время работал на чугунолитейном заводе, так что у меня там много знакомых в рабочей среде. Однако сразу хочу сказать, что в Познани революционного движения левого толка быть не должно, так как тамошний народ, включая рабочих, воспитаны больше в национально-католическом духе. Может там иметь место и немецкое национальное движение».

Желая сохранить Вернера для совместной работы, Розенбаум предложил ему приготовить две фотографии и быть готовым к отъезду завтра в качестве курьера в Варшаву с его донесением к полковнику. В этом рапорте имелись и оценка политической ситуации в Кутно («после дополнительных арестов здесь царит полное успокоение умов»), и просьба о зачислении Вернера штатным агентом со скорейшим направлением в Познань.

Следующим местом гастролей ансамбля был город Плоцк. Вся труппа изъявила желание ехать туда через Варшаву, а оттуда пароходом — уже в Плоцк. Розенбаум, естественно, этому не противился, так как ему предстояло подписание контракта с Иодко-Нар-кевичем на дальнейшие гастроли сроком до 15 сентября 1924 года. Таковой документ в Варшаве был подписан, и импрессарио тем самым обязывался выехать не позднее 1 июня 1 924 года в турне для подготовки выступлений своего ансамбля в новом районе страны. Кроме того, онг подписал контракт на организацию гастрольных сеансов мага-гипнотизера Бен-Али и концертного ансамбля в составе профессора Варшавской филармонии пианиста Урштейна, тенора Януша Крживицкого, скрипача-солиста Здислава Венявского, артистки Богуславы Боженской, виолончелиста Бруно Кульчицкого и лирической певицы Ванды Королевич (колоратурное сопрано).

Не мог обойти своим вниманием импрессарио и Корвина-Пиотровского, сообщив ему о подписанных контрактах и графике выступлений, начиная с 1 июля 1924 года в городах Краков, Бельско, Дзедзице, Катовице, Хожев, Живец, Величка, Познань, Инов-роцлав. При этом он пояснил, что если по делам политической разведки необходимо будет посетить города Мысловице и Бытом, то таковые могут быть заняты под сеансы Бен-Али. Вообще на сеансы Бен-Али он очень рассчитывал, полагая, что «проводимые им во время гипнотических сеансов эксперименты вызывают большой интерес не только у интеллигенции, но и у рабочих, что позволяет быстрее обычного войти с ними в более близкий контакт». На это соображение Розенбаума полковник отреагировал достаточно коротко: «Для вящей славы Отчизны, друже, все средства хороши». Импрессарио еще с гимназических лет был известен тот девиз, которым иезуиты прикрывали свои изуверства ради укрепления владычества папы римского, но в этой ситуации он не сумел на сказанное никак отреагировать и, наскоро попрощавшись, вышел.

Последующая работа в Плоцке, Влоцлавеке, Торуни, Быдгощи, Грудзендзе и Тщеве прошла для импрессарио впустую, ибо эти города в революционном отношении никакой опасности не представляли, а за немецким национальным движением бдительно следила местная как наружная, так и тайная полиция. Единственное, что можно было там считать заданием по политразведке, так это посещение Яна-Адольфа Иваницкого во Влоцлавеке. Судя по всему, он там скучал без работы, но вида особенно не показывал. Постепенно начинал нервничать от осознания своего безделия в разведке и Эдвард Ружицкий, но он все-таки верил в то, что всякая хандра — явление временное и преходящее.