Из плена в плен

Шел отряд солдат Советских

По булыжной мостовой.

Разудалых молодецких

Озорных мальчишек строй.

Не у каждого солдата

Подбородок был знаком

С острой бритвой булатной,

Мыльной пеной, помазком.

В прошлом школа, аттестаты.

Майский день, учиться лень,

А теперь они солдаты —

Гимнастёрка и ремень.

Плац от края и до края,

Строевым, траву примяв,

Наша школа полковая

Учит младший комсостав.

Вёрст пятнадцать — это мало,

На боку противогаз.

Звонкий тенор запевалы

Заглушает дружный бас.

Молодежь не знает горя,

Потому она поёт —

«По долинам и по взгорьям

шла дивизия вперед».

Все шагают четко браво,

Не нарушат ровный строй.

Пятый ряд четвёртый справа

Выступает наш герой.

На героя не похожий —

Ростом мал, пожалуй, он.

Словно цыган темнокожий.

Все зовут его Семён.

Так привычнее для слуха

Хоть не так назвала мать.

Ведь славянским нашим ухом

Шмуль не просто воспринять.

В Красной Армии немало

Есть причудливых имен

И Ахмедов, и Джамалов,

Гиви, Айзек и Левон.

Жили весело и дружно

Сыновья большой страны.

Сибиряк и житель южный.

Пред уставом все равны.

Все друзья, свои ребята,

Вместе все под кумачом.

Если шутят над солдатом

То акцент тут не причём.

В каждой роте есть придурок.

Если дать отпор не смог,

То за шиворот окурок

Бросят и ежа в сапог.

Кто силён, ответит сразу,

Чтобы не быть дураком.

И отметится под глазом

Двухпудовым кулаком.

И добавит, если мало.

Шутника, умерив прыть.

Так что больше зубоскалу

Не захочется шутить.

А другой ответит шуткой,

И такое завернет,

Что от этой прибаутки

Дураком предстанет тот,

Кто словцом подложит мину

Под того, кто сам умён.

Шутника на смех поднимут.

Вот такой и был Семён.

Не привык он долго слово

В галифе своём искать,

Но зато всегда готов он

Друга в горе выручать.

Добрым словом и делами

Помогал что было сил,

И за это меж бойцами

Уваженье заслужил.

Познакомились с героем,

Знаем кто такой Семён.

Рота ровным громким строем

Покидает полигон.

И не ведают солдаты,

Заглушая запевал,

Что в каптерке у Комбата

Ждет их бравый генерал.

Генерал сказал, что надо,

Оглядев честной народ,

Молодцов свою бригаду.

Добровольцы шаг вперёд.

Две десантные бригады

Нужно нам сформировать.

Дело трудное, награды

Нам не скоро получать.

— Я скажу вам честно други —

Тот нам сможет подойти,

Кто сумеет с центрифуги

Не свалиться, а сойти.

Запугать солдат не просто.

Сделал шаг почти весь взвод.

И Семён, хоть мал был ростом

Тоже сделал шаг вперёд.

Центрифуга. Что за штука?

Кто не знает, расскажу.

Это целая наука.

Если хочешь, посажу.

Пристегну тебя ремнями

И давай по кругу в путь.

Повальсируй вверх ногами

Через голову и грудь.

Плечи кружатся быстрее

Не поймёшь где верх, где низ.

Где Европа, где Корея,

Плинтус где, а где карниз.

Так минут пятнадцать — двадцать,

А потом наоборот

Сможешь снова покататься,

Или вывернет живот.

Всё отдашь, что ел неделю.

Если не вернул паёк,

И на землю с карусели

На ногах спуститься смог.

Если не вернулась пища,

Не пошла из носа кровь —

Значит, ты в десант годишься.

Нет, иди в пехоту вновь.

Но Семёну это мало.

Словно он неуязвим.

Приближался к генералу

Ровным шагом строевым.

Удивлялись Офицеры,

Обнял парня генерал:

— Вот вам воин для примера —

Ростом мал, а как удал.

Вновь учёба, песни строем,

И усиленный паёк.

Этажерка над землею,

Парашют, крыло, прыжок.

Сердце оказалась в пятках.

Бездна очень глубока.

Виден на спине с солдата

Чёткий след от сапога.

Показался из-за тучи,

Усмехаясь, Сатана.

Храбрости парней научит

Наш инструктор старшина.

Вот прыжок, второй и третий.

И летит как на крыле,

Плавно парашют на встречу

Нашей матушке земле.

За обедом пайку хлеба

Поедая, парень — гвоздь,

Шутит, что остаться в небе

Никому не удалось

Вот с инспекцией нагрянул

Командарм седой как лунь.

Ведь беда не за горами

На дворе уже июнь

На границе злые звери

С миллионами голов.

И война стучится в двери.

Воин должен быть готов.

Дан приказ, а это значит —

Вражьей силе вопреки,

Очень сложная задача:

— Окопаться у реки.

А к реке ещё добраться

Должен наш десантный взвод.

Хоть до речки метров двадцать,

Но стоит фашистский дзот.

А над ним копна соломы.

Целый стог стоит и вот

Есть задача для Семёна —

Уничтожить пулемёт.

Подползая к стогу ближе,

Он нырнул в большой окоп.

А в окопе мёртвый рыжий

Немец. Пуля прямо в лоб.

Что искал он на чужбине

Возле нашего села?

Смерть готовил Украине,

А она его нашла.

Славы он хотел болезный.

Сапогами травы мял,

И нагрудный крест железный

На могильный променял.

Так ведется: — кто с булатом

Ищет славу и почёт,

Тот кровавую расплату

Обязательно найдёт.

Посмотрел Семён на Фрица.

С виду восемнадцать лет.

Кровь из ран ещё струится,

Но уже дыханья нет.

Есть бутылка, с ней вторая.

В них коктейль, смелей Семён.

Осторожность соблюдая,

Их на стог бросает он.

Нет, не химик, не учёный

Тот, чьё имя носит смесь.

И советского наркома

Знают все, кто был и есть.

Как всё просто: — взял бутылку,

Дёготь, керосин налил.

Танк, ударив по затылку,

Крепость грозную спалил.

Чтоб горел металл как свечка,

Влей в бутылку скипидар.

Не граната — нет колечка.

Просто брось и жди пожар.

Ждёт Семён, что вспыхнет пламя,

И охватит стог оно.

Закрывая лик руками,

Он в окопе лёг на дно.

Но не слышен запах гари,

Стог проклятый не горит.

Спит огонь в стеклянной таре,

Просыпаться не спешит.

Что же делать? Мыслит Сеня.

Две бутылки — чудный вид.

Мягко им лежать на сене,

Может пуля их сразит.

Он курсантом был прилежным.

Помнил хорошо урок,

И прицелившись неспешно,

Плавно дёрнул за курок.

Звон бутылки. Пламя сразу

Превратило дзот в мангал.

Пулемёт чихнул два раза,

И навеки замолчал.

Крик ура! Сбегает с горки

Наш десантный батальон.

В обгоревшей гимнастёрке

Впереди бежит Семён.

Каждый воин точно знает,

Что атака не парад.

А атака штыковая

Пострашнее во сто крат.

Время может изменяться,

Вечность, превращая в миг.

А секунда словно двадцать,

Если в грудь направлен штык.

Да, не зря мешок соломы

Он штыком своим колол.

Отработанным приёмом

От груди удар отвёл.

Тело мягче, чем солома, —

Понял Сеня в этот миг,

И инерцией влекомый,

Налетел фашист на штык.

Во врага, стреляя, смело,

Убивал, кого ни будь.

Но совсем иное дело

Протыкать фашисту грудь.

Словно в этой круговерти

Грянул молнии разряд.

Не забыть ему до смерти

Потускневший этот взгляд.

Не забыть до края века,

Оборвав осенний лист,

Что убил он человека.

Пусть он немец, враг, фашист.

Совесть в жизни не помеха.

Не беда, что в горле ком.

Появилась в жизни веха —

До убийства, и потом.

Сеня мысли отгоняет,

На войне он не один.

Немец грузно оседая,

Грудью лёг на карабин.

Штык извлечь не так уж просто.

Враг повержен пред тобой,

Но уже с гигантским ростом

На него бежит другой.

Светлоглазый, белокурый,

Шерсть густая на руках.

С исполинскою фигурой,

Грудь в обильных волосах.

Сеня сгорбился неловко.

Вот настал последний час.

И застрявшая винтовка

Пригодилась бы сейчас.

Он с врагом схлестнулся взглядом.

Через миг в последний путь.

Тот уже почти что рядом.

Штык направлен прямо в грудь.

Если скажут вам писаки,

Что вся жизнь пройдёт в тот миг.

Вы не верьте в эти враки.

Виден только враг и штык.

Что за диво, будто в сказке?

До Семёна только шаг.

С головы упала каска

И упал на землю враг.

Как растаявшая свечка.

Великана больше нет.

Бой закончен, вот и речка.

Достаёт Семён кисет.

Рассыпается махорка.

Пальцы прыгают, дрожат.

И с высокого пригорка

Посмотрел вокруг солдат.

Мало времени промчалось

В этой схватке над землёй.

Рядом друг стоит устало,

С поседевшей головой.

Дрожь в руках. — Сейчас бы брагу,

Или спирт, — подумал он.

Друг развинчивает флягу:

— С днём рождения, Семён.

Ничего не понимая,

Спирт из фляги пригубил.

Друг сказал: — Ворота рая

Я пока тебе закрыл.

Ну и Фриц в тебя вцепился.

Метра два, вот здоровяк.

Я прикладом приложился

Он и рухнул как тюфяк.

Постепенно доходили

До сознания слова.

Нет, не каска покатилась

По земле, а голова.

Вдалеке сверчок стрекочет,

Соловей заводит трель,

И на согнутый цветочек

Сел, жужжа, мохнатый шмель.

Травы мятным ароматом

Ноздри юноши дразнят.

Спит на стебельках примятых

Богатырским сном солдат.

Спит Семён и парню снится

Гомон птиц и мотыльки.

Черноглазая девица

На пригорке у реки.

Губы с запахом малины,

А в глазах блестит испуг.

Первый поцелуй невинный

И дрожанье нежных рук.

Солнце греет словно печка,

Пробуждая ото сна.

Перед ним и, правда, речка

Только рядом не она.

А лежат солдаты смирно,

Расстегнувшие ремень.

Как им хочется, чтоб мирным

Оказался этот день.

Чтоб хоть день не приходилось

Под собой окопы рыть,

Или братскую могилу,

Что бы друга хоронить.

Враг, Европу покоривший,

Напоролся на штыки.

Взвод, атаки все отбивший,

Закрепился у реки.

Дальше сдерживать фашистов

Им пришёл на смену взвод,

А десантники в Борисполь

Отправляются в поход.

Путь не близкий, вёрст с полсотни

Нужно за день прошагать.

Значит выучкой пехотной

Им нельзя пренебрегать.

Кто не знает как портянки

Нужно правильно мотать,

Тот не сможет до полянки

До ближайшей добежать.

Это целая наука.

Чтоб шагалось по песку

Надо взять портянку в руку

Приложив её к носку.

И наматывать неспешно.

Если не умеешь ты,

То солдатским шагом пешим

Не пройдёшь и две версты.

А портянки с ароматом.

Так, что два ручья из глаз.

Ясно для чего солдату

Выдают противогаз.

Вот под вечер на Крещатик

Вышли шагом строевым.

Пригорюнились солдаты,

А вокруг пожарищ дым.

Дом, разрушенный бомбёжкой,

Был могилой многих тел.

А другой ещё немножко

От обстрелов уцелел.

Очень жалкая картина.

От того они грустны

Те, кто в рощах тополиных

Видел Киев до войны.

Те, кто парки и фонтаны

Видел, и фуникулёр.

Как столетние каштаны

Расцветают среди гор.

Тот на город незнакомый

Созерцать не мог без слёз.

В обгорелых листьях кроны

Почерневших враз берёз.

Грустно. Завести бы песню,

Что бы окрылить зевак,

Но они здесь неуместны,

Как на поминках гопак.

Вот огни аэродрома.

Разнарядку получив,

Сеня думает о доме,

Две минутки улучив.

Дело в том, что взвод Семёна

Должен будет выполнять

Спецзадание в районе

Где живёт сестра и мать.

Как они, живы иль пали?

Захватил местечко Фриц.

Говорят они канальи

Очень падки на девиц.

А его сестра красотка

Распустилась как бутон.

Со щеки слезу пилоткой

Невзначай смахнул Семён.

В ожидании полёта

Надевает парашют.

И уже на самолёте

Уточняется маршрут.

Над страною обожжённой

Пролетают мужики.

Лишь на скулах напряжённо

Шевелятся желваки.

Вот отважные ребята

В бездну кинулись как тень.

И к земле летят солдаты —

Превосходная мишень.

Приземленье. Сбор у леса,

И уже шагает взвод.

Давит двухпудовым весом

На Семёна миномёт.

По тылам идут отважно,

Опасаясь лишних глаз.

Диверсантам очень важно

Точно выполнить приказ.

Вот и мост, на нём охрана,

Но взрывчатку протащив,

Заложили. Утром рано

Раздаётся сильный взрыв.

В небе пушка пролетала.

Рухнул в реку эшелон.

И горел среди металла,

Как свеча штабной вагон.

Сделав всё, что было можно,

Превратили танки в хлам.

Значит нужно осторожно

Пробираться по тылам.

Шутят парни: — мы им дали

Прикурить на три версты.

Нам теперь на грудь медали,

Им могильные кресты.

Пусть узнают, что винтовкой

Их погонят за порог.

Да, не скоро Шепетовка

Сможет вновь принять поток.

Взять на радостях тальянку

Не мешало бы сейчас,

И сыграть на ней цыганку,

Но звучит другой приказ.

Нужно быстро возвращаться

Поскорее в полк родной.

И не время расслабляться,

Ожидает новый бой.

Проходя через Славуту,

Заглянул в свой отчий дом.

Там разбросанная утварь,

Будто был вчера погром.

Рядом хата под соломой.

К ней направился Семён.

И с соседкою Матреной

Говорит, волнуясь, он:

— Расскажите тётя Мотя

Где мои, их в доме нет.

На груди, рыдая, тётя

Говорит ему в ответ:

— Мать с сестрою на подводе

Укатили на перрон.

И они успели вроде

Сесть в последний эшелон.

А оставшихся евреев

Ждал неумолимый рок,

Как явился к нам злодея,

Землю топчущий сапог.

Всех под дулом автомата

Выгоняли из домов.

Шварца, Герша, Розенблата,

Сыновей Исаака вдов.

С ними был и Зяма Коган,

Гершензонова вдова.

Всех загнали в синагогу

И спалили как дрова.

Два часа над пепелищем

Раздавался жалкий стон.

Их там было больше тысчи,

Отомсти за них Семён.

Полицейские с винтовкой

Всех людей сгоняли в круг.

Их начальник Петька Кровко —

Твой старинный липший друг.

По мосточку со слезами

Шёл с солдатами Семён.

У него перед глазами

Замирает небосклон.

И младенцев не жалели.

Где же милосердный Бог.

Эх, Петруха, неужели

Ты такое сделать мог.

Мы с тобою словно братья,

По грибы ходили в гай.

Что за страшное проклятие

К нам пришло в родимый край.

Что же делать, если звери

Землю топчут сапогом.

Остается только верить,

Что не рухнет милый дом.

Одолеем силой дружбы,

В мире нет сильнее сил.

Но зачем ты к ним на службу

Как предатель поступил?

Вспомнил Сеня Шепетовку,

Шум и проводов вокзал.

Как же захотелось Кровке

Просто заглянуть в глаза.

Глинобитка возле речки,

Пёс, узнав, вельнул хвостом.

По знакомому крылечку

Проскользнул десантник в дом.

Что дрожишь ты, как овечка.

Петька, закадычный друг?

Почему прижался к печке,

И в глазах твоих испуг.

Неужели нет кошмаров

От того, что позади?

Расскажи приятель старый,

Только глаз не отводи.

Как случилось, что Петруха

Потерял и стыд, и срам?

Что сожжённые старухи

Не приходят по ночам?

Что ты смотришь на винтовку?

Очень хочется пожить?

Негодяев ждёт верёвка.

Пулю нужно заслужить.

Поутру лихая новость

Разнеслась местечком вдруг

Петька в галстуке пеньковом,

Всем показывал язык.

Грохот пушек. Оборона.

Даже птицы не поют.

Только каркают вороны,

С нетерпеньем боя ждут.

Смерть играет с ним в орлянку,

Обмишурить норовит,

Но Семён берёт тальянку

И по клавишам скользит.

Где-то вражеские пушки,

Словно филины кричат,

А солдатские частушки

Про любовь и про девчат.

Про луга и про рассветы,

Про ночную тишину.

Ничего ещё поэты

Не писали про войну.

Про невесту дорогую

Меж боёв звучит куплет.

Пару месяцев воюют,

А как будто десять лет.

Согревает под бушлатом

Сердца юного огонь.

Есть причина у солдата

Надрываться под гармонь.

Завтра будет день рожденья.

Веселится гармонист.

Не испортит настроенье

Бомбы гул и пули свист.

И назло лихой судьбине

Утром нацедит в стакан,

Тем, кто за ночь не почиет,

Он наркомовских сто грамм.

Пусть коварный крест немецкий

Смерть отложит до поры,

И от крови молодецкой

Захмелеют комары.

А пока молчат герои,

Для чего нужны слова.

Если миной не накроет,

Завтра будет двадцать два.

И штыком от карабина,

Чуть забрезжил небосклон,

Пятидневную щетину

Бреет не спеша, Семён.

Двадцать два, пожалуй, можно

Повести о жизни спор.

По понятиям картёжным

Это явный перебор.

А по жизни очень мало.

Не пришлось ещё пожить.

Но сегодня не пристало

О несбывшемся тужить.

Все поздравили Семёна,

Отгоняя, прочь тоску.

И из фляги припасённой

Отхлебнули по глотку.

Скоро в бой, уже из пушек

Марс фашистский затрещал.

Крик растерянных кукушек

На пол слове замолчал.

Небо плачет перед боем,

В поле пламя и угар.

Приготовились герои

Отразить врага удар.

Все молчат в оцепененьи,

Даже птицы не кричат.

Ожидая наступленье

Замер в блиндаже солдат.

Кровожадная Афина

Славит страшную войну.

Вдруг осколочная мина

Разрывает тишину.

Стали ноги как из глины,

Словно серп его скосил.

Хочет враг, чтоб именины

С тризной Сеня совместил.

Бледен от кровотеченья,

А в бедре горящий шар.

Получил на день рожденья

От врага осколок в дар.

Видит воин санитара.

Постепенно гаснет свет.

И слова как божья кара

Прозвучали: — в лазарет.

Вот ведёт его по полю

Седовласый санитар,

А нога горит от боли,

Словно раскалённый шар.

Потерпи, солдатик, малость.

Ох, нелёгок этот путь.

До полуторки осталось

Ну, совсем ещё чуть-чуть.

Видит Сеня, под кустами

На земле лежит без рук,

Перевязанный бинтами,

Батальонный политрук.

Две невзрачные девчушки

Силятся его поднять.

Только где таким пичужкам,

В нём пудов наверно пять.

Сеня на ногу хромает.

Ясный день стал словно ночь,

Но сквозь боль он понимает:

— Нужно девушкам помочь.

Взял со стороны здоровой.

Поднажали, подняли.

Вчетвером они майора

Оторвали от земли.

Вдруг раздался гул неясный,

Словно заурчал сверчок.

Через миг снаряд фугасный

Разорвался возле ног.

В голове набатом звонким

Правят тризну, а вокруг

Две убитые девчонки,

Санитар и политрук.

Кто не ел солдатской каши

Под берёзой в тишине,

Тот не знает жизни нашей,

Или смерти на войне.

Жизнь и смерть шагают рядом.

У виска свистит свинец.

Кто не кланялся снарядам

Тот дурак, а не храбрец.

Ты не бойся пули — дуры,

Но не стой ей на пути.

И ложись на амбразуру,

Чтоб товарищей спасти.

Отступая неохота

Отдавать за пядью пядь.

А солдатская работа

Воевать и умирать.

Думать некогда солдату,

Подбирая смерти час.

Нужно выполнить комбата,

Данный на ходу приказ.

Умирать зимой не надо,

Нужно малость подождать.

Похоронная бригада

Утомится грунт долбать.

А в распутицу, весною

Нужно радоваться, жить.

Смерти с ржавою косою

Кукиш хочется сложить.

Но костлявая пройдоха

От бойца не отстаёт.

То раздастся пушки грохот,

То залает пулемёт.

Воин лишь пригнётся малость,

Улыбаясь на бегу:

— Ты бы лучше показалась

У врага на берегу.

Летом вёрст пятнадцать, двадцать

По болоту на ремне.

И старухе не поддаться

Очень важно на войне.

Войны это лотерея,

А снаряд слепой чудак.

Правда, тех, кто посмелее

Смерть не купит за пятак.

Лёг Семён на поле брани

С окровавленной ногой,

А в висках на барабане

Смерть ему стучит отбой.

Только понимает Сеня:

— Панихида не для нас

В этот день перед осенний,

И ещё не пробил час.

Беспокойная кукушка

Прокричала тридцать раз.

Немец в каске возле пушки

Приложил к прицелу глаз.

Понял воин в полнолунье,

Глядя прямо на луну,

Что пернатая вещунья

Куковала не ему.

Отлетела в бок винтовка.

Пред глазами меркнет свет,

Словно светомаскировка.

Был солдат, и больше нет.

Кто доедет до санбата

Будет воевать и впредь.

Нет минутки у солдата,

Чтоб спокойно умереть.

Долго доктор в лазарете

Над парнишкой колдовал.

И его на этом свете,

Как волшебник удержал.

Вот и осень наступила.

Чёрно-белое кино

На бойца глядит уныло

Сквозь больничное окно.

Настоящего солдата

Среди лип и тополей

Не смущают ароматы

Фронтовых госпиталей.

Ты не злись войны богиня,

Что солдат ещё живой.

Из бедра осколок вынул

Врач, не по годам седой.

Прохрипел, гоня усталость

Он, качая головой:

— Подожди солдатик малость,

Отдохни и снова в бой.

Потерпи, я знаю — больно, —

И добавил впопыхах, —

Мало кто их этой бойни

На своих ушёл ногах.

Повезло тебе, приятель,

Что пока ещё живой.

Дня четыре здесь в палате

Полежишь, и снова в строй.

Но прошла почти неделя,

Закусил Семён губу.

Шевелится еле-еле

И испарина на лбу.

Рана влажная от гноя,

И не хочет заживать.

Нужно вновь бедро героя

От бинтов освобождать.

От наркомовских ста граммов

Врач немного подшофе.

Извлекает он из раны

Лоскуток от галифе.

Отшвырнув его в лоточек,

Рану он забинтовал:

— Ты прости меня, дружочек,

Я три дня уже не спал.

Обработать в спешке рану

Я наверно позабыл,

А потом сестричке Анне

Перевязку поручил.

Я устал от операций,

Просто некому помочь.

Девятнадцать ампутаций

Я провёл за эту ночь.

Станет легче, на поправку

Ты пойдёшь, — он говорит, —

Попроси в обед добавку

Если будет аппетит.

Но болезнь в него вцепилась

И не хочет отпускать.

Слышит он в бреду как пилят,

Режут надвое кровать.

Боль терпеть уж невозможно,

Размотал бинты Семён,

И из раны осторожно

Достаёт кусок кальсон.

Боль немного отпустила.

Намотав назад тряпьё

На ногу, теряя силы,

Он впадает в забытьё.

Сколько дней своей заботой

Вырывал из смертных лап,

Ослабевший от работы,

Седовласый эскулап?

Он не знал, но в день прекрасный

Отступили бред и сон.

Наконец-то взором ясным

Посмотрел вокруг Семён.

Белый потолок палаты,

А вокруг всё как в дыму.

Аня в чистеньком халате

Ставит градусник ему.

Говорит с улыбкой милой,

А слова, как божий дар:

— Восемь дней тебя в могилу

Затянуть пытался жар.

Восемь дней шепча над ухом,

С остро точенной косой,

Безобразная старуха

Звала воина с собой.

Восемь дней пыталась тризну

Злая доля начинать.

Но младому организму

Удалось её прогнать.

По окну слезами осень

Бьет нещадно до утра,

Но сегодня тридцать восемь,

А не сорок, как вчера.

День за днём крепчает Сеня.

Скоро сможет снова в бой.

За окошком лист осенний

Поздоровался с травой.

Вот уже встаёт с кровати

И, шатаясь как ковыль,

Он гуляет по палате,

Опираясь на костыль.

Кто из лап старухи в белом

Умудрился ускользнуть,

Тот готов с окрепшим телом

Отправляться в дальний путь.

Раны быстро заживают.

Стал Семён во двор ходить.

Санитарам помогая,

В кузов раненных грузить.

Вдруг молчанье медсанбата

Разорвал истошный крик,

И едва успел солдатик

Заскочить на грузовик.

Не успели капли пота

Даже выступить из пор,

Как влетел, снеся ворота,

Чернокрестый танк во двор.

Хладный ствол добычу ищет.

Вот смертельный дождь пойдёт.

Грузовик, взревев, как хищник

Завернул за поворот.

Подняв столб дорожной пыли,

Гнал водитель на вокзал.

В кузове солдаты были,

Среди них Семён лежал.

Грузовик спешил не даром,

Заезжая на перрон.

Там как дед, чихая паром,

Ждал последний эшелон.

Сеня в поезде. Неважно,

Что фашисты за версту.

Паровоз с гудком протяжным

Удалился в темноту.

В такт колёсам грудь стучала.

Можно спать под этот стук.

Осень. Вместо одеяла

Есть шинель — надёжный друг.

Летом, скатку надевая,

Словом злым её честил.

И прощенье, замерзая,

У неё солдат просил.

Служит верная подружка

Из солдатского сукна.

Словно простынь и подушка

Для служивого она.

На потрёпанной шинели,

А не новой как в кино,

Восемь дырок от шрапнели

И кровавое пятно.

Кто носить не хочет скатку

Тот не ведает секрет:

— Без шинели и лопатки

Для солдата жизни нет.

Ничего, что нет постели

И не мягок их вагон.

Разогревшись под шинелью,

Видит сладкий сон Семён.

Будто ходит он по лугу,

А вокруг честной народ.

Водят девушки по кругу

Развесёлый хоровод.

Заглушает гул стрекозий

Щебетание девчат.

Нет пыхтенья паровоза

И колёса не стучат.

Стук колёс и грохот пушек

Это норма на войне.

Настораживает уши

День, прошедший в тишине.

Чёрной ночью в чистом поле

Не колышется вагон.

И в бедре не слышно боли.

Это что за дивный сон?

Только что виденье было.

Маки, запах луговой,

Черногривую кобылу

Он ведёт на водопой.

По камням бежит водица,

Замирают стремена.

Вдруг в прекрасную девицу

Превращается она.

Нет прекраснее картины.

Тихо плещется вода.

Обнажённая фемина

Вылезает из пруда.

На траве, раскинув руки,

Загорает нагишом.

Каждый день солдат в разлуке

Вспоминает отчий дом.

Сотый день война — зараза

Держит край родной в огне.

Но пока ещё не разу

Не пришла она во сне.

Не свистит в стволах орудий

Ветер злой в солдатских снах.

Снится мир, девчонки, люди,

И улыбки на устах.

Но растаял лик девичий,

Перестала лошадь ржать.

Не услышишь гомон птичий,

Стук вагонов не слыхать.

Может лютая старуха

Опустила свой топор?

Нет, пожалуй, возле уха

Слышен храповидный хор.

Потерпи ещё старушка.

Не услышишь стон из уст.

Сеня вылез из теплушки,

По нужде пошёл за куст.

Для чего солдату шея?

Нам гражданским невдомёк.

Можно вешать портупею,

Или с пряжкой поясок.

Ночь стелилась под землёю.

Только сел под куст Семён,

Как ожившею змеёю,

Шевельнулся эшелон.

Заскрипев как полог старый

Так, что слышно за версту,

Паровоз с горячим паром

Удалился в темноту.

Поднимая пыль и ветер,

Поезд набирал разгон,

А за ним при лунном свете

Обречённо брёл Семён.

Не выходит ускоренье

Как бы ни был воин лих

Если брюки на коленях

И кальсоны возле них.

Но ещё за поворотом

Хвост вагона не исчез,

Как моторов грозный рокот

Мерно нарастал с небес.

Загремела канонада,

Стало вдруг светло как днём.

Самолётная армада

Налетела вороньём.

Вскоре в небе тихо стало,

Это, видно, на беду.

Захромал Семён по шпалам,

Оправляясь на ходу.

Слышит он не ясный гомон,

Стала почва горяча.

Санитарные вагоны

Догорали как свеча.

Подойдя на пепелище,

Видит горсточку людей.

Загубил наверно тысчи

Беспощадный лиходей.

Что здесь попусту шататься?

Затихает крик и стон.

И осталось душ двенадцать

Без сапог и без погон.

Хоть сентябрь на исходе

И октябрь на носу,

Но при этой непогоде

Не укроешься в лесу.

На полях растёт пшеница,

Кукуруза и овёс.

Рожь и просо колосится,

Среди них сорняк пророс.

И не пахнет здесь снопами,

Почернели бураки,

Потому, что не с серпами,

А с винтовкой мужики.

Урожай погиб на поле.

По нему гуляет враг.

На родимое раздолье

Он явился как сорняк.

По лугам, траву сминая,

Ходит вражеский сапог.

И никто ту волчью стаю

Истребить пока не смог.

Шли двенадцать, как у Блока,

Босяком, ступая в грязь,

По полям, а где-то сбоку

Слышен гусеничный лязг.

Неприглядная картина:

Без сапог, не все в портках,

Многодневная щетина

На иссохнувших щеках.

Где былая их отвага?

Только безотчётный страх.

И идут они оврагом

В окровавленных бинтах.

Вот двоих похоронили,

Как дрова, сложив в ботву.

Остальные обессилив

Повалились на траву.

Смолкли фронт и канонада,

Словно жизнь умерла.

В деревнях одни ограды,

А на месте хат — зола.

Птиц уже не слышит Сеня,

И кукушки не кричат.

Накрывает лист осенний

Обессиленных солдат.

На луга ложится вечер,

Ветер воет как медведь.

Слышен говор недалече,

Только нету сил, смотреть.

В теле жизнь едва теплится,

От усталости оглох.

А вокруг мелькают лица.

Слышно: — хальт и хенде хох.

Кто не встал, не поднял руки,

С тем короткий разговор.

В тело штык воткнут гадюки,

Или выстрелят в упор.

Как же тут сопротивляться,

Если руку не поднять?

И приходиться подняться,

Из последних сил шагать.

Жмёт на плечи, как из глины,

Двухпудовая шинель.

А приклад толкает в спину

Под гортанный окрик: — шнель!

Боль и крик застряли в глотке.

Он с трудом встаёт с колен,

А в висках стучит как плёткой,

Убивая, слово «плен».

Из дощатого барака

Выходил Семён с трудом.

Где-то на плацу во мраке

Раздаётся рельсы звон.

Кто пилотку подставляет,

Кто фуражку, кто ладонь.

В них дежурный наливает

Источающую вонь,

Нечто блёклое, как рыжик.

Полусгнившая морковь,

А из мяса в этой жиже

Только паря червяков.

А вокруг лютует стужа,

Ведь ноябрь на дворе.

Под ногой замёрзла лужа

И мундир не по поре.

Все шинели отобрали,

Не у всех есть галифе.

И несчастные шатались

На ветру, как подшофе.

Тело было как из ваты.

Ох! Не сладок вражий плен.

И казалось, что солдату

Никогда не встать с колен.

Ни согреться, ни побриться,

Ни покушать досыта,

А вокруг мелькают лица,

И в глазах их пустота.

На земле не видно тени.

Так с лица сошёл солдат.

Никогда не думал Сеня,

Что такой возможен ад.

Сеня весь опух от глада,

Стал похож на ватный куль.

Вдруг звучит как канонада

За спиною слово: — Шмуль.

Это слово Сеня слышит,

Разгрызая свой сухарь.

Видит, как подходит Гриша —

Комсомольский секретарь.

Только радоваться рано.

Вроде никого вокруг:

— Ты зови меня Иваном,

Если ты мне, Гриша, друг.

— Я то друг, — сказал Григорий, —

Дай мне свой сухарь скорей,

А не то узнает вскоре

Офицер, что ты еврей.

Хорошо, что мать когда-то

Родила тебя жидом.

Будешь ты теперь солдатик

Здесь в плену моим рабом.

Позабудь про пайку хлеба,

Всё теперь моё, дружок.

Но рабом Семёну не быть:

— Ты же, Гриша, дурачок.

Разве ты пред ними чистый,

Не такой же ты глупец.

Только сдашь меня фашистам,

И тебе придёт конец.

Мы с тобой дружили долго.

Сократи мой грешный век,

И узнают, что в горкоме

Был ты первый человек.

Мы с тобой в одной упряжке,

Значит вместе погибать.

Лучше в этой каталажке

Будем вместе выживать.

Я и так своей краюшкой

Поделиться буду рад.

Помозгуем вместе лучше,

Как покинуть этот ад.

Ты видал, вчера согнали

Всех в барак, больных на тиф,

И как факел поджигали,

Керосином окатив.

В пепле я ещё сегодня

Слышал стон, сквозь гарь и дым.

В этой жуткой преисподней

Все когда-нибудь сгорим.

Мы с тобою на пороге

Смерти. Быть или не быть?

Надо, Гриша, делать ноги,

Если мы хотим пожить.

— Нет, — в ответ сказал Григорий, —

Раз попали мы в капкан,

Нам не выжить на просторе.

У меня другой есть план.

Знал парнишку из Ростова,

Говорил мне этот друг,

Что фашисты всех здоровых

Отправляют в Кременчуг.

Там жидов и коммунистов

Расстреляют, а хохлам

Посоветуют фашисты

Расходиться по домам.

Ничего на это Гришке

Не сказал, и загрустил.

Понял Сеня, что с парнишкой

Этим им не по пути.

Неужели он не видел,

Что ворвался в нашу дверь,

Дьявол в человечьем виде,

Кровожадный лютый зверь.

И когда настало время

Отправляться в Кременчуг,

В лазарете скрылся Сеня

И больным сказался вдруг.

И когда колонну рано

Утором гнал штыками враг,

С перевязанною раной

Он вернулся в свой барак.

Кто б в такое мог поверить.

Это словно жуткий сон.

Стали люди хуже зверя.

Поутру зашёл Семён

По нужде за край барака,

И увидел там кошмар.

По началу думал: — драка,

А потом швырнуло в жар.

Ослабевшего парнишку,

Кто покрепче мужики,

Как младенец свою книжку,

Разорвали на куски.

Кто вцепился в печень друга,

Кто на сердце налегал.

Голова Семёна кругом

От видения пошла.

Свежей кровушки напиться

Изловчился каннибал.

Перепачканные лица

И безумные глаза.

От ведения такого

Всю баланду воротил.

Не промолвив даже слова,

Он бежал, что было сил.

Как тут с голоду не сгинуть? —

Размышлял он на ходу, —

Сам неровен час скотиной

Станешь в этаком аду.

Как бежать из преисподней?

Задаёт себе вопрос.

Не когда — ни будь, сегодня.

Видит вдруг с соломой воз.

Не спеша, по плацу едет,

Направляясь к воротам.

В козлах пожилой фельдфебель.

Вмиг созрел у Сени план.

Догоняет он телегу,

И садится за копной.

Не заметил мерин пегий,

А тем более конвой.

Едет, словно так и надо,

Держит вилы за древко.

Будто целая бригада

Едет в хлев за молоком.

За копной сидит возница.

Не глядит по сторонам.

Вот велят остановиться,

Он подъехал к воротам.

Караульный на воротах

Говорит вознице: — цвай?

Тот кивнул, ответив что-то,

Мол, ворота открывай.

Скрип ворот как гимн свободы.

Створка медленно плывёт,

И скрипучая подвода

Начинает путь вперёд.

Солнце клонится к закату.

Стук подковы об асфальт.

Бьётся сердце у солдата,

Ожидая окрик «хальт».

Пост его не замечает,

Не рычит зубастый пёс,

И звучит как песня рая

Для Семёна скрип колёс.

Сердце замерло, и даже

Не стучит и чуда ждёт.

Наконец-то воз с поклажей

Повернул за поворот.

— Вот так праздник, — думал Сеня, —

Красный день календаря.

Как повторное рожденье

День седьмое ноября.

Для страны и для Семёна

Праздник, словно сгинул враг,

И солдатская колонна

На параде держит шаг.

Отступил собачий холод,

И не мучит лютый глад.

Словно полон сил и молод

Обескровленный солдат.

Вот уже за поворотом

Скрылся лагерный барак,

Ненавистные ворота,

И не слышен лай собак.

Так бы ехал на подводе

В даль бескрайнюю боец.

Мерно цокают подковы.

Размечтался молодец.

Как горячего бульона

Он поест, придя, домой.

Снимет грязные кальсоны

И распарится в парной.

Подскочил на кочке Сеня,

И тот час же осознал,

Что от мерного движенья

Он немного задремал.

Никуда не делась стужа,

И от голода сосёт.

Не видать в замёрзшей луже

Потемневший небосвод.

Солнце начало клонится,

Завершая этот день.

По нескошенной пшенице

Промелькнула чья-то тень.

Мимо леса, мимо гая,

Через поле напрямик

Паренёк, едва ступая,

Ковыляет как старик.

Показалась деревушка,

В два ряда десяток хат.

Покосившейся избушке

Постучал в окно солдат.

Долго ждать пришлось Семёну

На веранде. Вдруг на ней

Седовласая матрона

Выплывает из дверей.

В белой вышитой сорочке,

С полушалком на плечах.

Зубы дрожью, как листочки,

Выдают животный страх.

— Что же делать? Немцы, черти,

Запретили, милый мой,

Брать чужих под страхом смерти

На кормёжку и постой.

Я тебя, милок, не знаю.

Хватит мне своих грехов.

Мне за это полицаи

Пустят красных петухов.

Вот сейчас его покинут

Силы, прямо у крыльца,

Но как будто дьявол в спину

Вдруг толкает молодца.

Молвил он: — сейчас не лето.

Ты того не знаешь, мать,

Что сынок твой тоже где-то

Должен нынче ночевать.

Много дней бредёт по кочкам

Твой сынок, едва живой.

Может даже этой ночкой

Доберётся он домой.

Ведь какая-то старушка,

Чтоб не сгинул он в ночи,

Дала ситную краюшку

И согрела у печи.

Сердце дрогнуло у бабы

От таких его речей.

Шепоток раздался слабый:

— Заходи в избу скорей.

Ты откуда знаешь это,

Про сыночка моего.

По каким таким приметам

Ведаешь, что он живой.

Так пришлось ему немножко

Ей с три короба наврать.

И про бабушку — ворожку,

И про божью благодать.

Говорил о силах грозных,

Про ячменное зерно.

Вдруг раздался осторожный

Тихий стук в её окно.

— Быстро, парень, прячься в сене, —

Слышит он хозяйки глас.

И пришлось укрыться Сене

С головой, не первый раз.

Вдруг до уха долетает

Всплеск ладоней, женский плач.

Видит Сеня из сарая.

Входит в хату бородач.

Не снимает он треуха,

Весь от холода продрог.

Плачет, хлопоча, старуха:

— Раздевайся, мой сынок.

Словно вдруг войны не стало,

Позван был к столу Семён.

Появились хлеб и сало,

И, конечно, самогон.

Дух чесночный, звон стаканов,

Миг знакомства за столом.

Как зовут тебя? Иваном?

А меня зовут Петром.

Сын сказал: — Тебе, Ванюша,

Не придётся отдохнуть.

Ты согрейся, хлеб покушай,

И ступай с рассветом в путь.

Здесь чужак как на ладони,

Полицаи — злые псы.

Не спасёшься от погони

Коль почуют их носы.

Без сапог и телогрейки

Не пойдёшь, считай зима.

Ну, давай, ещё налей-ка

Мне домашнего вина.

Выпьем стопку на дорожку.

Я согреюсь, весь продрог.

Ты возьми мою одёжку,

Пусть тебе поможет Бог.

Вновь плетётся по тропинке

В старых валенках Семён.

Тонкий, словно хворостинка.

Слышно карканье ворон.

Всё кружит воронья стая.

Ворон лучший эскулап.

Он прекрасно понимает

Кто от голода ослаб.

Чернокрылым очень надо,

Чтобы путник под сосной,

От усталости и глада,

Прислонился к ней спиной.

Вот тогда вся стая смело.

В своре кто же не герой?

Саранчой обсядут тело

И начнётся пир горой.

Нет, сдаваться он не станет.

Не согнётся пред войной.

Он не рухнет на поляне,

Не обнимет шар земной.

Нету голода и боли.

Бог и чёрт ему не брат,

И за жизнь свою на воле

Крепко держится солдат.

Слышно блеянье овечки.

В лунном свете зрит солдат —

На пригорке возле речки

Хуторок на восемь хат.

Чуть поодаль на опушке

Дуб раскатистый. Пред ним

Одинокая избушка,

Из трубы клубится дым.

Постучал Семён в окошко.

Мол, хозяюшка впусти.

Из-под ног метнулась кошка,

Пёс залаял на цепи.

Постучать в окно повторно

У Семёна нету сил.

Лунный диск вскочил проворно

И в глазах его поплыл.

Гнёт свинцовая усталость,

Он схватился за крыльцо.

На дыбы земля поднялась

И ударила в лицо.

За окном крадётся стужа,

Небо плачет в декабре.

Тонким льдом покрылась лужа

Под позёмкой во дворе.

А в избе тепло и сухо.

Пахнет ситный каравай.

Будто вдруг зима — старуха

Отступила невзначай.

Уступив, с весною споря,

Словно тьма огню свечи.

Словно нет войны и горя,

Лишь поленьев треск в печи.

На лежанке тень мужчины.

Весь в испарине Семён.

И мерещатся картины —

Толи бред, а толи сон.

Вот он в жаркой русской бане,

Пар густой валит кругом.

Баба в мокром сарафане

Бьёт берёзовым прутом.

Очи парня щиплет мыло,

И стекает по щекам.

Ткань, намокшая не в силах

Скрыть красивый женский стан.

По устам и по ланитам

Льётся бурная река.

И манят к себе магнитом

Два набрякших бугорка.

Вот скользит по ткани тонкой

К бугорку его рука…

Вдруг раздался голос звонкий

Молодого петушка.

Льётся с тёмного окошка

Лунный свет зелёных глаз.

Настороженная кошка

По хозяйски улеглась.

Сто вопросов. Что за хата?

И откуда запах свеч?

Сколько времени солдату

Ложей была эта печь?

Он раскрыл пошире очи,

Поглядел на потолок.

Солнца луч украл у ночи

С образами уголок.

Ароматную солому

Носом ощутил солдат.

Плыл по полу земляному

Взад вперёд пытливый взгляд.

Стала память возвращаться,

Вспомнил лагерный барак.

Только на локтях подняться

Он пока не мог никак.

Обнаружил взгляд усталый —

Он лежит почти нагой.

Под пуховым одеялом

На перине пуховой.

Греет тёплая лежанка,

И хлопочет у окна

Чернобровая крестьянка.

Та, что Сеня видел в снах.

Слышно блеянье овечки.

Может это дивный сон,

И совсем он не на печке

Без рубахи и кальсон?

Может злая смерть — старуха

Машет ржавою косой?

Как змея шипит над ухом:

— Собирайся на покой.

Он опять сомкнул ресницы,

Шевельнуться нету сил.

И опять солдату снится,

Что петух заголосил.

Чья-то тёплая ладошка

На челе смахнула пот.

По губам скользнула ложка,

Молоко полилось в рот.

Словно дар ему прислала

Сердобольная коза.

Вздрогнул он под одеялом.

Широко раскрыл глаза.

И наткнулся на улыбку

Нежных губ и ясных глаз.

— Ты хворал солдатик шибко, —

Прозвучал негромкий глас.

Мягкий говор малоросский

Заструился ручейком.

Туго сплетенные косы

Притаились под платком.

Серьги простенькие в мочках.

Обвивает гибкий стан

Белоснежная сорочка

И зелёный сарафан.

Молоко и хлеб держали

Руки, тёплые как печь.

А из уст, вишнёво — алых,

Полилась прямая речь:

— Я тебя отныне Ваней

Буду называть, солдат.

Знают все односельчане,

Что ко мне вернулся брат.

Их в Сибирь с отцом и мамой

Увезли семь зим назад,

Называя кулаками.

Был тогда ребёнком брат.

Был он тоже черноокий,

Круглолиц и белокож.

И росточком невысокий,

На тебя чуть-чуть похож.

Галифе и гимнастёрку,

И нательное бельё,

С ними вшей, спалила к чёрту.

Не тащить же их в жильё.

На тебе одежда мужа.

Правда, статью он крупней.

Ты живой на свете нужен,

Так что умирать не смей.

Десять дней лежал в горячке,

Умереть три раза мог.

За тебя молила, плача.

И вернул на землю Бог.

Может быть, спасает брата

Где-то кто-то от смертей.

Ночевать пустили в хату.

Добрых много есть людей.

Верю я. За всё, Ванюшка,

Бог оплатит по делам.

Ты прости меня болтушку.

Дала волю я словам.

Почитай уже пол года,

Как ушёл на фронт мужик.

Словно в рот набрала воду.

Без работы был язык.

Дни и ночи, коротая,

Я молчала у огня.

А теперь душа живая

Будет в хате у меня.

А теперь поспи, Ванюшка,

Нужно набираться сил.

Дай, взобью тебе подушку.

Смерть ты, братик, победил.

В прошлом страшная горячка.

Будешь ты теперь живой.

Ловко справился с болячкой

Организм молодой.

Будто ком скопился в глотке,

Но собрался с силой он:

— Как зовут тебя, молодка? —

Промычал Иван — Семён.

— Кличут все меня Марусей,

Так велел отец Кирилл.

На него немного злюсь я,

Что Марией окрестил.

За грехи свои с ответом

Перед Господом стоять.

Жить не просто в мире этом

Богородице под стать.

Ты поспи ещё, Ванюша,

Набирайся сил пока.

Бабью болтовню не слушай.

Проку нет от языка.

И сказав, — пойду к скотине, —

Растворилась как туман.

Согревался на перине

Новокрещенный Иван.

Он поспал пока в сарае

Не пропел петух опять.

Из последних сил, шатаясь,

Попытался на пол встать.

Наконец он встал с постели,

Увидал в окне забор.

И ступая еле-еле

По нужде пошёл во двор.

Наст хрустел под сапогами.

Ослабев, шагал Семён.

Мокрый снег, ловя губами,

Возвращался к жизни он.

Свежий хлеб с кусочком сала

Ел он, яйца и творог.

Появляться сила стала.

Два ведра поднять он смог.

Спал на печке, словно барин.

Не кружилась голова

День за днём, и скоро парень

Поутру колол дрова.

Растопила Марья баню.

Нужно пару поддавать.

И распаренного Ваню

Стала веником хлестать.

Окатив водой из миски,

Промочила сарафан.

Тело женское так близко,

Что не выдержал Иван.

Заиграла кровь младая,

Налетел какой-то вал,

И Марусю обнимая,

Он в уста поцеловал.

Не изведав плоти юной,

Первый раз грешил боец.

Песнь любви играли струны

Колотившихся сердец.

Зашипев, вода кипела,

Полетел на пол ушат.

Два горячих влажных тела

Заплетались как канат.

А потом, устав от ласки,

Сели за дубовый стол,

Где их ждал, как в праздник Пасху

Весь крестьянский разносол.

И Маруся, кашу скушав,

Наливала в чашки чай,

Говорит ему: — Ванюша,

Ты меня не осуждай.

Завтра я поставлю свечи,

Как в часовенку пойду.

За измену я отвечу

Перед совестью в аду.

За грехи свои с мольбою

Попрошу я Божью мать.

Трудно тело молодое

От соблазна удержать.

Муж ещё в начале лета

Воевать ушёл с врагом.

Ни ответа, ни привета

Не прислал в родимый дом.

Тяжела судьба солдата,

Нет беды страшней войны.

Кто-то должен супостата

Гнать подальше от страны.

Может он воюет храбро,

И живой ещё пока.

Может быть какая баба

Приголубит мужика.

Там ему непросто тоже

Жить без ласки на войне.

Ведь желанье душу гложет.

Он простит, надеюсь, мне.

Мне наврочила гадалка,

Что погибнет муженёк.

И тебя мне тоже жалко.

Натерпелся паренёк.

Можешь ты порою вешней

Тоже сгинуть среди трав.

И покинуть мир наш грешный,

Женской ласки не познав.

Он теперь почти женатый,

И гуляя по двору,

Приводил в порядок хату,

Подбоченясь, поутру.

Подчинил забор упавший,

Прохудившийся сарай.

Через ад пройдя, солдату

Довелось познать и рай.

Он всё время делал что-то.

Округлился и окреп.

А исполнив всю работу,

Кушал борщ и тёплый хлеб.

Рассуждал порою с грустью,

Съев картошку и грибы,

На печи, обняв Марусю,

О превратностях судьбы.

Каждый день свершал исправно

Молодое естество,

С самогонкой встретил праздник —

Новый год и Рождество.

Только вскоре доля злая

Стала к ним ломиться в дверь.

Пара дюжих полицаев

Налетели как метель.

Говорят: — поедешь, Ваня,

На работу. Путь далёк.

И Маруся на прощанье

Дала в руки узелок.

Обняла его как брата,

И шепнула на ушко:

— За грехи пришла расплата,

Уезжаешь далеко.

Нацепила крест на шею.

Стала слёзы горько лить:

— Там, в Германии, еврею,

Без него тебе не жить.

Я всегда об этом знала.

Трудно скрыть, обрезан он.

В первый день, как увидала

Без завшивленных кальсон.

Нелегко прожить с той меткой

На чужбине, милый друг.

Дам я брата документы.

Ты отныне — Иванюк.

Будешь несколько моложе.

Ты пиши из дальних мест.

Я надеюсь, что поможет

И тебе нательный крест.

Полицейские бульдоги

Оторвали от семей,

И погнали по дороге

Семь девчат и трёх парней.

Сельский клуб, большая сцена.

Шум и гам стоит кругом,

И потомки Авиценны

Восседают за столом.

Здесь парней и девок голых

Прогоняют мимо них.

А последний венеролог

Смотрит или нет больных.

Помещенье стало ныне,

Как Гоморра и Содом.

И ладонями своими,

Словно фиговым листом

Прикрываются мужчины.

У девиц в глазах испуг.

Больше мест у них причинных,

Не хватает пары рук.

А фашисты, хищной стаей,

Гогоча, как жеребцы,

За бока девчат хватают

И щипают за сосцы.

Вот со смехом мерзким звонким,

Как бодатую козу,

Симпатичную девчонку

Потащили за косу.

Им до криков и до стонов

Никакого дела нет.

Распрекрасную Мадонну

Затолкали в кабинет.

А врачи, толкая грубо,

Мышцы щупают парням,

И заглядывают в зубы,

Как на ярмарке коням.

Если кто-то не по нраву,

Слаб руками, как на грех,

Ждать не долго до расправы.

Пуль хватает им на всех.

Вдруг Семён услышал: — Юдэ.

Обратив туда свой взор,

Видит — парня без прелюдий

Повели к стене во двор.

Мусульманством объясняя

Обрезание своё,

Шёл, Аллаха умоляя,

Но не слушало зверьё.

Смерть несут фашисты споро,

Взяли много за войну

Жизней. Выстрел у забора

Оборвал ещё одну.

Сеня не был фаталистом.

Не спасёт его господь,

Стоит лишь взглянуть фашистам

На обрезанную плоть.

Не дожить до юбилея,

И не отвратить удар.

Не поможет крест на шее,

Что дала Мария в дар.

Будет нынче пир воронам,

Вон галдят наперебой.

Шёл парнишка обречённо,

Как скотина на убой.

Шаг один до преисподней,

Молит он: — спаси, Творец,

Не найдёт пускай сегодня

Грудь мою слепой свинец.

Перед ним идёт деваха,

Как Венера хороша,

А за нею, как на плаху

Сеня, в спину ей дыша.

Венеролог на девчонку

Устремил фривольный взор.

Взор циничного подонка,

Даже слюни не утёр.

Вдруг раздался громкий топот

Во дворе невдалеке,

И Семён услышал шёпот

На еврейском языке:

— Что ты стал? Иди за полог,

Не задерживай людей,

И не жди, чтоб венеролог

Увидал, что ты еврей.

Спрячься быстро за колонну

И прикрой рукой свой срам.

Сеня, крайне удивлённый,

Посмотрел по сторонам.

Но никто в тылу и сбоку

Близ Семёна не стоял.

Неужели голос Бога

Он сегодня услыхал?

И пока фашисты дружно

Отвернулись на окно,

Понял он, что ждать не нужно

И шагнул за полотно.

Там из вороха одежды

Он извлёк свои штаны.

Все приверженцы надежды

Будут ней награждены.

Зубы цокали морзянку,

И его всего трясло.

Он сыграл с судьбой в орлянку

И сегодня повезло.

Бил озноб в тщедушном теле,

И не скоро он угас.

Неужели, в самом деле

Он услышал Бога глас?

Он, когда шагал в колонне,

Слышал этот шёпоток,

И потом, уже в вагоне

Он забыть его не мог.

Разместили на перроне.

Стужа — это не беда.

Начался под крик вороний

«Праздник вольного труда».

Немец в новеньком мундире,

Не жалея громких слов,

Говорил о новом мире

Без цыган и без жидов.

Стайка девиц в сарафанах,

Не взирая на мороз,

Нежных и благоуханных,

Принесли охапку роз.

Под рыданье саксофона

Два нетрезвых казака,

Одурев от самогона

Танцевали гопака.

Говорил мужик в заплатках,

Отощавший как скелет,

Про новейшие порядки

И про Рейх на много лет.

Говорил, что путь не труден

Если в мире нет оков.

Как живут прекрасно люди

Там где нет большевиков.

Фюрер наш отец пречистый,

А Германия как мать.

С нетерпением фашисты

Украинцев будут ждать.

За работу на победу

Ждёт их чистое бельё,

Очень сытные обеды

И приличное жильё.

Хватит быть рабом евреев.

Средь толпы стоял Иван,

И от холода немея,

Слушал этот балаган.

Для свободы и для рая

Караул примкнул штыки,

И овчарки, злобно лая,

Натянули поводки.

Никогда глупее вздора

Ваня в жизни не слыхал.

Вдруг увидел репортёра,

Что на камеру снимал.

Понял он, не для забавы

Их согнали на мороз.

На экране будет славить

Власть фашистскую «барбос».

Вскоре кинооператор

Снял с треноги аппарат

И тогда, крича, солдаты

Стали в ход пускать приклад.

Затолкали по вагонам

Всю «счастливую» толпу,

А стенания и стоны

Слышно было за версту.

Так в нетопленной теплушке,

Невзирая на мороз,

Слушал много вёрст Ванюшка

В ритме вальса стук колёс.

Трое суток без кормёжки,

Без воды и табака.

На ладонь ссыпали крошки,

Кто имел из узелка.

Те, кто был не очень крепкий,

Как дрова лежал в углу.

По нужде ходили девки

Прямо в дырку на полу.

Мёртвых складывали в кучи

От пола до потолка.

Им, пожалуй, было лучше,

Чем живым ещё пока.

Их уже лихая стужа

Заморозить не могла,

Их живые, те, кто сдюжил

Раздевали догола.

Им ещё нужна одежда,

Чтоб от стужи защитить.

Быстро таяла надежда

На земле ещё пожить.

Кто-то сетовал в вагоне,

Плакал, лёжа на боку.

Подложил Иван ладони

Как подушку под щеку.

А во сне к нему Маруся

Прижималась, чтоб согреть,

И ему шептала с грустью:

— Ты не должен умереть.

Бог спасает наши души.

Знаю твой весёлый нрав.

Унывать нельзя, Ванюша,

И в чистилище попав.

Мне цыганка нагадала,

Что ещё придёшь ко мне.

Хоть увидел бед немало,

Не сгоришь, мой брат, в огне.

Трудно жить в чужой личине,

Чтоб никто не угадал

В нём еврейского мужчину.

Слава Богу, ростом мал.

Очень трудно притворяться

Деревенским пареньком,

И с друзьями изъясняться

Украинским языком.

Знает Сеня — жив доколе

Не раскроется секрет.

То, что он в еврейской школе

Проучился десять лет.

Даже год пединститута

У Семёна за спиной,

А Иван частенько путал

Где навоз, где перегной.

Две рябые буйволицы

И четырнадцать коров.

Дойке довелось учиться,

Разодрав ладони в кровь.

Но зато хоть недостатка

Наконец-то нет в еде.

Год тому ему несладко

Довелось пожить в нужде.

Привели их на работу,

Как коней или коров,

К берегам реки какой-то

В бывший лагерь для воров.

Не кормили дня четыре.

Тех, кто был едва живой

В тёмной каменной квартире

Разместили на постой.

Каждый день на лесопилку

Под конвоем их вели.

Топоры, раздав и пилки,

Заставляли лес валить.

Хоть бери и лезь в верёвку.

Было так ужасно там.

Им вонючую похлёбку

Наливали как скотам.

Тем, кто голода не ведал

Не понять забот простых,

Что такое четверть хлеба

Разделить на шестерых.

Невозможно резать ровно,

Коль в руке танцует нож.

И частенько схваткой с кровью

Завершается делёж.

А в шестёрке у Ивана

Навести порядок смог

Без раздоров и обмана

Ленинградский педагог.

Он придумал схему эту,

Как краюшку разделять.

И его авторитету

Не посмели возражать.

Хлеб, на ломтики порезав,

Он садился к нам спиной,

А Иван на пайку хлеба

Всем показывал рукой.

Говорил учитель фразу.

Например: — усатый Глеб.

И понятно было сразу

Кто получит этот хлеб.

Эту схему соблюдали

И не ссорились они.

Никого не обижали.

Так текли за днями дни.

Проживали рядом вдовы.

Конвоиры поутру,

Дать парней всегда готовы

Для работы по двору.

Подсыпать зерно в кормушки,

Убирать сарай и дом.

И порой его старушки

Угощали молоком.

А под вечер в лагерь снова

Возвращали под замок.

От конвойного такого

Он сбежать, конечно, мог.

Но в побеге смысла нету.

Сразу видно кто такой,

Без еды и документов.

Почитай глухонемой.

До отчизны вёрст немало.

Пару тысяч. Враг кругом.

Полицейская облава

Ждёт за первым же углом.

Вот и ходишь за скотиной,

Кормишь кур и поросят,

А хозяйка хворостиной

Подгоняет как гуся.

Чаще всех одной вдовице

Приходилось помогать.

Принести ведро водицы,

Дров на зиму нарубать.

Эта женщина Ивана

Брала чаще, чем других.

Он работал, не буянил,

Был старателен и тих.

Угодить, стараясь Марте,

Он месил навоз и грязь,

А она давала марки,

И кормила не скупясь.

Хлеб вкуснее, чем опилки.

Веселее сытым жить.

Над владельцем лесопилки

Захотелось подшутить.

Покупая сигареты,

Он потеху замышлял.

Самой мелкою монетой

Четверть марки разменял.

На работе пребывая,

Пересмешник поутру,

Из кармана вынимая,

Разбросал их по двору.

На земле лежит монета,

И блестит издалека,

Целый пфенниг, ярким светом

Под ногами старика.

Слышит Ваня: — Donner weter,

Ах, какой прекрасный вид.

Нагибаясь за монетой,

Немец стонет и кряхтит.

Топором махает Ваня.

Видит он издалека.

Извлекает из кармана

Кошелёк его рука.

И в него свою находку

Начинает погружать.

Дальше, тучною походкой

Продвигается опять.

В пиджаке его двубортном

Скрылся жёлтый кошелёк.

Вдруг в грязи мелькнуло что-то,

Словно яркий огонёк.

Снова светится улыбка

На лице у богача.

Видно кто-то по ошибке

Деньги бросил сгоряча.

Остарбайтерам потеха,

Пот с несчастного течёт.

А бедняге не до смеха.

Подбирая свой живот,

Он сгибается в поклоне.

Треск суставов вдалеке.

Вот монетка на ладони,

А потом и в кошельке.

Хоть лицо его пылает,

Словно флаг из кумача.

Немец деньги собирает,

Чертыхаясь и ворча.

До обеда эту сцену

Демонстрирует чудак.

Долго эта Мельпомена

Развлекает работяг.

Пусть немного сбросит жира

От забавной суеты.

Даже немцы конвоиры

Надрывают животы.

Наконец-то остановка,

Объявляют перекур.

Даже в этой обстановке

Он шутник и балагур.

К рождеству решилась Марта,

И Ивана как вола,

Уплатив четыре марки,

Насовсем его взяла.

Долго спорили, рядились

Фрау Марта и солдат,

И Ивана оценили

Чуть дешевле двух цыплят.

Сытно ел у фрау Сеня,

Но работал как батрак.

Спал в коровнике на сене.

Всё же лучше, чем барак.

Никогда голодным не был,

Даже поправляться стал.

На обед похлёбку с хлебом

С аппетитом наминал.

Свежий воздух и кормёжка,

Сельский труд без выходных.

За троих работал ложкой,

А косой за пятерых.

Часто Марта говорила,

Что проклятая война,

Как четвёртый хвост кобыле

Была фермерам нужна.

Сына Марты звали Отто.

Он на фронте воевал.

На стене висело фото,

А на ней младой капрал.

После школы добровольно

Он поехал воевать.

Была женщина довольна,

И гордилась сыном мать.

Был он рад, ну счастлив просто,

И писал из дальних мест,

Что уже своим геройством

Заслужил железный крест.

Враг упорный скоро сгинет,

И ему за ратный труд

Два села на Украине

Во владенье отдадут.

Он писал, что будет вскоре

И у них свой лес и луг,

Пашня, речка, берег моря,

Много крепостных и слуг.

Но однажды снег скрипучий

Двор накрыл своим ковром.

Марта, грозная как туча,

Дом покинула с трудом.

Еле двигается тело,

Непослушная нога.

На Ивана посмотрела

Как на лютого врага.

Стала мрачною фемина,

Увидал Иван в окне,

Что висело фото сына

В чёрной рамке на стене.

Похоронку получила,

А соседи говорят,

Что огромною могилой

Стал далёкий Сталинград.

Мигом Марта постарела,

Стал не мил ей белый свет.

Целый день она сидела

И смотрела на портрет.

Двадцать лет растила сына,

И в секунду унесла

Ненавистная чужбина

И проклятая война.

Меж собой владыки вздорят,

Стонет шар земной от ран,

А за это слёзы горя

Достаются матерям.

Застеклённое оконце

Озаряется огнём,

Словно западное солнце

Осветило всё как днём.

Небо светит не случайно,

Гул звучит со всех сторон.

Отразились в водах Майна

Сотни «Дугласов «Бостон».

Я рассказывать не стану

Про моторный ровный вой,

Как пришлось узнать Ивану

Ад бомбёжки ковровой.

Как серебреные крылья,

Перекрикивая гром,

Дрезден и Берлин накрыли

Смертоноснейшим ковром.

Как земли и камня ворох,

Словно пух взлетают ввысь.

Много огненных узоров

На ковре рисует жизнь.

Эти страшные узоры

Для людей как божий суд,

Много смерти, много горя

И страдания несут.

Кто ковры соткал, тот знает,

Как узоры нелегки.

Сколько ниток обрезают,

Завязав на узелки.

Сколько трупов спозаранку

Довелось земле предать,

Жизни и ковра изнанка

Нам способна рассказать.

Слёз и крови в поволоке

На изнанке не видны.

Нитей порванных до срока

Очень много у войны.

От бомбёжки убегая

Трудно сохранить живот.

Алюминиевая стая

Очень многих заклюёт.

И приходится Ивану

Укрываться до зари,

Под плитой как таракану,

А вокруг земля горит.

Дали немцам на дорожку.

Хочется плясать и петь.

Только как же в той бомбёжке

Самому не умереть?

Сколько зло с добром не спорит,

Есть в них общая черта.

Будь то счастье, будь то горе,

Всё пройдёт — всё суета.

Нужно жить и свято верить,

Что незыблем календарь.

Если март стучится в двери,

Сгинет в прошлое февраль.

Солнце светит, нет мороза.

По земле идёт весна.

Зелень трав и куст мимозы

Пробуждаются от сна.

Вдруг личинка шелкопряда

Превратилась в мотылька.

А военная армада

Приползла издалека.

Нету гусениц на ветках.

Потому, что не сезон,

А на танках и танкетках

Ихний лязг со всех сторон.

По дороге едут танки.

Грохот, пыль столбом и смрад.

На броне повисли янки,

Как на гроздьях виноград.

Как Ивану не дивиться.

Он во все глаза смотрел

И видал на чёрных лицах

Зубы белые как мел.

От машин американских

Непривычный уху гул.

Побросав на землю каски,

Разбежался караул.

Не даёт никто работу.

Сердце замерло в груди.

И распахнуты ворота.

Если хочешь — уходи.

Нет страданья, нету боли,

И никто не бьёт кнутом.

Робость всех лишила воли,

И привычка быть рабом.

Если клетку открывает

Чья-то добрая рука,

На насесте попугаи

Не стремятся в облака.

Ветер вольности не дует,

А до дома далеко.

Без перста, что указует

Жить на свете нелегко.

Батогом не лупит вроде

Надзиратель по горбу,

Но, однако, на свободе

Непривычно жить рабу.

Те, кто смелы — всюду рыщут.

Растащили склад и штаб.

И остались те без пищи,

Кто не нагл или слаб.

Если кровь играет в жилах,

Оживляется в момент,

По законам грубой силы,

Уголовный элемент.

Гнёт придёт без промедлений.

Тех, кто слаб, пусть даже смел,

Быстро ставит на колени,

Тот, кто вырасти успел.

Сколько мыслей о свободе

Создают мозги людей.

К сожалению, в природе

На верху всегда злодей.

Не мечтай о лучшей доле

Если слаб и ростом мал.

Гнёт заменят на неволю.

Каждый, в сущности, вассал.

Как печально, но из плена

Попадаем в новый плен.

У любого сюзерена

Наверху есть сюзерен.

Через пару дней въезжает

«Фордов» целый караван.

С облегчением вздыхая,

Успокоился Иван.

Под пятою иностранцев

Сразу стало легче жить.

И людей американцы

Даже начали кормить.

На площадке за бараком

На огне кипел казан.

Вот уже три года с гаком

Досыта не ел Иван.

Раздавал приятель Паша.

Он Ивану наложил

Миску вкусной сытной каши

И добавку предложил.

Словно манна сыплет с неба.

Наконец-то парень рад.

Закусив краюхой хлеба,

Приосанился солдат.

Пахло волей и весною.

Возвращался к жизни он.

Снова став самим собою,

Записался как Семён.

Двадцать пять ему, он молод.

Что-то ждёт его в пути?

Только отступает голод,

Хочет девушку найти.

По нетоптаной дорожке,

Отгоняя грусть — печаль,

Продвигаться понемножку

С ней в неведомую даль.

Постирав свою рубаху,

Словно сокол окрылён,

Возле женского барака

Стал прогуливаться он.

Познакомился с невинной

Двадцати неполных лет

Девой, с именем Галина.

Подарил цветов букет.

Обнимания и ласки.

Как школяр влюблён юнец.

Дело близится к развязке,

Хоть сегодня под венец.

Сладкий сон Семёну снится.

Расцветает райский сад,

И в руках его девица

Тает, словно шоколад.

Он в объятиях Галины

Сам парит на небесах,

И медовый вкус малины

Застывает на устах.

По спине скользят ладони,

И поют невдалеке

Ангелы. Он в женском лоне

Утопает как в реке.

Вдруг Галина расплываясь,

Обретает новый вид,

И в Марию превращаясь,

Тихо Сене говорит:

— Добрый мой совет послушай.

Никуда не торопись.

Разузнай про всё, Ванюша,

И поспешно не женись.

Что известно о Галине?

Ты не ведаешь совсем

Об её умершем сыне,

И про возраст — двадцать семь.

В ослеплении не знаешь,

Что в неё вселился бес.

Ни про мужа — полицая,

Про работу на ЭсЭс.

Это чёрт в обличье феи.

Все её слова обман.

Много выдала евреев

И предала партизан.

Очень хочется Галине

От людей злодейство скрыть.

Жить теперь в чужой личине

И фамилию сменить.

За судьбу твою боюсь я.

До свиданья, мне пора.

И растаяла Маруся,

Перед ним стоит сестра.

Говорит: — ну здравствуй, Сеня,

Рада я, что ты живой.

Ждём тебя мы с нетерпеньем,

Приезжай скорей домой.

Он проснулся, ветер свищет

На него со всех сторон.

В голове роятся мысли.

Что за дивный вещий сон.

А когда сказал он Гале,

Что известно про обман,

Зубы нервно застучали

У неё как барабан.

Всю её перекосило.

На лице мелькнул оскал,

И она его спросила:

— Кто тебе о том сказал.

Не сказав ей про виденье,

Сплюнул он в сердцах на пол,

И в унылом настроенье,

Повернулся и ушёл.

По прошествии недели,

С ним беседовал капрал.

Янки очень бы хотели,

Чтобы фермером он стал.

Двести акров в Оклахоме,

Деньги, слава и почёт,

И уют в просторном доме

Молодых и сильных ждёт.

Но не слушал он капрала,

А с поникшей головой,

На него глядел устало

И хотел скорей домой.

На ветру деревья гнуться.

Вскоре «Виллис» подкатил,

И желающих вернуться,

Негр в кузов подсадил.

Эльба, мост, стреляют где-то.

Тёмный грязный кабинет.

Посредине кабинета

Деревянный табурет.

На столе лежат ладони.

Краснолицый капитан

Восседает как на троне

В кресле. Он немного пьян.

О своей нелёгкой доле

Рассказал ему Семён,

О житье бытье в неволе,

Как на исповеди он.

Как бежал из плена в сене,

Как изведал боль и страх

Говорит, и видит Сеня

Недоверие в глазах.

Капитан кричит: — не гоже

Врать, коль с правдой не в ладу.

Как же ты с еврейской рожей

Выжить смог в таком аду?

Ты, небось, за миску каши,

Чтоб в аду тебе гореть,

Продал очень много наших

Коммунистов немчуре.

Сгинешь в огненной геенне,

И пойдёшь на Соловки.

Он набросился на Сеню,

Распуская кулаки.

Размахнулся и ударил

Кулачищем прямо в глаз.

Что за жизнь? Несчастный парень

В плен попал, который раз.

Год как войны отгремели

Для Семёна. С этих пор

Много кедров, много елей

Повалил его топор.

Как подкошенный валялся

Перед ним столетний дуб.

Он с пилою обращался

Как заправский лесоруб.

Превратил отец народа

Всю страну в лесоповал.

Не взирая на погоду,

Кто сидел, а кто лежал.

Натянул поводья крепко.

Каждый в чём-то виноват.

Если рубят лес, то щепки

Во все стороны летят.

Рано в зимние квартиры.

В лютый холод и пургу

Рубит Сеня лес в Сибири,

Но не ропщет на судьбу.

Коль три года для фашизма

Довелось ему пахать.

Почему бы для отчизны

Лес чуть-чуть не повалять?

Жить без праздности и лени,

Не умея горевать,

Бог послал ему уменье

И напарника под стать.

Звали парня Николаем.

Сеня был ему по грудь,

А в плечах его косая

Сажень может утонуть.

Коля был огромен ростом,

Настоящий сибиряк.

В дверь войти ему не просто,

Не цепляясь за косяк.

Смотрят весело девчата,

Смех звучит со всех сторон.

Внешне смотрятся ребята,

Словно Пат и Паташон.

Это парни по позёмке

В лес шагают поутру.

Их пила хохочет громко

И зубами рвёт кору.

Как смычок летает пилка

И топор, их лепший друг.

Только хвойные опилки

Рассыпаются вокруг.

Поутру почти до тучи

Кедры выстроились в ряд,

А в обед уже без сучьев

На снегу они лежат.

След в снегу оставил зайка.

Лес кустарником зарос.

Парни сбросили фуфайки,

Не взирая на мороз.

От махорки дым колечком.

Всем известно с давних пор.

Нету в мире лучше печки,

Чем пила или топор.

Норма выполнена втрое,

Все расчищены кусты.

По мешкам собрали хвою,

Приготовили хлысты.

На пенёк уселись грузно,

Объявили перекур.

Лес теперь доставить нужно

Ближе к сплаву на реку.

Пять минут во власти дыма.

Прислонились две спины.

И в плену у никотина

Отдыхают пацаны.

Хорошо в плену махорки,

Только время не стоит.

Ствол закинуть на закорки

Близкий вечер им велит.

Хоть у Коли больше мочи,

И ему бы комель взять.

Но тогда придётся очень

Сильно брёвна наклонять.

Делать нечего, ребята,

Поднатужились вдвоём.

И комель на два обхвата

На плечо принял Семён.

На закорках Николая

Жердь, её рукой обняв,

По валежнику шагают.

Путь лежит на лесосплав.

Давит словно пресс полено.

Хоть дорога не долга,

В снег уходит по колено

Напряжённая нога.

Где с пилой прошли ребята,

Там остались только пни.

На ночлег к хозяйке в хату

Возвращаются они.

Ожидает их кормёжка.

И слышны издалека

Запах жареной картошки

И парного молока.

Дело в том, что по приказу,

Что был дан весною той,

Их должны кормить три раза

Те, кто взяли на постой.

Но обычно на рассвете

Раньше первых петухов,

Должен бригадир отметить

Тех, кто к рубке не готов.

И торопятся на реку

До заутренней поры,

Чтоб успеть на лесосеку,

Взяв пилу и топоры.

От рассвета до заката,

Дюжину часов подряд,

Без еды живут ребята.

Только изредка дымят.

Видя Сеню с Николаем,

Как они к избе идут,

Их хозяйка начинает

Выставлять на стол еду.

Первый завтрак сытный очень.

Хвалит пищу Николай.

Суп, солёные грибочки

И пшеничный каравай.

Быстро съели с голодухи.

Лучше завтрак не ищи.

Сердобольная старуха

Достаёт из печки щи.

А потом казан картошки,

Миску, полную котлет,

Жбан напитка из морошки —

Это, парни, ваш обед.

Всё исчезло за зубами,

Чуть не лопнет их живот.

Вот кастрюлю с голубцами

Им на ужин подаёт

Хлебосольная хозяйка.

— Вы, ребята, молодцы.

Квасом пищу запивай-ка.

Съесть пришлось и голубцы.

Еле-еле запихнули

В рот последний голубец.

Самокрутками пахнули.

Вот и трапезе конец.

Небо звёзды зажигает.

Жадно втягивая дым,

Сеня молвил Николаю:

— Хорошо быть молодым.

Неприятность никакая

Не испортит аппетит.

От волненья заикаясь,

Им хозяйка говорит:

— На козлёнка посмотрите,

Очевидно, быть беде.

Он не цокает копытом,

Не притронулся к еде.

Он с утра, разлив зелёнку,

Громко мекал и скакал.

Неужели Бог козлёнка

За веселье наказал.

Николай ответил сразу:

— Так недобр этот свет.

Тут не обошлось без сглаза,

А другой причины нет.

Порчу, чей-то взгляд колдуний

Навести мог невзначай.

Вспоминайте, тётя Дуня,

Кто входил к нему в сарай.

— Я, не ведая печали,

Напоила молоком.

Две соседки забегали

Поболтать о том, о сём.

— Дед меня когда-то жизни

И повериям учил.

Должен на козлёнка брызнуть

Тот, кто порчу сотворил, —

Стал учить старуху Коля,

И её увещевать, —

Не спасти его дотоле.

Нужно тех соседок звать.

Позвала соседок Дуня,

Не сказав им для чего.

Просит: — кто водою дунет

На козлёнка моего.

Удивляются подружки,

Что за дивный поворот.

Набрала воды из кружки

Тётя Глуша полный рот.

Брызнув воду как при глажке,

Окропила печь и пол,

Но лежит в углу бедняжка,

Даже глазом не повёл.

Только брызнула вторая

На козлёнка первый раз,

Тот вскочил, хвостом виляя,

И исчез невольный сглаз.

Та ладонями всплеснула,

Голосит на всё село:

— Только мысль промелькнула,

Как Дуняше повезло.

Посмотрев на действо это,

Удивляется Семён.

Обойдя почти пол света,

Не видал такого он.

Усмехнулся парень криво.

Нету веры чудесам.

Но узрев такое диво,

Хоть не верь своим глазам.

Вспомнив голос в сельском клубе,

Тяжело вздохнул Семён.

Козью ножку сжали губы,

Вспоминался вещий сон.

Подивясь со всеми вместе,

Всунул руку он в карман.

Там лежал нательный крестик,

Сокровенный талисман.

Не пристало иудею

Быть в плену каких-то чар,

И одеть себе на шею

Сердца пламенного дар.

Но расстаться с ним не гоже,

Забобонным Сеня стал.

Если и не он, то кто же

Столько раз его спасал?

Крепкий сон и кружка чая,

Снова двое на ветру.

С Николаем вызывают

Их в контору поутру.

Поздравляют. Вы сегодня

Без работы и пайка.

Срок прошёл, они свободны.

Путь дорога далека.

До свидания, приятель, —

Говорит Семёну друг, —

Очень крепкое объятье,

— Ты на запад, я на юг.

Путь неблизкий на подводе.

Переполненный вокзал.

— Наконец-то на свободе, —

Сам себе Семён сказал.

В вещмешке буханка хлеба,

А в кармане документ.

Как медаль сияет небо

В этот праздничный момент.

Вот стоят его вагоны,

А у Сени денег нет.

Но на крыше эшелона

Кто потребует билет?

Не зевай, держи карманы.

Ведь по крыше средь солдат

Ходят, бродят уркаганы,

И ограбить норовят.

Вот один из них хохочет,

Взял за скобку сундучок.

Но отдать его не хочет

Бравый с виду морячок.

На злодеев смотрит смело.

Говорит: — моё, не трожь.

Уркаганам нету дела,

В темноте сверкает нож.

Морячок умел и крепок,

Но раздался боли крик.

Всю войну пройдя, нелепо

Погибает фронтовик.

Тать, ножом своим играя,

К Сене медленно идёт,

А Семён мешок снимает

И бандиту отдаёт.

Говорит, смеясь злодею:

— Покопайся, коль не лень,

На солдате зажиреешь

Ты навряд ли в этот день.

В руки вор берёт котомку,

Развязал и заглянул,

А потом, ругаясь громко,

Сплюнув, в сторону швырнул.

Наконец-то Шепетовка.

Сеня с крыши соскочил.

Восемь лет тому винтовку

Здесь ему комвзвод вручил.

Остаётся вёрст под тридцать

До Славуты прошагать.

Поцелует он сестрицу

И сожмёт в объятьях мать.

Это словно воскресенье.

Много вёрст прошёл пешком.

Восемь лет ушло у Сени,

Чтоб прийти с пустым мешком.

Избежать удалось тризны.

Распрямился в полный рост,

И задумался о жизни.

Восемь лет коту под хвост.

Не нашёл себе подругу.

В двадцать семь седой совсем.

Восемь лет, бродя по кругу,

Он ходил из плена в плен.