История и повседневность в жизни агента пяти разведок Эдуарда Розенбаума: монография

Глава VIII. ПО СЛЕДАМ «СВОБОДНОГО РАБОЧЕГО»

Служба во главе польской речной военной флотилии в сочетании с активным участием в политическом сыске не могла не влиять негативно на выполнение Розенбаумом своих основных служебных обязанностей. Сидение «на двух стульях» плохо сказывалось и на моральном состоянии командора-агента. В конце концов 4 апреля 1922 года он был уволен со службы в запас чинов польского военно-морского флота (по польски — марынарки). Впоследствии в своих показаниях Розенбаум вынужден был признать, что причиной его увольнения были также «пьянство и упущения по службе». Данная «чистосердечность» в признании имела, судя по всему, и такой подтекст, как желание ослабить восприятие его как врага, офицера и командира из армии потенциального противника. Таким образом, вместе с увольнением из флота закончилось и сотрудничество его с II отделом польского генштаба.

Оставшись без службы, Розенбаум стал подумывать о приискании себе работы. В это время в Пинске находилась на гастролях виленская русская драматическая труппа Александра Николаевича Горяинова и Зинаиды Викентьевны Келчевской. Будучи завзятым театралом, в чем, несомненно, проявлялась материнская наследственность, майор запаса с удовольствием общался с актерами и руководством этой труппы. Как-то после одной из таких дружеских встреч Горяинов и Келчевская предложили Розенбауму быть у них передовым (импрессарио) по устройству их выступлений в городах «крэсов всходних». Это предложение он с удовольствием принял. В то время майор был одинок, не женат и его вполне удовлетворяла работа на колесах, тем более что звание офицера запаса, знакомства в полиции давали ему возможность достаточно легко получать разрешение у местных властей на постановку спектаклей. Известно, что русскому театру, особенно на крэсах, чинились польскими властями самые различные препятствия. И в таких ситуациях Розенбаум для труппы являлся просто спасителем и незаменимым человеком.

Как-то, прибыв для устройства спектаклей в Новогрудок, бывший в ту пору воеводским городом, Розенбаум как всегда пошел по кабинетам воеводского правления и в одном из них встретился с начальником местной политической полиции графом Евгением Корвин-Пиотровским. Этого человека Розенбаум знал еще с дореволюционной поры, когда последний служил штаб-ротмистром в лейб-гвардии Гродненском гусарском полку, а во время русско-германской войны был одним из адъютантов при ставке императора Николая II в Могилеве. Уже в независимой Польше старые приятели вновь встретились 19 ноября 1920 года в Варшаве, на балу в зале гостиницы «Бристоль», устроенном по случаю провозглашения Юзефа Пилсудского первым маршалом Польши. Вторая их встреча в Варшаве состоялась совершенно случайно в доме графини Барбары Браницкой, где давний друг Розенбаума был уже в форме офицера полиции. Из короткого разговора выяснилось, что Корвин-Пиотровский только что получил назначение на должность шефа политической полиции Новогрудского воеводства.

И вот новая встреча в Новогрудке. Следует заметить, что за внешне непринужденным обращением друг к другу на «ты» уже чувствовался некий официоз, разница в служебном и социальном положении давних приятелей. И тем не менее шеф полиции сразу же положительно разрешил все проблемы начинающего импрессарио, связанные с постановкой русских спектаклей на территории всего воеводства. После чего пригласил театрального импрессарио к себе домой, на обед. После обеда Корвин-Пиотровский сразу не отпустил Розенбаума в гостиницу, а предложил проехаться вместе с ним в управление, к себе в кабинет, на чашечку черного кофе. Когда кофе был подан, он, глядя в глаза старому приятелю, с улыбкой сказал: «Эдуард, я знаю, что ты работал со вторым отделом и политполицией. Почему бы нам не восстановить эти связи? Мы с тобой хорошо знаем друг друга и прекрасно понимаем, что грозит Польше, всем нам, если здесь, как и в России, возьмут верх коммунисты. При твоей нынешней деятельности, работая с русской труппой, общаясь с русскими, а среди них немало зараженных коммунизмом, ты бы мог нам здорово помочь в раскрытии их враждебных по отношению к Польше замыслов. Одним словом, я надеюсь на твою помощь. Я снесусь в Пинске с Яцыничем, и когда ты приедешь сюда уже с труппой, мы это дело оформим. Ты, конечно же, не отказываешься?». На это обращение Розенбаум ответил полным согласием и в общих чертах, но в целом правдиво, обрисовал уровень своей работы прежде и с князем Святополк-Мирским, и с подполковником Яцыничем, естественно, обходя стороной то неприятное, что было в этом общении.

По окончании вполне дружеского разговора Корвин-Пиотровский сказал: «Когда приедешь сюда уже с труппой, то получишь у меня все необходимые инструкции и конкретные задания, а пока в общих чертах скажу так: наблюдай за русскими театралами и за русофильствующими евреями. Особенно — за последними, симпатизирующими Советам. Заводи с ними разговоры о русской культуре, искусстве и не бойся придавать этим беседам политический характер…».

Дней через десять в Новогрудке начались гастроли русской драматической труппы Горяинова и Келчевской. В ходе их, на второй или третий день, Корвин-Пиотровский повез Розенбаума в Варшаву для представления его шефу польской государственной полиции генералу Розвадовскому. В ходе этого представления Корвин-Пиотровский кратко остановился на службе Розенбаума в «двуйке», на его связях с Торуньской и Варшавской политполицией. Генерал Розвадовский поинтересовался прошлой и настоящей деятельностью агента и после его лаконичных ответов пожелал ему успехов «в нашей совместной работе». После чего, обратясь к Корвин-Пиотровскому, потребовал от него проведения всех формальностей, связанных с приемом Розенбаума в агенты тайной политполиции. При посредничестве графа в течение получаса все необходимое для этого было сделано: фотографирование, анкетирование с вручением «новому-старому» агенту личного знака № 143. ППР (Политическая Полиция Речи Посполитой) для ношения под лацканом пиджака или пальто, а также удостоверения личности (легитымации) сроком до 31 декабря 1923 года. Затем Корвин-Пиотровский и Розенбаум отправились в Министерство внутренних дел, где последнему была вручена так называемая концессия (разрешение) на право постановки его труппой театральных и концертных представлений по всей территории Польши сроком до 31 декабря 1925 года. Разрешение это было выдано на настоящее имя импрессарио — «Эдвард де Розенбаум (театральный псевдоним — Эдвард Ружицкий)». Что же касается тайного псевдонима агента тайной полиции, присвоенного Розенбауму еще раньше, то он был оставлен прежним — «Антоний Ружа».

На следующий день Розенбаум выехал для организации спектаклей в Слоним, а Корвин-Пиотровский — к себе в Новогрудок. Импрессарио постепенно втягивался в свою профессию. Для того чтобы расклеивать театральные афиши по городу необходимо было иметь на них печать «Союза военных инвалидов», за что необходимо было платить властям (в зависимости от размеров афиши) от 25 до 30 грошей. Улаживая эту формальность в слонимском «Союзе», Розенбаум услышал от его председателя (поручика польской армии в отставке), как бы между прочим, следующее суждение: «У нас и без ваших кацапов довольно большевиков; здесь все еврейство только и мечтает о России…». Ввиду такого оборота дела Розенбаум не мог не задержаться у председателя «Союза военных инвалидов», продолжив с ним тему о русофильских настрониях среди местного населения. В ходе беседы двух «польских патриотов» выяснилось, что центром таких прорусских настроений является в Слониме «Русское Благотворительное общество» (РБО)[14], председателем которого был бывший уездный инженер Михаил Ка-реев, проживающий по улице Костюшко, 6.

Узнав об этом, Розенбаум отдал афиши для расклейки желающим подработать инвалидам, а сам тотчас же отправился по указанному адресу. Инженер Кареев оказался весьма приятным и общительным человеком. Он с удовольствием согласился на рекламирование предстоящих гастролей труппы среди русского населения, добавив при этом, что и местное еврейство во главе с врачом Эфроном посильно поддержит русские спектакли. Вместе с Кареевым тут же был составлен текст приглашения (по-русски и по-польски) на предстоящие в городе гастроли. Он же рекомендовал Розенбауму разместить заказ на их исполнение не где-нибудь, а в частной типографии Арона Гана. Уже там, при выборе шрифта, заказчик познакомился со старшим наборщиком типографии Иосифом Лерманом. Прося его отпечатать приглашения на театральный вечер (в обмен на контрамарки на спектакли для всех наборщиков), Розенбаум условился, что такой обмен удобнее всего будет устроить в гостинице, где он остановился.

Вечером, часов около 22-х, в номер импрессарио пришел Лерман и принес готовый заказ. В ответ на такую любезность Розенбаум предложил ему выпить с ним в номере чайку и закусить. За чаем зашел разговор о русской драме, актерах труппы, ее репертуаре. Зная о нем из афиши, наборщик заметил, что в Слони-ме, на его взгляд, труппа будет иметь еще больший успех, если она поставит здесь пьесу «Дни нашей жизни» и драму Леонида Андреева «Рассказ о семи повешенных». Пообещав это пожелание-мнение учесть, Розенбаум поинтересовался истоками познаний Лермана в русской литературе, на что наборщик не без гордости ответил, что он окончил русскую гимназию в Немирове и несколько лет учился в Киевском университете, но «в силу независящих от него обстоятельств вынужден был его оставить и стать типографским рабочим». Получив такой неопределенный ответ, импрессарио не стал развивать его своими вопросами в сторону политики, посчитав более логичным перенести беседу на эту тему на другое время и этим самым еще больше усилить к себе доверие со стороны собеседника. На следующее утро Розенбаум выехал организовывать гастроли труппы в Зельве и Волковыске, после чего опять возвратился в Новогрудок, где труппа уже заканчивала свои гастроли и собиралась в Барановичи. Забежав к Корвин-Пиотровскому, он в устной форме поделился с ним информацией, почерпнутой в Слониме.

В Барановичах труппа дала 15 спектаклей и имела большой успех у публики. Большую поддержку русскому театру здесь оказывали: председатель «Русского Народного Объединения» (РНО), один из организаторов «Русского общества Молодежи» (РОМ) в Польше — Георгий Моллер (бывший офицер лейб-гвардии Атаманского казачьего полка) и популярный среди местных русских врач доктор Сцепуржинский. В 1930-е годы владелец имения Домашевичи Барановичского повета Г.А.Моллер в качестве члена Предсоборного собрания по организации Всепольского Поместного Собора прославился своими яркими обличительными речами в адрес польских властей за их гонения на православных и русских в Польше[15].

Из Барановичей Розенбаум вместе с труппой вновь возвратился в Слоним. 6 июня 1922 года первым спектаклем здесь шла пьеса Григория Григоровича «Казнь», как полагали многие — «коронный номер» З.В.Келчевской. В пьесе (скорее, мелодраме) не было никакой политики. В основу ее был положен человеческий конфликт между тягой к деньгам, «красивой жизни» и стремлением жить честно, не изменяя себе. Критики находили в пьесе массу недостатков (нагромождение «страшных эффектов», ходульность и подражательность), однако, несмотря на суждение специалистов, у зрителей пьеса имела успех. Один из критиков писал по поводу пьесы «Казнь» (за 25 лет ее просмотрели около 10 млн. зрителей), что «постановка эта долго будет нравиться публике, потому что она красочно радует глаза, волнует театральным подъемом и трогает благородством простых, но всегда близких массам чувств». И в Пинске, по соображениям Розенбаума, «Казнь» гарантировала будущие успехи труппе.

После упомянутого спектакля группа слонимских любителей русского искусства во главе с инженером Кареевым и доктором Эфроном пригласили Келчевскую, Горяинова и Розенбаума на ужин в лучший местный ресторан. За две недели пребывания труппы в Слониме почти на каждом спектакле ее бывали наборщики типографии Гана, а старший наборщик Лерман с контромарками от Розенбаума не пропустил ни одного ее спектакля. Особенно ему нравились спектакли по пьесам Леонида Андреева. После одного из таких спектаклей импрессарио познакомил Лермана с Горяиновым, другими артистами труппы. Особенно близко Лерман сошелся с артистом Иваном Данько, также бывшим студентом Киевского университета плюс прекрасным комиком и любителем недурно выпить… У Данько часто собирались на выпивку после спектаклей или в дни, свободные от таковых, Розенбаум и Лерман с друзьями. Из содержания разговоров об искусстве, чаще всего переходивших в политические споры, Розенбаум уверенно относил Данько по своим взглядам к социал-революционерам (коммунистов последний страшно не любил), а Лерман (это чувствовалось сразу) больше всего сочувствовал большевикам.

24 июня 1922 года, в день именин Данько, все приглашенные основательно подвыпили, и у публики развязались языки. Лерман, также любивший выпить, вдруг поднялся и провозгласил тост за здоровье дорогого именинника, «представителя искусства свободнейшей в мире страны — России». После небольшой паузы он многозначительно посмотрел на всех присутствующих и добавил: «Ничего, ничего, друзья, придет время и мы здесь также дождемся светлых дней». Отвечая на его тост, Данько вежливо поблагодарив за добрые пожелания, вместе с тем заметил, что «в Советской России нет никакой свободы, а есть только большевистский террор по отношению к своему народу, а поэтому ни о каком свободном русском искусстве здесь и говорить не приходится». Такой ответ артиста послужил поводом к более откровенному политическому разговору, в ходе которого Лерман, вероятно, в запальчивости сказал, что «только при коммунистическом обществе может быть достигнута свобода для рабочих и служителей искусства, и наш союз «Свободный Рабочий» в моем лице и моего друга Степанюка ради этой свободы готов на любые жертвы, вплоть до эшафота…».

Вечером следующего дня, после спектакля «Дни нашей жизни», к Ивану Данько, жившему на квартире у сапожника-еврея, пришли Лерман, Степанюк и Розенбаум. Степанюк оказался рабочим с землечерпалки на реке Щара. Из завязавшегося за столом разговора выяснилось, что Степанюк и Лерман как раз и являются организаторами слонимской ячейки «Свободного Рабочего», насчитывавшей в то время около сотни человек.

Последний гастрольный спектакль в Слониме состоялся 28 июня 1922 года, после чего вся труппа отправилась на шесть спектаклей в Зельву. После размещения здесь труппы Розенбаум, с согласия ее директора Горяинова, выехал в Новогрудок для организации предстоящих гастролей в других городах Гродненщины. Здесь у него состоялась продолжительная встреча с шефом политической полиции, в ходе которой Корвин-Пиотровский отметил, что Розенбаум «своим слонимским раскрытием значительно расширил нашу информированность о столь трудно уязвимой для нас организации на крэсах, как «Свободный Рабочий». В знак благодарности за полученную информацию шеф полиции вручил импрессарио вознаграждение в сумме 300 злотых. Злотые в это время только-только входили в оборот, и эта сумма показалась агенту вполне достойной. В заключение встречи Корвин-Пиотровский дал Розенбауму исчерпывающие инструкции по дальнейшему раскрытию ячеек «Свободного Рабочего» в других местах с учетом графика гастролей труппы, а что касается таковых в Слониме, то он заметил, что пока решено воздержаться от ареста ее организаторов, поручив за ними строгий надзор, «что, надо надеяться, приведет к раскрытию всей этой большевистской организации».

Почти весь июль русская труппа провела на отдыхе в Волко-выске. Это время использовалось артистами также для репетирования новых постановок театрального репертуара. В августе-сентябре труппа давала гастроли в Лиде и Вильно. Для Розенбаума это время было практически безрезультативным, и только в Гродно, где спектакли начались в октябре, ему удалось напасть на след наиболее крупной организации «Свободный Рабочий». Об ее ячейках на табачной фабрике Шерешевского и в типографии Лапина агент узнал, как это часто бывает, совершенно случайно. Как-то в антракте одного из гастрольных спектаклей в Гродненском городском театре Розенбаум повстречал своих давних приятелей: офицера русского флота, а затем чиновника магистрата Яна Петкевича и гродненского землевладельца Анатолия Матушинского, бывшего офицера 1-го уланского Креховецкого полка, уже находившегося в запасе. Обрадовались друг другу, выпили в буфете по рюмке перцовки, разговорились… Розенбаум пожаловался на обременительность для труппы и для него лично городского налога на спектакли и театральной аренды, доходивших иногда до четверти их заработка. Первым вызвался помочь актерам Матушинский, который пообещал Розенбауму познакомить его с лавником (хозяйственным чиновником) магистратуры Энштейном, в чьем ведении находились театральные налоги, а Петкевич в свою очередь взялся походатайствовать за труппу у президента города Рогалевича. В итоге в течение двух-трех дней налог на труппу с 25 процентов был уменьшен до 10. Дирекция труппы и актеры после этого не знали, как уж и благодарить импрессарио.

У кабинета лавника Энштейна Розенбаум познакомился с таким же, как и он, просителем — мастером табачной фабрики Шерешевского Мордухаем Цейтнером. Последний, узнав, что перед ними импрессарио труппы Горяинова, попросил у Розенбаума дать ему для рабочих его фабрики хотя бы несколько контрамарок. Тот, недолго думая, дал ему их шесть штук (без указания имени) для рабочих и одну именную на две особы (на Цейтнера). С этой поры мастер со своей женой стал бывать почти на каждом спектакле труппы, Так Розенбаум познакомился с супружеской четой Цейтнеров еще ближе.

В тот день шла пьеса «Павел I». Во время одного из антрактов галантный импрессарио пригласил Цейтнера с женой в буфет на рюмку водки, потом постепенно разговор пошел о пьесе, в ходе чего мастер стал жаловаться на то, что мизерный заработок делает для них недоступным не только театр, но и кино, и что он очень благодарен за себя и рабочих за выданные им импрессарио контрамарки. Этот разговор послужил поводом к тому, что отзывчивый Розенбаум стал расспрашивать фабричного мастера об условиях работы на фабрике и при этом выразил надежду, что «при монополизации табачного производства (в сейме в то время как раз обсуждался вопрос об этом — В.Ч.) условия их работы, несомненно, улучшаться и нещадная эксплуатация фабрикантами рабочих будет ослаблена». Разговор этот был мимолетным, а так как начинался третий акт, то любезный собеседник выразил лишь сожаление, что начатый разговор нельзя продолжить. После спектакля Розенбаум пригласил супругов вместе с ним поужинать и немного поболтать. Цейтнер тотчас же указал импрессарио на ближайший еврейский ресторан — кухмистерскую. Выразила удовлетворение по поводу принятого решения и миловидная его жена, сказавшая, что «ресторан этот, хотя и не первоклассный в Гродно, но фиш (фаршированная рыба, любимое еврейское блюдо — В.Ч.) готовится здесь замечательно». Розенбаум охотно поддакнул, вспомнив, что «фаршированная щука по-еврейски — это самая прекрасная закуска под русскую водку», заслужив этими словами уже полную симпатию со стороны супругов. Насколько глава семейства походил на интеллигента, настолько жена его была проста и непосредственна. Он был в возрасте 30–35 лет, а она 27-30-ти. Оба хорошо владели русским и польским языками, но друг к другу обращались по-еврейски и каждый раз извинялись за это перед Розенбаумом, на что тот вполне искренне отвечал: «Говорите, говорите. Я владею немецким языком, и если вы будете говорить не спеша, то и я все пойму». И в доказательство этого, ломая немецкий язык, сказал по-еврейски, на жаргоне, которому научился еще в Пинске от своего квартирного хозяина Абрама Арбуза, несколько самых простых фраз. Это произвело на супругов самое приятное впечатление, а после выпитой рюмки разговор пошел совсем легко. Затронув вопрос о положении евреев в Польше, Розенбаум с целью укрепить к себе еще большее доверие, стал выражать супругам свое полное сочувствие в их горьких сетованиях на жизнь, постепенно превращаясь в их глазах в настоящего юдофила. В результате это привело к тому, что Цейтнер, внезапно нахмурив свои лохматые брови, с негодованием произнес: «Евреи, к сожалению равноправны сегодня только в Советской России и отчасти в Палестине. В Америке же, хотя по закону мы и равноправны вместе с другими людьми, но и там бедняка-еврея душит проклятый капитал». Не желая сразу напирать на интересующий агента вопрос, он умело перевел разговор на общие темы, полагая более правильным отложить кульминацию его на более благоприятный случай. На прощание госпожа Цейтнер, мило улыбаясь импрессарио, сказала: «Послезавтра суббота, и если вы не побрезгуете, то приходите к нам в 12 часов дня на кухэн и цимес. Наш адрес: Школьная, 12, квартира 3». Розенбаум пообещал прийти, но при условии, если хозяйка разрешит ему принести с собой выпивку. Эти слова были произнесены с таким гусарским выражением лица, которому могли бы позавидовать многие актеры труппы. Контакт с Цейнтнерами был установлен.

На следующий день агент-импрессарио отправил Корвин-Пиотровскому шифрованное донесение: «Иду по следу. Срочно высылайте деньги на текущие расходы. Антоний Ружа. Адрес: Гродно, гостиница «Империал». А в субботу к назначенному времени Розенбаум в хорошем настроении отправился к своим новым знакомым, прихватив с собой две бутылки виноградной пейсаховой водки и бутылку ликера «Балевский». В доме у Цейтнеров Розенбаум застал одну хозяйку. По ее словам, муж вот-вот должен был вернуться. И действительно, минут через десять домой пришел Цейтнер с двумя своими приятелями: Либерманом и Лейзеровичем. Оба они были одного возраста с хозяином дома и, как потом оказалось, работали граверами в частной типографии Лапина. Хозяйка тотчас же позвала всех к столу, который накрыла, как в праздники, посредине комнаты и вскоре поставила на него фаршированную рыбу. Розенбаум достал спиртное.

Завязался общий разговор, незаметно перешедший на рабочий и еврейский вопросы. Из сказанного за столом у агента сложилось твердое мнение, что все его собеседники — в душе коммунисты, но, тем не менее, в интересах дела выразил им свое полное сочувствие, вручив новоприбывшим по контрамарке на две особы, с надписью на каждой «для рабочих типографии Лапина». Новым знакомым это очень пришлось по душе, а Цейтнер сразу стал расхваливать русскую труппу. Но тут поднялась хозяйка и сказала, обращаясь к Розенбауму: «А теперь я вас угощу нашим традиционным кухэном и цимесом». И с этими словами пошла на кухню. На нею последовал Либерман, и до агента долетела фраза, сказанная им там на жаргоне: «Он, мне кажется, хороший малый, как я еврей», и ответ хозяйки: «Этот человек с большим сердцем для нас, евреев». Через пару минут они вернулись в комнату, и жена Цейтнера поставила на стол обещанные кухэн и цимес — вкуснейшее блюдо со сладкой морковью. С удовольствием отведав его, Розенбаум взял бутылку пейсаховки, налил каждому по рюмке и провозгласил тост: «За здоровье милых хозяев и за лучшую долю гродненских рабочих». Здравица была с восторгом подхвачена, после чего к ее автору подошел Лейзерович, и протягивая руку сказал: «Если бы таких, как вы, было бы среди гоев (т. е.христиан — В.Ч.) больше, то жизнь евреев в Польше была иная. Но все равно, что бы ни случилось, жизнь евреев и всего рабочего класса здесь вскоре изменится к лучшему, и мы еще покажем нашу силу и единение. Да здравствует союз свободных рабочих!». Розенбаум снова налил в рюмки пейсаховки и, сочувствуя только что сказанному, произнес: «Это подлинное единение, когда несть ни эллинов, ни иудеев». И добавил: «Так выпьем за Свободу!». Все осушили рюмки и стали прощаться. Первым откланялся импрессарио, сославшись на то, что ему нужно к шести вечера открывать театральную кассу. На прощание он сказал: «Надеюсь всех вас видеть сегодня на спектакле. Будет знаменитая пьеса по Леониду Андрееву — «Рассказ о семи повешенных». Все пообещали быть, и Розенбаум ушел.

Вечером, как и было обещано, в театр пришли все владельцы контромарок, а после окончания спектакля по приглашению Розенбаума супруги Цейтнер, Либерман и Лейзерович дружно пошли в ресторан-кухмистерскую, где отдельный кабинет предусмотрительно был уже заказан импрессарио. Вначале разговор шел о пьесе, которая новым знакомым «сильно понравилась», затем Розенбаум перевел его на тему о положении рабочих, которым, как заметил он вскользь, «несомненно, следует организовываться в союзы». На это Либерман, тоном неслучайного в этом деле человека, ответил: «Легко сказать — организоваться: легальные профсоюзы ничего рабочему не дают, а независимость от произвола владельца грозит увольнением; сейчас же на место одного уволенного можно найти десяток желающих трудиться за бесценок. Думаю, что необходимо переустраивать весь государственный аппарат на социалистический лад, а для этого необходим подходящий момент, и к нему надо готовиться в кружках «Свободного Рабочего» — организации, центр которой находится в Лодзи. Эта организация выступает в поддержку не только промышленных рабочих, но и всех людей труда». «Вот возьмем вашу труппу, — сказал Либерман, обратившись к Розенбауму, — сегодня у вас сбор был хороший, а львиная доля дохода все равно попадет в карман директора. Не так ли?». И тут уже импрессарио самому пришлось рассказать об организации театрального дела, его трудностях, о нищенских заработках актеров. Цейтнер и Лейзерович со своими репликами тоже участвовали в разговоре, и только разрумянившаяся молодая жена Цейтнера думала с улыбкой о чем-то своем. В этот момент Розенбаум достал портмоне, вынул 25 злотых и передал их Либер-ману со словами: «Дорогой товарищ Либерман, примите от меня посильную лепту на организацию «Свободный Рабочий». Эта сумма небольшая, но в данное время она для меня все же нечто представляет». Последний принял эти деньги и серьезно спросил: «Даете ли вы это только как единовременную помощь, или вас можно считать нашим членом? Тогда я это дело оформлю?». Розенбаум попросил считать себя членом организации и вместо настоящего имени назвал свой театральный псевдоним — Эдвард Ружицкий. Все зааплодировали.

Такой поворот встречи вызвал необычайный подъем у всех присутствующих, вследствие чего Цейтнер высказал пожелание «познакомить товарища Ружицкого с нашим комитетом и официально ввести его в члены нашей ячейки». Либерман поддержал это предложение, и тут же нашли поручителей (рекомендующих) — Лейзеровича и Розу Цейтнер, работавшую сортировщицей в упаковочном цехе фабрики Шерешевского. В тот же вечер Розенбауму удалось узнать, что все присутствующие — члены КРПП (Коммунистической рабочей партии Польши), а также что «Свободный Рабочий» — это ее «воспитательная организация, или школа политической борьбы». Назывались тогда и имена ее гродненских руководителей — Антония Александровича и Шмуэля Шкляровского.

Оказалось, что секретарем местной ячейки был Лев Либерман. Около половины второго ночи стали расходиться. По настойчивому требованию товарищей расчет за ужин предлагалось сделать по-немецки, т. е. в равных долях, но «товарищ Ружицкий» с этим не согласился, мотивируя свое решение расплатиться за всех тем обстоятельством, что сам был инициатором этой встречи. «Ну а в следующий раз, друзья, — говорил он, — я совсем не против немецкого счета».

Днем позже в театр зашел довольный Цейтнер и сказал Розенбауму, что заседание комитета ячейки состоится завтра, в 19 часов, и что он за полчаса до этого зайдет за ним. 17 октября, ближе к вечеру, импрессарио заявил директору труппы Горяинову, что по случаю сильной головной боли на спектакле он присутствовать не будет, а пойдет к себе прилечь, и если ему полегчает, то к приему кассы он вернется, а пока просил свои обязанности на контроле возложить на свободного в этот день актера Курганова, с которым такая договоренность уже была. Директор не стал возражать.

Когда Розенбаум и Цейтнер пришли во флигель на Артиллерийской улице, 7, члены комитета «Свободного Рабочего» уже все были в сборе. Здесь вступающему сразу же дали подписать декларацию (заявление), подписи поручителей на ней уже были. Заседание по очереди вели Александрович и Шкляровский. На повестке дня были традиционные вопросы: прием в члены организации, текущие дела, отчет о работе за первую половину октября, связь с центром и разное. Среди находившихся на заседании десяти членов комитета трое были поляками, а семь — евреями. Когда дошла очередь до Розенбаума, ему предложили рассказать свою автобиографию, что он кратенько и сделал от имени многолетнего работника театра Ружицкого. Вопрос об избрании решался закрытым голосованием. После оглашения результатов баллотировки оказалось, что он прошел семью голосами «за», двумя — «против» и при одном воздержавшемся. Так Розенбаум стал членом гродненской ячейки «Свободного Рабочего».

Около десяти часов вечера собрание было закрыто. Новоизбранный член ячейки сразу же направился в театр к приему кассы, а Цейтнер пожелал посмотреть хотя бы последний акт пьесы. Шла «Ревность» Михаила Петровича Арцыбашева. По-видимому, Розенбаум находился после собрания в состоянии некоторого волнения, ибо кассирша заметила, что он не совсем в себе: «Что вы такой красный, как будто в огне, вы, верно, нездоровы?». Тот же в ответ лишь буркнул, что плохо себя чувствует, и стал принимать кассу. После спектакля в кассу заглянул Цейтнер и предложил Розенбауму зайти к нему домой, попить чаю. Он охотно согласился. Посидели, попили чайку, поговорили на общие темы и через полтора часа разошлись. Импрессарио сразу направился в гостиницу. Он действительно чувствовал себя скверно после пережитого дня, а потому написание своего очередного рапорта Корвин-Пиотровскому отложил на завтра.

Утро 18 октября ушло у Розенбаума на составление подробного шифрованного рапорта о своей работе в Гродно. После отправки его экспресс-почтой он походил по городу, а потом пошел в театр. Здесь вечером Розенбаум опять встретился с Цейтнерами и во время антракта поделился с ними сообщением, что впереди у него два дня отдыха в связи с отъездом части труппы в Сокулку. Цейтнер в ответ на это предложил побывать завтра на табачной фабрике, ознакомиться с производством и условиями труда рабочих. Судя по всему, организовать эту экскурсию старшему мастеру фабрики было не столь уж и сложно. Увиденное на фабрике (здесь они пробыли около часа) превзошло по своему ужасу все ожидания импрессарио. Рабочие здесь действительно бедствовали[16]. Вечером привычная компания решила собраться у Цейтнеров. Когда в назначенное время Розенбаум вошел в дом, Либерман и Лейзерович там уже лениво перебрасывались в карты. Поприветствовав их, импрессарио, отталкиваясь от свежих фабричных впечатлений, глубокомысленно заметил, что теперь он начинает понимать, почему среди членов комитета местной ячейки большинство — евреи; на табачке работали, прежде всего, они. На это откликнулся Лейзерович, заметивший, что «в Гродно вообще на фабриках евреев больше, чем христиан. Но это не значит, что это везде так. К примеру, в Чарной Вси, что по линии железной дороги Гродно — Белосток, на лесопильных предприятиях евреев нет совсем, но и там рабочие поддерживают организацию «Свободный Рабочий». А ячейку на лесопилке возглавляет потомственный польский рабочий Кароль Котлярчик». Для Розенбаума эта реплика была не пустым звуком.

Далее разговор пошел о путях пополнения фонда материальных и других средств, с помощью которого ячейка привлекала на свою сторону людей. Либерман объяснил, что в этой работе «Свободный Рабочий» прикрывается легальной рабочей организацией «Союз промышленных рабочих» и ее культурно-развлекательной секцией. «В этой секции, — объяснял он, — исключительно члены нашей ячейки. Они устраивают на фабрике танцы, любительские спектакли, концерты, а получаемые доходы идут на нужды нужных нам рабочих». Свои разъяснения Либерман закончил просьбой к Розенбауму: уговорить директора труппы А.Н.Горяинова часть сборов от благотворительного спектакля передавать в фонд культурной секции. Импрессарио, естественно, согласился, увидев в этом возможность больше узнать о том, как удается ячейке удерживать фабричных рабочих в поле своего влияния.

Последующие переговоры и встречи администрации труппы с рабочими, организация благотворительного вечера с постановкой «Ревизора» Н.В.Гоголя обеспечили перечисление в рабочий фонд ячейки небольшого количества средств, но организатор этой акции Розенбаум добился значительно большего, ибо ему стали известны имена других активистов «Свободного Рабочего» в Гродно: рабочие типографии Лапина Люциан Лисовский, Владислав Змигродс-кий, Анатолий Радомский, а также табачницы — Лея Липнер, Соня Серебрянная, Эля Эленбоген, Шейна Шредер, Габриэля Гольмонто-вич, Сузанна Зелинская, Елена Янковская, Екатерина Кетрик.

1 ноября, после успешно проведенного благотворительного вечера, устроители его пригласили Горяинова, Келчевскую., актеров Воронцевича, Ивасева, а также Розенбаума на прощальный ужин. На нем было высказано немало приятных слов в адрес русской труппы, все благодарили и ее передового (импрессарио). 2 ноября 1922 года он отправился дневным поездом в Белосток; труппа же должна была выехать туда же на следующий день. Приехав в Белосток, Розенбаум остановился в лучшей городской гостинице «Рыца», где два дня «отдыхал так, как мог»: пил и гулял. Спектакли русской труппы начались 4 ноября, а 5-го он получил телеграмму от Корвин-Пиотровского: «Встречай седьмого курьерский Евгений».

Действительно, 7 ноября прибыл курьерским из Варшавы Корвин-Пиотровский. Был он в непривычном для Розенбаума штатском платье и хорошем настроении. Сразу же поехали в «Рыцу». Комната Розенбаума находилась на четвертом этаже, а шефа полиции — на втором. Так как время было обеденное, Корвин-Пиотровский приказал прислуге подать в его номер обед на две персоны. Когда обед был подан и лакей ушел, он сказал, обращаясь к Розенбауму: «Выкладывай, друже, что у тебя сделано». Тот изложил все, что посчитал наиболее важным, но в конце признался, что письменном рапорте свежие события пока еще не освещены. «Все равно, молодец, а рапорт чтобы был утром готов, так как завтра я еду курьерским обратно в Варшаву. А теперь давай подкрепимся», — сказал шеф полиции, и оба с аппетитом принялись обедать. В ходе обеда Корвин-Пиотровский поинтересовался тем, как его друг-агент смотрит на свои дальнейшие действия в Гродно, и в ответ услышал следующее: «Я хотел бы пока оставить всех членов гродненской ячейки в покое, так как надеюсь с их помощью дойти до «клубка», т. е. до их центра в Лодзи. Но с нынешней труппой мне, вероятно, лучше расстаться, а взяться следует за «Музыкальные эскизы», которые сейчас под дирекцией Петра Леонидовича Зелинского и Ольги Александровны Строльской с большим успехом ставятся в Вильно. Насколько я знаю, они ищут администратора-импрессарио с готовой концессией. Затем же, глядя по обстоятельствам, можно будет взяться за представления «Польского опереточного состава» или «Оперы» с Грушинским во главе, в чем мне поможет Варшавское гастрольное бюро Бронислава Иодко-Наркевича. А дальше видно будет». Это заглядывание наперед не вызвало у шефа возражений.

На следующий день, утром, Розенбаум был представлен Корвин-Пиотровским начальнику Белостокской воеводской политполиции полковнику Демб-Бернацкому в качестве своего ближайшего сотрудника. Затем друзья поехали на вокзал, так как поезд шефа Новогрудской воеводской политполиции отходил на Варшаву в 12 часов 45 минут пополудни. 10 ноября Розенбаум получил вечером из столицы от Корвин-Пиотровского телеграмму: «Немедленно приезжай Варшаву. Бристоль 31. Евгений». По приезду Розенбаум остановился у своей двоюродной сестры Марии Змиевской, а затем, не мешкая, направился в гостиницу «Бристоль», в номер шефа. Корвин-Пиотровский встретил его словами: «Я тебя вызвал по приказу начальника Главного управления полиции генерала Розвадовского. Сегодня, как ты знаешь, «День Независимости». Не знаю, примет ли нас генерал сегодня. В два часа он должен быть на Мокотовском поле, где маршал Пилсудский будет производить смотр войск. На всякий случай я позвоню в бюро Главного управления». С этими словами он подошел к аппарату, но оттуда ответили, что «сегодня у генерала приема не будет». Таким образом, друзьям пришлось ждать завтрашнего дня. Чтобы не скучать, условились встретиться вечером на оперетке и разошлись. Этот варшавский вечер прошел достаточно скучно.

12 ноября 1922 года к 10 часам оба прибыли в Главное управление полиции. Генерала еще не было, и они стали ожидать его в приемной. Около 11 часов генерал стремительно прошел в свой кабинет, после чего ожидавших его тотчас же к нему пригласили. Генерал Розвадовский поздоровался за руку с приглашенными, предложил им усаживаться поудобнее, одновременно предлагая портсигар с папиросами. Выслушав краткую и деловую информацию Корвин-Пиотровского, а затем подробный отчет со всеми деталями Розенбаума, генерал, уточнив все моменты их видения состояния дел в Гродно, пришел к заключению: «Господа, с учетом ваших пожеланий, я дам распоряжение о тайной слежке за «Свободным Рабочим» в Гродно как со стороны городской политической полиции, так и воеводской в Белостоке». «А вы, — добавил он, обращаясь к Розенбауму, — действуйте в соответствии с вашими планами и оставайтесь по-прежнему в ведении полковника Корвин-Пиотровского». Поблагодарив обоих пожатием руки, генерал вручил агенту в качестве вознаграждения чек для получения в кассе управления 500 злотых. Из Варшавы домой Корвин-Пиотровский и Розенбаум возвращались вместе, в одном купе. В 4 часа ночи Розенбаум сошел с поезда в Белостоке, а шеф полиции поехал дальше.

В последних числах ноября Розенбаум закончил свою работу в русской драматической труппе А.Н.Горяинова и З.В.Келчевской, а в начале декабря, получив окончательный расчет, выехал в Вильно для встреч и переговоров с руководителями ансамбля русской оперетки и музыкальных эскизов Петром Леонидовичем Зелинским и Ольгой Александровной Строльской. Ансамбль этот в то время успешно работал в Вильно, имея контракт с лучшим в городе театром-кино «Гелиос», владельцами которого были А.Бороздин и Л.Крупич. Старый контракт заканчивался 15 декабря, и с этого времени, как было ранее договорено, Розенбаум должен был вступить в должность импрессарио нового ансамбля.

По дороге в Вильно Розенбаум заехал в Новогрудок к Корвин-Пиотровскому, при этом доложив ему, что за время пребывания в Белостоке им практически ничего не сделано, а также что он оставил русскую драму Горяинова, и сейчас едет принимать русский ансамбль Зелинского и Строльской, рассчитывая в дальнейшем с ними продолжить работу в восточных воеводствах Польши. Выслушав агента, шеф сосредоточил его внимание на том, чтобы разрабатываемый Розенбаумом маршрут гастролей затрагивал именно те города, где у него уже есть контакты с членами организации «Свободный Рабочий», мотивируя это тем, что «птички еще летают, но попасть в клетку они должны до того, как наберутся сил; упустишь момент, и справиться с ними будет сложно». Далее полковник сказал следующее: «Эдвард, в своих расходах, сопряженных с работой, ты сильно не зажимайся. Будут деньги на исходе, телеграфируй мне, и я немедленно переведу тебе нужную сумму. Приготовь мне к вечеру предполагаемый маршрут, мы его вместе обсудим, а завтра с дневным поездом ты сможешь ехать в Вильно. До станции Новоельня я дам тебе свою машину, так как узкоколейка зимой ненадежна. Итак, жду тебя вечером у себя дома с готовым планом маршрута».

Приготовив маршрут гастролей на 1923 год и составив объяснительную записку к нему, Розенбаум вечером отправился на квартиру к Корвин-Пиотровскому. Здесь оба пришли к окончательному утверждению плана сотрудничества на перспективу. После этого полковник дал своему агенту-импрессарио следующие указания: «1) в главных направлениях действовать в соответствии со старой инструкцией; 2) по приезде в Вильно откорректировать с Зелинским маршрут гастролей (с указанием сроков пребывания в каждом городе); 3) сообщить в Новогрудок о составе ансамбля Зелинского на фирменном бланке с подписями директора и импрессарио с тем, чтобы оказать содействие агенту при каждой регистрации паспортов артистов в воеводствах (шеф брал на себя улаживание этого вопроса в Главном управлении полиции — В.Ч.). Против фамилии каждого артиста должен быть указан документ, по которому он проживает в Польше (в то время для русских эмигрантов такими видами на жительство могли быть: нансеновский паспорт, 6-месячная карта пребывания и так называемая карта азиля, т. е. гостевая. Последняя, как и нансеновский паспорт, были документами бессрочными); 4) следить за настроениями актеров и публики; 5) наблюдать при заказе афиш и других рекламных материалов, не печатаются ли в этих типографиях антигосударственные издания: 6) отчет о расходовании средств за 1922 год сдать к 5 января 1923 года».

В Вильно Розенбаум сделал в течение двух дней все, что требовалось от него инструкцией. В маршрут гастролей, согласованный и уточненный с директором ансамбля, попали следующие города: Пинск, Несвиж, Новогрудок, Барановичи, Сарны, Костополь, Ровно, Кременец, Дубно, Луцк, Ковель, Брест, Белосток, Волковыск, Слоним, Лида, Гродно. Этот маршрут (вместе со списком состава труппы и уведомлением о выезде в Пинск) был оперативно отправлен шефу.

Устроив в Пинске в течение двух дней предстоящие здесь гастроли, Розенбаум решил навестить места своей былой службы. Тянуло его туда, разумеется, не стремление повидаться с сослуживцами, а прежде всего потребность разузнать, как там обретаются его былые компаньоны и можно ли будет на них в своих делах рассчитывать. На свое счастье, он сразу же встретился в порту с инженером-капитаном Шульцем и от него узнал, что токари Валь-ден и Лясота продолжают работать у него в мастерских, а Шиманский откомандирован в Брест на работы в крепостные артиллерийские мастерские.

Вечером Розенбаум отправился на квартиру к Вальдену и от него узнал следующее: в Пинске после его отъезда были арестованы среди рабочих Пинской флотилии, спичечной и фанерной фабрик около 50 человек[17]. Конечно, отдельные оставшиеся на свободе активисты потихоньку ведут организационную работу, но их раз-два и обчелся. Самый яркий из них — это рабочий со спичечной фабрики Арон Грицмахер. В тот же день увидеть Лясоту Розенбауму не удалось, ибо он после операции слепой кишки лежал в местной больнице.

От Вольдена Розенбаум пошел поужинать в «Клуб охотника», где застал своих старых знакомых: Болеслава Скирмунта, городского старосту Томашевича, судью Фальковского, доктора Рымшевича, коменданта Яцынича и др. Здесь в приятном общении он пробыл около трех часов и когда собрался уже уходить, то Яцынич весьма любезно спросил у него: «Где вы остановились?». И когда Розенбаум ответил, что остановился он на Портовой улице, в доме своего бывшего сослуживца капитана Суходольского, то комендант сказал: «Так значит нам по дороге». Вместе они прошли совсем немного, но этого расстояния вполне хватило, чтобы Розенбауму пришлось принять предложение Яцынича отобедать у него завтра в домашней обстановке.

В назначенное время агент уже был на квартире коменданта пинской полиции. В ожидании обеда в своем домашнем кабинете Яцынич завел разговор с Розенбаумом о необходимости сближения их усилий в деле искоренения «революционной заразы» в городе: «После вашего отъезда нам удалось расширить представления о реальной деятельности местной организации «Свободный Рабочий», были произведены новые аресты, и мы продолжаем работу в заданном направлении, выявляя в среде пропагандистов, преимущественно евреев. По всему видно, что Москва не жалеет средств на пропаганду и посылку сюда своих эмиссаров. Идея о всемирной пролетарской революции витает над нашими заводами и фабриками, а у нас с жидами цацкаются. Последние же массами под видом реэмигрантов, как уроженцы Польши, все прибывают и прибывают к нам; не понимаю, зачем только пускают сюда эту заразу? Когда увидитесь с Корвин-Пиотровским, передавайте ему привет, возможно, я еще обращусь к вам за помощью. А теперь идем обедать». За обедом в присутствии супруги коменданта служебных разговоров не велось. После обеда коллеги расстались. Вечером, уладив все вопросы, связанные с предварительной рекламой и прибытием в Пинск «Русской оперетки и музыкальных эскизов», администратор-импрессарио выехал в Несвиж.

Несвиж — городок небольшой, промышленности никакой, но и его труппе нельзя было миновать. Устроив здесь все театральные дела сразу же в день приезда, Розенбаум ночным поездом выехал в Барановичи, чтобы поставить этот городишко на очередь перед Новогрудком. В местной типографии Рубинштейна, заказывая рекламации, он познакомился с ее наборщиками и печатниками (так, на всякий случай) и утром выехал в Новогрудок. У Корвин-Пиотровского их непродолжительный служебный разговор был сведен к следующему: 1) «Пинск в политическом значении не трогать, так как там уже действует политполиция; 2) в Бресте встретиться с Шиманским и, в зависимости от сведений, полученных от него, войти в контакт с полковником Табачинским во II отделе; 3) маршрут менять только сообразно с продвижением успеха дела; 4) в Слониме обязательно связаться с Лерманом и Степанюком, предварительно предупредив начальника местной политполиции майора Тадеуша Добружинского». Уточнив некоторые детали этого задания, Корвин-Пиотровский на своей служебной машине довез агента до станции Новоельня для его дальнейшего следования поездом в Слоним.

Майор Добружинский проявил к Розенбауму как агенту варшавского уровня максимум внимания и пообещал последнему, что в своей работе он не встретит никаких неприятностей со стороны местных агентов: «Это — моя забота». Прощаясь, он попросил театрального деятеля о результатах своих встреч с Лерманом и Степа-нюком его уведомить. Зайдя в типографию, Розенбаум заказал анонс-рекламу о скором прибытии в город «Русской оперетки и музыкальных эскизов». При этом, выбирая образцы их и шрифт, он заговорщически шепнул Лерману, все время находящемуся рядом, о своем желании увидеться вечером с ним и Степанюком. Договорились, что они придут в центральную гостиницу, в номер импрессарио к 19 часам. Оба пришли туда без опоздания. Вначале разговор не клеился, полгода отчуждения сделали свое дело, усилив настороженность и неловкость, но звон рюмок и бульканье спиртного постепенно расшевелили собеседников. Вначале заговорили о том, где играла и играет русская труппа Горяинова и Келчевской и насколько успешно она гастролирует. Это позволило Розенбауму перевести разговор на тему о гродненских гастролях труппы. При этом он не преминул упомянуть о своих знакомствах с членами «Свободного Рабочего», о своей помощи ее фонду, показав письменную благодарность от рабочих за организацию в их пользу спектаклей. Говоря об этом и одновременно подливая водку в рюмки собеседникам, Розенбаум небезуспешно вызвал всю компанию на откровенность, а когда в ходе завязавшегося разговора он упомянул Цейтнера, Лейзеровича, Лисовского, Липнер и Котлярчика, то и Лерман и Степанюк в один голос сказали: «Да ведь вы знаете всех наших главных деятелей на крэсах». Тогда импрессарио был как бы вынужден раскрыться полностью, сообщив, озираясь по сторонам, что он сам является членом гродненской ячейки этой организации. С этого момента к Розенбауму со стороны его собеседников установилось полное доверие, вследствие чего Лерман и Степанюк признали, что хотя в Слониме эта организация и насчитывает около двухсот человек, но в материальном отношении она крайне слаба, а это сдерживает распространение ее влияния среди рабочих. Центральное же бюро в Лодзи, хотя в исключительных случаях и поддерживает организацию денежными средствами, но их поступает настолько мало, что даже о частичном удовлетворении нужд рабочих не может быть и речи: «Вот, к примеру, в октябре приезжал к нам из Лодзи член Центрального бюро (старший мастер по окраске тканей с фабрики Шайблера и Гросмана в Лодзи) товарищ Миттальштейн, у нас было общее собрание комитета, кое-что мы от него на агитационные нужды получили, а так доходов не имеем никаких».

В ответ на это Розенбаум с выражением крайнего удивления на лице недоуменно заметил: «Вы, вероятно, не видите, что вместе с нелегальной работой можно находить выход и там, где это вполне дозволяется властями. В Гродно, например, под прикрытием официального профсоюза действует культурно-развлекательная секция, сплошь состоящая из членов «Свободного Рабочего». Они устраивают самые разные местные увеселительные мероприятия, благотворительные спектакли, и это идет на нужды самых обездоленных людей». Услышав такие откровения, Лерман с чувством задетого самолюбия отметил: «В Гродно, вероятно, другая экономическая ситуация. Там более развитая промышленность, а потому и рабочие более сознательные. У нас же при проведении пропаганды надо постоянно быть начеку: есть такие рабочие, которые за злотувку готовы продать с головой и ногами каждого доброхота». Степанюк к сказанному добавил: «Люди у нас настолько запуганы, даже из числа членов организации, что зачастую не знаешь, с какой стороны к ним подойти. Большинство из них — местные белорусы, а они прекрасно помнят, какие репрессии обрушились на их головы, когда кое-кто из числа деятелей так называемого белорусского движения задумали организовать свой ресторан с игрой в лото, доходы от которого предназначались для беднейшего белорусского населения. Просуществовало это благотворительное заведение где-то полгода, а потом, несмотря на свою внешнюю лояльность и доходность, было властями закрыто. Организаторы заведения были арестованы, и о их судьбе никому до сих пор неизвестно». После небольшой паузы разговор был продолжен.

«Сейчас у нас на водном транспорте есть отдельные рабочие, заслуживающие внимания со стороны организации, но их не более 10–15 человек», — заметил Степанюк — «А у нас в типографии, — добавил Лерман, — сознательных рабочих также человек десять, но из них лишь трое — поляки, да и те так обременены семьями, что в партийный фонд от них ничего не получишь». При этом Степанюк и Лерман назвали еще около десятка фамилий, которые Розенбаум стремился накрепко запечатлить в своей памяти. «В среде железнодорожников нам очень помогает Кароль Квятковский, а среди ремесленников-единоличников сапожник Борух Брехман, но в целом приходится в основном нам тащить этот воз», — почти в один голос заявили Лерман и Степанюк.

Кончалась закуска, и Розенбаум хотел послать гостиничного лакея за новой, но друзья-рабочие дружно запротестовали, мотивируя свое «нет-нет» тем, что уже поздно и они должны идти. На прощание «рабочий от театра» вручил Лерману две десятизлотув-ки (банкнотами), сказав, что это от него и его «легкой руки» слонимской организации трудящихся. Прощаясь, все изо всей силы жали друг другу руки, как бы стремясь заверить самих себя в ценности совместно проведенного вечера. Уже в коридоре Розенбаум вдруг вспомнил, что он прежде всего импрессарио, а все остальное потом, и потому как никогда убедительно стал просить Лермана не подвести его с афишами, чтобы дать их во время для расклейки активистам общества инвалидов. Лерман пообещал все сделать так, как надо.

Сразу же после ухода рабочих Розенбаум по свежей памяти записал себе в блокнот все упомянутые ими фамилии, дабы чуть позднее назвать их в шифрованном адресе на имя Корвин-Пиотровского и для устной передачи майору Добружинскому. Спал импрессарио как никогда крепко, а поднявшись, не ощущал никакой усталости: занимался своей отчетностью, потом сбегал в типографию к инвалидам по поводу афиши, а в шесть часов вечера выехал в Волковыск. Правда, там ничего имеющего отношение к политике он не заметил.

После Волковыска импрессарио поехал в Брест. Пробегав весь день по делам ансамбля Зелинского, он уже под вечер отправился на Люблинскую, 2, где проживал токарь Шиманский. Придя к нему, Розенбаум застал дома только его жену, которая, смущаясь, сказала, что сама ожидает мужа с минуты на минуту. Для того чтобы как-то убить время, они беседовали о всякой всячине, потом о труппе Горяинова, о которой мадам Шиманская была довольно высокого мнения. В ходе ее восторженных откликов на эту тему импрессарио все-таки сумел дать ей понять, что на сей раз он приехал сюда с другой, уже опереточной, труппой. Так «минута на минуту» растянулась на целый час.

Пришедший с работы Шиманский визиту Розенбаума не уди — вился. Он быстро умылся и вместе с хозяйкой попросил гостя отобедать с ними. Несмотря на далеко не обеденное время, последний от этого предложения не отказался. С аппетитом поедая гороховый суп, Шиманский рассказывал: «Я теперь подчинен капитану Чернику — командиру 1-й батареи 3-го тяжелого артиллерийского полка. У нас здесь не совсем все благополучно, так как местным рабочим удалось установить связь с лодзинской организацией «Свободный Рабочий». На мой взгляд, все нити ведут в паровозное депо станции Брест. На водном транспорте, на Мухавце и на канале пока все спокойно. Я только позавчера доложил об этом капитану Чернику, но дал ли он ход этому делу, я не знаю». Комментировать сказанное как имеющее отношение к «двуйке» (Черник был ее сотрудником — В.Ч.) Розенбаум не стал.

На следующий день рано утром Розенбаум отправился в штаб к полковнику Табачинскому. Придя к нему и показав свой знак под лацканом пиджака, он сразу же сказал, что хочеть узнать, известно ли что-нибудь воеводской тайной полиции о существовании в железнодорожном депо станции Брест организации «Свободный Рабочий», так как он тоже работает в этом направлении по поручению шефа всей польской государственной полиции генерала Развадовского и, вероятно, здесь необходимо определенное согласование действий. Как показалось Розенбауму, его уверенный тон обращения в мгновение ока смягчил первоначально неприступный вид полковника, тотчас же сделав его обращение к посетителю и любезным, и внимательным. После общепринятых вопросов о делах и работе с новым ансамблем он сказал, что дело относительно рабочих депо им сообщено шефу воеводской политполиции Костэк-Бернацкому, а приняты ли последним уже какие-либо меры, ему неизвестно. «Во всяком случае, — добавил он, провожая Розенбаума до дверей кабинета, — советую вам с ним повидаться».

Не имея от Корвин-Пиотровского никаких распоряжений относительно контактов с отделами воеводской политполиции, Розенбаум ввиду важности полученной от Шиманского информации, а где-то и из соображений собственного самоутверждения, решил сразу от Табачинского пойти к полковнику Костэк-Бернацкому. В его приемной на вопрос дежурного офицера: «По какому вопросу?», он ответил: «По личному» и подал ему свою визитную карточку. Дежурный взял карточку импрессарио и, не выразив к написанному на ней никакого внимания, пошел с докладом, после чего ввел Розенбаума в комнату для посетителей, в которой уже сидели шесть человек. В ожидании приема прошло более двух часов. Наконец Розенбаума впустили в кабинет полковника, предупредив: «Прошу вас не очень распространяться, ибо шеф очень занят». С этим наставлением он и вошел к начальнику воеводской политкомиссии.

Полковник Костэк-Бернацкий встретил его недоуменным вопросом: «В чем дело?». В ответ на это Розенбаум, одновременно указывая на свой знак № 143 под лацканом пиджака, спокойно ответил, что явился по делу организации «Свободный Рабочий». После этих слов полковник стал любезнее и предложил посетителю сесть. Последний кратко и очень четко рассказал о том, что ему недавно стало известно по данному делу применительно к Бресту, не преминув при этом подчеркнуть, что в масштабах восточных районов страны он занимается этой проблемой в качестве импрессарио русской театральной труппы под непосредственным руководством полковника Корвин-Пиотровского и шефа всей госполиции генерала Розвадовского. Кроме того, он добавил, что явился сюда по рекомендации полковника II отдела Табачинского. На вопрос Костэк-Бернацкого («Когда вы приедете сюда с труппой?») Розенбаум ответил, что «где — то в середине апреля 1923 года». Услышав это, полковник иронично улыбнулся и сказал: «За эти три с лишним месяца мы эту банду и сами ликвидируем, но если этого не случится, то по прибытии вместе с труппой в Брест сразу же явитесь ко мне».

Перед Рождеством Розенбаум побывал в Новогрудке у Корвин-Пиотровского. Ничего нового последний агенту не сказал, если не считать нескольких устных замечаний по корректировке маршрута гастролей. На этом они расстались. Праздники Розенбаум встречал в Вильно. В это время он познакомился с директором виленского концертного бюро Давидом Слепяном. Последний, узнав, что Эдвард Ружицкий имеет концертную концессию на всю Польшу, стал просить его устроить параллельно с ансамблем Зелинского выступления и его небольшой концертной труппы. В нее, кроме Давида Слепяна (в качестве художественного руководителя), входили скрипач-солист Винер, балетмейстер Велчиславский, прима-балерина Анна Забойкина, цитристка София Здеховская и др. За каждый устроенный для гастролей город Слепян обещал платить импрессарио по триста злотых. Поскольку программа Слепяна не представляла конкуренции для ансамбля Залинского, то и последний не стал сопротивляться заключению контракта между Розенбаумом и новой концертной группой на 12 спектаклей. В 1923 году с помощью группы Слепяна удалось напасть на след организации «Свободный Рабочий» в Сарнах.

Из Вильно по договоренности с Корвин-Пиотровским Розенбаум поехал в Белосток, куда и прибыл вечером 26 декабря 1922 года. Утром следующего дня он отправился к полковнику Демб-Бернацкому. Так как последний был предупрежден о его прибытии Корвин-Пиотровским, то и принят он был незамедлительно. Розенбаум достаточно подробно рассказал шефу воеводской тайной полиции о том, как ему удалось напасть на след организации «Свободный Рабочий» в Гродно и о своих планах здесь на ближайшее будущее. Демб-Бернацкий за все время, пока говорил агент, не проронил ни слова, но как только он закончил, приказал ему сесть в примыкающей к кабинету комнате и передать все сказанное в письменном виде на бланках воеводского отдела политполиции. Когда часа через два утомленный этой работой Розенбаум сдал ему так называемую памятную записку, полковник дал ему следующие распоряжения: «1) по прибытии в Гродно срочно явиться в отдел политполиции Гродненского повета, к его руководителю капитану Калиновскому, для согласования действий по местной организации; 2) побывать в Чарной Веси и завязать связи с Котлярчиком; 3) обо всем, что будет сделано на начальном этапе, донести ему шифрованным рапортом». Этот визит к Демб-Бернацкому завершился получением Розенбаумом всех необходимых сведений и бумаг для общения с капитаном Калиновским. В эту свою бытность в Белостоке импрессарио устроил два выступления концертно-хореографического ансамбля Слепяна (20–21 января 1923 года) и договорился о гастролях здесь на конец мая того же года труппы русской оперетты и музыкальных эскизов Зелинского.

На следующий день, 28 декабря, Розенбаум поехал в Гродно, рассчитывая пробыть там два дня. По прибытии он сразу же отправился к капитану Калиновскому. Передав ему от воеводского начальства необходимые бумаги и согласовав некоторые вопросы совместной работы, Розенбаум при прощании предупредил капитана о том, чтобы им все было сделано как договорено во избежание возможных личных недоразумений с его агентами, ибо уже сегодня он намерен встретиться со своими старыми знакомыми по гродненской организации. В ответ на это капитан твердо заверил, что в этом отношении «господину импрессарио не стоит волноваться» и что «все будет как надо».

Расставшись с Калиновским, Розенбаум сразу же занялся устройством театральных дел, а после обеда отправился прямо к Цейтнерам, чтобы условиться о вечерней встрече в традиционном составе. При этом не забыл он и Лею Липнер, весьма обаятельную и разговорчивую девушку. Но когда Розенбаум упомянул о Лее, то Цейтнер с улыбкой сказал: «Я сразу заметил, что она вам понравилась, но учтите, она вам недешево обойдется: кутнуть любит!». На что импрессарио слегка игриво заметил: «Ну что ж тут такого, раз давно не виделись… Надо отметить как следует новое свидание». Он попросил хозяина заказать в кухмистерской на всю компанию отдельный кабинет к 1 9-ти часам. Цейтнер пообещал устроить все в лучшем виде, сказав при этом: «Наши обрадуются вашему приезду. Мы много о вас говорили, так как вы оставили после себя самые хорошие воспоминания». Уладив этот вопрос, Розенбаум отправился в город, в книжный магазин Иберского, чтобы договориться с его владельцем о предварительной продаже здесь билетов сразу на два ансамбля — Зелинского и Слепяна.

Ужин в кухмистерской начался с расспросов «соскучившегося» по Гродно импрессарио о новостях рабочей жизни, а также о том, что нового у «Свободного Рабочего». Первым заговорил Либерман: «Пока у нас все благополучно и спокойно. Был у нас представитель из центра, белостокский портной, товарищ Сендер Цыгельницкий [18], контролирующий нашу деятельность. Прибыло в нашу организацию еще около десяти членов, в основном из железнодорожных рабочих. Есть среди них один очень деятельный товарищ, поляк по национальности, бывший член «Звензкув Заводовых» — Даниэль Дворжецкий. Сейчас он успешно организует ячейки «Свободного Рабочего» в депо и среди путейцев. Недавно установили связи с речниками в Августове. Дворжецкий ездил туда для изучения вопроса и приехал с хорошим настроением. После его сообщения, сделанного на заседании нашего комитета, мы решили послать туда на пару месяцев Лисовского. Он и сейчас там работает с рабочими на лесоразработках и при сплаве леса. Как поляку ему там удобнее действовать, так как работают там сезонно исключительно крестьяне-бедняки из местных. Мы же здесь стараемся оказывать влияние на сапожников, портных, жестянщиков и других, ныне особенно бедствующих. Данный вами в нашу пользу благотворительный вечер дал нам возможность провести несколько представлений и своими силами, а вырученные средства мы выделили тем, кто особенно нуждается в помощи».

На попутный вопрос Розенбаума: «А что слышно у Котлярчика?», Либерман ответил: «В Чарной Веси дело тоже налаживается. Когда у нас был Цыгельницкий, то мы через него направили туда немного средств. Но там условия чрезвычайно тяжелы из-за недостатка сознательных рабочих». Сочувственно кивая ему головой, Розенбаум поддакнул: «Да-да, я помню вы что-то еще раньше рассказывали о Чарной Веси. Послушайте, а может быть, и им надо помочь, как когда-то и вам, каким-нибудь доступным для них спектаклем или еще чем? Если вы мне дадите рекомендательное письмо, то я поговорю о возможности поездки туда со своим театральным начальством». И Лерман в тот вечер пообещал похлопотать о таком письме перед комитетом организации. Таким поворотом разговора импрессарио был не очень доволен, но что поделаешь, он с этим предложением молча согласился.

После окончания ужина Цейтнер пригласил Розенбаума на Новый год к себе на обед, при этом добавив: «У меня вы познакомитесь с Дворжецким, я его тоже пригласил». Это приглашение вполне вписывалось в планы Розенбаума на новогодние дни (повидаться с Лисовским в Августове, получить от комитета рекомендательное письмо к Котлярчику и т. д.), и он пообещал быть. По настоянию участников товарищеского ужина расчет официантом был сделан по-немецки, т. е. по равной доле на каждого мужчину. При расставании с Цейтнерами Розенбаум попросил их разрешения на Новый год принять его выпивку, на что супруги, традиционно шутя, сразу же согласились.

На следующий день Розенбаум пошел к капитану Калиновскому, чтобы сообщить ему о добытых вечером сведениях. При сличении представленных агентом фамилий у Калиновского не оказалось четырех фамилий, кроме того, он ничего не слышал ни о Дворжецком, ни о Цыгельницком. Это привело его в некоторое замешательство, а затем и к резкому недовольству своими агентами. Вернувшись в номер гостиницы, Розенбаум составил идентичного содержания шифрованные рапорты Демб-Бернацкому и Корвин-Пиотровскому. Правда, в рапорте последнему он написал о тесных связях гродненской организации, кроме Белостока, еще и с Лодзью, ибо Сендер Цыгельницкий был связным между этими двумя центрами рабочего движения. Вечером он сдал эти рапорта заказными экспрессами в железнодорожном почтовом отделении. 30 и 31 декабря прошли серо и буднично. В эти дни импрессарио почему-то было себя жаль.

1 января 1923 года Розенбаум почти до обеда занимался приведением себя в праздничный вид, после чего отправился на званый обед к Цейтнерам. Главной целью этого визита, конечно, был Даниэль Дворжецкий, а на втором, наверное, Лея Липнер. Сорокалетний агент, знающий толк в женщинах, а еще больше — сколь опасна эта слабость в общении с врагом (революционеры в его представлении были именно такими), по дороге, тем не менее, раздумывал над тем, что же вызвало у него интерес к ней: или она сама, такая аккуратненькая, свеженькая, с искрящимися черными глазками, или мимолетный намек Цейтнера, дескать, кутнуть любит… Однако на пороге дома Цейтнеров эти легкие мысли сразу же напрочь вылетели из его головы.

У Цейтнеров в это время уже были Либерман, Лейзерович, Лея Липнер. Через минут десять после Розенбаума пришел в железнодорожной фуражке на голове, несмотря на холод, Даниэль Дворжецкий. Знакомство с новым членом компании состоялось естественно и непринужденно, как, впрочем, и хотелось импрессарио. Разговор начался с обычных в праздничные дни тем, шутили, рассказывали анекдоты, желали друг другу счастья в Новом году. Но постепенно, уже ближе к десерту, Розенбауму удалось направить застольный разговор в нужное русло. Он спросил у Дворжецкого, заявившего, что «рабочим не до театра»: «Неужели у железнодорожников жизнь только в сером цвете, и из этой серости нет никакого выхода?». Последний вначале вознамерился что-то в пылу разговора ответить, но затем, оглянувшись по сторонам, как-то стушевался и неожиданно замолчал. И тут большую услугу Розенбауму сделал Лейзерович, который, глядя на пустую рюмку, сказал: «Говори, Даниэль, как есть, здесь все люди свои, и тайны между нами нет, тем более что Эдвард — тот человек, без которого «Свободный Рабочий» вряд ли встал бы на ноги». Явное преувеличение, к которому агент не нашелся сразу как отнестись, неожиданно сделало свое дело. Вступивший в разговор Либерман пояснил, что Дворжецкий знает жизнь рабочих не только в Гродно, но и в глубинке, так как вернулся недавно из-под Августова по заданию рабочего комитета.

Все это придало особый вес Дворжецкому в глазах собеседников, а потому и естественное желание выговориться. Он сказал о том, что ездил в район Августова со специальным заданием для подготовки почвы для создания в среде лесозаготовителей и плотогонов ячейки «Свободного Рабочего». Взялся он за это только потому, что среди железнодорожников, обслуживавших там узкоколейку, у него было несколько знакомых и надежных людей: Чеслав Амброжевич, Леон Ленчевский, Ксаверий Мартенс… Этих людей он и порекомендовал Лисовскому для дальнейшей совместной работы. Оправдали ли они надежды организации? Об этом можно будет судить лишь тогда, когда приедет в Гродно Лисовский. Затем разговор продолжил Либерман, связывавший надежды на Лисовского в Августове с неменьшими надеждами в Гродно на портного Шаю Шторца, который взял на себя дело приобщения к «Свободному Рабочему» всех ремесленников в мелких частных предприятиях: «Пока у него все идет хорошо…».

На следующий день, т. е. 2 января 1923 года, Розенбаум выехал в Августов, чтобы на месте повидать Лисовского и от него узнать, как обстоят тамошние дела у «Свободного Рабочего». Официальным обоснованием необходимости этой поездки, разумеется, было устройство в Агустове двух выступлений концертно-хореографического ансамбля Давида Слепяна. Перед тем как идти на вокзал, импрессарио заскочил к капитану Калиновскому, чтобы предупредить его о своем выезде из Гродно, а попутно спросить, что ему известно о Шае Шторце. Фамилия эта в его списке подозреваемых по делу нелегальной организации имелась, но о его роли среди городских ремесленников он ничего не знал. Капитан ничего нового о Шторце не сказал, но согласился с мнением импрессарио о нежелательности сейчас никаких репрессий в отношении «Свободного Рабочего»: «Главное — следить и следить, а там видно будет». Между тем Розенбаум не счел нужным сообщить Калиновскому о своей предстоящей поездке в Августов, поскольку этот район не входил в сферу компетенции последнего. Был в этом молчании и элемент честолюбия, иногда посещавший стареющего агента.

В Августове Лисовский проживал, как сообщили Розенбауму в адресном бюро магистрата, в бараках для рабочих местных лесозаготовок, что по Водной улице. В конторе предприятия он узнал, что Лисовский живет во втором бараке, а всего их четыре, и что с работы он возвращается около шести часов вечера. Находившийся рядом заведующий бараком предложил Розенбауму свои услуги по поиску Лисовского. Поблагодарив заведующего, он попросил его передать рабочему, что к нему придут между семью и восемью вечера и оставил при этом свою театральную визитную карточку, на которой значилось: «Эдвард Ружицкий — импрессарио». После посещения бараков Розенбаум отправился в город по своим театральным делам, но к назначенному времени вновь вернулся сюда. Не доходя до бараков, он встретился с Лисовским, который, узнав о приезде Розенбаума, вышел ему навстречу. Судя по всему, бараки Лисовскому уже опротивели, и он положительно откликнулся на предложение нежданного гостя сходить в город. По дороге Розенбаум рассказал, что здесь он по устройству концерта хореографического ансамбля, приехал же он из Гродно, где встречался с общими знакомыми, и что не мог не воспользоваться случаем навестить его. Лисовский был невесел и больше молчал. Розенбаум спросил его, обедал ли он, и, получив утвердительный ответ, предложил ему зайти в кондитерскую Маневского на чашечку кофе, на что Лисовский согласился. Разговор явно не клеился, и тогда Розенбаум позвал рабочего к себе в номер «попробовать чего-нибудь покрепче» (гостиница находилась над кондитерской и принадлежала тому же хозяину). Поднявшись в номер, Розенбаум послал лакея вниз за бутылкой вина и пирожными, а сам начал показывать Лисовскому фотографии артистов, театральную рекламу, афиши, дабы не вызвать к себе подозрения. После вина Лисовский немного разговорился, причем сказал о том, что он уже подал заявление о расчете и 16 января возвращается в Гродно. Здесь же ему с трудом, но все же удалось создать организацию из 25 членов. Сделать это без людей, рекомендованных Дворжецким, было бы ему невозможно. Большего «выдавить» из Лисовского Розенбауму тогда не удалось. Вечером того же дня (3 января 1923 года) Розенбаум выехал в Чарну Весь.

Розыскать в Чарной Веси Кароля Котлярчика было нетрудно. Вручив ему рекомендательное письмо от гродненского комитета, Розенбаум сразу же получил предложение от Котлярчика поговорить обо всем у него дома. От работы до дома было, что называется, рукой подать, поэтому собеседники сумели за это время лишь переброситься отдельными, ничего не значащими фразами. Придя домой, Кароль сразу же послал жену за закуской, а детям приказал тихо сидеть на кухне. Оставшись наедине, Котлярчик рассказал приезжему товарищу следующее: «Дело наше здесь идет тяжело, так как лесопильный завод государственный и принимают сюда на работу исключительно бывших военных-пилсудчиков», так что действовать приходится осторожно, с оглядкой, чтобы не нарваться на провокаторов. Прежде чем принять кого-то в организацию, его надо со всех сторон изучить и проверить. И все-таки около 25 человек в организации мы имеем. Председателем состою я, а моими помощниками являются рабочие с первой лесопилки — Болеслав Белозерский и Станислав Соколовский. Ребята они хорошие, но семья и дети не дают им, как и мне, по-настоящему развернуться. А еще трудно со средствами, сейчас, правда, я получил немного денег из Лодзи, но все это капля в море».

В это время в комнату вошла жена с закуской. Спиртное, взятое Розенбаумом, уже стояло на столе. Выпили. Пока Кароль искал, чем закусить, импрессарио положил перед ним 25 злотых («пожертвование от себя лично на правое дело») и сразу же, чтобы не возникло у рабочего никаких сомнений на сей счет, спросил о том, сколько трудится на их предприятии рабочих. Услышав в ответ, что где — то за 6 тысяч, Розенбаум сказал Котлярчику: «А что если я организую у вас вечер русской оперетки или музыкальных эскизов с тем, чтобы эта сумма попала в руки организации, как это было сделано в Гродно?». К этому вопросу-предложению Котляр-чик отнесся несколько скептически: «Здесь это вряд ли удастся, но об этом я подумаю и о своем решении сообщу вам через Либермана». Котлярчик оказался не простаком, хотя именно таким он с первого взгляда агенту показался.

Из Чарной Веси Розенбаум решил ехать в Новогрудок. Помимо шифрованных рапортов, пересылаемых регулярно начальству, у него возникла потребность оговорить некоторые детали работы. На станции Новоельня его встретил шофер Корвина-Пиотровского, и они сразу же отправились к шефу. Последний, как бы почувствовав настроение Розенбаума, встретил его словами: «Твой последний рапорт я получил вчера, а теперь ты выкладывай все устно и в мелочах». Беседа затянулась часа на три, так что когда она закончилась, на дворе уже начало смеркаться. Пообедав, они опять принялись за разбор ситуации. Поскольку Розенбаум сразу с поезда пришел к Корвин-Пиотровскому и в гостинице номер не занимал, то, закончив с делами, полковник предложил Розенбауму поужинать у него дома и прямо оттуда ехать на поезд. При этом он тотчас же распорядился, чтобы шофер подал машину к его дому в час ночи. Поезд из Новоельни отходил без четверти три.

При прощании полковник вручил агенту 500 злотых на подотчет. На этот раз Розенбаум избрал маршрут: Кременец, Дубно, Здолбуново, Ровно, Луцк. Здесь предстояло лишь договориться о предстоящих гастролях двух трупп с тем, чтобы к 15 января 1923 года быть в Вильно, откуда в тот же день с опереткой Л.П.Зелинс-кого необходимо выезжать на гастроли в Пинск.

Труппа «Русская оперетка и музыкальные эскизы» выехала из Вильно 15-го рано утром и около девяти часов вечера была уже в Пинске. Разместив актеров по заранее приготовленным частным квартирам, Розенбаум все последующее время занимался тем, чтобы открытие гастролей (вечером 16-го января) прошло на должном уровне. Одним словом, в первые дни пребывания в Пинске было не до политики. Премьера прошла успешно: на первом спектакле присутствовали почти все представители местной власти.

На третий-четвертый день гастролей Розенбаум повстречал нескольких офицеров Пинской флотилии, а также коллег по политразведке — Вальдена и Лясоту. В один из вечеров Вальден предложил после спектакля зайти к нему на рюмку водки, на что Розенбаум охотно согласился; зашел к Вальдену и Лясота. Хозяин квартиры жил на положении «соломенного вдовца», так как его жена уехала погостить к своим родителям в Лодзь. Во время застолья разговор, как этого и следовало ожидать, перешел на политическое положение в Пинске. Из этого разоговора выяснилось, что ячейка «Свободного Рабочего» в среде рабочих мастерских флотилии, выявленная когда-то Розенбаумом, ныне ликвидирована, в результате чего 65 человек арестованы. Сейчас все внимание «двуйки» и политполиции сосредоточено на рабочих спичечной фабрики и на железнодорожниках. В этой связи Вальден и Лясота выражали опасения, что Яцынич может в любую минуту переместить их на новую работу, но они этого бы не хотели, так как последнее чревато раскрытием их деятельности в политическом сыске. Зная о возможностях своих давних компаньонов, Розенбаум предложил им работать на период гастролей вместе с ним, взяв за основу слежку за находящимися у них на подозрении двумя слесарями-ремонтниками паровозного депо — Владиславом Радько и Генрихом Гржигоржевским, а также поиск подходов к рабочим спичечной фабрики. В ответ на это Валден и Лясота в один голос заверили, что «готовы работать с господином командором во всякое время дня и ночи».

Узнав от своих собеседников, что названные железнодорожники, как люди молодые, иногда бывают в театре, Розенбаум тотчас же вручил им по две постоянные контрамарки на все спектакли труппы Зелинского. В один из дней оба пришли с неожиданной новостью, что в антракте одного из представлений они не только видели двух интересующих политполицию железнодорожников, но и были свидетелями их бесед с евреями-рабочими со спичечной фабрики. По наведенным ими тотчас же справкам или были некие Рымарь и Шлесс — люди молодые и довольно разбитные. Обговорив этот факт и признав, что в этом общении что-то есть, агенты сообща пришли к решению: в течение двух-трех дней войти с ними в контакт.

Через два дня после этого разговора, во время вечернего спектакля, к Розенбауму подошел Вальден и сказал, что они с Лясотой полученное задание выполнили и что он ждет импрессарио после спектакля у себя дома.

Когда Розенбаум пришел на квартиру к Вальдену, там был уже и Лясота. Поскольку обоим к семи часам утра надо было идти на работу, то за столом решили не засиживаться, а сразу перейти к делу. Лясота доложил, что ему далось познакомиться с Радько и Гржигоржевским, благодаря тому, что он представился им рабочим и членом лодзинской организации «Свободный Рабочий». Последние не только проявили интерес к Лодзи, но и сказали, что у себя в депо они также ведут агитацию среди рабочих. Часть из них в количестве 14 человек уже оформила свое членство в этой организации. Оба связывали свои надежды с рабочим службы пути неким Владиславом Волосевичем, «весьма идейным товарищем». Через портового рабочего столяра Каца Вальден завязал знакомство с Рымарем и Шлессом. Оба также проговорились о своем членстве в «Свободном Рабочем», но при этом сообщили, что у них эта организация еще в стадии становления, но человек 20 уже наберется, а председателем комитета организации является упаковщица Катя Колоднер. Поблагодарив Вальдена и Лясоту за проделанную работу («за мной, ребята, не заржавеет…»), Розенбаум решил, не откладывая надолго, связаться с глазу на глаз с Корвин-Пиотровским, тем более шанс такой выпадал — наличие задания по организации выступлений в Новогрудке ансамбля Слепяна.

Корвин-Пиотровский встретил Розенбаума словами: «Твой последний рапорт я только что получил с утренней почтой и в связи с этим хочу сказать, что о твоей работе в бытность мою в Варшаве я подробно доложил генералу. Он очень доволен твоей работой и приказал выписать тебе за это одну тысячу злотых наградных, которые прошу получить и дать расписку». При этом он протянул агенту две банкноты по пятьсот злотых. «Из твоих рапортов видно, — продолжил он, — что агентура в Пинске действует весьма сонно; к сожалению, это не мой район, но твои рапорты в оригинале вместе с моими рапортами я перешлю в Варшаву к генералу Розвадовскому. Кроме того, о пинском деле я напишу бумагу в Брест, к полковнику Костэк-Бернацкому. Ну а что касается твоей дальнейшей разведывательной работы в Пинске, то хочу порекомендовать тебе следующее: «1) о том, что тобой сделано до настоящего времени, сообщи Яцыничу, а на будущее пускай учатся пользоваться своими, а не чужими способностями; 2) отныне пользуйся в своей работе только теми способами, которые сочтешь наиболее удобными для дела. Во избежание недоразумений я выхлопочу для тебя у генерала Розвадовского открытый лист, который позволит быть тебе независимым от местных начальников политполиций; 3) сотрудников своих используй на всю мощь, но не забывай оплачивать их труд. Эти люди тебе и в будущем будут полезны; устраивай свои театральные дела так, чтобы после 15 февраля ты мог приехать в Варшаву. Завтра я дам тебе пакет к Яцыничу и деньги на текущие расходы, после чего ты можешь ехать в Пинск. А теперь пойдем ко мне выпить чаю и закусить».

На следующий день, около шести часов утра, Розенбаум был уже в Пинске. Зная, что рабочий день в портовых мастерских начинается с семи часов, он решил до этого времени повидаться с Вальденом, чтобы узнать от него последние новости и предупредить о том, что собирается идти к командиру Яцыничу. С Вальденом встреча произошла у дома последнего. Оказалось, что нового у него ничего нет, но зато договорились всей троицей сойтись вечером в театре. Побывав у директора труппы Зелинского, импрессарио отправился в управление пинской политполиции к коменданту Яцыничу. Здесь с самого начала он повел себя в полном соответствии с рекомендациями Корвин-Пиотровского. При этом оказалось, что коменданту ничего не было известно ни о Рымаре, ни о Шлессе, ни о Волосевиче. Яцынич искренне поблагодарил Розенбаума о сделанном им в Пинске в течение нескольких дней на железной дороге и на спичечной фабрике, заметив при этом, что мастерскими порта пускай занимается «двуйка», представителем которой в городе был майор Станислав Блиндструпп, исполнявший в ту пору должность командующего военной речной флотилией. В конце разговора Розенбаум подал Яцыничу пакет от Корвин-Пиотровского. Тут же вскрыв его и быстро пробежав по письму глазами, он сказал: «Так-так, все в порядке». После чего, подавая агенту руку, попросил его, пока тот будет в Пинске, продолжать следить за происками коммунистов.

Выйдя от Яцынича, Розенбаум твердо решил больше никуда не ходить, а как следует выспаться. Вечером в театре Розенбаум, Вальден и Лясота договорились в очередной раз встретиться, только уже не на квартире у Вальдена, который со дня на день ожидал приезда жены, а в ресторане при большой гостинице «Петербургской» Лукина. Причем встретиться лишь при наличии свежей и важной для дела информации. Без новостей прошло дней пять или шесть, пока в один из вечеров Лясота по-заговорщицки не сказал Розенбауму: «Сегодня после спектакля мы ждем вас в отдельном кабинете в «Петербургской…».

За столом сгоравшие от нетерпения агенты выдали Розенбауму следующее: Лясота — «Через Радько и Гржигоржевского мне удалось побывать в компании с рабочими-железнодорожниками Волосевичем, Скоринкой и Лярским. В ходе «общения» с ними мне удалось запомнить 18 фамилий из числа тех, кто примкнул к организации «Свободный Рабочий». При этом он передал Розенбауму отрывной листок из блокнота со всеми названными им фамилиями; Вальден — «Известный уже вам столяр Кац из портовых мастерских познакомил меня с Катей Колднер. Кац представил меня ей как члена Лодзинского центра организации «Свободный Рабочий». Колднер этому очень обрадовалась и пригласила меня на собрание ячейки, которое состоялось на спичечной фабрике. Присутствовали на собрании человек тридцать — все работницы упаковочного цеха. Я не думаю, что все они являются членами «Свободного Рабочего», скорее, это сочувствующие. Но несколько человек (Сойферт, Зайдель, Гринберг, Меерович и др.), несомненно, таковыми являются». После чего и Вальден передал своему шефу листок с фамилиями активистов организации.

Поблагодарив агентов за добытую информацию, Розенбаум вручил каждому из них по 50 злотых и попутно предупредил, чтобы они об этой своей акции не догадались сообщить Яцыничу. Если же, не дай Бог, что-либо случится, то всю ответственность за это он берет на себя. Кроме того, он попросил друзей добыть для себя рекомендательное письмо к кому-либо из приятелей пинских активистов в Лодзи. Последние пообещали сделать это во что бы то ни стало ко дню отъезда Розенбаума вместе с труппой из Пинска. Прощальный для друзей ужин состоялся за день до этого события на квартире Вальдена. Жена последнего по предварительной просьбе импрессарио как истинная лодзянка приготовила свое фирменное блюдо фляки и другие не менее оригинальные закуски. Пили мало и в присутствии хозяйки говорили только о театре и актерах. Разумеется, Розенбаум был в центре внимания. 15 февраля 1923 года труппа Зелинского давала свой последний спектакль в Пинске. На нем, как и на первом спектакле, присутствовали представители местной власти во главе с городским старостой Томашевичем. Спектакль прошел прекрасно, не менее приятным для артистов труппы был прощальный ужин, который староста дал в их честь в «Охотничьем клубе».

16 февраля Розенбаум с труппой выехал в Несвиж. Как и раньше, здесь «Свободным Рабочим» и не пахло. И тем не менее в силу каких-то одному ему ведомых причин импрессарио были взяты под подозрение за сочувствие к коммунизму некий Фонштейн — сын владелицы гостиницы на Студенческой улице и его приятель кинематографист (киномеханик — В.Ч.) Нейдгельд, о чем тотчас же было сообщено шифрованным рапортом в Новогрудок. Через шесть дней после этого труппа выехала туда же на плановые гастроли. В Новогрудке на сей раз по разведке Розенбаумом тоже ничего сделано не было. Правда, по настоянию Корвин-Пиотровского он «внимательно прислушивался к разговорам белорусской и еврейской публики», но все это не дало ожидаемых результатов.

В один из дней, свободных от гастролей, Розенбаум и Корвин-Пиотровский достаточно детально обдумывали перспективы проводимой ими работы, результатом чего было решение, единолично принятое шефом Новогрудской политполиции, вместе ехать в Варшаву к генералу Розвадовскому, имея при себе подробный нешифрованный отчет о работе по «Свободному Рабочему» и объяснительную записку к нему. Эта работа была возложена на Розенбаума. Впрочем, возможности своего участия в подготовке данных документов шеф также не исключал. «Постарайся, — говорил он, — сделать все в указанный мною срок, так как, может быть, мне придется сделать в них кое-какие исправления и дополнения». Следует заметить, что в отличие от других агентов, Розенбаум любил писать отчеты. Расписывая все, что называется, по пунктам и параграфам, раскладывая все по полочкам, он часто неожиданно для себя приходил к выводам, которые в повседневной работе его совсем не посещали. Кроме того, большое количество страниц, написанных им, невольно возвышало его в своих же глазах, и в такие минуты он, как правило, вспоминал своего отца Эдуарда Теодоровича — таможенного чиновника, знавшего толк в хорошо составленных бумагах. Так что со своим заданием Розенбаум успешно и в срок справился; рапорт и объяснительную записку Корвин-Пиотровский одобрил и принял без поправок и изменений.

В Варшаву они прибыли 12 марта 1923 года около одиннадцати часов утра. После чего, приведя себя в порядок, отправились в Управление госполиции. Генерал Розвадовский принял их немедленно. Корвин-Пиотровский как старший по званию и должности доложил генералу, что прибыл к нему по делу организации «Свободный Рабочий» вместе с главным разведчиком в этом деле для детального освещения сложившейся ситуации, а также за распоряжениями в названном направлении деятельности. Положительно охарактеризовав деятельность Антония Ружи, полковник далее сказал: «Хотел бы просить вас, господин генерал, об обеспечении ему столь нужной для нашего государства деятельности предоставлением открытого листа, чтобы он мог свободно работать и быть независимым от агентур местных политполиций… О его предшествующей работе я вам, господин генерал, уже неоднократно докладывал, что же касается его деятельности в ближайшее время, то по моему приказу он составил подробный рапорт, который я привез на случай, если вам будет благоугодно с ним познакомиться, а также поговорить с составителем. Должен заметить, что если работа Антония Ружи и дальше будет идти заданным темпом, то всех инициаторов и главных деятелей этой организации мы скоро будем иметь в руках».

После этих слов генерал попросил Корвин-Пиотровского подать ему приготовленный Розенбаумом рапорт (при этом, не обращаясь к нему, он лишь подвинул в его сторону коробку с папиросами). Генерал стал молча и внимательно читать рапорт, делая при этом пометки цветными карандашами. Закончив чтение, он сразу же обратился к Розенбауму с несколькими вопросами, затрагивающими реально существовавшую ситуацию по раскрытию деятельности «Свободного Рабочего» в Пинске, Гродно, Бресте, Слониме, Августове и Чарной Веси, а также с видами последнего на свою работу по каждому городу в отдельности. После четких и прямых ответов Розенбаума он, как правило, запрашивал и мнение Корвин-Пиотровского, делал пометки в рапорте, кое-что у обоих переспрашивал. Закончив с вопросами по рапорту, генерал сказал, обращаясь к Розенбауму: «Пока все, до завтра вы свободны; в одиннадцать часов завтра явитесь ко мне», а полковника попросил на пару минут остаться.

Выйдя из управления полиции, Розенбаум решил подождать Корвин-Пиотровского в ближайшем сквере на лавочке. Изобразив человека, читающего газету, он внимательно следил за людьми, выходящими из здания управления. Когда оттуда вышел полковник, агент не пошел за ним сразу, а двинулся в нужном направлении только тогда, когда последний повернул за угол. Он быстрым шагом нагнал его, после чего визитеры пошли вместе. «Молодец, что подождал меня и что не подошел сразу, — сказал Корвин-Пиотровский. — А теперь идем обедать к Лию (первоклассный ресторан Лиевского на Краковском предместье, напротив костела Святого Креста — В.Ч.). Там поговорим».

За обедом после многозначительного молчания полковник сказал: «Твой рапорт и ответы произвели на генерала хорошее впечатление, он остался доволен твоей работой. Завтра он тебя примет и вручит тебе открытый лист как доверенному государственной полиции. Это звание выше агента, оно изымает тебя из подчинения местным агентурам, а ставит в прямое подчинение шефу государственной полиции. Открытый лист дает тебе право контролировать действия всех членов уездных политполиций, а также возможность входить в соглашение относительно их действий с шефами уездных отделов; в воеводских отделах будешь только предупреждать о своих действиях, и они обязаны тебе как доверенному всей госполиции оказывать всяческое содействие. Выдаст тебе генерал и денежную награду и подотчетную сумму, а также бесплатный билет первого класса на проезд по железным дорогам Речи Посполитой. Кроме того, он издаст полный циркуляр по всем воеводствам об утверждении тебя доверенным лицом госполиции, выдаст тебе инструкцию по связи с ним, а также предложит тебе постоянный месячный оклад, но это решение зависит от твоего согласия…». На вопрос собеседника, как поступить в отношении оклада, полковник ответил: «Это, друже, как ты хочешь, так и говори. А вообще будь с генералом откровенен и не празднуй труса. Он очень не любит лести и притворства, к сожалению, столь развитых в нашем польском обществе». На этом был закончен служебный разговор, а вместе с ним и обед. Встретиться завтра оба решили здесь же, у Лия, за обедом. Относительно характера дальнейшего времяпрепровождения Розенбаума в Варшаве, удобнее всего воспользоваться его личным признанием спустя годы: «Тогда я воспользовался свободным днем и свободным вечером исключительно для себя…».

На следующий день, т. е. 13 марта, на приеме у генерала было все так, как об этом Розенбауму поведал в ресторане полковник, за исключением того момента, когда Розвадовский предложил вновь испеченному доверенному госполиции постоянный месячный оклад в размере 700 злотых. Зачитав этот пункт своего решения, шеф госполиции спросил, обращаясь к агенту: «Как вы на это смотрите?». На что последний ответил: «Господин генерал, за оказываемое мне доверие сердечно благодарю, но, говоря откровенно, я бы не хотел получать постоянного оклада, считая более правильной оплату себе в зависимости от исполненных мною обязанностей. Зная свой характер, я боюсь, что, получая постоянный оклад и чувствуя себя обеспеченным, я могу запустить работу. Получая же вознаграждение за конкретно понесенные труды, я буду прилагать для своего благосостояния максимум энергии. Поэтому прошу вас, господин генерал, оставить оплату моего труда на прежних началах». «Благодарю за искренний и откровенный ответ, — сказал генерал, — пусть будет по-вашему. В таком случае за вашу нынешнюю работу я дам вам чек в кассу на 700 злотых и на дальнейшие расходы, связанные с вашей разведывательной работой, 1500 злотых на ваш отчет, который вы обязаны представлять мне ежеквартально». С этими словами он подписал два чека в кассу, а вслед за этим вручил Розенбауму инструкцию, в которой были отражены все вопросы взаимоотношений агента с шефами полиции, а также открытый лист и постоянный билет на право бесплатного проезда по железной дороге. Последними словами генерала были: «Теперь вы свободны, желаю успеха и счастливого пути». Розенбаум вышел из кабинета, получил в кассе управления деньги и отправился в назначенный час на обед с Корвин-Пиотровским». Во время обеда Розенбаум сообщил Корвин-Пиотровскому о своей встрече с генералом, после чего оба оговорили детали, связанные с дальнейшим пребыванием в Варшаве и совместным выездом в Новогрудок. По прибытии туда Розенбаум почти ежедневно заходил к шефу для разговоров, так или иначе связанных с последним посещением Управления госполиции.

В ночь с 21 на 22 марта импрессарио вместе с труппой Зелинского выехал на гастроли в Слоним. Прибыли туда рано утром. Закончив дела с размещением актеров, Розенбаум пошел к начальнику местной политполиции коменданту-майору Тадеушу Добржинскому. Подавая ему свой открытый лист, он испытал глубочайшее удовлетворение от того, какое сильное впечатление этот документ оказал на Добржинского, сразу же изменившегося в лице, да и в последующем тоне разговора с его подателем. Во-первых, он сразу пообещал, что на время пребывания Розенбаума в Слониме он не только не будет чинить ему никаких препятствий, но «вообще снимет всякий надзор со своей стороны за подозрительными в политическом отношении лицами». Во-вторых, он выразил благодарность доверенному госполиции, что называется, авансом: «Буду очень благодарен вам, если вы это дело в данный приезд доведете о конца».

Вдохновленный этим обращением, импрессарио направился в типографию. Заказывая Лерману афишу, он завел разговор об общем состоянии рабочего вопроса в городе. Выяснилось, что городской комитет за последнее время сумел объединить рабочих типографии, водного и железнодорожного транспорта в единую организацию, активисты стали уже собирать на нужды «Свободного Рабочего» денежные взносы… Тогда же Розенбаум условился с Лерманом встретиться вечером в театре во время спектакля. Афиши на первый спектакль были расклеены заблаговременно, поэтому, как сказал Лерман импрессарио, «публика городская ждет спектакля, особенно наша еврейская как любительница русского театра и в большинстве своем еще говорящая по-русски». Спектакль на самом деле удался. В антракте Розенбаум предложил Лерману и его друзьям после театра встретиться в его гостиничном номере за ужином, который будет затребован из кухмистерской, но Лер-ман тут же пояснил, что не хотел бы встречаться с владельцем гостиницы по своим личным причинам, а поэтому предпочитает встречу в самой кухмистерской, в отдельном кабинете — эту заботу он берет на себя, так как его хорошо знают, и он там неоднократно встречался с товарищами Степанюком, Квятковским и Брехманом.

После спектакля Лерман, Степанюк и Розенбаум отправились в кухмистерскую. Заняв маленький столик и заказав ужин, все трое в ожидании, пока официант его накроет, увлеченно беседовали на театральные темы и только потом, оставшись наедине, перешли к интересующему всех разговору. Начал его Лерман, выразив удовлетворение по поводу прошедших недавно перевыборов членов комитета «Свободного Рабочего» и того, что председателем его вместо него стал Степанюк, а он — заместителем, ибо это «выгоднее и в партийном и национальном плане: не надо, чтобы люди думали, что коммунисты — это одни евреи». Секретарем новоиспеченного комитета стал Квятковский, кассиром-казначеем — Брехман. Членами организации за последнее время стали еще 17 человек, что в сумме с прежними 25-ю давало 42 человека. Все они были обложены членскими взносами (по одному злотому в месяц). Рабочие-водники из числа членов организации сумели выхлопотать официальное разрешение в министерстве путей сообщения на устройство чайной-столовой, и они уже приступили к постройке для этих целей барака, где, кроме всего, будет помещение для местных развлечений (концертов, спектаклей, танцев и т. д.). Железнодорожники нечто подобное уже имеют. В ходе перечисления этих добрых дел Лерман чаще других упоминал имена рабочих — Пинскера, Резника, Берга, Вингера, Яхнера, Пшебылевского и Романюка.

После Лермана в разговор вступил Степанюк. Начал он с сетований по поводу того, что «центр о нас забыл, так как оттуда сейчас ни слуху, ни духу, и мы волей-неволей представлены самим себе». В этой связи он сделал упор на более активное участие в деле благотворительности со стороны директора труппы Л.П.Зелинского, возложив при этом достаточно большие надежды на Розенбаума, а со стороны железнодорожников — на члена комитета организации Квятковского. Тогда же были оговорены и детали встречи Розенбаума с Квятковским.

Встреча эта состоялась 27 марта в заранее условленном месте. Квятковский, прежде чем перейти к решению вопроса о проведении благотворительного вечера, стал объяснять Розенбауму, чем вызвана потребность в помощи с его стороны: «большинство членов нашей организации чернорабочие — самый нуждающийся элемент среди работающих на службе пути. Их труд мизерно оплачивается, а потому они в большинстве своем примыкают к организации с целью обеспечения своего личного быта. Есть среди них и идейные люди, но эти последние действуют на них больше воспитательно. Вот почему мы так нуждаемся в средствах. Из действительных же моих идейных помощников можно назвать троих: стрелочник Станислав Страшевский, уборщик вагонов Лаврентий Минюк и рабочий пути Борис Бузюк». Затем обсудили организацию благотворительного мероприятия. Квятковский предлагал делать его под прикрытием официального железнодорожного профсоюза, оговорив, естественно, все детали с дирекцией труппы. Переговоры по этому вопросу заняли больше недели. Посвящено ему было и заседание комитета, на котором присутствовал и Розенбаум. Здесь ему удалось узнать, что организация пополнилась еще шестью кандидатами в члены с двухнедельным испытательным сроком. В своем большинстве это были сапожники и портные, предложенные комитету Брехманом. Последний тогда же сообщил, что в кассе организации имеется около 600 злотых. Квятковский доложил о том, что если комитет сочтет возможным принять условия профсоюза железнодорожников (отдать ему 30 процентов дохода со спектакля), то он станет добиваться от местных властей разрешения на его проведение. В этот момент в беседу включился импрессарио, пояснивший комитетчикам следующее: «Полный валовый сбор обычно дает 2400 злотых, дневная реклама обходится 40–50 злотых, городской налог — 15 процентов, наем театра с освещением 100 злотых. При активном распространении билетов можно рассчитывать на 75–80 процентов от сбора. А это выходит, что при условиях официального профсоюза на долю организации может перепасть 400–420 злотых, а для партийно казны это не так уж и мало». Аргументы импрессарио, судя по всему, на актив подействовали. 15 апреля благотворительный спектакль на нужды «Свободного Рабочего» состоялся и дал валовый сбор 1912 злотых. Он же выявил (а это было для Розенбаума главным) и новые имена членов организации.

Этим спектаклем закончились гастроли труппы Зелинского в Слониме. Через день должна была начаться работа в Волковыске. Перед отъездом труппы Розенбаум побывал у шефа Слонимской политполиции и проинформировал его обо всем им раскрытом (шифрованный рапорт об этом же генералу Розвадовскому и полковнику Корвин-Пиотровскому ушел значительно раньше — В.Ч.), попросил его о дальнейшем надзоре за известными им обоим лицами, а в конце заметил, что будет «просить генерала о ликвидации местной организации «Свободный Рабочий», т. е. об аресте всех раскрытых ее членов.

В течение десятидневного пребывания с труппой в Волковыс-ке ничего интересного в политическом отношении Розенбаумом сделано не было. В Брест труппа прибыла 26 апреля. Уладив театральные дела, импрессарио отправился ближе к вечеру к Шиманскому на квартиру. Сообщил ему о своих успехах по службе. Уви — дев открытый лист, Шиманский сразу же согласился работать вместе с Розенбаумом и рассказал ему свежие новости о «Свободном Рабочем» в местном паровозном депо. В ответ на такую глубокую откровенность импрессарио выдал ему постоянную контрамарку на две особы на все спектакли труппы в Бресте, а в качестве поощрения к дальнейшему сотрудничеству — 150 злотых. Условились встречаться каждый вечер в театре во время антрактов, а для бесед сходиться в случае надобности в отдельном кабинете ресторана «Оаза».

На следующий день в приемные часы Розенбаум направился к шефу местной воеводской полиции полковнику Костэк-Бернацкому. Полковник, узнав от помощника о приходе Розенбаума, принял его тотчас же. Первым делом Розенбаум показал шефу полиции открытый лист, но последний никак внешне не проявил к этому внимания, а лишь достаточно резко сказал: «Если вы имеете возможность помочь нам в раскрытии этой банды, то пожалуйста. Мы к вашим услугам». И сразу же заявил о предоставлении им Розенбауму права действовать самостоятельно или совместно с лучшим своим сотрудником Мечиславом Ястржембским, которого тотчас же к себе вызвал. Познакомив агентов, полковник предложил им некоторое время поработать в служебном кабинете Ястржембского. Здесь агенты быстро условились, что Ястржембский не будет без просьбы Розенбаума вмешиваться в дела, связанные со «Свободным Рабочим», договорились также о месте и времени предполагаемых контактов. Уже прощаясь, Ястржембский порекомендовал Розенбауму обратить внимание на двух рабочих паровозного депо, находившихся у него на подозрении, — Роберта Рынкевича и Константина Кржижановского.

Вечером Шиманский, воодушевленный приездом Розенбаума, принес ему список всех известных ему членов деповской организации из 52 фамилий, включая и комитетчиков. Первым в списке шел его председатель паровозный машинист Клеменс Корженевс-кий, вслед за ним шли рабочие-слесари — Глэмбоцкий, Литецкий, Пясковский, Кокинский, Елец… Не увидев в списке Рынкевича и Кржижановского, Розенбаум дал ему задание последить за ними. Через несколько дней подозрения Ястржембского в отношении этих двух лиц подтвердились. Более того, от последних Шиманский узнал, что все ячейки железнодорожников имеют между собой связь и что Брест, в частности, подчиняется общему комитету в Вильно, председателем которого является паровозный мастер — техник главных виленских мастерских Ежи (Георгий) Жилинский.

Полученная информация незамедлительно пошла в Варшаву и Новогрудок, после чего Розенбаум вместе с Ястржембским решили пойти на доклад к полковнику Костэк-Бернацкому. Последний с плохо скрываемым выражением лица («не ожидал, не ожидал») поблагодарил доверенного госполиции за оказанную помощь, приказал Ястржембскому немедленно учредить надзор за участниками организации, а после отъезда Розенбаума сразу же приступить к аресту ее членов.

Уходя из кабинета высокомерного Костэк-Бернацкого, Розенбаум не скрывал своего удовлетворения по поводу того, что слегка сбил спесь с ближайшего сподвижника Пилсудского. Спустя годы, когда полковник стал Новогрудским, а затем Полесским воеводой, до Розенбаума дошли некоторые сведения из биографии этого человека. Родился Костэк-Бернацкий в 1889 году, учился в Вильно, после чего продолжил обучение в Гааге. Учился он на философском факультете местного университета, имел склонности к изучению языков, небезуспешно сочинял стихи. Во время учебы в Голландии он оказался замешанным в студенческую ссору, в результате которой один из студентов был убит. В убийстве стали подозревать Костэк-Бернацкого, и ему пришлось бежать во Францию, где он вступил в Иностранный легион. Когда началась мировая война, он был ранен, попал в германский плен, откуда бежал и вернулся в Краков. Здесь он вступил в легионы Пилсудского, которого знал еще по Вильно. Дослужился до офицерского звания, в частях, где ему довелось служить, он устанавливал дисциплину по образу иностранного легиона, участвовал также в организации военной жандармерии. По окончании войны он постоянно находился рядом с Пилсудским. После майского переворота и захвата власти пилсудчиками стал комендантом Брестской крепости, в которой сидели политзаключенные — противники маршала. С 1931 года был воеводой Новогрудским, а с 1932 года — воеводой Полесским в Бресте. Вскоре становится создателем и организатором концлагеря в Картуз-Березе, где ввел спецрежим для политзаключенных. 3 сентября 1939 года последний Полесский воевода становится третьим человеком в государстве после президента И.Мось-цицкого и маршала Э.Рыдз-Смиглого. Однако через короткое время его взлет сменился периодом падения: интернирование в Румынию, затем в 1945 году арест по требованию новых польских властей. Из тюрьмы Костэк-Бернацкий вышел по амнистии в 1956 году. Через год он умер в Варшаве[19].

Следующим городом в маршруте труппы был Белосток, но в этот приезд здесь импрессарио раскрыто ничего не было. Зато отсюда по согласованию с шефом местной полиции Демб-Бернацким он ездил в Чарну Весь, где дело о «Свободном Рабочем» по-прежнему оставалось в «подвешенном состоянии». Во время мимолетной встречи там с Каролем Котлярчиком ему удалось выяснить, что их организация увеличилась на восемь членов. С помощью Даниэля Дворжецкого удалось установить связи с виленским железнодорожным комитетом. Последняя информация выявила потребность Розенбауму самому побывать в Вильно. После встречи 1 5 июня с генералом Розвадовским в Варшаве эта поездка становилась наиболее актуальной в ряду с другими заданиями по политическому сыску. Но в силу опасности выхода из-под контроля операций в Гродно и Чарной Веси Рохенбауму выехать в Вильно не получалось. Правда, в один из дней июня 1923 года Розенбауму удалось встретиться с шефом Виленской воеводской политполиции генералом Боханом. В ходе беседы с ним была получена не только важная агентурная информация по Вильно, но и заключен договор о совместных действиях на ближайшую перспективу. Розенбаум, в частности, договорился с генералом Боханом о переводе своих сотрудников (Вальдена, Лясоты и Шиманского) из Пинска и Бреста рабочими-токарями в виленские железнодорожные мастерские, «поближе к Ежи (Георгию) Жилинскому».

Между тем во второй половине июня 1923 года Розенбауму удалось повстречаться с Котлярчиком в Белостоке, в ходе чего стало известно об изменениях в составе руководства ячейки в Чарной Веси. На основании решения общего собрания этой организации ее комитет возглавили Кароль Котлярчик (председатель), Болеслав Белозерский, Станислав Соколовский и Гораций Гриневицкий. Организация пополнилась двумя весьма перспективными рабочими Робертом Рутковским и Болеславом Боженским — связниками с Белостоком и Вильно.

В конце июля труппа Зелинского начала гастроли в Гродно. За это время Розенбаум, благодаря контактам с капитаном Калиновским, его сотрудником Збигневом Закржевским, а также со старыми «друзьями» из местной ячейки, пришел к выводу о тесной связи гродненских рабочих с виленским центром. Во время одной из встреч с Цейтнером, Либерманом и Дворжецким удалось установить состав виленского руководства: Ежи (Георгий) Жилинский — председатель; Вернер, Сиверс, Седлицкий — члены комитета, а также активную роль в установлении межпартийных связей со стороны гродненских активистов — Александровича, Ленчевского и Мартенса. Розенбауму бросилось в глаза то, что рабочие-евреи в руководстве местной организации стали постепенно уступать свое место рабочим из числа белорусов и поляков, за исключением, пожалуй, Ш.Шторца, не выпускавшего из рук контроля над гродненскими ремесленниками. 27 июня 1923 года Розенбаум присутствовал на общем собрании руководства гродненской и августовской организацией. Последнюю представляли Лисовский, Змигрод-ский и Радомский. Сам факт его проведения, явно возросший количественный состав организации в Гродно и Августове, вынуждали Розенбаума думать о завершении этого дела: «птичка из клетки вот-вот может улететь». Вместе с Закржевским на следующий день они пошли к капитану Калиновскому и заявили о том, что дело в Гродно и Августове настолько выяснено, что остается только одно — прикрыть всех известных им членов организации, о чем незамедлительно будет сообщено и генералу Розвадовскому. В своих рапортах в Варшаву и Новогрудок Розенбаум убедительно просил об одном, чтобы репрессивные меры по отношению к его «друзьям» принимались лишь спустя некоторое время после его отъезда из Гродно. Кроме того, он высказывал свои опасения по поводу развития ситуации в Вильно, ибо ехать туда не собирался, оправдываясь тем, что маршрут его дальнейших гастролей идет на Ко-вель-Ровно.

В Ковель Розенбаум прибыл в конце сентября, и здесь, как это часто бывало с ним, он совершенно случайно встретился с паровозным машинистом Янчевским, некогда еще в царское время сотрудничавшего с охранкой в качестве агента полковника Ожеде-Ранкура, начальника Киевского железнодорожного жандармского отделения. Полагая, что такая встреча на новом месте может быть не бесполезной, импрессарио (а именно так он представился Янчевскому), пригласил старого знакомого выпить по рюмке у него в номере. Выпили. Стали говорить «за жизнь» (оба владели одесским жаргоном), в ходе чего Розенбаум спросил у Янчевского, состоит ли он сейчас на услугах в политполиции. На что последний ответил, что сейчас он ездит машинистом на пассажирских поездах на участках Ковель — Брест, Ковель — Здолбуново и Ковель — Владимир — Волынский, но политическим сыском не занят, так как не имеет знакомств в среде членов польской политполиции, хотя брожение умов и просоветские настроения он не раз замечал среди рабочих-железнодорожников.

Получив от него такой ответ, Розенбаум решил действовать с Янчевским в открытую и заявил, что лично он работает в политразведке, и что ему удалось во многих городах напасть на след организации «Свободный Рабочий», рассказав при этом о коммунистической направленности ее деятельности. Делая упор на последнее, Розенбаум был уверен, что как человек, прошедший школу Оже-де-Ронкура, Янчевский не откажется от сотрудничества с ним, тем более если предложить ему сразу на карманные расходы 100 злотых. Сделав такое предложение машинисту о совместной работе, он тотчас же получил его согласие, тем более, как заявил последний, что его паровоз уже четвертый день находится в ремонте и ранее чем через две недели он вряд ли из Ковеля куда-то выедет, так как обязан находиться при ремонтируемой машине. Для встреч в театре и свободного туда доступа он выдал машинисту контрамарку на все спектакли на две особы. Приблизительно через 2–3 дня от Янчевского поступила первая информация: среди ковельских железнодорожников есть организация «Свободный Рабочий», имеющая комитет в составе: машинист Иосиф Дворановский — председатель; Роман Ремишевский, Григорий Глинский и Станислав Тыць — члены. Эти сведения Янчевский получил от своего коллеги Дво-рановского, причем последний и его записал кандидатом в члены данной организации. Удалось также узнать, что в организации пока около 40 человек. При этом Янчевский подал Розенбауму их список. Чуть позже он же сообщил о наличии в Ковеле такой же организации в 25 человек среди местных ремесленников, а еще через день, что на вагонном заводе в Скаржиско в ячейке «Свободного Рабочего» числится 120 членов, а на заводе летательных аппаратов в Дэмблине Яна Фрузинского (в царское время Ивангород) существует не меньшая по числу членов ячейка. В завершение этой встречи Розенбаум попросил у Янчевского две его фотографии, необходимые ему для ходатайства перед генералом Розвадовским о зачислении машиниста в число штатных агентов политполиции.

18 ноября 1923 года по вызову генерала Розвадовского Розенбаум находился в Варшаве. Здесь он доложил шефу госполиции о сделанном в Ковеле и дал письменную характеристику Янчевскому, после чего получил согласие генерала на зачисление последнего агентом политполиции с постоянным окладом (300 злотых в месяц) и с оставлением его в занимаемой должности на железной дороге. Далее Розвадовский сообщил о своем распоряжении начать аресты в Пинске, Слониме, Августове, а также поинтересовался мнением Розенбаума на сей счет в отношении о Гродно и Чарной Веси. На что тот ответил, что считает там свою работу законченной, о чем не раз уже сообщал господину генералу. «В таком случае, — продолжил генерал, — я дам распоряжение о начале арестов и здесь». В конце встречи Розенбаум получил от шефа приказ о перенесении своей деятельности в центральную Польшу, а также решение о вознаграждении агента в размере двух тысяч злотых. Получив в кассе деньги, а в отделе личного состава приказ о зачислении в агенты Янчевского, Розенбаум направился в гостиницу «Бристоль», где встретил полковника Корвин-Пиотровского. Тот находился в Варшаве уже несколько дней, а потому имел возможность утверждать, что генерал очень ценит Розенбаума, и не исключено, что в начале нового года сам он будет переведен в Варшаву на должность заместителя шефа госполиции. Приятные для обоих новости как всегда отметили в ресторане. На следующий день Розенбаум выехал в Луцк. Здесь ничего в политическом плане сделано не было, если не считать встречи с приехавшим сюда в поездку машинистом Янчевским и передачи ему приказа о назначении его штатным агентом. Тогда же Янчевский передал ему список из 30 рабочих — членов ячейки «Свободного Рабочего» на Ковельской лесопилке во главе с их председателем рабочим Шишковичем.

В конце ноября Розенбаум прибыл в Ровно — последний город по его работе с труппой Л.П.Зелинского. Вращаясь среди театральной публики, он установил в городе не только наличие прокоммунистических настроений среди его еврейского населения, но и достаточно сильные сепаратистские тенденции среди местных украинцев. Главными идейными вдохновителями этих течений соответственно были: председатель Еврейского благотворительного общества Мойша Ниселевич и руководитель городского любительского украинского драматического кружка Алексей Герасименко. Об этом было заявлено в местную политполицию полковнику Дзевановскому, а также занесено в рапорты Розвадовскому и Корвин-Пиотровскому.

В конце декабря 1923 года Розенбаум распрощался с труппой Л.П.Зелинского и выехал в Новогрудок к Корвин-Пиотровскому. От последнего он получил распоряжение срочно переключиться на Вильно, иначе, полагал полковник, там будет уже поздно что-то исправить. В сталицу «крэсов всходних» доверенное лицо госполиции прибыло на второй день нового, 1924, года. С железнодорожного вокзала он сразу же отправился на улицу Киевскую, где только что обосновался переведенный сюда из Бреста Шиманский. Последний поблагодарил Розенбаума за смену его жительства, так как сейчас, кроме зарплаты токаря жлезнодорожных мастерских, он получает еще и жалованье платного агента. «Жаль только, — сетовал он, — что Вальден и Лясота не с нами, а в главных железнодорожных мастерских в Лапах». Сообщил он также, что имеет постоянную связь с генералом Боханом. Что касается организации «Свободный Рабочий» среди виленских железнодорожников, то она пока спокойно живет и работает под предводительством Ежи (Георгия) Жилинского, между тем как ее филиалы уже кое-где раскрыты. Недавно с помощью агентов из числа машинистов и кондукторов раскрыты ячейки этой организации на станциях Крулевщизна и Зябки вблизи советской границы. Шиманский не преминул похвастаться, что ему и в самом Вильно удалось завязать знакомство с руководителем ячейки рабочих-мебельщиков Веславом Курочицким. Отношение генерала Бохана к этому следующее: не спешить с репрессиями, а только раскрывать в возможно большем масштабе членов этой организации.

На следующий день Розенбаум сам отправился к Бохану. Он показал ему свой открытый лист, а также сообщил подробно о раскрытых им на территории «крэсов» организаций «Свободный Рабочий» в Пинске, Бресте, Слониме, Гродно, Августове и Чарной Веси, о связи их между собой и с Вильно. Потом, дав письменную характеристику на Шиманского, доложил, что на 5 января вызван в Варшаву, к генералу Розвадовскому. Поручений и инструкций Розенбаум от Бохана на получил, на том и расстались. Вечером он встретился с Шиманским, который передал ему письмо в Лодзь к одному из коллег по политическому сыску рабочему фабрики Шайблера Клеменсу Курнатовичу. 4 января Розенбаум выехал в Варшаву.

5 января 1924 года рано утром он встретился в гостинице «Бристоль» с полковником Корвин-Пиотровским и вместе с ним отправился в Управление госполиции, к генералу Розвадовскому. После краткого доклада обоих генерал сообщил Розенбауму, что произведены аресты в Пинске, Бресте, Гродно, Августове и в Чар-ной Веси всех без исключения лиц, о которых он когда-либо доносил. Затем разговор был переведен в плоскость его будущего — политического сыска в центральной Польше, при этом шеф госполиции подвел его к карте Речи Посполитой. Этот момент надолго, если не навсегда, отложился в памяти Розенбаума. Когда генерал водил указкой (а может быть и рукой, нет, определенно, рукой) по карте, ему, как в детстве, представилось, что он находится в окружении Наполеона… Явиться за инструкцией Розенбауму было приказано через день, 7 января, к 11 утра. Оставшуюся часть дня 5 января доверенный полиции провел исключительно «для себя».