История русской культуры. Художественная жизнь и быт XI-XVII вв.

Холодным декабрьским днем 1546 г. шестнадцатилетний великий московский князь Иван Васильевич призвал к себе митрополита и бояр и объявил им о своем намерении жениться. Не успели собравшиеся прийти в себя от столь неожиданного заявления князя, как тот добавил: “...Хочу прежде своей женитьбы поискать прародительских чинов... и на царство и великое княжение сесть”.

Неожиданное решение юного князя

Намерение юного князя жениться еще можно было понять: наступила пора возмужания. Но вот “на царство сесть” — нечто новое для Руси. Можно ли объяснить это лишь сиюминутной блажью честолюбивого юнца? Наверное, нет. Вся предшествующая история Руси предопределяла этот шаг князя Ивана Васильевича.

Русь окончательно освободилась от татарского ига и обрела в 1480 г. полную независимость. Москва, возглавив объединение разрозненных русских земель, в короткий срок сумела создать на стыке Европы и Азии огромное по территории государство. Оно простиралось с запада на восток от Польши до Сибири, с севера на юг от Белого моря до Киевских земель.

В 1453 г. под ударами турок пала тысячелетняя Византийская империя. Именно из Византии пришли на Русь христианство и многие атрибуты государственности. Преемственность эта формально была закреплена женитьбой великого князя Ивана III на Софье (Зое) Палеолог, племяннице последнего византийского императора.

В начале XVI в. безвестный монах одного из псковских монастырей Филофей обосновал интересную религиозно-политическую идею, которую тут же взяла на вооружение официальная московская власть. Суть ее сводилась к следующему. Существовало некогда два православных центра мира — Рим и Константинополь. Ныне их наследницей выступает Москва как новый, единственный и нерушимый оплот православия. “Два Рима пало, третий стоит, четвертому не быть”, — резюмировал Филофей.

Принимая во внимание эти доводы, решение юного князя добиваться царского титула видится исторически закономерным и не по возрасту мудрым.

Титул “царь” был известен на Руси еще во времена Ярослава Мудрого. Произошло это слово от имени римского полководца и правителя Гая Юлия Цезаря. Постепенно имя превратилось в составную часть императорского титула. Кстати, Иван IV, не довольствуясь происхождением от Рюрика, повелел вести свою родословную от древнеримского императора Августа.

Первоначально царями на Руси называли византийских императоров (василевсов) и ордынских ханов. Титул “великий князь” считался достоинством пониже. В западных странах в дипломатической переписке его переводили как “принц” или “герцог”, иногда с добавлением “великий”, но никак не “король” и уж тем более не “император”. Титул “царь” либо не переводили вовсе, либо переводили как “император”.

Вскоре после провозглашения себя царем Иван IV обзавелся таким длинным титулом, каким мог похвастаться не всякий европейский монарх: “Великий государь царь великий князь Иван Васильевич всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, государь Псковский и великий князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, государь и великий князь Новгород Низовской земли, Черниговской, Рязанской, Полоцкой, Ростовской, Ярославской, Белоозерской, Удорской, Обдорской, Кондинской и всея Сибири и Сиверных стран повелитель и государь отчинной Лифляндии и иных”.

Шапка Мономаха

Столь великому титулу соответствовали и атрибуты царской власти — монаршие регалии, входившие в состав “Большого царского наряда”. Царь являлся в нем народу в самых торжественных случаях.

В XVII в. царские регалии состояли из барм, креста, цепи, венца, державы, скипетра и трона. Некоторых из перечисленных атрибутов в царской казне было по нескольку. Одних только венцов — семь, древнейший из них — знаменитая “шапка Мономаха”. Ею венчались почти все русские цари.

Восточные мастера изготовили золотую основу шапки и покрыли ее изысканным сканным орнаментом, а русские добавили навершие с крестом и соболиную опушку. Эта форма оказалась столь привлекательной, что по образцу “шапки Мономаха” были изготовлены позже все русские венцы.

Когда Иван Грозный завоевал Казань, он заказал себе “шапку Казанскую” — редкой красоты венец. Для братьев — царей Ивана и Петра, правивших вместе, мастера Оружейной палаты сделали два похожих венца, сплошь осыпанных алмазами.

Символами монаршей власти считаются держава и скипетр. Известный еще во времена Древнего Рима скипетр первым ввел в московский придворный обиход Иван Грозный. Держава появилась на Руси при Борисе Годунове. Во время коронации патриарх вручал царю державу со словами: “Сие яблоко — знамение твоего царствия”.

Наряд русского царя — христианского монарха — не мог обойтись без креста. Но крест этот был особенный. Он заключал в себе частицы древа того креста, на котором, по преданию, был распят Христос и который мог оживить мертвого. Поэтому он и назывался животворящим.

Особая царская регалия — бармы. Эти знаки власти в древности носили византийские императоры и русские князья. Парадный царский наряд дополняли золотые цепи. В XVII в. мастера Оружейной палаты изготовили для Михаила Федоровича уникальную цепь. На восьмидесяти восьми плоских кольцах был выбит полный титул царя.

Принятие нового титула, ставившего московского государя в один ряд с важными венценосными особами Европы, требовало разработки специального церемониала венчания на царство. Разумеется, обряд сложился не на пустом месте. Три источника питали его: Библия, византийская и русская традиции. Библейские цари, занимавшие престол, проходили обряд миропомазания. Византийских императоров короновали в храме. Обряд совершал константинопольский патриарх. На Руси князей “поставляли” на княжеский стол.

16 января 1547 г. великий князь Иван Васильевич первым на Руси торжественно венчался на царство в Успенском соборе Кремля. Окончательно этот церемониал сложился в XVII в., поэтому проследим его на примере венчания на престол царя Алексея Михайловича — отца Петра Великого.

Миропомазанник Божий

Коронация Алексея Михайловича Романова состоялась 28 сентября 1645 г. Накануне во всех храмах Москвы прошли всенощные бдения — вечерняя православная служба перед христианскими праздниками.

К этому времени в Успенском соборе Кремля — традиционном месте коронации царей — были закончены последние приготовления. В центре храма находилось “чертежное место” — обитый красным сукном деревянный помост, к которому вели 12 ступеней. По сторонам от него стояли две длинные скамьи, покрытые золотыми персидскими коврами, предназначенные для архиереев, цвета русского духовенства — трех митрополитов, пяти архиепископов и епископов, архимандритов и игуменов многих русских монастырей.

На “чертежном месте” возвышался царский трон. В государевой казне хранилось немало великолепных тронов. Древнейший среди них, принадлежавший Ивану Грозному, был изготовлен из слоновой кости западноевропейскими мастерами. Его покрывала тончайшая резьба, изображавшая сцены из жизни библейского царя Давида. Другой трон подарил Борису Годунову персидский шах Аббас в начале XVII в. По восточной традиции его покрывали золотые пластины с цветными драгоценными камнями, но высокой спинки и подлокотников не было. Самым, пожалуй, дорогим из всех тронов казны был подарок армянских купцов, искавших выгодные торговые пути через Россию, — алмазный трон Алексея Михайловича. Около 800 алмазов, не считая других многочисленных драгоценных камней, украшали его. Однако в коронации Алексея Михайловича участвовал трон, изготовленный мастерами Оружейной палаты из кресла восточной работы, к которому на западный манер добавили высокую спинку и подлокотники.

Рядом с троном на “чертежное место” установили стул с золотой бархатной подушкой для патриарха.

Напротив царских врат поставили три аналоя — храмовых стола. Покрытые золотым атласом с жемчугом и каменьями, они предназначались для размещения царских регалий.

С утра в день коронации по распоряжению патриарха Иосифа на колокольне Ивана Великого начали звонить благовест — торжественный церковный звон. В восьмом часу Алексей Михайлович, сопровождаемый боярами, думными и приказными чинами, князьями и воеводами, вошел в Золотую палату дворца. На царе было надето белое атласное платно, расшитое золотом, жемчугом и каменьями, становой кафтан, горлатная шапка, нарядные сапоги. В руках он держал жезл. Тут же, в Золотой палате, царь огласил новые придворные назначения: кого-то произвел в бояре, кого-то в кравчие и т. д.

По велению царя монаршие регалии торжественно перенесли в Успенский собор. Их сопровождала процессия: впереди шел царский духовник — благовещенский протопоп Стефан, неся над головой золотое блюдо с крестом и бармами. Протопопа поддерживали под руки два дьякона. Следом за ним бояре несли царский венец — “шапку Мономаха” и скипетр. Царский казначей шел с державой. Подставку для нее и блюдо с драгоценными каменьями несли два думных дьяка. Процессия двигалась медленно и чинно. Множество народа с раннего утра собралось в Кремле на Соборной площади, с любопытством наблюдая за происходящим. Из южных врат Успенского собора навстречу процессии вышел патриарх. Он принял блюдо с крестом и бармами, внес его в храм и поместил на одном из приготовленных аналоев. Другие регалии были разложены на двух соседних столах. Когда приготовления в соборе закончились, дали знать царю. Алексей Михайлович в окружении большой свиты двинулся к храму. Впереди шел боярин Шереметев, сокольничьи, стольники. Благовещенский протопоп кропил весь путь от дворца к храму святой водой. По сторонам стояли стрельцы в разноцветных одеждах, следившие за тем, чтобы никто не перебегал дорогу царю. Войдя в собор, Алексей Михайлович приложился к некоторым иконам, певчие запели многолетие царю, а патриарх благословил его крестом и окропил святой водой. Начался молебен. По его окончании царь и патриарх взошли на “чертежное место” и сели: царь — на трон, а патриарх — в кресло. Духовенство разместилось на приготовленных скамьях. Бояре и придворные чины остались стоять у подножия помоста.

Когда все заняли свои места, царь и патриарх встали. Государь обратился к присутствующим с короткой речью: обосновал свои права на престол в попросил патриарха венчать его на царство. Выслушав царя, патриарх держал ответную речь, давая согласие на просьбу государя. Затем оба сели.

Патриарх дал знак, и два архиерея принесли с аналоя приготовленный крест с частицами Животворящего Древа. Царь и патриарх трижды поклонились кресту, и патриарх возложил его на государя. Два архимандрита поднесли главе церкви бармы, и он возложил их на Алексея Михайловича. Далее со словами “Во имя Отца и Сына и Святаго Духа” патриарх надел на голову царя “шапку Мономаха”, вложил в правую руку скипетр, а в левую — державу. Все действия с регалиями сопровождались благословениями, поклонами и молитвами.

После того как атрибуты власти были вручены царю, на “чертежное место” благословить самодержца поднялись митрополиты и архиереи. Протодьякон под пение хора произнес царю многолетие. Затем к нему обратился с поучением патриарх. Наконец, оба они сошли с помоста. Царь занял свое обычное место в юго-восточной части Успенского собора, а патриарх приступил к совершению литургии.

После херувимской песни Алексея Михайловича подвели к царским вратам и поставили на приготовленный ковер для совершения обряда миропомазания. Патриарх возложил на него последнюю коронационную регалию — золотую цепь и миропомазал чело, уши, бороду, грудь, плечи и кисти рук, сопровождая обряд словами: “Печать и дар Духа Святаго”. Помазанные места отирали губкой, которую тут же сжигали в алтаре. Места эти нельзя было омывать водой в течение восьми дней. По окончании обряда царь становился помазанником Божиим. После миропомазания царю положили под ноги еще один ковер, золотой, стоя на котором он причащался. Литургия подходила к концу, а праздник венчания на царство продолжался: Алексей Михайлович пригласил патриарха и духовенство во дворец — “хлеб есть”.

Из Успенского собора царь вышел в полном государевом облачении со скипетром и державой в руках. Боярин Н. И. Романов, родственник царя, трижды осыпал его золотыми монетами. Этот древний русский обычай символизировал пожелание богатства и благополучия. Венценосный самодержец прошел по расстеленному красному сукну в Архангельский собор поклониться могилам отца и других московских царей и великих князей. Затем зашел в домовую церковь русских царей — Благовещенский собор. Всякий раз при выходе из храмов царя осыпали золотыми монетами. Наконец, Алексей Михайлович через Красное крыльцо вернулся во дворец. Народ, ожидавший на Соборной площади окончания церемонии, кинулся в Успенский собор, чтобы, по традиции, оторвать на память кусочек ткани, покрывавшей “чертежное место”.

Первый день коронационных торжеств завершался праздничным обедом в Грановитой палате. Царь, сняв с себя парадные одежды, сидел с патриархом за отдельным столом. По левую руку от царя был накрыт стол для духовенства, по правую — для бояр. Местнический обычай (речь о нем пойдет позже) по требованию государя не соблюдался.

На следующий день бояре, дворяне и другие сословия поздравляли царя и подносили ему разнообразные подарки: атласы, бархаты, соболя, серебряную посуду, хлеба.

Празднества по случаю венчания на царство продолжались несколько дней и сопровождались колокольными звонами, обильным угощением, щедрой раздачей милостыни. При коронации Федора Ивановича в 1584 г. торжества длились целую неделю. За городом был устроен военный праздник с пальбой из пушек.

Случались в истории России и необычные венчания на царство. В 1574 г., например, накануне отмены опричнины Иван Грозный мнимо отрекся от престола и венчал на царство Симеона Бекбулатовича — крещеного татарина, касимского хана, перешедшего на русскую службу. Обряд был совершен с возложением царского венца. Симеон Бекбулатович стал величаться “великим князем всея Руси”, а Грозный — “князем Иваном Московским”. Правда, новый “царь” правил всего около двух лет, а затем был отправлен в почетную ссылку — на княжение в Тверь.

Спустя тридцать лет, в июле 1605 г., в Успенском соборе Кремля короновался Лжедмитрий I — самозванец Григорий Отрепьев. Он выдавал себя за царевича Дмитрия, младшего сына Ивана Грозного, чудом спасшегося от смерти. Как известно, тот погиб в 1591 г. при загадочных обстоятельствах.

Самозванец не только провозгласил себя русским царем, но в мае 1606 г. венчал на царство свою невесту — польскую дворянку и католичку Марину Мнишек. До этого времени ни одна женщина на Руси не короновалась. Над ней был совершен полный обряд венчания, только без вручения державы и скипетра. Через неделю после этого события в Москве вспыхнуло восстание горожан, самозванец был убит, а его жена — “русская царица” — взята под стражу. Спустя несколько лет она умерла в заточении.

Обряд венчания на царство существовал до XVIII в. В 1721 г. Петр I принял титул императора. В связи с этим был утвержден новый коронационный обряд — императорский.

В августе 1649 г. в Кремле на Постельном крыльце царского дворца повздорили два дворянина, два Ивана — Бутурлин и Зайцев. Последний, как показало позже следствие, при ссоре “матерно лаялся”. Спустя месяц царь на основании статьи Соборного Уложения “за честь двора своего” велел Ивана Зайцева посадить в тюрьму. Так строго охранялась в XVII в. честь государя и его двора.

Государь “все ведает, все знает”

В XVI-XVII вв. в России окончательно сложилась самодержавная власть со всеми присущими ей атрибутами. Государь считался помазанником Божиим, что закреплялось соответствующим обрядом венчания на царство. Власть монарха простиралась на всех его подданных — от первого боярина до последнего крестьянина. В челобитных к царю даже родовитые бояре и князья называли себя его “холопами” и “рабами” и подписывались уменьшительными именами — “Ивашка”, “Петрушка”.

Без разрешения царя боярин не решался жениться. Даже выехать из Москвы он не мог без его воли. Царь почитался почти как сверхъестественное существо. По свидетельствам иностранцев, русские с детских лет усваивали, что государь “все ведает, все знает”.

День царских именин объявлялся праздничным, нерабочим днем. Если во время беседы кто-нибудь упоминал имя государя, все присутствующие обязаны были снять шапки. Даже нищие на церковной паперти просили милостыню “ради Бога и государя”.

В XVI-XVII вв. сложились основные символы царской власти и российской государственности. Гербом страны стал двуглавый орел, заимствованный, по-видимому, из геральдики Византии. На большой царской печати 1672 г. орел изображался под тремя коронами с державой и скипетром в когтистых лапах. На груди у него был щиток с фигурой всадника на коне — старинный герб Московского княжества. В те же годы сформировался полный комплект царских регалий: бармы, венцы, держава, скипетр и т. п.

Подлинным олицетворением царской власти стал государев двор. Он служил официальной резиденцией царя. Здесь заседали Боярская дума и Земские соборы, принимали иностранных послов, вырабатывали важнейшие государственные решения.

На протяжении нескольких веков государев двор размещался в Московском Кремле и занимал большую часть Боровицкого холма. В летнее время царь обычно переезжал в одну из своих многочисленных загородных резиденций, например в Коломенское. Постройки государева двора частично сохранились здесь. Бывали случаи, когда по прихоти монарха двор перебирался в другой город. Так, во время опричнины Иван Грозный перенес свою резиденцию в Александровскую слободу в 100 км к северу от Москвы.

Где бы ни находился государев двор, его обязательно обносили прочной стеной с проездными воротами. С одной стороны, ограду ставили для обеспечения безопасности царя и его семьи. С другой — она обозначала границу особого, замкнутого мира царской резиденции.

Как правило, одни проезжие ворота считались парадными — для царя и знати, другие имели хозяйственное и служебное назначение. Над проездными арками ворот по традиции висели иконы, как бы защищая проход от всякой нечисти и зла. Ни один христианин не входил в такие ворота без молитвы и крестного знамения.

Царский дворец

Государев двор представлял собой довольно сложный архитектурный комплекс. Центральное место занимал царский дворец. В XVI-XVII вв. дворец не был отдельным зданием, а состоял из нескольких хором: царя, царицы, наследника престола, других детей. Дворец постоянно менял свой вид: что-то в нем достраивалось, что-то перестраивалось.

Чаще всего хоромы возводили из дерева. Русские, как известно, не любили каменных построек, сырых и холодных. Снаружи дворец, как деревянный, так и каменный, богато украшали резьбой и росписью. Разнообразными были кровли хором — шатровые, бочкообразные, в форме конуса, нередко увенчанные флюгером в виде двуглавого орла (Кремль, Коломенское, Измайлово).

Сохранившийся до наших дней пятиярусный каменный Теремной дворец, выстроенный в Кремле в XVII в., дает представление о внешнем убранстве хором. Окна снаружи обрамлены резными каменными наличниками. По фасаду тянется красивый изразцовый фриз, а кровля в древности была расписана золотом и серебром.

Большое значение в наружном оформлении дворца придавали крыльцам, которые были на виду во время торжественных выходов царя к народу и приема иностранных послов. Представление о них дает недавно восстановленное в Кремле Красное крыльцо.

Интерьеры жилых и парадных помещений дворца богато украшали. Стены и потолок обшивали струганым тесом, покрывали живописью и резьбой. На пол стелили квадратные дубовые плитки, напоминающие современный паркет, натирали их воском или расписывали “в шахмат”. Часто потолки, стены и полы покрывали разноцветным сукном. На пол под сукно укладывали войлок. В XVII в. интерьеры иногда отделывали атласом и кожами. На коже тиснением воспроизводили изображение птиц, зверей, растений. В те времена на Руси появились первые шпалеры — безворсовые ковры-картины, привезенные из-за границы, стоившие баснословно дорого.

Украшали дворцовые залы и живописью. В древности ею были покрыты стены и своды Грановитой палаты, комнат Теремного дворца. Хоромы в Коломенском расписывали лучшие мастера под руководством знаменитого “царского изографа” Симона Ушакова. Росписи дворцовых покоев по характеру напоминали храмовые фрески, так как изображали святых. Использовали в росписи и исторические темы (например, в Грановитой палате), и, конечно, разнообразные орнаменты.

Нарядными были и окна. В XVII в. стекло считалось большой редкостью, поэтому в окна вставляли слюдяные оконницы. Иногда слюду расписывали наподобие витражей. Двери в комнатах отделывали, как и стены, тиснеными кожами. В торжественных случаях окна и двери завешивали шелковыми шторами, расшитыми золотом и серебром.

Особенно украшали помещения огромные изразцовые печи. Мебель в царских хоромах не отличалась разнообразием. Как и в крестьянских домах, вдоль стен стояли широкие лавки. Стулья даже в XVII в. были редкостью, а кресла — тем более. Лишь у членов царской семьи и у патриарха имелись свои кресла. Даже иностранным послам во время приемов подавали скамью, что само по себе считалось большой честью.

Для хранения различной утвари использовали шкафы, сундуки, ларцы, комоды, рундуки (ящики под лавками).

Вечерами дворцовые помещения освещали свечи в подсвечниках и паникадила (подобие люстр со свечами). Приятный запах в комнатах создавали с помощью ароматических курений. Из Западной Европы привозили красивые курительницы, изображающие, например, гору с замком на вершине, внутри которой сжигали ладан или специальные травяные смеси.

Во второй половине XVII в. в украшении дворцовых залов сказывается западное влияние. Появились картины, гравюры, часы, музыкальные инструменты (органы, клавикорды), большие настенные зеркала.

Сени, Передняя, Престольная

Дворец состоял из трех частей — жилой, парадной и хозяйственной. Жилая часть царской половины была невелика. В Теремном дворце она состояла всего из четырех комнат в три окна. Первая — сени с дверями, выходящими на нарядное крыльцо. Вторая — Передняя, выполнявшая роль гостиной: в углу стояло царское кресло, вдоль стен — лавки. В этой комнате бояре и думные чины ежедневно поутру ожидали выхода царя. Иногда здесь принимали иностранных послов, оказывая им особую честь. К Передней примыкала Престольная, служившая царю кабинетом. Здесь он проводил большую часть своего рабочего времени, принимал бояр с докладами. По сей день в углу этой комнаты стоит государево кресло. Раньше рядом с ним находился стол с письменными принадлежностями: бумагой, серебряной чернильницей, перьями, книгами и необходимыми предметами личной гигиены — зубочисткой, уховерткой и свистком для вызова слуг.

Особое значение Престольной подчеркивало наружное оформление ее среднего окна. Оно обрамлено двумя резными колонками с фигурами львов в качестве пьедесталов и украшено изображением двуглавого орла во фронтоне наличника. Это окно называлось челобитным. По преданию, из него спускали вниз ящик, куда каждый мог положить свое прошение царю — челобитную. В 1660 г. в Престольной заседал церковный собор, лишивший Пикона патриаршества.

К Престольной примыкала царская опочивальня. Главная ее принадлежность — высокая резная кровать под балдахином. Государева постель имела множество пуховых перин, больших и маленьких подушек, одеяла, подбитые соболиным мехом.

Рядом с опочивальней находилась молельня (Крестовая) — небольшая комнатка, где царь совершал утренние и вечерние молитвы. Она вся была уставлена иконами, крестами и прочими христианскими святынями. Опись XVII в. называет среди них “камень от Голгофы”, “часть от дуба Маврийского”, “печать Гроба Господня”, “хлеб Пресвятая Богородицы”, “Моисеев жезл” и др.

Русские цари были чрезвычайно набожны, поэтому в комплекс дворца входили одна или несколько домовых церквей: Благовещенский собор и дворцовые храмы в Кремле, церковь Казанской Богоматери в Коломенском, несохранившийся храм Царевича Индийского Иасафа в Измайлове.

Значительную часть дворца занимали большие парадные залы. Они предназначались для заседаний Земских соборов, приемов иностранных послов, организации различных торжеств. Наиболее известный парадный зал — знаменитая Грановитая палата. Именно здесь Иван IV праздновал завоевание Казани, а Алексей Михайлович с Земским собором решая вопрос о присоединении Украины к России.

Приказ Большого Дворца

Кроме дворца, на государевом дворе размещались многочисленные хозяйственные постройки, находящиеся в ведении Конюшенного, Кормового, Житного, Сытного, Хлебного дворов. Именно они обеспечивали царя, его родственников и гостей всем необходимым. Около тысячи человек прислуги были заняты этим ежедневно.

На Хлебном дворе выпекали хлеб, сухари, баранки, куличи, пряники, печенье — всю мучную продукцию, столь любимую на Руси. Особая, Сахарная, палата делала конфеты и засахаренные фрукты, подававшиеся на десерт.

Кормовой двор служил царской кухней. Здесь готовили кушанья для государева стола. Когда царь устраивал пиры, с Кормового двора во дворец переносили сотню блюд. По обычаю, яства от имени царя и членов его семьи рассылали придворной знати, иностранным послам. В XVII в. ежедневное количество таких “посылок” доходило до трех тысяч. На Кормовом дворе хранились скатерти, столовая золотая и серебряная посуда, а в погребах находились изрядные запасы продовольствия — масла, мяса, птицы, рыбы и т. п.

Сытный двор (сытой на Руси называли сладкое питье) ведал царскими напитками. По описи 1702 г., в 30 погребах и ледниках хранилось 125 бочек вина, 800 ведер водки, 4 тыс. ведер пива, 9 тыс. ведер кваса. Такой большой запас напитков не удивляет, если учесть, что Сытный двор обеспечивал ими еще и всю придворную обслугу да многочисленных царских мастеров. В обычный день с Сытного двора поставлялось до 100 ведер вина и 500 ведер меда и пива. В праздники эти цифры увеличивались в несколько раз.

На Житном дворе хранились большие запасы зерна. Мельницы на прудах и реках близ государева двора по мере надобности превращали зерно в муку. Когда-то такие мельницы стояли на реке Неглинной близ Боровицкой башни Кремля. В самих же прудах разводили рыбу и водоплавающую птицу для царского стола.

Все необходимое для пышных царских выездов обеспечивал Конюшенный двор: здесь содержали сотни дорогих лошадей, хранили царские кареты, сани, седла.

Такое обширное, богатое хозяйство — государев двор — нуждалось в хорошем управлении. Им и ведал особый Приказ Большого Дворца во главе с дворецким, считавшимся после конюшего вторым боярином государства. При Иване Грозном эту должность исполнял Никита Романович Захарьин-Юрьев — родоначальник будущей царской династии Романовых.

Различные приказы ведали всеми сторонами жизни государева двора: Сокольничий и Ловчий — царской охотой, Постельничий — царской спальней, Золотых и Серебряных дел — изготовлением ювелирных изделий для двора.

Сотни придворных чинов обслуживали государев двор. Казначей отвечал за царскую казну и канцелярию, печатник хранил государственную печать, стольники и кравчие обеспечивали трапезу царя; стряпчие, ловчие, рынды — у каждого были свои обязанности.

При приеме на службу к царю придворные принимали присягу. Кравчий, например, клятвенно обещал “ничем государя в ястве и в питье не испортити, и зелья и коренья лихова ни в чем государю не дати, и со стороны никому дати не велети”. Постельничий клялся “в их государском платье, и в постелях, и в изголовьях, и в подушках, и в одеялах... никакова дурна не учинити, и зелья и коренья лихова ни в чем не положити”.

Государев двор всякому внушал страх и трепет, ибо служил символом могущества и власти русского царя. Особый этикет поведения на царском дворе диктовал строгие правила: только высшие государственные сановники имели право въезжать сюда верхом или в экипаже, да и то должны были спешиться на некотором расстоянии от дворца. То же самое касалось и иностранных послов. Простой человек не смел без надобности являться на государев двор. Лишь издали завидев царское жилище, он должен был почтительно снять шапку.

Право входа в царские хоромы имели только ближайшие к государю люди — бояре, окольничьи, думные дворяне, да проверенная прислуга и стража. Больным вход во дворец строго запрещался, — ведь здоровье царя было делом государственной важности. Не разрешалось заходить во дворец с каким бы то ни было оружием. Необходимость разоружаться на приемах у царя особенно обижала европейских послов, которые усматривали в этом обычае покушение на их рыцарскую честь.

Порядок государева двора предусматривал и строгие нормы общения между подданными: запрещалось произносить всякое бранное слово. Что грозило нарушителям этого запрета, мы уже знаем на примере случая с Бутурлиным и Зайцевым. Серьезным преступлением считалось также обсуждение с посторонними того, что происходит на государевом дворе. Покой и безопасность царя оберегала огромная армия телохранителей — 2 тыс. стрельцов. Круглосуточно, сменяя друг друга, 250 часовых с заряженными ружьями и зажженными фитилями дежурили во внутренних покоях дворца и на подступах к нему.

Домашняя жизнь царя

Большую часть своего времени царь проводил во дворце. Домашняя его жизнь была скрыта от посторонних глаз, парадная же, официальная, проходила на виду у многочисленных подданных.

Вставал государь рано. Постельничий, ведавший царской постелью, и его подчиненные — спальники — помогали царю одеться. Умывшись, государь входил в молельню. Там его ожидал духовник или придворный священник, благословлял царя крестом и приступал к молитве. На аналой обычно выставляли икону того святого, чья память отмечалась в этот день. Молитва продолжалась недолго, около четверти часа. По ее окончании царь прикладывался к иконе, а духовник окроплял его святой водой, которую ежедневно привозили во дворец из далеких храмов и монастырей. Закончив молитву, царь посылал человека на женскую половину узнать о здоровье царицы. В одну из дворцовых церквей к заутрене супруги отправлялись вместе.

С утра во дворец съезжались бояре и думные люди. Обычно они собирались в Передней царских покоев. Некоторые, наиболее приближенные, входили в Престольную. При появлении царя бояре вставали и кланялись ему до земли. Обычай “земных поклонов”, особенно государю, был широко распространен на Руси. За оказанную милость кланялись не один раз. Например, князь Трубецкой, назначенный воеводой в польский поход, прощаясь с Алексеем Михайловичем, поклонился ему до земли тридцать раз.

Прибыв во дворец, бояре обращались к царю с просьбами: кто просил отпустить по делам в деревню, кто — в гости на крестины или именины. Без разрешения царя никуда нельзя было отлучаться, ведь вечером следовало вновь явиться во дворец.

Царь ежедневно требовал от бояр отчета о делах. Если боярин в чем-то провинился или не угодил царю, его выгоняли прочь, а то и отправляли в темницу. Случалось, царь сам жестоко таскал бояр за бороды. Даже “тишайший” Алексей Михайлович не гнушался этим.

Потолковав с боярами о делах, государь отправлялся вместе с ними в храм к поздней обедне. Все русские цари были чрезвычайно набожны. Алексей Михайлович в пост проводил в церкви по пять-шесть часов кряду и клал по три тысячи земных поклонов.

Возвратившись в Престольную по окончании обедни, царь слушал доклады, челобитные, занимался текущими делами. С докладами выступали начальники приказов. Пикто, кроме царя, не смел садиться в Престольной. Тот, кто нуждался в отдыхе, выходил посидеть в Переднюю или соседние с нею сени.

На почти ежедневных заседаниях Боярской думы думные чины рассаживались по лавкам, соблюдая местнический обычай: ближе к царю — бояре, окольничие — под боярами, думные дворяне — под окольничими, а думные дьяки вообще стояли, если царь не делал им особого приглашения садиться.

Около полудня слушание дел заканчивалось.

Бояре разъезжались по домам, а царь отправлялся обедать на государеву половину. Как правило, он обедал наедине с царицей, но иногда приглашал откушать с ним кого-нибудь из ближайших бояр.

В повседневном меню, в отличие от царских пиров, не было изобилия яств. Например, Алексею Михайловичу подавали на обед самые простые блюда: ржаной хлеб, немного вина, легкое пиво с корицей. Во время постов царская трапеза была еще строже. В Великий пост царь обедал только три раза в неделю: по четвергам, субботам и воскресеньям. В остальные дни съедал, как свидетельствуют современники, немного черного хлеба с солью, соленый гриб или огурец и выпивал стакан пива. Правда, в скоромные дни на стол иногда подавали до семидесяти блюд.

После обеда царь спал часа три. Это была традиция всех русских горожан. На время закрывались лавки, мастерские, и все бояре, купцы, ремесленники предавались сну. Бодрствовать после обеда считалось неприличным. Нелюбовь к дневному сну поставили в вину Лжедмитрию I, как одно из доказательств его нерусского происхождения.

К вечеру отдохнувшие бояре вновь съезжались во дворец и вместе с царем присутствовали на вечерней службе в храме. Государственные дела редко слушались вечером, и остаток дня царь проводил в кругу семьи.

На досуге государи читали церковные книги и летописи. Многие русские цари были очень начитаны, особенно славился этим Иван Грозный, и сам любивший “блеснуть пером”. Алексей Михайлович, кроме чтения книг, много времени отдавал беседам, слушал рассказы бывалых людей. Во дворце жили древние старцы, помнившие седую старину и умевшие интересно о ней поведать. Слепые музыканты-сказители под аккомпанемент домры рассказывали былины и пели народные песни. Потехи ради держали при дворе шутов, карликов, скоморохов. Для развлечения Алексей Михайлович даже завел в Кремле придворный театр. Любили русские цари игру в шашки и шахматы, ставшие популярными на Руси еще во времена Древнего Киева.

После ужина царь совершал в молельне вечернюю молитву и ложился спать. Если государь почивал без супруги, то в его спальне дежурил постельничий, а в соседней комнате — несколько спальников.

Уклад жизни государева двора, сложившийся на протяжении столетий, был очень устойчив. Только в XVIII в. петровские реформы, изменив Россию до неузнаваемости, коснулись и царского двора. Он преобразовался в императорский.

В Оружейной палате Кремля находится старинная карета, обшитая вишневым бархатом и покрытая затейливой резьбой и живописью. Это самая древняя карета в богатом собрании музея. В 1603 г. ее подарил Борису Годунову английский король Карл I. Во время парадных выездов царь восседал внутри этого экипажа на обитом дорогой тканью кресле.

Явление государя народу

Появление царя на людях — его участие в религиозных праздниках, посещение храмов и монастырей, отъезды в военные походы — напоминало грандиозный спектакль, которому придавали государственное значение.

Выезды эти сопровождали сотни придворных, знать и телохранители — целые процессии, где каждый знал свое место и играл отведенную ему роль. Блеск украшенных золотом, жемчугом и драгоценными камнями костюмов, дорогого оружия и лошадиной упряжи поражал даже видавших виды иностранцев, не говоря уж о простых русских. Многие церемонии с участием царя сопровождались колокольными звонами, а то и артиллерийским салютом, оповещавшими всю Москву о происходящем.

Торжественные выходы и выезды царя демонстрировали его власть, силу, богатство и были частью придворных церемоний во время венчания на царство, встречи Нового года, царской свадьбы, важных православных дат. Даже обычные, почти ежедневные, выходы царя к обедне в кремлевские храмы превращались в торжественные шествия и нередко сопровождались колокольным звоном.

В хорошую погоду царь ходил к обедне пешком, в ненастье — ездил в карете, а зимой — в санях. Одежда также зависела от погоды и характера предстоящего торжества. В дни больших православных праздников — Рождества Христова, Богоявления, Входа в Иерусалим, Воскресенья и некоторых других — государь облачался в “Большой царский наряд”: платно, венец, бармы, крест. В руках он держал вместо обычного посоха царский жезл. Весь его наряд блистал золотом и драгоценными камнями.

Все, что могло понадобиться царю во время выхода, несли низшие придворные чины — стряпчие: царское кресло с подушкой, подножие (подобие ковра), зонт, защищавший от солнца и дождя, полотенце, носовой платок и другие предметы. Иван Грозный выходил к обедне в сопровождении рынд — личных телохранителей из молодых, рослых, родовитых дворян. Они были одеты в серебристые кафтаны, высокие белые бархатные шапки и сапоги, на плечах держали топоры, украшенные золотом и серебром.

Костюму в придворных церемониях придавали большое значение. Сотни человек царской свиты были одеты в богатые наряды. Чем важнее был повод, тем наряднее одевались участники церемонии. Существовало даже особое распоряжение царя на этот счет. В самые большие праздники верхняя парадная одежда свиты должна была быть золотой, в менее торжественных случаях — бархатной, а в остальных — шелковой. Если какой-нибудь боярин или дворянин не имел подобающей случаю одежды, ему выдавали ее на время из царской казны.

Сопровождавшие царя лица выстраивались в процессию. Менее знатные чины шли впереди по два-три человека в ряд, более знатные — бояре, окольничьи, думные дворяне — шествовали сзади. Сам царь занимал место в середине процессии.

Царский выход в день Богоявления

Ни один царский выход не обставлялся с такой пышностью и великолепием, как в день Богоявления или Крещения Господня. На этот большой христианский праздник в Москву со всей России съезжались люди, чтобы увидеть столь яркое зрелище. По свидетельству поляка Маскевича, побывавшего в Москве в начале XVII в., в этом празднестве участвовало 300-400 тыс. человек.

С утра в Кремле собирался народ. Свободным оставался лишь проход от Успенского собора через Тайницкие ворота к Москве-реке. По сторонам прохода выстраивались стрельцы со знаменами и барабанами. В двенадцатом часу с Ивана Великого раздавался колокольный звон, возвещавший о выходе государя из дворцовых покоев. В сопровождении бояр царь спускался с Красного крыльца Грановитой палаты на Соборную площадь. Завидя государя, народ падал на колени и бил ему челом.

Царь шествовал в Успенский собор, совершал молитву и принимал благословение патриарха. Затем от западных врат собора начинался крестный ход к Москве-реке. Процессию открывали выборные от стрелецкого войска — несколько сот человек, одетые в кафтаны цвета своих полков: зеленый, синий, белый, желтый, красный, фиолетовый. Стрельцы шли по четыре человека в ряд, вооруженные золочеными ружьями и бердышами. Следом двигался крестный ход — многочисленное духовенство: митрополиты, архиепископы и епископы, игумены монастырей, до 500 священников и дьяконов с крестами, хоругвями, иконами.

Вслед за духовенством, но от южных врат собора, начиналось царское шествие. Впереди шли дьяки разных приказов в бархатных кафтанах, за ними — дворяне, стольники в золотых одеждах, далее — думные дьяки, сокольники в дорогих меховых шубах — ведь дело происходило в январе. Около двенадцати стряпчих несли царские вещи: посох, шапку, кафтан, шубу, полотенце и другие предметы.

Сам царь выходил в полном парадном облачении при всех монарших регалиях: на голове — венец, на груди — бармы и крест, в руке — скипетр. Государя вели под руки два стольника. Их окружали бояре, думные люди, стрелецкие полковники. В конце длинной процессии ехали пустые сани, на которых царь возвращался во дворец после окончания праздника.

На Москве-реке, напротив Тайницких ворот, заранее делали во льду большую прорубь. В нее опускали “иордань” — расписной деревянный ящик с сенью над ним. Снаружи, по углам, “иордань” украшали изображения четырех евангелистов, а внутри — сцена Крещения Господня.

Рядом с “иорданью”, под шатрами, устраивали места для царя и патриарха. Царское место имело вид храма с пятью главами, увенчанными золотыми крестами. Пространство вокруг устилали красным сукном и огораживали металлической решеткой.

По берегу реки вдоль кремлевской стены выстраивались с оружием, знаменами и барабанами стрелецкие и солдатские полки. Все свободное пространство заполняли толпы народа.

Как только царь и патриарх усаживались на свои места, начинался обряд освящения воды. Патриарх погружал крест в “иордань”, а затем святой водой кропили народ, войска, знамена полков. Эту же воду несли во дворец и окропляли ею комнаты и иконы. Патриарх трижды осенял царя крестом и поздравлял с праздником. К его поздравлениям присоединялись бояре, дворяне, духовенство. Когда обряд был закончен, крестный ход в том же порядке возвращался в Успенский собор на молебен.

Шествие на осляти

Каких только праздников не видела средневековая Москва! Но один из них неизменно привлекал внимание ее жителей. На Вербное воскресенье москвичи становились свидетелями необыкновенного “шествия на осляти”.

В этот день, после ранней обедни, из Успенского собора начинался крестный ход. В нем участвовали царь и патриарх, бояре, дворяне, приказные дьяки и чуть ли не все духовенство столицы. Процессия выходила через Спасские ворота Кремля на Красную площадь и останавливалась около Покровского собора. Царь и патриарх проходили внутрь храма в придел Входа Господня в Иерусалим. Патриарх облачался в архиерейские одежды и служил молебен. Царь надевал парадные одежды, крест, венец, бармы.

Тем временем Лобное место на площади устилали дорогими тканями, устанавливали на нем аналой с Евангелием и иконами. Всю площадь заполняли стрелецкие полки и толпы народа. Рядом с Лобным местом стоял один из главных участников праздника — “осляти” — конь, покрытый белой попоной. Тут же, на “санях” — богато убранной телеге, запряженной шестеркой лошадей, стояло цветущее вербное дерево — символ праздника, украшенное цветами и плодами: яблоками, грушами, финиками, изюмом и орехами.

Спустя некоторое время царь и патриарх выходили из Покровского собора и поднимались на Лобное место. Патриарх подносил государю пальмовую ветвь и вербу. Раздавали вербу и духовенству, боярам, народу. Затем архидиакон читал текст из Евангелия, относящийся к происходящему событию. Дойдя до места, где говорилось о том, что Христос посылал двух учеников за ослом, патриарх подавал знак, и двое священнослужителей подводили к нему коня. Патриарх садился на него, а царь брал “осляти” под уздцы. Начиналось шествие.

Впереди процессии шли бояре, дворяне, приказные чины. За ними везли вербное дерево. Под ним на “санях” ехали патриаршие певчие — мальчики лет двенадцати в белых одеждах, похожие на ангелов. Звонкими голосами они исполняли религиозные песнопения. В середине процессии верхом на “осляти”, которого царь вел под уздцы, ехал патриарх. Впереди государя стольники несли скипетр, царскую вербу, свечу и полотенце. Патриарх налево и направо осенял народ крестом. Шествие замыкало духовенство.

По ходу движения дети стрельцов, шустрые подростки, расстилали перед “осляти” разноцветные ткани и одежды: согласно Евангелию, так жители Иерусалима встречали Христа, въезжавшего на осле в их город.

Когда процессия вступала в Спасские ворота Кремля, по всем московским церквям звонили колокола. У стен Успенского собора шествие останавливалось. Царь и патриарх обменивались поцелуями. Государь отправлялся во дворец, а патриарх — в храм.

Царские походы к Святой Троице

Еще более пышными и торжественными, чем выходы, были выезды царя. Государь нередко совершал поездки на богомолье в отдаленные монастыри и города. Особым великолепием отличались царские “походы” — так в древности называли путешествия монарха — в Троице-Сергиев монастырь, что в 70 км от Москвы. Эту поездку приурочивали к 25 сентября — дню памяти святого Сергия Радонежского.

За несколько дней до отъезда царь давал указание привести в порядок дороги и мосты. В условиях российского бездорожья эта мера была совсем не лишней. Известен случай, когда осенью 1665 г. Алексей Михайлович не смог из-за распутицы выбраться на богомолье в соседний с Кремлем Китай-город.

Рано поутру в день отъезда в дорогу отправлялся отряд в 1,5 тыс. человек. Его движение напоминало церемониальное шествие. Впереди катили пушку, с обеих ее сторон шли два канонира: один с копьем, другой с саблей. За ними два конюха вели под уздцы великолепного скакуна. На другом коне следом ехал богато наряженный воевода, окруженный секироносцами в красных одеждах. Среди солдат шли знаменосец, барабанщики и трубачи. Процессию замыкали двадцать рот стрельцов с саблями, ружьями и бердышами. В поле за городом в ожидании царя выстраивалось 14-тысячное войско.

В составе передового отряда было и множество дворцовых служителей, необходимых царю в поездке: истопников, сторожей, портных, сапожников, лекарей и др. В их обязанности входила подготовка к приезду государя путевых дворцов, разбросанных по дороге от Москвы до монастыря.

Сам государь выезжал ближе к полудню. Толпы москвичей собирались проводить царя в дорогу. Сначала из ворот дворца появлялся отряд всадников во главе с важным вельможей. Он собственноручно вел под уздцы двух любимых царских коней. Следом тянулся обоз в несколько десятков повозок с необходимыми в поездке вещами: иконами, одеждой, постелью, оружием и тому подобным. За обозом двигался отряд царской охраны, а перед ним шли 250 скороходов с золочеными бичами в руках.

Конюхи вели множество превосходных царских скакунов, украшенных золотой и серебряной сбруей. Еще дюжина лошадей везла запасную карету государя. Два оруженосца несли мечи царя и его наследника, а несколько слуг — скамейку, которую в нужный момент подставляли царю под ноги.

Наконец, появлялась карета государя, запряженная шестью, а иногда двенадцатью лошадьми. По сторонам от нее шествовали копьеносцы и секироносцы, а у самой кареты ехали знатные бояре. Замыкали процессию еще несколько карет и толпа слуг. Если с царем на богомолье отправлялось его семейство, то кортеж значительно увеличивался. Царица ехала в отдельной карете, которую сопровождала свита не менее значительная, чем царева.

За городом царский поезд останавливался, у дороги разбивали нарядные шатры. В одном из них царь переодевался в простое дорожное платье и отдыхал после медленного церемониального шествия через Москву.

Путешествие в Троице-Сергиев монастырь занимало четыре-пять и более дней. По дороге царь останавливался в своих путевых дворцах. На протяжении всего пути государя приветствовали крестьяне окрестных сел и деревень, подносили хлеб, сыр, мед, блины, получая в награду деньги.

Не доезжая нескольких верст до монастыря, процессия останавливалась. Оставшуюся часть пути царь преодолевал пешком. На площади перед воротами Святой Троицы разбивали шатер. Государь переодевался в парадное платье и торжественно под звон колоколов вступал в Святые ворота. Архимандрит с братией встречали его. Обратный путь в Москву был организован так же.

Обычай парадных выходов и выездов монарха сохранился и после петровских преобразований. Императорская власть точно так же нуждалась в пышных придворных церемониях. Они лишь в большей степени стали соответствовать образцам, принятым в Западной Европе.

У русского свадебного обряда древнее происхождение. Он вобрал в себя не только христианскую традицию (венчание в храме), но и старые языческие обычаи. В средние века царская и крестьянская свадьбы по своей обрядности мало отличались друг от друга.

Царской женитьбе в России придавали большое значение, как событию государственной важности, — ведь царица должна была родить наследника престола, будущего царя. В Западной Европе приняты были династические браки, и венценосный жених выбирал супругу, равную по званию, да еще и с “территориальным приданым”. На Руси же цари, как правило, женились по любви. В невесте ценились, в основном, красота и здоровье. Третьей женой Ивана Грозного была купеческая дочь, а Алексей Михайлович женился на Марии Милослав-ской, которая, хоть и принадлежала к дворянскому сословию, но, как утверждали слухи, до замужества приторговывала грибами на рынке.

Одна из двух тысяч

Задумав жениться, царь держал совет с патриархом и боярами. Получив их формальное согласие, он приступал к выбору невесты. Дело это было не простое. В Москве составляли специальные царские грамоты с наказом организовать на местах смотр невест и рассылали их во все концы государства. Дворяне обязаны были без промедления привезти своих юных дочерей в ближайший крупный город. Представители местной власти и прибывшие из столицы уполномоченные устраивали им смотрины. Не исключено, что из Москвы прислали устный или письменный наказ с описанием качеств, желательных для невесты государя.

Скрывать дочерей от строгой царской комиссии запрещалось. Неповиновение жестоко каралось, вплоть до смертной казни. Самых красивых девушек отправляли в Москву. Известно, что перед первой женитьбой Ивана Грозного в столицу свезли 1,5 тыс. невест, а перед третьей — более 2 тыс. Размещали кандидаток в царицы в особом доме со множеством покоев. В каждом стояло по 12 кроватей, для каждой девицы отдельная.

В назначенный день Иван Грозный в сопровождении самого старого боярина вошел в покои невест и сел в кресло в отдельной комнате. Девицы в самых нарядных своих платьях и головных уборах одна за другой входили в цареву комнату, низко кланялись государю и выходили прочь. Каждую из них царь одаривал платком, расшитым золотом, серебром и жемчугами. Из 2 тыс. претенденток выбрали 24, а из них — 12 приглянувшихся царю девушек. Их тщательно осмотрели доктора и бабки на предмет различных болезней и изъянов. И только после этого, долго сравнивая девушек по красоте, уму и приятности, царь остановился, наконец, на Марфе Собакиной, дочери новгородского купца.

Партия царицы

Избранницу вводили в царский дворец и совершали обряд наречения царской невестой. На нее налагали девичий венец, нарекали царевною и давали новое, царское имя. По всем церквам страны рассылалось распоряжение молиться о здравии новонареченной царицы, а придворным должно было присягнуть ей. С этого момента положение царевой избранницы резко менялось. Даже отец и мать не смели называть ее своей дочерью. В то же время царицына родня приобретала при дворе большой вес и часто оказывала немалое влияние на ход государственных дел.

Если царь был женат, скажем, дважды, то при дворе возникали две враждующие между собой партии. Так случилось при Алексее Михайловиче, женатом первым браком на Милославской, а вторым — на Нарышкиной. Две фамилии не ладили между собой, а после смерти царя чуть было не истребили друг друга.

Царский двор был средоточием тайн и политических интриг. Всегда находилось немало противников царской невесты, боявшихся появления во дворце новых влиятельных лиц. Поэтому, несмотря на всевозможные меры предосторожности, царские невесты и жены нередко подвергались “порче”.

Мария Хлопова, нареченная невестой Михаила Федоровича и уже успевшая переменить имя и стать Анастасией, так и не дождалась свадьбы. Неожиданно невеста заболела, причем хворь ее очень напоминала пищевое отравление. “Порченая” невеста царю была не нужна, и несчастную девушку вместе с родственниками сослали в Сибирь. Отказавшись от Хлоповой, Михаил Федорович женился на княжне Марии Долгорукой, но молодая царица в тот же год умерла. Летописец утверждает, что виной тому также была “порча”. Марфа Собакина, избранная из двух тысяч претенденток, тщательно обследованная докторами и бабками и признанная абсолютно здоровой, умерла спустя две недели после свадьбы. Подозрение в “порче” пало на родственников предыдущих жен царя — Романовых и Черкасских. Виновных разыскали, пытали и казнили.

Все средства были хороши, чтобы опорочить соперницу. Алексей Михайлович, задумав жениться в первый раз, выбрал из двухсот девиц, съехавшихся в Москву, красавицу Бвдокию Всеволожскую и вручил ей платок и кольцо в знак обручения. Однако во время обряда нарекания царской невестой, при одевании венца, девушке так сильно стянули волосы, что она упала в обморок. Тут же недруги объявили, что у царской невесты падучая болезнь, и свадьба расстроилась.

К массовым смотринам невест царь прибегал не всегда. Бывало, случай помогал ему встретить свою возлюбленную. Так, например, Алексей Михайлович впервые увидел свою будущую жену, Марию Милославскую, на богомолье в церкви.

27 снопов под царской периной

Следующий этап, предшествующий царской женитьбе, состоял в непосредственной подготовке к свадьбе. Царь держал совет с ближайшими боярами: кого пригласить на свадьбу, кого и на какие свадебные должности назначить. Это преследовало цель исключить какие бы то ни было местнические споры, когда бояре в соперничестве за более почетную должность или место за столом нередко устраивали безобразные ссоры и даже драки. Свадьба была одним из немногих придворных праздников, где, по распоряжению царя местнический обычай не соблюдался.

В ходе подготовки к свадебному пиру палаты дворца богато убирали: расставляли столы, лавки, расстилали ковры, дорогие ткани. Стол молодых находился отдельно, на возвышении. Его накрывали тремя скатертями, ставили сыр и перепечу — особый сорт свадебного хлеба, выпеченный из сдобного теста.

Для совершения свадебного обряда требовались особые ритуальные предметы: два осыпала — золотые или серебряные блюда с хмелем, символом любви; свечи жениха и невесты огромных размеров и весом в два-три пуда (они должны были оберегать молодых от порчи); фата, платки и полотенца для подарков гостям и, наконец, кика.

Для новобрачных выпекали особый каравай хлеба. Его украшали красным бархатом и камкой (шелковой тканью), золотыми монетами. Отдельно варили кашу и жарили на вертеле курицу.

Для первой брачной ночи царя устраивали “сенник” — уединенное помещение во дворце. Все в его обустройстве было проникнуто духом языческой обрядности и христианской символики. В центре ставили кровать, клали на нее 27 снопов, символов плодородия, поверх стелили ковер и укладывали перины. На Руси любили мягко спать, и не удивительно, что на брачном ложе Михаила Федоровича одна на другой лежало семь пуховых перин. У постели стояла кадь с зерном — символом изобилия. По углам “сенника” втыкали четыре стрелы, вешали на них по сорок соболей и клали калачи. По стенам развешивали иконы и кресты.

“Государева радость”

Так называлась на Руси царская свадьба. Накануне вечером царь шел с боярами в Успенский собор на службу к патриарху, заходил и в другие кремлевские храмы испросить благословения Бога.

Сама свадьба состояла из нескольких этапов: сборы в палатах, свадебный поезд, венчание в храме и пир.

Утром в день свадьбы все приглашенные съезжались во дворец: утверждались в своих свадебных должностях, занимали отведенные им места. В царицыных хоромах наряжали невесту, надевали ей на голову девичий венец. Тем временем в своих покоях облачался царь.

Торжественный выход государя сопровождался процессией придворных и свадебных чинов. Первым шел его духовник, следом “поезжане”, за ними — царь, поддерживаемый тысяцким, далее — бояре, стольники, окольничьи и прочая знать. Священники кропили их путь святой водой.

Участники процессии входили в Золотую палату дворца и рассаживались. Вскоре в соседнюю палату — Грановитую — в сопровождении внушительной свиты входила царева невеста и устраивалась на специально отведенном для молодых месте, обитом красным бархатом и покрытом соболями. Рядом с невестой садился кто-то из знатных князей.

Когда царь появлялся в Грановитой палате, он совершал обряд “сведения” сидельника: брал его за руку, поднимал с места, а сам садился рядом со своей суженой.

Жена тысяцкого расчесывала невесте волосы, обмакивая гребень в мед, укладывала их на голове и надевала кику с фатой. Затем она осыпала молодых хмелем. Зажигали свадебные свечи, на них надевали обручи и обертывали соболями. Дружка резал сыр и перелечу и угощал всех собравшихся. Гостям раздавали на память вышитые платки. После этого дружка снимал со стола первую скатерть и заворачивал в нее оставшийся хлеб, сыр и пере-печу. Все вставали, посаженные отец и мать — родственники царя — благословляли молодых иконами, а родители невесты прощались с ней.

Выход царя к свадебному поезду сопровождался церковным звоном по всей Москве. Венчаться в храм царь ехал верхом на коне, а невеста — в санях, даже летом. Сани внутри обшивали атласом, на сиденье клали бархатную подушку, со спинки свешивался дорогой ковер. Молодых сопровождал большой нарядный кортеж. Во главе свадебного поезда шел священник с крестом, рядом несли свечи и каравай. Путь от дворца к храму устилали дорогими тканями, а дружки зорко следили, чтобы никто не перебежал дорогу свадебному поезду — это считалось дурной приметой.

У южных дверей Успенского собора, где должно было состояться венчание, царь спешивался, а невеста сходила с саней. Оба входили в храм в сопровождении тысяцкого с дружками. Молодые становились напротив царских врат. Под ноги им стелили камку из 40 соболей. Жениха поддерживал дружка, невесту — сваха. Рядом с ними стоял боярин и держал сосуд с вином. Во время венчания новобрачные выпивали вино, а сосуд царь бросал на землю и топтал ногой: чаша символизировала врагов семейного счастья, которым не будет пощады.

В XVII в. венчание царей совершал протопоп Благовещенского собора Кремля. По окончании обряда молодых супругов усаживали у одного из столбов храма на заранее приготовленную для них скамью, покрытую коврами и соболями. К новобрачным обращался протопоп с кратким поучением: жить в мире и дружбе, жене быть в подчинении у мужа, обоим придерживаться благочестия, регулярно ходить в церковь. После напутствия протопоп брал царицу за руку, передавал ее мужу и просил их поцеловаться.

Завершались свадебные торжества пиром во дворце. Молодые по традиции ничего не ели, хотя яства и стояли перед ними. При третьей смене блюд перед новобрачными ставили запеченную на вертеле курицу. Дружка снимал со стола вторую скатерть, заворачивал в нее курицу и нес в “сенник”. Молодые уходили следом.

Царя и царицу, не евших целый день, кормили в “сеннике” курицей. Посаженная мать или жена тысяцкого, надев мехом наружу шубу, осыпала супругов хмелем и желала им иметь столько детишек, сколько волосков на шубе. Затем все уходили, оставив новобрачных наедине. Мужчины продолжали пировать дальше, а женщины уединялись на царицыной половине. Всю ночь вокруг “сенника”, где спали царь с царицей, конюший ездил на коне с обнаженной саблей в руках. Наутро молодые по традиции шли в баню, а вернувшись, ели кашу, обязательную в таких случаях даже для царей.

Днем царь отправлялся на богомолье в московские храмы и монастыри. Но свадебные торжества на этом не заканчивались. На второй день после венчания в Грановитой палате устраивали от имени царя свадебный обед, на третий день — стол от царицы. Обед для патриарха и духовенства проходил на четвертый день. Накрывали столы и для других сословий.

Обычно свадебные торжества сопровождались щедрой раздачей милостыни, угощением нищих, посещением богаделен и тюрем. Заключенных, не совершивших тяжких преступлений, освобождали из-под стражи.

По православному обычаю, третий брак не одобрялся церковью. Вспомним, что указывал в своих постановлениях “Стоглав”: “Первый брак — закон, второй — прощение, третий — законопреступление”.

Иван Грозный, часто преступавший законы церкви и человеческой морали, был женат семь раз. Правда, настоящую любовь и семейное счастье он испытал только в первом браке, с Анастасией Романовой. Когда в нарушение всех установлений он задумал жениться в четвертый раз, православные иерархи, несмотря на неприятие этого брака, все-таки уступили ему. Однако наложили наказание — церковное покаяние: запретили на время посещать храм. По преданию, именно тогда была построена для царя особая паперть у юго-восточного угла Благовещенского собора в Кремле.

Спустя три года Иван Грозный отправил четвертую жену в монастырь и женился в пятый раз, а затем в шестой и седьмой. Правда, последние два брака совершались уже без венчания.

Затворница во дворце

Главное предназначение царицы состояло в том, чтобы подарить государю и государству наследника престола. Бели царица не способна была родить, ее не ожидало ничего хорошего.

Отец Ивана Грозного, Василий III, после двадцати лет супружеской жизни с бесплодной Соломонией Сабуровой вынужден был отправить ее в монастырь и женился на Елене Глинской. Новая жена родила великому князю нескольких сыновей, в том числе и будущего царя Ивана Грозного. История эта имела скандальное продолжение. Враги Василия III, не одобряя его второй брак, распустили слух, будто монахиня София (под этим именем постриглась Соломония) родила в монастыре ребенка.

Софья Палеолог в первые годы замужества за Иваном III принесла ему трех дочерей, но ни одного сына. Княгиня тяжело переживала это и даже совершила пешее паломничество в Троице-Сергиев монастырь. По преданию, там ей явился образ преподобного Сергия, обещая сына. Вскоре Софья действительно родила одного за другим несколько мальчиков.

Насколько важно было для государства иметь наследника престола, свидетельствует следующий исторический факт. После смерти Ивана Грозного царем стал его сын Федор. Однако в браке с Ириной Годуновой он не имел детей. Со смертью Федора в 1598 г. царский род Рюриковичей пресекся. Это отрицательно сказалось на ходе исторического развития России: в начале XVII в. в стране началась смута.

Вернемся, однако, к рассказу о жизни царицы во дворце. Известный русский историк Иван Егорович Забелин определил ее положение одним словом — затворница. Она жила на своей половине и имела все, кроме свободы.

Ни царица, ни боярская жена не могли без разрешения мужа показаться на людях или выйти из дома хотя бы в церковь. Среди многочисленной дворцовой прислуги мало кто мог похвастаться тем, что хоть раз видел царицу или кого-либо из сестер и дочерей царя. Даже придворный медик не имел доступа на женскую половину. Сохранился любопытный рассказ иностранца об осмотре врачом захворавшей Марии Милославской, жены Алексея Михайловича. В комнате, где проводился осмотр, так плотно завесили окна, что ничего не было видно. Когда доктор захотел проверить пульс царицы, ее руку окутали тонкой тканью: посторонний мужчина не должен был ее касаться.

Никто не смел видеть царицу и за пределами дворца. При необходимости она выезжала в карете или санях с плотно зашторенными окнами. Вторая жена Алексея Михайловича, Наталья Нарышкина, однажды поразила народ тем, что чуть-чуть приоткрыла окошко кареты. Вышедшую из кареты царицу окружали суконными щитами, скрывая ее от посторонних глаз.

Иногда царской супруге разрешалось удовлетворить свое любопытство, оставаясь незамеченной. В Грановитой палате, над входными дверями имелось маленькое потайное оконце. Оно выходило на скрытую галерею, откуда царица могла наблюдать за приемами иностранных послов, пирами и другими “неженскими” придворными церемониями.

Затворническая жизнь цариц была довольно однообразна, хотя в чем-то напоминала цареву: ежедневная молитва в дворцовых храмах, раздача милостыни нуждающимся, пышные выезды в загородные монастыри, устройство судеб своих придворных и хозяйственные заботы — выдача замуж девиц, участие в крестинах, руководство золотошвейными мастерскими и тому подобное. Иногда устраивали царицы и свои приемы иностранных послов, иноземных патриархов и особ царского достоинства.

Затворницей царица оставалась и после смерти мужа. Еще во времена Московского государства сложился обычай, по которому княжеская вдова добровольно оставляла этот мир и уходила в монастырь. Так поступила жена Ивана Калиты Ульяна, супруги Ивана Донского — Евдокия и Василия Темного — Мария. После смерти царя Федора Ивановича и его жена, Ирина Годунова, удалилась в московский Ново девичий монастырь.

Нередко и здравствующие цари насильно заточали своих жен в монастырь. Уже упоминалось о печальной участи бездетной жены Василия III Соломонии Сабуровой. Иван Грозный отправил в монастырь одну из своих жен — Анну Колтовскую, а Петр I — Евдокию Лопухину. Как остроумно заметил знаток царского быта И. Е. Забелин, женщине в положении царицы между семьей и монастырем не было места в обществе.

Не будучи равной своему мужу при жизни, царица и после смерти не имела равных с ним почестей: русских монархов по традиции погребали в Архангельском соборе, а великих княгинь и цариц — в кремлевском Вознесенском, монастыре.

Многое стало меняться в русской жизни к концу XVII в. Коснулись перемены и положения женщины в обществе. Впервые образ безгласной затворницы разрушила царевна Софья, дочь царя Алексея Михайловича и сестра Петра I. После смерти отца девятнадцатилетняя девушка осталась без должного присмотра и обрела полную самостоятельность и свободу.

Природа не наградила Софью привлекательной внешностью, но одарила недюжинным умом и твердой волей. Властолюбивая царевна попыталась стать безраздельной правительницей России. И только столкнувшись с еще большим умом и волей брата Петра, потерпела сокрушительное поражение. Однако пример Софьи не пропал даром. Большую часть XVIII в. Россией правили не мужчины, а властолюбивые женщины.

Какой русский хозяин не мечтал “закатить пир на весь мир”? Их устраивали купцы, дворяне, цари. Крестьяне организовывали пиры век лад-чину — братчины. Описаны пиры в русских народных сказках, былинах, песнях.

В царском дворце пировали по случаю больших христианских праздников — Пасхи, Рождества Христова, Троицы, Николина дня, Масленицы, в дни семейных торжеств — свадеб, крестин, именин.

Богатые столы “давались” по случаю венчания на царство, избрания патриарха, приема иностранных послов. На обеды в царский дворец приглашали патриарха и высшее духовенство, бояр, окольничьих, думных дворян и прочих высших государственных чиновников, знать, иностранных дипломатов. Мужчины и женщины пировали порознь.

Обычай царского стола

Царские пиры чаще всего проходили в Грановитой палате Кремля — самом большом и нарядном зале дворца. Во время посольских обедов в середине палаты у четырехгранного столба ставили поставец с полками в виде ступенек для золотой и серебряной посуды — так иностранцам демонстрировали несметные богатства русского царя. В сенях, выполнявших роль буфетной, находились поставцы для напитков, хлеба, различных кушаний.

В зале вдоль стен перед лавками расставляли длинные столы, покрывали их скатертями, раскладывали сосуды с солью, уксусом, перцем — русские любили острую пищу. Хотя посуды было много, часто не хватало самого необходимого — ножей, вилок, тарелок.

Хлеб и соль обязательно были на столе. Само приглашение к трапезе звучало: “хлеб-соль есть”, а обед начинался традиционным ритуалом: царь рассылал гостям в знак уважения куски хлеба. Эту “посылку” передавал стольник, громко называя гостя по имени и добавляя: “Великий государь (далее следовал полный титул царя) жалует тебя своим государевым жалованьем — подает тебе хлеб”. При этом гость вставал, кланялся. Вслед за ним вставали и кланялись все сидевшие за столом. Еще большей честью считалось получить от царя соль. До сих пор жива добрая древняя традиция встречать дорогого гостя караваем хлеба с солью.

Царь пировал за отдельным столом, окованным серебром и покрытым золотым бархатом. Стол стоял на возвышении в углу пиршественной залы. Иногда вместе с царем обедал царевич, наследник престола, или глава церкви — патриарх.

Когда столы были накрыты, царь чинно, в сопровождении свиты входил в палату и занимал свое место. Вслед за ним рассаживались бояре, дворяне, духовенство, иностранные гости.

За столом соблюдался закон местничества. Бояре, дворяне и прочие чины занимали места сообразно своему званию, древности и знатности рода. Места ближе к царю справа были самыми почетными. Менее знатные бояре садились под более знатными, окольничьи — под боярами, думные дворяне — под окольничьими и т. д. Упрек “место не по отчине” считался величайшим оскорблением, поэтому часто между приглашенными вспыхивали ссоры и даже драки из-за места. Обделенный в таких случаях жаловался: “Хотя де царь ему велит голову отсечь, а ему под тем не сидеть”. Как уже говорилось, стараясь избежать ссор, царь во время самых дорогих для себя праздников (по случаю женитьбы или венчания на царство) давал распоряжение садиться без мест, т. е. отменял на время действие закона местничества. При этом страшная кара, вплоть до смертной казни, грозила тому, кто нарушит запрет и испортит торжество. Но чинопочитание свято соблюдалось. Даже блюда на пирах подавались строго по чинам: сначала царю, затем патриарху и т. д.

Царские застолья были очень продолжительны. При Иване Грозном они длились по шесть и более часов и завершались далеко за полночь. Случалось, иностранцы не выдерживали такой марафон и под любыми благовидными предлогами, а то и вовсе без них, покидали царские обеды, отягощенные множеством съеденного и выпитого.

Количество приглашенных на царский пир исчислялось сотнями и тысячами человек. По воспоминаниям иностранцев, Борис Годунов в Серпухове ежедневно в течение шести недель угощал под шатрами по 10 тыс. гостей, а расставаясь с войском, дал обед на 50 тыс. человек на берегу Оки. Мед и вино во время пира развозили обозами.

Распоряжался царской трапезой важный придворный чин — дворецкий. Под его началом находилось 200-300 стольников, кравчих, чашников, прислуживавших за столом. Одетые в парчовое платье, черные лисьи шапки и золотые цепи на груди, они несколько раз за время обеда меняли свои наряды. В начале застолья столовые чины, предводительствуемые дворецким, входили в палату, низко кланялись царю, а затем возвращались в сени за блюдами.

Каждое блюдо, прежде чем попасть на государев стол, проходило тщательную проверку. Эта мера предосторожности была отнюдь не лишней, если учесть, что в средние века отравление часто использовали как средство борьбы за власть. Есть подозрение, что и Бориса Годунова отравили во время обеда. В начале XVII в. в отравлении известного русского полководца М. Скопина-Шуйского молва винила Василия Шуйского, напуганного ростом популярности своего родственника. Первым отведывал на кухне каждое приготовленное кушанье повар в присутствии дворецкого, затем пробу снимали слуги, носившие яства из кухни в сени-буфетную, и, наконец, кравчие, подававшие кушанья царю. Такой же многоступенчатой “экспертизе” подвергались и напитки.

Порядок подачи блюд на пирах в XVI-XVII вв. был примерно таков: сначала на стол ставили холодные закуски и жареное мясо и рыбу, затем горячие похлебки. Завершался обед десертом — печеньем, коврижками, фруктами, сахаром и конфетами, привезенными из-за границы. Но русское застолье поражало иностранцев не столько качеством угощений, сколько их количеством.

Первым блюдом по традиции был жареный лебедь. Целиком приготовленную птицу на золотом подносе вносили в зал и демонстрировали гостям. В обычае русской средневековой кухни было принято целиком запекать на вертеле животное или дичь. Затем лебедя уносили, резали на куски, раскладывали по блюдам и подавали гостям под винным соусом с шафраном. Среди блюд из дичи привычными на царском столе были зяблики с солеными лимонами, тетерева, фаршированные ветчиной со сливами и огурцами, а также “пупочки, шейки и печени кур молодых”.

Пузырек белужий под соусом

Царские гости могли отведать за один вечер 150–200 блюд. Английский посол Карлейль свидетельствует, что на одном из обедов у Алексея Михайловича было подано 500 блюд, причем ни одного мясного, так как дело происходило в постный день.

Кстати, меню во многом зависело от того, в какой день — постный или скоромный — проходил обед. Больше половины дней в году церковь запрещала есть мясо. Заменяла его разнообразно приготовленная рыба. В XVI в. было известно по меньшей мере 35 видов промысловой рыбы. Везли ее в Москву со всех концов России: белугу, осетров, белорыбицу — с Волги, лосося и семгу — с Белого моря, сельдь — из-под Переславля-Залесского. В царских прудах Подмосковья разводили карасей, окуней, щук, лещей, судаков.

Разнообразны были и способы приготовления рыбы: соленая, вареная, жареная, копченая, вяленая. Огромная рыбина, приготовленная целиком, особенно ценилась гостями и считалась украшением стола, но самым популярным горячим рыбным блюдом все же была уха. Иностранцы, не очень-то жаловавшие русскую кухню, единодушно признавали отменными вкусовые качества ухи.

“Домострой” рекомендовал для приготовления следующие виды ухи: “уху с пряностями да простую уху, уху налимью... уху щучью с перцем, уху плотвичью, уху из лещей, уху из карасей... уху в мешочке, уху толченую, уху стерляжью, уху судачью, уху из потрошков стерляжьих”. Различалась уха черная, белая и голая. Первую сдабривали гвоздикой, вторую — перцем, а третью готовили вовсе без пряностей. Уху обычно ели с рыбными пирогами.

Особым рыбным разнообразием отличался стол патриарха. Мяса здесь не подавали даже в скоромные дни. Каких только изысканных рыбных блюд здесь не было: и “пупки осетровые сухие”, и “пузырек белужий под соусом”... Например, 4 сентября 1690 г. к столу патриарха Адриана среди прочих блюд были поданы: икра зернистая, икра белорыбицы, вязига под хреном, присол щучий, присол стерляжий, щука паровая, лещ паровой, язь паровой, линь паровой, схаб белужий, уха окуневая, уха карасевая, щука колодка, полголовы осетра, блюдо карасей.

Из закусок наибольшим успехом пользовались красная (лососевая) и черная (осетровая, белужья, севрюжья) икра. Ели ее не только в сыром и засоленном виде, но и вареной в маковом молоке. Отец царя Михаила Федоровича, патриарх Филарет, любил икряные блины (взбитую икру добавляли в тесто).

В скоромные дни достойное место на царском столе занимали мясные блюда. Англичанин Карлейль, уже упоминавшийся нами, свидетельствует, что на одном из обедов во дворце подали около ста мясных блюд, причем приготовленных не только из мяса домашних животных и птиц. Богаты зверем и дичью были русские леса.

На царском пиру в честь польского посла 12 ноября 1667 г. гостям было что выбрать среди разнообразных мясных блюд (как, впрочем, и на других дворцовых пирах). Судите сами: жареный тетерев со сливами, зяблик жареный с лимонами, лоб свиной, голова баранья, плечо баранье жареное, буженина, курица жареная с лимонами, курица жареная с огурцами, жареные лебедь и гусь, индейка под шафрановым соусом, курица жареная с луком, поросенок жареный, жареная баранья печень, потроха гусиные, рассольник из курицы, курица в лапше, курица в каше, разнообразные блюда из говядины и многое другое.

Ни один царский пир не обходился без традиционных русских пирогов. На именины членов царской семьи выпекали особые, именинные пироги. Одних бояр и представителей духовенства угощали ими во дворце, другим посылали на дом. Патриарху государь, бывало, лично преподносил свой именинный пирог.

На званом обеде царь время от времени оказывал внимание кому-либо из присутствующих посылкой еды и питья с собственного стола. Самой большой честью считалось получить царские “остатки” — блюда, уже отведанные государем. В 1667 г., например, на праздничном обеде царь Алексей Михайлович передал польскому послу крыло лебяжье, пирог, печенье и гуся.

Многие обычаи русского застолья неприятно поражали иностранцев: ели в основном руками, часто вдвоем-втроем из одного блюда, не пользовались салфетками, вытирая руки полотенцем или краем скатерти. Потягивание, зевание, рыгание за столом вызывало у иностранцев отвращение. Австрийский аристократ барон Мейерберг считал, что русские “скорее пожирают, нежели едят”. Да и сама русская пища, богато сдобренная луком и чесноком, не всегда приходилась по вкусу иноземцам.

“Руси есть веселие пить...”

Царский пир сопровождался множеством тостов. Первый, как правило, провозглашали в честь государя, затем пили за членов царской семьи, патриарха и т. д. Причем всякий раз полагалось пить до дна, чтобы не обидеть чествуемого.

Время от времени царь поднимал кубок за здоровье кого-либо из присутствовавших. Тот, кому оказывалась такая честь, вставал и кланялся в знак благодарности. Вместе с ним вставали все гости.

Особенно много тостов произносили на обедах в честь иностранных послов. На одном из таких приемов во времена Ивана Грозного гостям пришлось вставать 65 раз. Особым этикетом обставлялся тост в честь государя той страны, откуда прибыл посол. Стольник наливал вино царю, выходил на середину зала и провозглашал тост. Все вставали, а послы даже выходили из-за стола и кланялись в знак благодарности. Царь тоже поднимался со своего места, троекратно крестился и выпивал заздравную чашу. Тосты порой звучали так часто, что некогда было закусывать.

Разнообразие напитков поражало не меньше, чем количество закуски. На Руси издревле подавали к столу пиво, меды, квасы. Еще в 996 г. киевский князь Владимир, устроив по случаю победы над печенегами грандиозный пир, приказал бочками развозить мед и квас и угощать ими киевлян. Князю этому принадлежат и знаменитые слова: “Руси есть веселие пить, не можем без этого быть”.

Разнообразны были меды: белые и красные (первые подавались в серебряных сосудах, вторые — в золотых), вишневые и смородиновые, малиновые и яблочные, можжевеловые, костеничные и многие другие. Некоторые из них были очень хмельными...

Из-за границы привозили виноградные вина: испанские, французские, немецкие, греческие — “малмазею”, “мушкатель”, “алкан”, “ренское”, “романею”. Но самым крепким из всех напитков считалась водка, появившаяся на Руси в XIV в. Водку настаивали на корице, мяте, зверобое, лимонных и апельсиновых корках. Нередко застолье начиналось именно с водки, которая, как считалось, поднимает аппетит.

За столом русские не знали меры ни в еде, ни в питье. Пиры часто превращались в заурядную пьянку. Некоторые гости в разгар веселья падали под стол. Их приходилось выносить из зала и приводить в чувство. Но хозяев застолья это не огорчало: русский обычай приветствовал обжорство и пьянство за столом — значит угощение пришлось по вкусу.

Особенно нелегко приходилось за столом иностранцам. В 1503 г. посол чешского короля после обильных возлияний на обеде у великого князя, продолженных затем на посольском подворье, упал в беспамятстве да при этом так больно ушибся, что проболел несколько дней. В 1656 г. послов Римского императора упоили до такой степени, что они не смогли в назначенное время вручить царю верительные грамоты и подарки.

В XVIII в. в России вошел в моду европейский столовый этикет. Появились новые кушанья и напитки, заимствованные из западноевропейской кухни. Иной стала сервировка стола. Однако чисто русское хлебосольство, любовь хорошо поесть и крепко выпить остались прежними.

В Москве, на улице Варварке, что в Китай-городе, стоят старинные каменные палаты — пожалуй, единственный сохранившийся в нашей столице архитектурный памятник средневековой дипломатии...

Заблудившаяся экспедиция

Дело было так. В 1553 г. англичане снарядили экспедицию из трех кораблей для поиска северного морского пути в Индию. Неподалеку от норвежских берегов разыгралась страшная буря, и два судна погибли. Третье, которым командовал капитан Ричард Ченслер, — чудом уцелело. Его прибило к русским берегам в устье Северной Двины. Местные власти отправили Ченслера в Москву, где, вопреки его ожиданиям, он был ласково принят Иваном IV. Царь предоставил Ченслеру исключительное право торговли с русскими землями. А вскоре прибывшее из Англии полномочное посольство получило от царя в пользование вышеупомянутые палаты в Китай-городе.

Обмен послами — давняя традиция межгосударственных отношений. На Руси дипломатических представителей других государств делили на три типа: “великие послы”, “легкие послы” и “гонцы”. Последние лишь привозили письменные сообщения, но не имели полномочий вести переговоры.

Состав и численность иностранных посольств, прибывавших на Русь, были различными, иногда до 1 тыс. человек и более, включая, кроме дипломатов, слуг, поваров, конюхов, портных, оружейников, брадобреев, писарей, священнослужителей.

Прибывшее в Москву в 1678 г. польское посольство насчитывало свыше 1,5 тыс. человек. Представьте себе такое посольство в пути: десятки повозок с людьми и имуществом, сотни всадников и лошадей, растянувшихся не на одну версту.

Подъезжая к границе, посол посылал человека в ближайший русский город известить о своем прибытии. Навстречу ему выезжал представитель местной власти. Разузнав подробности о характере посольства, он немедленно сообщал эти сведения в Москву.

Русские представители сопровождали посольство до самой столицы, причем ехали очень медленно. Императорский посол Сигизмунд Герберштейн (XVI в.) жаловался, что расстояние в 12 немецких миль (примерно 89 км) от границы Руси до Смоленска преодолевали трое суток. Причина столь медленного движения заключалась в том, что из Москвы ждали ответа на запрос, можно ли допускать иностранцев в смоленскую крепость. Когда положительный ответ был, наконец, получен, Герберштейна и его спутников сразу же доставили в Смоленск, но... продержали там десять дней, ожидая новых указаний из столицы.

Путешествие от западных границ до Москвы не было приятным. Зимой дорогу покрывал толстый слой снега, а весной и осенью — непролазная грязь.

Иностранцы на этот счет выражались более чем дипломатично: “дороги очень дурны”.

Путь в столицу пролегал большей частью через дремучие леса. Нередко приходилось ночевать под открытым небом. Путники разводили костер и часто стреляли в воздух, отпугивая диких зверей. Не намного приятнее оказывался ночлег в курных крестьянских избах.

Когда же, наконец, после долгих мытарств посольство подъезжало к Москве, представительная русская делегация во главе со знатным боярином устраивала ему торжественную встречу. Послы и встречающие съезжались в заранее условленном месте. Дипломатический этикет того времени требовал, чтобы обе стороны спешились.

Блюди честь государя своего

В средние века ревностно соблюдали все условности, связанные с понятием “честь”. Именно из-за этого процветало местничество среди знати. Не уронить своей чести перед иностранцами, которых они заведомо считали ниже себя, было не менее важно. Поэтому при встрече послов русские никогда не торопились спешиться. Считалось, что ступить на землю первым — значит уронить достоинство своего государя.

Опытные иностранцы, знакомые с российскими обычаями, охотно включались в эту “игру”. Начинались длительные препирательства, кому первому ступить на землю. Наконец, обе стороны договаривались сделать это одновременно. Но “дипломатическая игра” не заканчивалась. В ход шли различные уловки: то нога застревала в стремени, то лошадь вдруг начинала плясать на месте. Когда обе стороны, наконец, оказывались на земле, начиналась официальная церемония приветствия. Боярин от имени царя вежливо осведомлялся о здоровье государя чужой страны, интересовался, благополучно ли доехал посол, обещал ему заботу и помощь. В XVI-XVII вв. взаимные приветствия были достаточно долги еще и потому, что всякий раз при упоминании имени русского царя назывался его полный титул, который, как известно, был весьма длинен.

После обмена любезностями все вновь садились на коней. Теперь задача русских состояла в том, чтобы прежде посла надеть шапку, первыми продеть ногу в стремя и вскочить в седло. И здесь не обходилось без хитростей. Однажды турецкому послу специально подали высокую и норовистую кобылу, на которую он никак не мог забраться.

При въезде в Москву русские, сопровождавшие посла, всегда стремились находиться справа от него, так как правая сторона на Руси считалась более почетной. Если посол был против этого, русские принимали поистине “соломоново решение” — пристраивались с обеих сторон.

Въезд посольства в столицу, свидетелями которого становились тысячи москвичей, всегда обставлялся с необыкновенной торжественностью. В 1661 г. в поле на окраине Москвы несколько стрелецких полков встречали австрийское посольство.

В городе назначалось место, где посольство должны были встретить царские сановники, причем обеим сторонам следовало прибыть туда одновременно. Между ними сновали гонцы, регулируя скорость движения. В результате двигались очень медленно, преодолевая порой не более полутора верст в час. В 1659 г. движение датского посольства координировали чуть ли не пять гонцов, которые вынудили послов сделать лишний круг. На просьбы уставших дипломатов ускорить движение следовал стандартный ответ: “Царю не угодно, чтобы послы иностранных государей проезжали его владения как гонцы”.

Дипломатов со свитой размещали на специально отведенных для них подворьях. Посольство окружали порой таким “вниманием”, что жизнь иностранцев походила на заточение. Везде стояла стрелецкая стража, выход в город без разрешения запрещался. Впрочем, многое зависело от характера отношений России с государством, откуда прибыло посольство. Представители дружественных стран пользовались большей свободой передвижения, чаще встречались с царем, участвовали в праздниках и охотах.

Правда, в чем уж никогда не нуждались иностранные представители, прибывшие в Москву, так это в “хлебе насущном”. С момента пересечения русской границы посольство находилось на полном довольствии у московского царя, а по пути иностранцы получали свежих лошадей.

Продовольствием казна снабжала иностранцев с избытком. Находившееся в Москве в 1634 г. голштинское посольство в составе 34 человек ежедневно получало 62 каравая хлеба, четырех баранов, четверть быка, двенадцать кур, двух гусей, два ведра меда, четверть ведра испанского вина и много другой еды и питья. Причем в воскресные дни довольствие увеличивалось.

“Видеть ясные очи государя”

Особое место в русском посольском обычае отводилось аудиенции у царя. На официальном языке того времени это называлось “видеть ясные очи государя”. О дне и часе аудиенции договаривались заранее. Посла и сопровождавших его лиц знакомили с правилами русского придворного этикета. Запрещалось, например, являться во дворец с оружием. Не всегда разрешалось приезжать в карете. Некоторые послы должны были ехать к царю верхом на лошади.

Почести, оказываемые послу, напрямую зависели от отношений между двумя государствами. После казни английского короля Карла I, приехавший от Кромвеля посланник был принят в Москве очень холодно. Ему не оказали даже самых элементарных почестей. На все жалобы англичанина московские власти отвечали: “Тебе в чужом государстве выговариваться не годится”.

Аудиенцию у царя, как правило, назначали на утро. В этот день по сторонам улиц, ведущих от посольского подворья к Кремлю, выстраивалось несколько тысяч стрельцов. Внутри этого живого коридора медленно и чинно двигалась посольская процессия. Посол ехал верхом на богато украшенной лошади из царских конюшен. Впереди него многочисленные слуги несли посольские дары. Обычно иностранных дипломатов сопровождал знатный русский вельможа с отрядом конных дворян. Все это происходило при огромном стечении народа, частью согнанного насильно, частью пришедшего из любопытства.

Посольство въезжало в Кремль через Спасские ворота. Перед дворцом посол спешивался, его разоружали и проводили во дворец: послов христианских государств вели по одной лестнице, через паперть Благовещенского собора, а мусульманских — по другой, минуя церковь.

Важному послу во дворце устраивали три “встречи”. Первая, “меньшая”, проходила у крыльца. Здесь посла приветствовала группа придворных, справляясь о его здоровье и провожая к следующей, “средней встрече” — на крыльце или в сенях. Третья, “большая встреча” — ждала во дворце, у дверей приемного зала. Всякий раз посла приветствовали все более знатные вельможи.

Часто приемы иностранных послов проходили в Грановитой палате дворца. К приезду посла ее пышно убирали, на пол стелили ковры, лавки покрывали дорогими тканями, на окна вешали расшитые золотом занавески. В углу палаты на троне в окружении телохранителей восседал царь, на лавках вдоль стен размещались бояре и князья. При входе посла они вставали и снимали шапки. Рядом с троном находился таз с рукомойником и полотенце. Послов католических стран присутствие этих предметов смущало, и вот почему. На Руси существовал обычай целования послом царской руки, но прикосновение католика считалось нечистым для православного царя, и он всякий раз после этой процедуры омывал руки. Только во второй половине XVII в. бестактность эта по отношению к иностранцам была устранена.

“Конфектное дерево”

Во время аудиенции дьяк Посольского приказа представлял царю иностранных дипломатов, и они вручали ему свои верительные грамоты.

После того как послы излагали цели своего приезда, они просили царя принять подарки от своего государя и от себя лично. Первые в русских документах назывались “поминками”, вторые — “челобитьем”. Количество подарков исчислялось десятками и даже сотнями. В 1644 г. “Великое посольство” датское во главе с королевичем Вольдемаром, приехавшим свататься к дочери Михаила Федоровича царевне Ирине, преподнесло царю около 200 различных изделий из серебра. По сей день в Оружейной палате Кремля хранится один из тех датских подарков — “конфектное дерево” — искусно сделанная ваза в виде виноградной лозы с 24-мя тарелочками-раковинами для конфет и сладостей.

К посольским дарам на Руси относились очень щепетильно. Составляли их подробное описание, каждую драгоценную вещь взвешивали, определяли ее примерную стоимость и старались отдариться на ту же сумму. Чего только не было среди посольских, даров: ткани, монеты, вина, сладости, часы, музыкальные инструменты, мебель! Нередко дарили диковинных зверей и птиц. Жене Ивана III Софье Палеолог как-то преподнесли попугая в клетке. Английская королева Елизавета I прислала Ивану Грозному в подарок львов. Персидский шах однажды отправил в Москву слона, однако в дороге умер его погонщик. Слон затосковал, отказался повиноваться, и его пришлось убить.

Чаще всего среди посольских даров были серебряная посуда и дорогое оружие. Ныне в Оружейной палате Московского Кремля хранится богатейшая в мире коллекция средневековых посольских даров. Здесь собраны уникальные произведения декоративно-прикладного искусства, привезенные в разное время из Англии, Польши, Германии, Дании, Турции, Персии и других стран.

Русские не оставались в долгу, отдаривались ценными мехами, оружием, ювелирными изделиями, ловчими птицами. Особенно ценились за границей русские меха. Шкурки соболя, куницы, белки, горностая, лисицы, песца рассылали в виде даров в десятки стран Европы и Азии. По свидетельству английского дипломата Горсея, королева Елизавета I вспотела, перебирая привезенные из Москвы царские дары, среди которых были соболя, шубы из меха горностая, дорогие ткани, ковры и многое другое.

Аудиенция у царя обычно завершалась обедом во дворце. На Руси приглашение к царскому столу считалось честью для посла, не получить его было равносильно бесчестию. Любопытно, что в дипломатической практике Западной Европы такого обычая не существовало, русских послов не приглашали к столу, и это их очень обижало.

Если обед во дворце по какой-либо причине не устраивался, его организовывали на посольском подворье, отправляя туда от имени царя кушанья и напитки. В 1603 г., когда по всей России свирепствовал страшный голод, Борис Годунов отправил к императорским послам двести стольников и кравчих, которые через всю Москву несли на посольский двор сотни блюд, вызывая неизъяснимую зависть голодных москвичей.

Во время приемов на посольском дворе в одной из палат накрывали стол, уставляя его множеством блюд и напитков. За обедом, как и во дворце, произносилось много тостов. Руководивший трапезой русский вельможа на этот случай имел специальный свиток с перечислением здравиц. В нужный момент он брал чашу с вином, выходил на середину комнаты и, стоя с непокрытой головой, произносил велеречивый тост. Затем осушал чашу и опрокидывал ее себе на голову, показывая тем самым, что выпил все до дна.

В Москве, недалеко от Рижского вокзала, стоит небольшая одноглавая церквушка XVI в. С нею связана старинная легенда. Во времена Ивана Грозного молодой сокольник Трифон Патрикеев упустил на охоте царского сокола. Жестокий властелин дал ему срок три дня, чтобы сыскать птицу, иначе ждало юношу суровое наказание. Недавно помолвленный, Трифон, оставив невесту, трое суток бесплодно бродил по лесам и болотам. Он уже потерял всякую надежду разыскать птицу и избежать царского гнева, как увидел сосну, а на ней — сокола. В память о своем спасении построил молодой сокольник храм, освященный в честь святого Трифона.

Охотный ряд

В древности, когда большая часть России была покрыта густыми лесами, в них водилось множество зверья — бобров, зайцев, соболей, выдр, медведей, волков, лисиц, рысей, куниц. Немало было и птицы — тетеревов, куропаток, уток, рябчиков, диких гусей. В X-XI вв. на Руси шкурки куниц — “куны” — даже выполняли функцию денег. Об обилии животных в русских лесах свидетельствует такой факт: огромное войско Ивана Грозного, двинувшееся на завоевание Казани, питалось в пути главным образом тем, что добывало на охоте.

В самом центре средневековой Москвы находился большой рынок — Охотный ряд, — где торговали живой и битой лесной и болотной дичью. В XVII в. здесь можно было купить тетеревов, рябчиков, перепелов, соколов, соловьев, жаворонков. Многие жители лесных районов платили царю дань мехами. В XVI в. только одних соболей ежегодно добывали два миллиона.

В условиях сурового российского климата меха всегда были нужны. Из них шили шубы, шапки, одеяла. Дорогими соболями одаривали иностранных государей и их послов. Продажа мехов считалась одной из самых прибыльных статей внешней торговли России. Чуть ли не во всей Западной Европе знать щеголяла в русских мехах.

Для простого люда охота была нередко единственным источником существования, для знати — дорогим, изысканным развлечением, имевшим на Руси давнюю традицию. Еще в XI в. стены Софийского собора в Киеве были украшены фресками, изображавшими сцены охоты на кабанов, медведей, диких лошадей.

Князь Владимир Мономах, живший в XII в., в своем знаменитом “Поучении” вспоминает о тех опасностях, которые ему пришлось пережить в разное время на охоте: олень и тур бодали его, лось копытами топтал, вепрь меч с пояса сорвал, медведь с коня сбросил.

Ловчая охота

На Руси были известны два вида охоты — ловчая и соколиная. Древнейшей считается ловчая, с собаками. Ради нее цари держали большие псарни. Одна из них находилась в Старом Ваганькове, там, где сейчас стоит Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. На ловчую охоту ходили с собаками разных пород — с бесстрашными английскими бульдогами, которыми травили медведей, с гончими, с борзыми. Кстати, русские борзые в XVI в. появились при дворах многих европейских монархов.

Для тренировки молодых охотничьих собак в царских вотчинах заводили зверинцы с дикими животными — лисами, волками, медведями. В XVII столетии “волчий двор” находился в Измайлове, а в селах Коломенском и Семеновском содержали медведей.

Помимо собак в звериной охоте участвовали лошади. Предпочтение отдавалось выносливым и неприхотливым степным скакунам. Ежегодно их тысячами пригоняли в Москву на продажу из Ногайских степей. Животных перед царской охотой богато наряжали: на собаках были ошейники и поводки, отделанные золотом, серебром, жемчугом; седла лошадей оковывали золотыми пластинами и украшали драгоценными камнями. Нарядной была и конская сбруя. Оружием охотника в средние века были лук со стрелами, копье, рогатина, кинжал, реже арбалет. Огнестрельным оружием впервые стали пользоваться на охоте при Иване Грозном.

Отъезды царя на охоту обставлялись теми же церемониями, что и торжественные выезды на богомолье в монастыри. В апреле 1651 г. Алексей Михайлович отправился в подмосковное село Покровское. Вперед были посланы постельничий, стряпчий и 300 дворян в цветных одеждах, ехавших на конях в колонну по три человека. Следом двинулись 300 стрельцов со своими начальниками, за ними — 500 рейтар во главе с полковником. Конюхи вели любимых царских жеребцов: восточных аргамаков, иноходцев — всего 40 скакунов в полном парадном наряде. Наконец, в английской карете, запряженной шестью темно-карими лошадьми, головы которых украшали разноцветные перья, ехал сам царь. Царские кучеры одеты были в красные бархатные кафтаны и собольи шапки с перьями. Вокруг кареты верхом скакали князья и именитые бояре. По обеим сторонам дороги шли по 300 стрельцов. Замыкали кортеж дворяне в богатых одеждах, на дорогих лошадях.

Охота была ярким и шумным зрелищем. Сохранилось описание зверовой охоты великого князя Василия III. Одетый в короткий золотой кафтан и нарядный шлем, с двумя длинными охотничьими ножами, кинжалом и кистенем, висящими на поясе, Василий III сидел на крупном, красивом, роскошно убранном аргамаке. Князя сопровождала большая свита бояр и охотников. Весь кортеж состоял примерно из 300 человек. Половина охотников была одета в черный цвет, другая — в желтый. Псари держали наготове своры породистых собак — гончих и борзых. По сигналу царя псари спустили собак и начали травлю зайцев. Охотничьи трофеи в тот день составили около 300 животных. Василий Ш был страстным охотником, и, может быть, именно это увлечение погубило его. Князь отправился на охоту больным и, вернувшись с нее, умер.

Большими любителями охоты были многие русские цари — Иван Грозный, Михаил Федорович, Алексей Михайлович. Любил охоту и самозванный царь Лжедмитрий I. Рассказывают, что однажды он, вооруженный одной лишь рогатиной, вступил в схватку с разъяренным медведем. Никто из поляков не решался пойти на это. Удар самозванца был столь силен, что древко рогатины разлетелось в щепки, а медведь упал замертво.

Михаил Федорович унаследовал страсть к охоте от своего отца — будущего патриарха, увлекавшегося этой забавой до пострижения в монастырь. Царь Михаил особенно любил охоту на медведей, хорошо знал их повадки. Охотился он также на лосей, в изобилии водившихся в Подмосковье. Но, наверное, самым азартным охотником из всех русских царей был его сын — Алексей Михайлович.

Из 25 лет своего царствования он большую часть времени провел на охоте. Женившись по любви на Марии Ильиничне Милославской в январе 1648 г., царь уже через шесть дней отправился на охоту. В 1657 г. он провел на соколиной охоте в общей сложности шесть месяцев. Охотился независимо от погоды и времени года, иногда по два раза в день, часто возвращаясь домой поздно вечером. Любимыми местами царской охоты были подмосковные усадьбы Коломенское, Измайлово, Покровское, а также окрестности Троице-Сергиева и Саввино-Сторожевского монастырей.

“Урядник Сокольничья пути”

Из всех видов охоты Алексей Михайлович предпочитал соколиную и даже сам принял участие в написании опуса “Урядник Сокольничья пути”. Это был не просто своеобразный устав соколиной охоты, но и поэтическое ее описание: “Очень потеха эта полевая утешает сердца печальные и забавляет весельем радостным...”. Много лет вел царь и охотничий дневник.

Основными участниками птичьей охоты были соколы. Из всех их разновидностей особенно ценились кречеты — красивые, сильные, быстрые и бесстрашные птицы высотой до 60 см и весом до двух килограммов. Охотники предпочитали самок — более крупных и сильных.

Добывали соколов для царской охоты на севере или на востоке, в Сибири, специальные люди. Они брали птенца сокола из гнезда либо ловили молодую птицу сетями. Везли кречетов в Москву с большими предосторожностями в деревянных коробах, обитых овчиной, чтобы не травмировать птицу при тряске.

Содержались пернатые хищники в специальных помещениях — кречатнях. Одна из государевых кречатен находилась в усадьбе Коломенское в Соколиной (Водовзводной) башне, другая — в царском селе Семеновском. Внутри кречатни были разделены перегородками на небольшие чуланчики, в которых и держали птиц. В холодное время помещение для птиц отапливалось. Для их прокорма рядом с кречатней устраивался голубиный двор.

За царскими соколами тщательно ухаживали и берегли их, как зеницу ока. Однажды сокольника жестоко наказали батогами за то, что по его недосмотру кречета придавило упавшей оконной рамой. Когда два царских сокола отказались вдруг принимать пищу, это так встревожило Алексея Михайловича, что он обратился к иностранцам с просьбой вылечить птиц. Немецкому фельдшеру это оказалось по силам, за что он получил поистине царскую награду — 25 рублей и три пары великолепных соболей.

Иностранным послам не показывали царскую кречатню, и это их очень интриговало. Когда же, наконец, царь дозволил австрийскому послу Августу Мейербергу увидеть жилище своих соколов, дипломат был сильно разочарован, обнаружив самый обыкновенный птичник. Правда, гостя поразил необычайно богатый наряд соколов. На голову птице надевали клобучок из бархата или атласа, расшитый золотой и серебряной нитью и жемчугом. Грудь и хвост прикрывали нагрудник и нахвостник из золотого бархата с жемчугом. Лапы сокола обертывали ремешками из кожи или сукна, а часто из бархата или шелка, отделанного золотом и жемчугом. Поверх ремешков на лапке завязывали шнурок и крепили на нем кольцо, в которое продевали тонкий ремень длиной около метра. Один его конец пришивали к охотничьей рукавице, другой держали в руке. Когда сокола нужно было выпустить, свободный конец отпускали, и птица беспрепятственно взлетала. К хвосту кречета крепился медный или серебряный колокольчик, по звуку которого охотник мог следить за птицей и отыскать ее, если она с добычей падала в высокую траву.

Иностранцы плохо понимали, какое значение придавалось на Руси устройству царской охоты. А ведь это была целая государственная отрасль. Зверовой охотой заведовал особый Ловчий приказ, а птичьей — Сокольничий. Во главе его стоял важный государственный чиновник — сокольничий, назначенный царем из родовитых бояр. В его подчинении было множество сокольников, кречетников, ястребников, а также стремянных, конюхов, сторожей, лекарей и прочего люда. Все они состояли на государевой службе и получали жалованье.

Обряд возведения в царские старшие сокольники совершался в присутствии самого государя во дворце. В одном из его помещений для царя ставили лавку, покрытую ковром с пуховой подушкой. Напротив устраивали место для посвящения в начальные (старшие) сокольники. На пол стелили сено и покрывали его попоной, по углам ставили стулья для двух кречетов (самки и самца) и двух соколов — по одной птице на каждый стул. Рядом с приготовленным для посвящения местом стоял стол с предметами птичьего убора и снаряжения сокольника: горностаевая шапка, рукавица, трубный рог, перевязь через плечо с бархатной сумкой, на которой золотом была вышита райская птица Гамаюн. В сумке лежало некое письмо. Стол окружали рядовые сокольники, некоторые с птицами на руке.

Когда все приготовления были закончены, царь входил в комнату, садился на свое место и давал знак начинать. Сокольники приступали к церемонии наряжания птиц. Затем приглашали вновь пожалованного в начальные сокольники. Тот низко кланялся царю и, сопровождаемый двумя старейшими сокольниками, вставал на отведенное для него место. На него надевали заранее приготовленный наряд. Тем временем один из участников обряда доставал из сумки письмо и зачитывал его. В нем говорилось об обязанностях новоизбранного и содержалось пожелание успехов в службе. В ответной речи новый начальный сокольник заверял царя в своей верности. Наступал самый ответственный момент обряда. Сокольнику надевали на голову горностаевую шапку и подавали кречета. В знак почтения он трижды кланялся царю и занимал свое место среди начальствующих сокольников. В конце церемонии всех приглашали к государеву столу на обед.

Алексей Михайлович проявлял неустанную заботу о своих соколах. Уезжая надолго из Москвы, он забрасывал письмами сокольников, расспрашивая их, здоровы ли соколы, если же нет, то чем и как их лечат. В 1657 г., когда в Москве разразилась эпидемия чумы, царь велел сокольникам вместе с птицами укрыться в безопасном месте в лесу. Алексей Михайлович знал всех своих соколов, сам давал им имена — Гамаюн, Буян, Казак, Мастер, Любава — и советовал, как учить птицу. А это была целая наука.

Особая хитрость требовалась, чтобы приручить своенравную, дикую птицу. Вначале соколу трое-четверо суток не давали спать. Как только он засыпал, его будили шумом и криками. В конце концов, птица впадала в транс и становилась ручной. Тогда-то и приступали к дрессировке. Сначала сокола приучали к клобучку (шапочке, которую надевали ему на голову, надвигая на глаза) и путам на ногах. Сутки сокола не кормили, затем сажали на кулак в кожаной рукавице и угощали мясом. Голодная, измученная птица рано или поздно становилась послушна воле человека.

Следующий этап дрессировки состоял в том, чтобы научить птицу возвращаться к охотнику. Начиналось обучение в помещении. Если сокол подлетал к сокольнику, тот подкармливал его. Затем уроки переносили в поле. Поначалу сокол летал со шнурком на ноге. Его натаскивали на живую птицу, чаще всего — голубя. Учили не бояться лошадей и собак, возвращаться к охотнику по сигналу рожка, барабана или просто свиста. Сокол считался готовым к свободному полету, освоив всю охотничью науку. Разрешение на это давал сам царь.

Как проходила соколиная охота? Охотники подъезжали к озеру или реке, где водилась дичь, например утки. Царь занимал удобную для наблюдения позицию. Охотники шумом вспугивали птицу, утки взлетали, а сокольники пускали кречетов. Они взвивались в поднебесье и сверху пикировали на свою добычу.

Удаль кречетов определялась количеством “ставок” — тем, сколько раз они атакуют добычу, прежде чем прикончат ее. Лучшие соколы азартно играли с жертвой, не били ее сразу, а делали по несколько десятков заходов — взлетов и падений, и только после этого наносили роковой удар. В этом и состояла красота соколиной охоты. Чем выше подъем, чем стремительнее падение и удар, тем прекраснее считалась охота. Удовольствие доставляло не количество добычи, а зрелищность. Накануне соколов держали впроголодь, чтобы они были резвее на охоте.

Ловчие птицы, как и меха, считались лучшим подарком иностранным монархам. Их посылали в Турцию, Персию, Крым, Польшу, Данию, Грузию. Однажды Иван Грозный подарил английской королеве Елизавете I несколько белых кречетов, соколов и ястребов. Королева, приняв царские дары, приказала одному из лордов хорошенько присматривать за птицами.

Память о соколиной охоте русских царей сохранилась в топонимике Москвы. В районе Сокольников, в северной части современной столицы, в XVII в. была слобода, где жили царские сокольники. С птичьей охотой связывают также названия расположенных в Сокольниках Ширяева поля и Ширяевой улицы. По преданию, в этих местах разбился любимый сокол Алексея Михайловича по кличке Ширяй.

Кроме охоты были на Руси и другие “потехи” с дикими животными. Одна из них, довольно кровавая, — смертельный поединок человека с медведем — нередко устраивалась в Кремле. Небольшую площадку для безопасности огораживали деревянным забором. В стороне на возвышении ставили кресло для царя. Внутрь ограды входил любой доброволец-смельчак, от знатного боярина до простого конюха, и вступал в единоборство с разъяренным зверем. Единственным его оружием была рогатина.

Обычно медведь вставал на задние лапы и шел на храбреца, стремясь заломать его и разорвать на части. Задача “укротителя” состояла в том, чтобы вонзить острый конец рогатины в грудь животному, а другой, тупой, прижать ногой к земле. Медведь, в ярости двигаясь вперед, сам себя убивал. Победителя в этом случае ждала царская ласка и подарок — как правило, кусок дорогой ткани. Но случалось, медведь оказывался более удачливым в схватке, и человек получал жестокие увечья, а то и вовсе погибал.

Другой вид развлечения с медведем был более миролюбивым. Кто-нибудь дразнил неповоротливого зверя, посаженного на цепь, ловко уворачиваясь от его когтей и клыков. В комических представлениях с дрессированным медведем публику веселили его нелепые выходки, сопровождавшиеся острыми присказками поводыря. Иногда зимой на льду Москвы-реки устраивали травлю медведя собаками. Животные скользили, падали, теша собравшихся.

Знает история и очень жестокие царские “забавы” с дикими зверями. Иван Грозный, например, травил медведями безоружных пленных поляков. Один из них изловчился и вогнал зверю в глотку камень, отчего тот задохнулся. Царь, пораженный смелостью пленного, велел наградить его за отвагу и отпустить на свободу. В годы опричнины в Александровской слободе царь как-то устроил бой медведей с монахами. Хотя те и были вооружены копьями, но по неумению не смогли справиться с разъяренными хищниками, которые один за другим растерзали семерых несчастных иноков.

В далеком прошлом остались царские забавы и любимая из них — охота. Напоминает о ней лишь церковь святого Трифона в Москве.