Из новейшей истории Финляндии. Время управления Н.И. Бобрикова

В Империи 66% русских, а все остальное население состоит из инородцев. Инородческие элементы охватывают Россию по ее государственным границам, причем одна западная инородческая полоса занимает 19,5 тысяч кв. миль и имеет 36 миллионов населения. Уже из этого ясно, что вопрос об окраинах имеет громадную важность.

Россия всегда болела окраинами и до сих пор наша государственность чувствует на себе следы прежних страданий. Нам пророчат, что «Россия будет съедена окраинами».

Сепаратизм свил себе гнезда у всех границ и эта внутренняя язва, как предостерегал еще M. Н. Катков, может сделаться неизлечимым недугом. Финляндия борется против государственно-объединительных реформ; в Прибалтийских губерниях подрывается правительственная школа; и многие немцы продолжают видеть в Курляндской губернии свой Kuhrland, а в Германии — свое отечество. Польша пытается «получить в свои руки суд, школу и администрацию» и в тоже время не отказывается от «скромных требований» в западнорусских областях. Немцы продолжают свое мирное завоевание на юге, превращая Волынскую губернию и другие части России в подобия своего Фатерлянда. На Кавказе дело зашло так далеко, что составлена уже карта будущего армянского киликийского царства, охватывающего часть Крымского полуострова. Лондонская армянская газета «Дрошак» (или «Знамя») предлагала всем окраинам соединиться для совместного действия против объединяющего центра. Эта мысль электрической искрой не раз уже пробегала по нашим окраинам.

Финляндская газета «Fria Ord» («Свободное Слово»), издающаяся в Стокгольме, указывала уже своим соотечественникам на пользу союза с революционными элементами России. В октябре 1904 г. в Париже состоялся съезд русских революционеров, созванный попочину финляндских агитаторов. В нем приняли участие представители беспокойных элементов разных наших окраин. Последствием съезда явились прокламации, призывавшие к ниспровержению существующего государственного строя России. Отовсюду идут, следовательно, серьезные указания.

Ими нельзя пренебрегать. Окраинский вопрос для России — вопрос ее существования. «Если бы когда-нибудь русское общество повернулось спиной к Прибалтийскому краю, махнуло рукой на Польшу, забыло про Кавказ и Финляндию, отучилось вообще интересоваться своими окраинами, это бы значило, — писал еще в 1868 г. Юр. Фед. Самарин, — что оно разлюбило Россию, как целое. Тот день был бы началом ее разложения».

В последние годы с особой силой стал развиваться финляндский окраинский вопрос. Так как характер развития каждого исторического вопроса в значительной мере зависит от условия его возникновения, то попытаемся дать очерк нарождения и развития финляндских недоразумений.

Своеобразное отношение русских к Финляндии началось с того момента, когда надлежало окончательно решить участь этой страны и продолжается вплоть до наших дней, когда на очередь поставлен вопрос о ее теснейшем единении с остальной Империей. Финляндская война 1808 г. не встретила сочувствия в современниках; они почему-то считали вступление русских войск в Финляндию политическим насилием и видели в ней только угождение Наполеону.

Сергей Григорьевич Волконский (впоследствии известный декабрист) не пожелал быть адъютантом главнокомандующего Буксгевдена вследствие того, что считал эту войну несправедливою. Мир, заключенный 6 (18) сентября 1809 г. в Фридрихсгаме и возвещенный пушечными выстрелами жителям Петербурга, не был встречен изъявлениями общественной радости. «Неужели большая часть Финляндии отходит к России?.. О Боже мой! О бедная Швеция, о бедные шведы»!... Вот что было слышно со всех сторон, по заявлению современника Ф. Ф. Вигеля. Новое завоевание будто унизило Россию. В новом приобретении почему-то с негодованием видели подачку Наполеона. Вплоть до 1812 г. русские политики считали даже возможным обратную уступку Финляндии. Только немногие русские, знакомые с историей, сознавали всю важность мира и приближения России к Балтийскому морю.

Причину такого печального явления надо искать в духе того времени, в слабом понимании коренных русских интересов, в малом развитии национального самосознания. Петр Великий и Екатерина II знали, чего хотели и к чему шли своей политикой. Для могущества России первый жертвовал всем. В присоединении Выборга он видел преграду шведам и «полную Петрову граду безопасие». Сообщая царственной супруге своей о победе, он прибавил, что Выборг сделался «крепкой подушкой Санкт-Петербургу». — Петр.

Через головы своих близоруких предшественников Екатерина II часто оглядывалась на Петра Великого, когда предстояло решение серьезных государственных вопросов. Интересов России она также никогда не теряла из вида. «Надеяться могут вспоможения во всем, — ответила она представителям аньяльской конфедерации, — согласно с пользой нашей Империи». «Малая Россия, Лифляндия и Финляндия, писала она, — суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями... однако ж, и называть их чужестранными и обходиться с ними на таком же основании есть больше нежели ошибка, а можно назвать с достоверностью глупость. Сии провинции, также и Смоленскую, надлежит легчайшими способами привести к тому, чтобы они перестали глядеть, как волки к лесу». Общеизвестен также другой ее ответ: «Я не Курляндская герцогиня, а Всероссийская Императрица».

Но затем, когда на престол взошел Император Александр I, началось время потемнения русских исторических идеалов. Русский Царь, воспитанный республиканцем Лагарпом, в сотовариществе с юным польским патриотом Адамом Чарторыйским, не был ознакомлен с историческими преданиями своего народа, тогда как «важнейшая наука для царей — знать свойства своего народа и выгоды земли своей». Гуманный космополит, поклонник европеизма и отвлеченного либерализма перенес все свои симпатии на Запад. Началась печальная эпоха «политики презрения собственной страны во всем, кроме ее стихийных сил».) Мы сбились тогда с своего исторического пути. Наш руководящий класс отучился мыслить, чувствовать и даже говорить по-русски, усвоив себе какой-то особый высокомерный взгляд на Россию. Важнейшие интересы России доверены были дипломатам, у которых не было «ни капли русской крови, ни единого русского чувства». «Пусть бы Александр окружил себя русскими, я ничего не возражал бы, — сказал Наполеон. Нет разве у него русских дворян, которые были бы ему более преданы, чем эти корыстолюбцы (Армфельт, Штейн и др.). Неужели Александр воображает, что они поклонятся ему».

В Александровский период мы потеряли способность понимать наши собственные нужды и впали в национальное равнодушие. Наше сознание не было тогда русским. Нас заела мысль о превосходстве западных начал. Принцип самодержавия представлялся отсталым (Гильфердинг). В характере Александра I преобладали двойственность и колебания, а по государственному строению России он проявил крайне своеобразное понимание, которое вело к тому, что он готов был раздать достояние русского народа первопопавшимся авантюристам. Судьба дарила Россию одной окраиной за другой, но правительство ничего не сделало, чтобы сплотить и объединить их. Долго пришлось уговаривать Императора согласиться на принятие Грузии. В 1801 г. он подписал остзейские привилегии, в 1802 г. основал в Дерпте (Юрьеве) германский университет. Из Бессарабии, по ходатайству Стурдзы, желал создать отдельное конституционное самоуправление, но этому помешал наместник Новой России гр. Воронцов. Из западных губерний Государь соглашался создать Литовское герцогство для графа Огинского. Другие части западной России проектировалось (в 1819 г.) присоединить к Польше, но тогда раздался мужественный голос H. М. Карамзина, напомнивший, что государи клялись «блюсти целость своих держав». Польша, несмотря на противодействие союзников в Вене и возражения ближайших советников — Поццо-ди-Борго, Нессельроде и Штейна — получила конституцию, которую генерал Зайончковский считал «организованной анархией», а Меттерних говорил, что благодаря ей Польша сделалась «пороховым складом».

Финляндии не только даровано было внутреннее самоуправление, но от России отторгли завоевание Петра Великого — Выборгскую губ. — и присоединили к пей. Это «воссоединение» гр. Г. М. Армфельт ставил себе в величайшую заслугу, сказав: «после труднейшей борьбы я одержал славную и для человечества, и для Финляндии крайне полезную победу». При неизмеримом пространстве русских земель и при общем малом политическом развитии, большинство в Империи посмотрело на эти уступки с полным равнодушием и только некоторые патриоты, подобно Ф. Вигелю, негодовали, не находя в истории другого «примера столь несправедливого действия». Вигель назвал даже эти деяния «изменой России».

Несколько других трезвых мыслей было высказано главой заговора декабристов, П. И. Пестелем. «Россия, — говорил он, — есть государство единое и нераздельное, в смысле единства верховной власти, образа правления и законов для всех частей государства... Все племена должны быть слиты в один народ». Пестель находил даже, что следует стремиться «к совершенному обрусению» всех племен, населяющих Россию, не исключая и финляндцев. По мнению Пестеля, «Финляндия не только должна быть лишена привилегированного положения status in statu, дарованного ей Императором Александром I, но и должна быть слита с Россией обрусительными мероприятиями». Благо государства требует тесного объединения, полного слияния всех частей, всех подчиненных народностей. В политической исповеди, которую этот декабрист представил следственному комитету, имеется замечательное признание о том, что «внутренний ропот» против правительства возбуждали в нем крепостное право, военные поселения, «подкупливость» судов, а также, «преимущества разных присоединенных областей, т. е. Финляндии и Польши, которые, как известно, с одной стороны возбуждали чувство обиды в русских людях, с другой стороны заставляли их ожидать политической свободы и для России».

Приведенные слова в устах декабриста, несомненно, чрезвычайно характерны. Но мысли Пестеля возникли позже, а в период присоединения Финляндии о России и ее нуждах точно забыли.

Во главе Финляндии поставлен был крайне сомнительной нравственности авантюрист Г. М. Спренгтпортен, а руководителями и докладчиками дел этой новой окраины вскоре явились в Петербурге гр. Густав Армфельт и К. Ребиндер.

На присоединенный от Швеции край, как из рога изобилия, посыпались всякие милости и преимущества, коими далеко не обладали жители коренной России, создавшие великую Империю с затратой многовекового труда. Финляндцы сохранили весь прежний уклад своей жизни и политические особенности. В администрации, суде и школе оставлен был шведский язык. Тягость воинской повинности на короткий срок была совершенно снята, а на остальное время облегчена до неслыханных размеров. Финляндия сделалась каким-то исключительным баловнем, которая получала только преимущества и ничем не обязывалась при этом перед Россией. Ее оградили двойным законодательством — местным и имперским — от всякого соприкосновения с Россией и всякого русского контроля. Она получила свой сенат и даже ее главнейшие дела, тесно соприкасавшиеся с остальной Россией, крайне редко подвергались в учреждениях Империи обсуждению с точки зрения общегосударственных интересов. Все учебное дело Финляндии осталось вне малейшего надзора русской власти, а Гельсингфорсский университет получил особое положение даже среди автономной окраины. Русских людей не допустили ни в одно местное учреждение; даже служба в финских войсках была им воспрещена.

Император Александр I предвидел, что союз с Наполеоном не мог быть прочен и скоро ему предстояло ополчиться против мирового завоевателя, поэтому он, видимо, желал умиротворения покоренной Финляндии и в этих видах одарил край всякими льготами. Кроме того Державный Покоритель финляндской окраины хотел, чтобы жители «благословляли Провидение, создавшее новый порядок». В этом причина дарования им такого внутреннего устройства, которое представляло «несравненно более выгод», «нежели сколько они имели, быв под обладанием Швеции». Всеми этими мерами Государь, очевидно, рассчитывал расположить финляндцев к России и создать из них новых верных подданных.

Но каждое дело имеет свою оборотную сторону. Прежде всего, едва ли история дала достаточное число доказательств, позволяющих сделать вывод о существовании политической благодарности народов. Политическая признательность если и существует, то в весьма ограниченных дозах и как редкое исключение, а потому строить единственно на ней государственное объединение вновь завоеванной окраины с центром Империи едва ли было правильно. Для прочности государственной и политической связи нужны еще другие скрепы и средства. Прежде всего — общегосударственные учреждения, подобные тем, кои объединяли Швецию и Финляндию в одно политическое целое, а затем — установление общегосударственного языка, школы, работающей в интересах метрополии, печати, расположенной к новому соединению и т. п. Но обо всем этом своевременно не позаботились и не взяли в свои руки ни школы, ни печати, ни части администрации, потому что все устраивали тогда в крае крайне теоретично и с забвением первейших интересов России. Создалось такое положение, что нигде в крае не было ни русского глаза, ни нашего контроля. В эту совершенно неизвестную нам среду введено было одно только русское лицо — генерал-губернатор. Но что он мог знать о степени расположения к русскому правительству местного населения, и что ему могло быть известно о том направлении, в котором работали школа, печать, суд и администрация? Почти ничего, потому что начальник края «шагу не мог ступить без переводчика», как заявил в двадцатых годах гр. А. А. Закревский. Во всем и вся финляндцы сами оценивали себя и рекомендовались нашему правительству. На все в этой окраине мы вынуждены были смотреть через финляндские очки, так как Государю дела докладывал министр статс-секретарь из финляндских уроженцев, генерал-губернатору — финляндец, стоявший во главе его канцелярии, а военному министру (впоследствии) — генерал, избранный также из финляндцев и т. д. Мало того; в шестидесятых годах, т. е. именно в то время, когда финляндцы особенно добивались свободы печати, их представители выхлопотали установление правила, в силу которого цензуру русских статей о Финляндии, предназначенных для русских изданий, держали в финляндском статс-секретариате!

Имея перед собой эту совершенно невероятную картину, русский человек должен остановиться перед ней в серьезном раздумье. Создалось такое, например, положение, что во время неудачной для нас войны, неприятелю, ворвавшемуся в Финляндию, достаточно было бы только сместить генерал-губернатора, чтобы вся область представила из себя совершенно независимую от России часть, так как все остальное управление в Великом Княжестве находилось в руках финляндцев и край решительно ничем не был бы связан с Россией. Финляндцы духовно продолжали тяготеть к Швеции, куда влекла их школа, печать, церковь и администрация... Для духовного воздействия на население и для распространения русских правительственных воззрений на Финляндской окраине не было заведено русского органа печати и не имелось сколько-нибудь влиятельных лиц, не говоря уже о правительственной партии, которая могла бы поддерживать русское дело.

Таким образом очевидно, что в наших отношениях к Финляндии были сделаны значительные упущения. Нельзя было предоставить новую окраину исключительно самой себе, не связав ее прочными духовными и материальными, политическими и административными узами с Россией. Только люди, увлекавшиеся красивыми фразами, могли находить, что «наитеснейшим образом Финляндия сблизится с Россией, когда окраина возможно прочнее установит у себя конституционную монархию, не имеющую ничего общего с Империей, кроме Великого Князя».

Мы вполне согласны признать, что «в даровании Финляндии внутреннего самоуправления было много предусмотрительного, ибо нет надобности ломать векового строя и бесполезно и даже невозможно подводить в управлении все под один шаблон». Против сохранения бытовых, этнографических и культурных особенностей финнов мы голоса никогда не возвышали и не подымем. В русской серьезной печати никто нивелировки или ассимиляции не требовал и благосостояния Финляндии в жертву им не приносил. Внутреннее самоуправление нами признается полезным и желательным. Кроме того, по нашим понятиям, Финляндия имеет право на сохранение своей национально-духовной самобытности, которая однако не должна создавать препятствия к государственному объединению ее с Россией. «Но в предоставлении льгот надлежало соблюдать известную меру... Кроме того, предоставление прав и преимуществ необходимо было сопроводить известными обязательствами и государственными требованиями, дабы естественная связь окраины с центром не прерывалась и власть не выпускалась из рук покорителей».

«Финляндцам были предоставлены даже такие преимущества, коими не пользовалось коренное население Империи... Ставить покоренного инородца в России в более привилегированное положение, чем русских людей, конечно, ошибка, которая неизбежно вызывает у первых высокомерное и пренебрежительное отношение ко вторым»...

Недостатки обнаружены. Их замечали давно, но русское правительство поставило себя в такое положение, что лишено возможности их исправить. Император Александр I приказал докладывать дела Финляндии непосредственно Себе, помимо всех центральных учреждений и министров России. Кроме того, как известно, у нас за последнее столетие не имелось какого-либо общего правления, соединенного министерства или кабинета, а каждый министр докладывал особо дела Государю и добивался его решения.

Все это способствовало наслоению неурядицы в отношениях России к Финляндии. Министр статс-секретарь Великого Княжества Финляндского не был обязан считаться с мнениями русских министров и только недавно состоялось повеление о том, чтобы — предварительно доклада финляндских дел, затрагивавших ту или иную область русского управления, — он запрашивал мнения соответствовавшего министра и представлял его Государю. Польза такого постановления очевидна. Местное финляндское законодательство всегда проникнуто было упорным стремлением к обособлению Финляндии от России. Где возможно, оно или урезывало права русских, или вовсе обделяло их. Этот недочет легко мог быть исправлен, при внимательном отношении к краю соответствующих русских властей и учреждений. Но, к сожалению, сего правила не существовало и помимо того всюду наблюдалось необъяснимое нерадение ко всему, что касалось этой окраины, и Финляндия обносилась китайской стеной, при попустительстве русских представителей в крае и центральных властей в Империи. В 1811 году, по почину русского финансового управления, проведена таможенная черта; в 1835 г., по вине того же управления, уничтожена была торговая взаимность; в 1851 г., по инициативе министерства внутренних дел, право приобретения недвижимой собственности в Финляндии предоставлено было, но к сожалению, только русским дворянам, тогда как в России каждый финляндец может приобретать что ему угодно; в 1877 г., министерство финансов высказалось за введение золотой валюты в Финляндии. И т. д. «Я калиф на час», ответил Княжевич генерал-губернатору Рокасовскому, по поводу упрека о неуместной уступчивости. Другие русские дали себя обойти или уговорить, третьи не считали финляндских дел входящими в круг своих обязанностей и т. и. Финляндцы же дружно и упорно, как всегда, добивались своих выгод. «On а escamoté mon consentement» — сказал Император Александр II, узнав о последствиях финансовой реформы 1877 г.

Рядом с нерадением приходится поставить незнание. Незнание является уже взаимным и отразилось обоюдными неудобствами и невыгодами.

Изучением России, т. е. той державы, в состав которой входят финляндцы, они озабочены были крайне мало, исключительно для исполнения известной формальности, по требованиям русского правительства. «Русское образование, — писал когда-то Фабиан Коллан, — для финнов имеет теперь большое значение и мы должны с ним освоиться, ибо благодаря русскому национальному языку, его литературе и всей русской духовной жизни, мы в состоянии будем верно понять наших восточных соседей и ознакомить их с нами, так как это познание и во внешних проявлениях жизни представляется для нас крайне необходимым». Известный педагог и преобразователь учебного дела в Финляндии Сигнеус заметил однажды: «Изучение русского языка имеет для нас финнов громадное значение, и мы должны себя посвятить ему. Лишь знакомясь с русским национальным языком, русской литературой и всей духовной и умственной жизнью русского народа, мы поймем верно наших восточных соседей», Профессор Гельсингфорсского университета Пальмен лет десять назад писал: «Самая большая наша ошибка в том, что мы в течение долгого времени не познакомились достаточно с Россией, с ее народом и языком, хотя события 1808 — 1809 гг. дали нашему отечеству совершенно новое положение».

Приведенные заявления представляются совершенными исключениями из общепринятого среди финляндцев игнорирования России. К «духовному единению» с русскими они не стремятся. Наука и литература — могучие орудия для духовного сплочения народов, но финляндская школа и печать никогда еще этой великой задаче серьезно не служили и в них пока не видно даже проблесков будущего их содействия такому важному делу. А те разрозненные и слабые голоса, которые раздавались в ней кое-когда призывом к единению, легко перечесть по пальцам.

Следовательно, почва для взаимного сближения совершенно еще не возделана. Недостаток сведений чувствуется, как в русском обществе о Финляндии, так и среди финляндцев о России. А между тем возможный и единственно разумный путь к сближению несомненно — всестороннее познание друг друга. В пренебрежении и обходе сего пути повинны, как сказано, обе стороны. Но большая вина падает все-таки на финляндцев. Они присоединены и это обстоятельство обязывало их более применяться к новому своему положению, чем русских к Финляндии. И тем не менее в России сделано несравненно более для изучения Великого Княжества, чем в Финляндии для познания новой ее метрополии. В Финляндии о России знают менее, чем об Африке и Азии. Русский язык в финляндских школах изучался менее греческого; учебники истории, по возбуждаемому интересу, поставили Россию рядом с Турцией, Персией и другими второстепенными царствами. Среди финляндцев не распространены даже самые элементарные познания о ее метрополии.

При всем том до шестидесятых годов наблюдается больше нитей, связывавших Финляндию с Россией, чем после возобновления сеймов. В центральных управлениях России как будто жива была идее о Финляндии, как неразрывной части Империи; после же шестидесятых годов общее либеральное направление, охватившее Россию, более склонно было видеть в Финляндии особое и почти независимое Великое Княжество.

Император Александр I, создатель нынешнего политического положения Финляндии, потребовал, чтобы все дела производились на шведском языке лишь «доколе войдет в употребление российский». В 1812 г. он повелел, чтобы, по прошествии пяти лет, все молодые люди, намеревавшиеся вступить в государственную службу, доказали свои познания в русском языке. Первым докладчиком финляндских дел был M. М. Сперанский. Монета оставалась общею. Финские войска, вместе с русскими, в служебном отношении, т. е. по части инспекторской и строевой, подчинялись командующему войсками округа и через него военному министру, а делопроизводство сих войск сосредоточивалось в штабе финляндского военного округа, в особом финском его отделении. В 30 — 40 годах до 750 финляндцев служило одновременно в русских войсках.

Фридрихсгамский кадетский корпус состоял в одно время (с 1816 по 1836 г.) в ведении главного штаба. Финский морской экипаж по командным и строевым делам состоял «под начальством, находившегося в Финляндии главного начальника российского флота, а при формировании этого экипажа, командир его и почти все офицеры были избраны из офицеров флота Империи.

Говоря о финских войсках необходимо отметить следующий чрезвычайно поучительный эпизод. Дивизионный командир финских войск, генерал-майор Густав Эрнрот, 25 февраля 1822 г. всеподданнейше ходатайствовал перед Государем Императором о том, чтобы финским войскам предоставлено было «право разделить с остальными войсками Его Величества честь защиты Империи». Такое ходатайство вызвано было существованием рескрипта от 6 сентября 1812 г., которым постановлялось, что финские войска не будут употребляемы иначе, как на защиту Финляндии или тех владений Российской Империи, которые расположены по берегу Балтийского моря Финляндцы находили в 1822 г., что подобное постановление «может опозорить их чувства в глазах их новых соотечественников», а потому они просили, как милости, разрешить им «сражаться везде, где прикажет им их Монарх». Император оцепил «благородное рвение» и исполнил их желание... «Я принимаю их просьбу с настоящим удовольствием. Исполненные Благородного рвения к защите общего отечества и достойные таким образом присоединиться к русским войскам, они получать возможность сражаться повсюду, где представится возможность заслужить славу. Статья (2-ая) постановления 6-го сентября 1812 г. будет изменена»...

В 1827 г. Император Николай I, «сообразно с обязанностями Державного своего сана», предоставил лицам греко-российского исповедания право поступления в гражданскую и военную службу края.

Тогда же для Финляндии составлены были университетский устав и устав цензурный (1829 г.); оба они были русского происхождения. Университетский устав 1828 г. рассматривался в Петербурге, при министерстве народного просвещения, под председательством министра народного просвещения, светлейшего князя К. Ливена. Член этой комиссии, статс-секретарь Финляндии Ребиндер, находил, что изучение русского языка «со дня на день становилось более необходимым для финляндского юношества» и вместе с тем он признавал, что Финляндия сохранила свое прежнее законодательство, но «вступила во многие совершенно отличные от прежних отношения». Потому он старался «сблизить» учреждение Финляндского университета с уставами Российского университета. И кн. Ливен с своей стороны свидетельствовал, что у Ребиндера была «совершенная готовность применяться со всем, где было можно, к законам Российской Империи».

Александровскому университету указано было тогда, что он обязан «образовать финляндское юношество для службы Государю и Отечеству», причем под этими словами, конечно, не Финляндия подразумевалась, а Империя.

В 1832 г. университет посетил Император Николай I. Консистория и студенты поднесли Его Величеству адресы, составленные на русском языке.

В 1835 г. был поднят вопрос о систематизации Финляндских законов. Учрежденная для этого комиссия находилась в известном подчинении у Начальника II Отделения Собственной Его Величества Канцелярии гр. Блудова. При работах комиссия должна была взять за образец Свод Законов Российской Империи. В те времена финляндские постановления вообще чаще проходили через русские учреждения и сеймовое законодательство совершенно отсутствовало.

В 1842 г. появился «Альманах в память 200-летия юбилея Императорского Александровского университета», составленный из статей русских и финляндских писателей. Этот своеобразный литературный памятник свидетельствует 0 дружеских отношениях ученых двух народностей. Характеризуя эти взаимные отношения, можно повторить слова составителя сборника Я. К. Грота:

В 1844 г. основана была юнкерская школа главным образом для обучения русскому языку.

Было время, когда русский гимн исполнялся в прекрасном шведском переводе; его пели студенты, вызывая восторг слушателей. Прежде в Финляндии на частном празднестве пили «за здоровье Государя и благоденствие России». В 30-х годах в г. Або выходило два повременных издания: «Абоская Газета» и «Абоские Известия» и оба, вместо заглавной виньетки, были украшены большими двуглавыми орлами.

Прежде русский язык, хотя и недолго (с 1814 по 1840 г.), пользовался в Финляндии даже некоторым почетом: в университете произносились на нем торжественные речи.

В университете имелись кафедры русской истории и статистики и русского языка и литературы.

Некоторую заботу о распространении русского языка выказали влиятельные финляндцы, вроде гр, А. Армфельта, сенатора Гартмана, губернатора Котена, генерала Мандерштерна, полковника Вендта и др. Но по нашей малоспособности к систематическому и аккуратному ведению дела, вследствие нерадивого отношения к собственным интересам, мы не сумели в известных случаях поддержать хороших начинаний, и они исчезли, как буквы на песке.

В Финляндии происходили разные движения, а мы, по замечанию Я. К. Грота, смотрели на них «равнодушно и праздно», не овладели ими и «не дали им направления по своим видам». Фенномания[1] крепла, а о «руссомании» или «россианстве», как выразился П. А. Плетнев, ничего не было слышно, точно Финляндия не составляла части русского царства. Одна из причин наших неуспехов, по замечанию сенатора Гартмана, заключалась в том, что «в Финляндии почти нет ни одного русского, который бы достойно представлял своих соотечественников и играл какую-нибудь роль в обществе, отчего финляндцы более и более отдаляются от русских. Напротив, в первые времена присоединения жили в главном городе русские, которые деятельным участием в общественной жизни, гостеприимством и т. п. умели привязать к себе финляндцев, производили некоторый восторг к России и способствовали вожделенной амальгаме обоих народов. Тогда русскому языку учились по охоте, из честолюбия, чтобы не быть совсем немым в лучших домах»…

В таком положении рисуется дело в Финляндии до шестидесятых годов. Разъединительная тенденция со стороны официальной России не поддерживалась и работа обособленников, если и производилась, то скрыто и вяло.

Но картина резко меняется после возобновления сеймов. Начиная с шестидесятых годов, Финляндия на полных парах пошла к обособлению во всех проявлениях жизни и стала созидать в теории и на практике отдельную свою государственность. Даже финляндцев, служивших в России, она не пожелала видеть среди своих сеймовых депутатов. На сейме подняли вопрос об отдельном торговом флаге; в печати рассматривалось положение о нейтралитете Великого Княжества; общество ставило памятники финских побед над русскими войсками, а студенческая корпорация еще раньше начала пропагандировать новый гимн. Дирекция нового шведского театра распорядилась, взамен предложенного в проекте финляндского герба, выставить над царской ложей русского двуглавого орла. Финляндцы решили не переступать порога театра, пока орел не будет снят. Орла заменили буквой «А».

Финляндское законодательство последних десятилетий XIX в. систематически устраняло русское и русских из общественной жизни края. Если подвести маленький итог законодательству, то в результате получится, что постановлением 1889 г. (№ 16) им воспрещено строить железные дороги в крае; положением 1890 г. (№ 8) практика русского врача ограничена; законом того же года (№18) русским шкиперам и машинистам не разрешено служить на финляндских пароходах и судах; распоряжением 1879 г. русская акушерка вовсе не допускается к практике; основным законом края лицам православного исповедания воспрещено преподавание истории (1889 г. № 33); прибавим, что устав о воинской повинности 1878 г. (№ 25) закрыл ряды финских войск для службы русских офицеров. Русские, хотя бы и обладали большой недвижимостью, не имеют права голоса ни в городских, ни сельских общинных собраниях несмотря на то, что закон облагает его подоходным налогом на пользу общины. Русский, не состоящий в финляндском гражданстве, по праву торговли приравнен к иностранцам. И так далее и т. д.

С 9 февраля 1863 г. учебные заведения были «эмансипированы от насильственного изучения» русского языка: его заменили немецким и латинским. Русский язык, как выразилась газета Швеции, избавили от «тяжелого бремени презрения и нерасположения».

В 1819 г. профессор абоского университета Мюрён напечатал в местной газете статьи о тех выгодах, которые доставило Финляндии соединение ее с Российской державою; в пятидесятых годах на ту же тему произнес речь ректор Рейн. А уже в 1875 г. проф. Альквист, на празднике 400-летия Олофсборга, холодно и отчасти даже враждебно говорил о России, отрицая по отношению к ней всякий долг благодарности со стороны Финляндии.

Чтобы лучше понять стремления финляндцев, особенно полезно выслушать их сеймовых ораторов, высказавшихся по поводу введения в Финляндии всеобщей воинской повинности.

«Престол (Империи) может быть в опасности, как в горах Кавказа, так и на равнинах Польши и у берегов Финляндии, но выводить (финской) армии из Финляндии ни под каким условием нельзя» (Эклунд). «Для финской военной организации не может быть другой цели, кроме защиты собственной страны» (Шауман). «Когда меня спрашивают, желаю ли я принять воинскую повинность для защиты государства» (Российского), для того, чтобы отстаивать родину другого народа (т. е. русского) и политические интересы других стран (не финляндских), — я должен открыто заявить: нет. Мы можем защищать свой край и хотим остаться дома и не оставлять родины» (говорил Р. Гартман). «Всеобщая воинская повинность может быть вменена в обязанность только для защиты отечества (Финляндии); «собственная защита — в этом все»; под словом «трон» можно подразумевать только законное правительство Финляндии; когда говорится, что защищающее Финляндию финское войско содействует защите Империи, то тем самым сказано, что никаким иным образом финское войско не обязано защищать Империю» (Л. Мехелин). «Войско, которое здесь (на сейме) предполагается, не может быть выводимо из края» (Антель). «Мы, сыны Финляндии, отстраняем от себя возможность быть употребленными на любом театре войны» (Снелльман). «В среде дворянского сословия края говорят о чужих интересах, — укорял своих соотечественников гр. Кронгельм, — когда дело касается войны за Россию. Здесь господа объявляют себя свободными от всякой солидарности с тем государством (Россией), которое более полустолетия охраняло нас от всяких чужеземных нападений. Мать согрела и воспитала ребенка, а он после сего отворачивается, не желая делить ее участи». В том же смысле высказался депутат Годенгельм. По мнению Монтгомери, один из депутатов (Сильверсван), предлагая свою особую систему организации финского войска, «желал в самой организации найти непреодолимое препятствие к тому, чтобы финская армия не могла быть употреблена на что-либо другое, как только на защиту собственного края».

Так говорили представители финского народа на сейме 1877 — 1878 г. Высказались они вполне ясно и определенно и комментировать их заявлений надобности не представляется.

Те же мысли высказывала и печать Финляндии. «Россия может оказаться вынужденной вооруженной силой разрешать разнообразные столкновения, не имеющие ничего общего с интересами Финляндии», и в таких случаях, — писали тогда финляндцы, — не справедливо посылать их умирать в далекую Армению или Хиву. Финляндия, — продолжали они, — не обязана к безграничной солидарности с Россией, не обязана принимать активного участия во всех войнах Империи; «прискорбно созывать молодежь сражаться для безызвестных ей целей и против врагов, враждебность которых ей неизвестна». Иначе говоря, все в Финляндии стояли за полную обособленность своих войск и своих политических интересов.

Для всех очевидно, что собственными своими войсками финляндцы не в состоянии защитить Великого Княжества. Вместе с русскими в походы они идти не желали. Для чего-же, в таком случае, Финляндия заводила в 1878 г. свои войска? Для того, чтобы определеннее размежеваться с Россией. Свои войска нужны были этой окраине, как известный атрибут ее «государственности». Сеймовые депутаты не раз указывали на это обстоятельство, как на мотив, побуждающий их принять устав о воинской повинности. «С введением этого закона (т. е. устава), говорил, напр., Монтгомери, «молодое финское государство вступило бы в новый фазис своего развития». «В число наций мы приведены силой оружия и сохранить это положение без вооруженной силы — немыслимо. Национальная защита дала бы нам также нравственную поддержку» (Линделев). «Один финский гвардейский батальон не мог вселить в нацию необходимого для ее политического существования доверия к собственной силе. Так как наша страна образует особое государство, имеет особую конституцию и собственные законы, то мы обязаны «поставить и впредь содержать особую армию» (Гадолин). «Чтобы иметь возможность отстаивать свое положение, как государства, Финляндия неизбежно должна иметь свои средства защиты» (Антель). «Что мы прежде всего должны сделать, так это заложить прочный краеугольный камень нашего государственного устройства... создав возможно сильное и пригодное средство защиты» (Лагерборг и Н. Норденшельд). «Я с удовольствием прочел предложение сейму рассмотреть проект (устава), усматривая в нем большой шаг в политической жизни Финляндии от неопределенного к определенному» (Б. Шауман). «Безоружность — заслоняющая тень вокруг прав финского государства...» «Отсутствие национальной защиты есть явный недостаток наших учреждений». «Я не думаю, чтобы к тому, которого, хотя бы только по недоброжелательству, можно назвать безоружным и покровительствуемым, будут относиться с таким же уважением, как если бы он был вооруженным союзником». (Л. Мехелин). «Теперь, с передачей устава о воинской повинности (говорил депутат Ятинен), нам предлагается случай к основанию нашего национального существования». «Предоставляя стране возможность получить свою хорошую военную силу, тем самым признают, что подчиненное политическое положение, в каком страна до сих пор находилась, представляется возможным прекратить» (генерал-лейтенант Альфтан).

Итак, на сейме 1877 — 1878 гг., да и вообще за все время, начиная с шестидесятых годов, финляндцы заботились «заложить прочный краеугольный камень» нового своего государства. Они сами, следовательно, сознавали, что фундамент их государственной постройки не достаточно прочен. И действительно, вся их новая государственная затее нуждалась в серьезных подпорках и скрепах...

Весь «финляндский вопрос» и вся смута последних лет, кончившаяся убийством финляндского генерал-губернатора, {генерал-адъютанта Н. И. Бобрикова, исходят из разности воззрений русских и финляндцев на политическое положение Великого Княжества в составе Российской Империи.

Русские (не все, конечно) признают Финляндию за провинцию или окраину с широкой автономией, дарованной великодушным соизволением Всероссийского Монарха; финляндцы, напротив, видят в ней «государство», состоящее в унии с Россией.

«С русской стороны не хотят признавать финляндской конституции, писал H. К. Фредериксен. В одном этом, по его мнению, заключается крайняя помеха для добрых отношений ко всему населению Финляндии и свободомыслящей Европе».

Все это в известной мере справедливо.

Несмотря на всю важность этого вопроса, мы здесь во всем объеме рассматривать его не будем. Мы имели случай высказаться по делу в книге «Справка о конституции Финляндии» (Спб. 1900 г.),которая вышла затем под заглавием «Юридическое положение Финляндии» (C. К. Михайлова); она была переведена также на французский язык и напечатана в Париже в 1902 г., под названием «Condition juridique de la Finlande». Для освещения рассматриваемого финляндского вопроса, считаем достаточным представить лишь несколько общих положений из истории развития местного политического правосознания, которые раскроют причины противоположных воззрений на финляндскую «конституцию» и финляндскую «государственность».

Единственный акт, который имеет международное значение и которым установлено нынешнее политическое положение Великого Княжества, т. е. Фридрихсгамский мирный трактат (5/17 сент. 1809 г.), в главной своей части гласит, что «губернии сии... будут отныне состоять в собственности и державном обладании Империи Российской»... (статья IV). Далее в том же трактате говорится, что Император Всероссийский, по единственным побуждениям, великодушного своего соизволения, обеспечил жителям приобретенных областей свободное отправление их веры, права собственности и их преимущества (ст. VI). Такова основа «конституции» Финляндии.

Финляндцы видят основу «конституции», а, следовательно, и «государственного» положения Великого Княжества, в Высочайшей грамоте 15 Марта 1809 г., в которой сказано: «Произволением Всевышнего вступив в обладание Великого Княжества Финляндии, признали Мы за Благо сим вновь утвердить и удостоверить религию, коренные законы, права и преимущества, коими каждое состояние сего княжества в особенности, и все поданные, оное населяющие, от мала до велика по конституциям их доселе пользовались, обещая хранить оные в ненарушимой их силе и действии; в удостоверение чего сию грамоту собственноручным подписанием Нашим утвердить благоволили.

В этом документе, который финляндцы считают своим Magna charta[2], — если в нем искать основы для Финляндского «государства», — все неясно и потому спорно. Слова «коренные законы» не составляют никакого юридического термина, почему им можно придавать лишь обыденный житейский смысл. Император не определил ни содержания, ни названия тех законов Швеции, которые он подразумевал под «коренными». А между тем, если он имел в виду Форму Правления 1772 г. и Акт Соединения и Безопасности 1789 г., то должен был точно указать, в каких частях они сохраняли свою силу, ибо более половины их не могла быть совершенно применена к новому положению Финляндии. Граница физически и политически неприменимого в сих законах остается до сих пор не установленной Верховной Властью. Понятие об «основных законах» края ни одним постановлением не определено. Следовать же за произвольными толкованиями их финляндскими юристами и публицистами мы отказываемся. Они утверждают, что Финляндия государство и имеет конституцию, а сами до сих пор не столковались ни о юридической природе «союза» Финляндии с Россией, ни о том, что именно следует разуметь под понятием «основной закон». «Удостоверение» (försäkran), объявленное Императором Александром I в Борго и подписанное всеми его державными Преемниками, не есть присяга шведских королей, как желают видеть финляндцы, без малейшего к тому основания, а акт равнозначащий жалованной грамоте, универсалу, рескрипту, указу и т. п., которые исстари давались нашими государями населению вновь завоеванных и присоединенных к России областей и даже жителям отдельных городов. «Конституция» Финляндии не есть известное парламентское устройство, а лишь законное основание прав и преимуществ вообще.

В наших основных законах для Финляндии никаких изъятий не сделано и свойства самодержавной власти русских Монархов не изменены по отношению к Финляндии, точно также как для нее не произведено никаких изменений в началах нашего общегосударственного строя. Все политическое положение Финляндии мы в праве, поэтому, рассматривать «под углом зрения общеимперского строя русской автократии» и в привилегиях сего края видеть ни что иное, как внутреннее государственное дело России. Как объект государственной власти, Финляндия есть часть России. Император Александр I говорил Р. Ребиндеру, что финны могут упрочить свое положение и работать «на пользу державы, часть которой их край составляет отныне». Тоже самое было повторено Императором Александром II в речи 12 (24) марта 1856 г., произнесенной в финляндском сенате: «вы составляете часть великой семьи, глава которой Император России».

Император Александр I, говоря о сохранении краю прав и привилегий, очевидно, понимал под ними «веками сложившийся в этом крае порядок», особый уклад жизни финского народа, всю совокупность особенностей Финляндии, коими она резко отличалась от России и т. п. Все это Государь желал сохранить покоренному населению, вместе с теми коренными законами, на которых основывался этот порядок, т. е. с законами, «кои стране сей свойственны», как говорилось в указе Комиссии Финляндских дел от 18 окт. 1809 г. Законы оставлялись краю «в том виде, как они существуют и действуют». На финляндской же территории шведские государственные законы после 1809 г. не могли, конечно, действовать и применяться в полном их объеме, ибо Финляндия не представляла изсебя нечто целое, или самостоятельное, она даже во время шведского владычества была только частью шведского государства. Финляндия никогда не имела не только государственной, но даже провинциальной автономии. Все, что ей дано и что за нею признается есть своего рода homerule, земская автономия.

Либеральное отношение России к внутреннему самоуправлению финляндцев представляет единственное в своем роде явление в истории великих держав, — если не считать незначительных Нормандских островов, — и финляндцы должны были бы это ценить. Финляндии дано было настолько широкое внутреннее управление, что с течением времени руководители местной политики впали в соблазн истолковать его, как новое государственное положение Великого Княжества. Для этого в их распоряжении оказались некоторые подходящие данные, которыми они не замедлили воспользоваться. Но вся совокупность исторических условий и юридических норм не позволяют нам признать Финляндию за новое государство.

Император Александр I хотел осчастливить «конституцией» не только маленькую Финляндию, по и великую Россию. Но желать и иметь намерение — не значит еще дать, или осуществить. Он говорил о «loi fondamental», о «votre constitution», об «existence politique» и т. п. Но во всем этом приходится видеть не более, как следы мечтаний молодости, первые порывы неискушенного еще опытом жизни воспитанника Лагарпа. Кроме того, надо помнить, что Император Александр I понимал конституцию весьма своеобразно. В г. Борго он дал сейму лишь совещательный голос, а польская конституция нарушалась, как только она показалась стеснительной для авторитета его власти. Он увлекался конституцией и даже республиканским режимом, но когда от слов нужно было перейти к делу и ограничить свою власть, в нем пробуждался самодержец, который крайне не одобрительно относился ко всем, кто протягивал свои руки к его правам. Император Александр I начал конституционными мечтаниями, но кончил тем, что «в законе и жизни» остался верным историческому принципу безусловного самодержавия. Все известные брожения и колебания Александра I привели одного нашего профессора недавно к такому выводу: «Дав конституцию финляндцам только в принципе, Император Александр I и сохранил ее за ними только в принципе». Обещания были высказаны в общих неопределенных выражениях и финляндцам потребовалось не мало труда, чтобы сложить из них что-либо похожее на конституцию и комментировать их в пользу задуманной ими «государственности», так как исторических свидетельств, разрушающих их политическую легенду немало.

Член боргоского сейма, барон Маннергейм, признал, что в Борго «полного сеймового решения, требуемого конституционными формами, не было подписано... Существенной стороной сейма было торжественное обещание Государя сохранить законы страны, права и привилегии, а также учреждение собственного управления, совершенно обособленного от русского... Оставалась надежда, что на будущих сеймах удастся организовать и укрепить конституцию Финляндии». Гр. Г. М. Армфельт и Ребиндер, стоявшие в Петербурге на страже финляндских интересов, пользовались подходящими случаями, но предложить земским чинам конституцию все же не удавалось. В 1819 г. Ребиндер, составив проект «государственной организации и управления» Финляндии, не добился, однако, его утверждения. Поэтому финляндским ученым оставалось признать факт, что Император «утвердил религию, права собственности и привилегии, но это нечто совершенно иное, чем признание Финляндии особым государством». Так они и делали вначале.

Первым о государственных правах Финляндии заговорил (в 1838 г.) доктор медицины Израэль Вассер. Против него сейчас же поднялся доцент абоского университета А. И. Арвидсон, доказывая, что 5 (17) июня 1808 г. Финляндия была объявлена русской провинцией. Известный шведский историк Эрик Гейер также возразил Вассеру, признав Финляндию только русской провинцией. В сороковых же годах финляндец Карл фон-Бюргауз доказывал, что всякие заявления шведа Вассера о Финляндии, как государстве, необходимо причислить к разряду политических «nonsens». Профессор Гельсингфорсского университета Пальмен в своем «Юридическом учебнике», который являлся единственным и наиболее распространенным в Финляндии пособием, признавал Финляндию провинцией, присоединенной к России по Фридрихсгамскому миру.

Император Николай Павлович не одобрял окраинной политики своего брата и, со свойственной ему рыцарской прямотой, высказал это в речи (1835 г.), обращенной к полякам. Император Александр, сказал он, сделал «для вас более, чем следовало сделать русскому императору (Я говорю это, потому что так думаю), он осыпал вас благодеяниями, он был расположен к вам более, чем к собственным подданным, и сделал вас цветущим и счастливейшим народом, а вы заплатили самой черной неблагодарностью...»). Зная воззрение Государя, финляндские учреждения не подымали при нем никаких конституционных вопросов, а впоследствии один из ораторов сейма, характеризуя его царствование, уподобил его времени рабства евреев в Египте.

«При вступлении на престол Императора Александра II, гр. А. Армфельт представил к подписанию грамоту или так называемое «удостоверение» о сохранении Финляндии религии, коренных законов и привилегий, буквально списанную с грамоты Императора Николая. Но Император Александр, усмотрев в русском изложении выражение «коими доселе по конституциям их пользовались», не подписал этой грамоты и вычеркнул слово «по конституциям», заменив его «по постановлениям». Присутствовавший гр. Армфельт предупредительно сказал: «Sir, si Vous ne voulez pas être un monarque constitutionnel, ne signez pas»[3].

Для России и Финляндии началась новая эра. Повеяло либерализмом...

Во время коронационных торжеств, профессор Гельсингфорсского университета Ф. Л. Шауман произнес политическую речь, в которой требовал восстановления сейма. Государь уже раньше склонялся к созыву земских чинов, но обстоятельства не благоприятствовали осуществлению его планов: в России просили конституции, Польша бунтовала. Однако приготовительные работы к сейму начались и тут вновь обнаружилось большое разногласие во мнениях относительно силы действия в Финляндии прежних основных государственных законов Швеции. Сенатор фон-Гартман ополчился против проф. Ф. Л. Шаумана, находя его речь почти подстрекательством к восстанию и доказывая, что те определения основных законов, на коих, по мнению профессора, основывается право земских чинов контролировать финансовое управление края, «давно уже отменены и лишены значения юридических норм еще во времена шведского владычества». Воззрение Гартмана разделяли Армфельт, Шернваль-Валлен и другие высокопоставленные финляндцы, стоявшие у власти. Проф. Нервандер находил, что «Финляндия не самостоятельна и не имеет истории и не будет никогда самостоятельной»; «финны не составляют нации, ибо не имеют истории. До 1809 г. Финляндия была лишь частью Швеции, а после 1809 г. стала частью России. Собственных форм законодательства и управления Финляндия не выработала». Профессор Гельсингфорсского университета И. В. Росенборг (в 1857 г.), характеризуя Форму Правления и Акт Безопасности, заявил: «так называемые основные законы Финляндии темны и двусмысленны в своих выражениях и отчасти не заключают в себе того, что в них ищут; права сословий также двусмысленны и могут подавать поводы к спорам и недоразумениям; во всяком случае эти права далеко не таковы, какими они должны быть, дабы возможно было поставить Финляндию на ряду с конституционными государствами». Следовательно, в недрах финляндской учености и правящих классов существовало сильное течение, не благоприятствовавшее тем теориям, которые возобладали в Великом Княжестве впоследствии. Большинство финляндцев, как удостоверяет Снелльман, накануне созыва сейма 1863 г. имели крайне смутные понятия о сущности основных законов. Все они, кажется, понимали однако, что Акт Соединения и Безопасности 1789 г. сделал короля самодержавным.

Идее, брошенная Вассером, родила заманчивую мечту. В хаосе организационной работы периода присоединения Финляндии и в либеральных словах, которыми воспитанник Лагарпа искал популярности среди чужих пародов, отыскивался подходящий материал для осуществления этой мечты, и финляндцы решили, что обнаруженные недочеты в государственном положении Финляндии нужно было восполнить; не достававшее надо было приобрести. Они дружно принялись за работу и пользовались всяким подходящим для них случаем. Сенатор Снелльман привлечен был к составлению проекта речи для открытия сейма и вот, если не объяснение, то догадка, почему в ней появились строки о том, что оставляется «неприкосновенным принцип конституционной монархии, вошедший в нравы финляндского парода и запечатлевший все законы и учреждения» края... Министр статс-секретарь гр. А. Армфельт, пользуясь заявлением государя о том, что многие постановления коренных законов оказались несовместимыми с новым положением Финляндии, исходатайствовал в 1864 г., за спиной генерал-губернатора, разрешение учредить комиссию Норденстама, для составления «Уложения Великого Княжества», которое должно было в сущности явиться полной финляндской конституцией. — Для руководства этой комиссии дана была особая программа, выработанная также исключительно при статс-секретариате, которая рекомендовала иметь в виду шведские государственные законы, т. е. Форму Правления 1772 г. и Акт Соединения и Безопасности 1789 г. Финляндцы упорно шли к намеченной цели и потому гр. А. Армфельт не остановился, в своей ссылке на законы 1772 и 1789 гг., перед хорошо известным ему фактом, что не далее, как 1862 г. Император Александр II собственноручно на полях доклада Финляндского Комитета начертал: «С этим заключением я не могу согласиться, ибо постановление 21 августа 1772 г. отменено позднейшим актом от 21 февраля и 3-го апреля 1789 г. Следовательно, сей последний закон один теперь обязателен и должен служить руководством и впредь».

Комиссия Норденстама выработала законченную конституцию, в которой определенно говорилось, что «ни Государь Император не может без согласия земских чинов, ни земские чины не могут без согласия Государя Императора постановить какие-либо основные законы или отменять прежние». — «Уложение» комиссии Норденстама не удостоилось Высочайшего утверждения, очевидно, потому что вовсе не соответствовало истинным воззрениям Государя, который не был склонен к конституции, ограничивающей его власть. Против конституции Государь высказался не по капризу, а по глубокому сознанию. Вот к тому маленькая иллюстрация.

«Чего вы хотите? — спросил (в сентябре 1865 г.) Император Александр II звенигородского уездного предводителя дворянства Голохвастова. — Конституционного образа правления?» Выслушав утвердительный ответ Голохвастова, Государь продолжал: «И теперь вы, конечно, уверены, что я из мелочного тщеславия не хочу поступиться своими правами! Я даю тебе слово, что сейчас, на этом столе, я готов был бы подписать какую угодно конституцию, если бы был убежден, что это полезно для России. Но я знаю, что сделай я это сегодня и завтра Россия распадется на куски»...

Одновременно с «Уложением», которое являлось ничем иным, как новой Формой Правления для Великого Княжества, Государю представили проект Сеймового Устава. Известно, что Император Александр II собственноручно вычеркнул в первом проекте сего Устава все ссылки на прежнюю шведскую Форму Правления 1772 г.

Все подобные резолюции финляндцев не смущали и не останавливали. Статс-секретариат отправил их в свой архив, откуда стали извлекаться только в последние годы, при допуске туда русских исследователей.

Настал 1877 г. — Сейму надлежало разобраться в вопросе о новой всеобщей воинской повинности. Влиятельная газета того времени «Helsingfors Dagblad» (№ 1) распространилась о том, что в отношениях Финляндии к России много неопределенного, что постановления о праве финского народа участвовать в установлении налогов неясны, что статьи Формы Правления часто сомнительные и колеблющиеся и т. п., почему газета советовала воспользоваться предстоящим рассмотрением устава о воинской повинности для закрепления некоторых сомнительных прав. Земские чины вняли совету. Часть устава о воинской повинности они превратили в конституционный закон и внесли в него такие положения, которым вовсе не надлежало быть среди его параграфов. Но особенно сейм позаботился о том, чтобы удержать за собой средства, необходимые на военные расходы. С конституционной точки зрения было, конечно, желательно, чтобы вся потребная, — сверх милиционных наличных денег, — сумма покрывалась из средств, которые будут назначены для этой цели земскими чипами. В виду этого, по совету одного оратора, земские чины не установили постоянной подати, а решили определять налоги от сейма до сейма, дабы не выпустить из своих рук власти над военной силой края. Сейм не ограничился этим, а устанавливая, кто должен указывать потребные для войска средства, рассмотрел предварительно вопрос о том, кто, сейм или сенат, обладает большой силой противодействия русскому правительству, в случае если со стороны этого правительства возникнут безмерные требования. Одни депутаты держались того мнения, что сенат обладает особой возможностью противодействия; другие — высказались за сейм. Третьи стояли на том, что впоследствии русское правительство может найти способ поставить себя вне всякой зависимости от чрезвычайных податей, налагаемых сеймом, и тогда даже право сейма определять чрезвычайные подати от одного сейма до другого не гарантирует того, что земские чины будут в состоянии держать в своих руках воинскую повинность.

В этом духе и направлении сейм работал долго и упорно.

Финляндцы особенно желали подчинить все финансовое хозяйство края контролю сейма. К этому наиболее стремилась либеральная партия. К намеченной цели сейм пробирался разными путями. Чтобы расширить свои финансовые прерогативы, он увеличивал, например, количество тех податей, которые признавались чрезвычайными, так как вотировать их он считал своим неотъемлемым правом, и в то же время сокращал бюджетные периоды. Затем была сделана попытка поставить дело так, чтобы весь бюджет, в полном его объеме, устанавливался земскими чинами, но председатели сословий не решились сперва допустить даже дебатов по этому предложению. Историю сеймовых захватов того времени можно пополнить еще указанием на неправильное присвоение земскими чинами себе права распоряжаться вакантной податью, которая до 1878 г. всецело находилась в руках правительства. В 1878 г. гербовый сбор также перешел в категорию чрезвычайных податей, вотируемых сеймом. Пользуясь затруднительным положением нашего денежного рынка в период войны 1877 — 1878 гг., финляндцы добились полного обособления своей денежной системы от имперской. Неоднократно земские чины навлекали на себя неудовольствие Государя Императора Александра II, но это обстоятельство не изменило их стремлений.

В 1882 г. сенат сделал попытку передать сейму таможенное дело, но не встретил поддержки в тогдашнем генерал-губернаторе. Вопрос о местных языках всегда был предметом административного законодательства и тем не менее на сейме 1897 г. шведоманы, не желая уступить новым требованиям фенноманов, пользовавшихся правительственной поддержкой, пытались закон о языке внести на рассмотрение сейма. В 1905 г. шведоманы, вместе уже с фенноманами, стали добиваться сеймового закона об обязательности финского языка в рядах местных войск.

Указанными путями финляндцы усердно восполняли недостающее, т. е. раздвигали рамки своего местного самоуправления до границ особой государственности. Они испрашивали себе новые льготы, добивались новых документов и т. п. Прежние мечтания о конституции и абстракции о государственности исподволь облекались таким образом в плоть и кровь. Права сейма путем практики росли и ширились; а при генерал-губернаторе гр. Ф. Л. Гейдене земские чины получили даже право моций. Сейм не упускал случая к расширению своей власти и разными приемами предметы, прежде не подлежавшие его ведению, очутились в списке его законодательства. Финляндцам, конечно, естественно было стремиться к расширению своих политических прав; нашим же представителям в крае надлежало наблюсти за тем, чтобы государственные интересы России не терпели ущерба. «Если бы, в течение истекших пятидесяти лет, права русского Самодержца в Финляндии поддерживались практикой с той же настойчивостью, как вели свое дело финляндцы, нам не пришлось бы присутствовать при столь тягостных для русского самолюбия событиях, как те, коими ознаменовалась общественная жизнь в Финляндии, начиная с 1899 г.». С расширением прав сейма, выступали новые местные комментаторы, которые приспособляли и толковали наличные факты так, чтобы не оставалось сомнения в финляндской государственности. В те периоды, когда финляндцы убеждались, что за их политическими стремлениями в правящих сферах надзор ослабевал, они шли смелее к желательной цели. А мы нашим незнанием и нерадением продолжали помогать им в деле возведения их государственного создания.

В 1885 г. учреждена была комиссия А. фон-Вейсенберга для кодификации местных основных законов. Финляндцы сделали новую попытку обосновать свою «конституцию» и свою «государственность». Домогательства их возросли до того, что они придумали вменить своей «армии» в обязанность присягать Великому Князю «и стране». Мало того, они пожелали поставить Великого Князя Финляндского под контроль министра статс-секретаря и потому сочинили положение о том, что «всякий акт, содержащий решение Императора и Великого Князя, считается недействительным, если он не контрассигнован или не подписан статс-секретарем». Далее идти, конечно, нельзя было...

На Всероссийском Престоле находился в то время незабвенный Монарх — Император Александр III — явившийся дивным олицетворением той Самодержавной Власти, которой только и может жить многомиллионная и разноплеменная Россия. Государь не только отказался утвердить новые проекты, но усмотрел, что финляндские политические домогательства зашли слишком далеко, вовсе не согласуясь с государственными интересами Империи, а потому признал необходимым, рескриптом от 28 февраля 1891 г., указать, что их заблуждения проистекают из неверного толкования тех начал, на которых зиждутся отношения Великого Княжества «к Империи и Верховной Власти». Император пояснил поэтому, что «Финляндский край (а не государство) состоит в собственности и державном обладании Империи Российской» и сохранил только «особый порядок внутреннего управления». Его Державный Сын, ныне царствующий Государь Император, в манифесте 3 февраля 1899 г., вновь объявил, что «Великое Княжество Финляндское, войдя с начала XIX ст. в состав Российской Империи, пользуется, по великодушному соизволению блаженные памяти Императора Александра Благословенного и Его Державных Преемников, особыми в отношении внутреннего управления законодательства учреждениями, кои соответствуют бытовым условиям страны».

Всероссийские Самодержцы, которые подписали «удостоверение» привилегий Великого Княжества и от которых единственно зависит политическое положение Финляндии, разъяснили, как надлежит понимать начала истинного отношения ее к Империи, и тем не менее финляндцы продолжают настаивать на своей «государственности» и даже протестуют против последних актов, в которых осуждены их домогательства. Упорно желая настоять на своем, они, собравшись на чрезвычайный сейм 1899 г., составили протест против того направления, в котором наше правительство решило вести финляндскую политику, доказывая, вместе с тем, вопреки приведенным актам, что Финляндия «государство». Заключение сейма было переведено на все иностранные языки и обильно распространено по Европе.

Видимо не довольствуясь подобной пропагандой, некоторые финляндцы взялись за перья и составили для ученых Запада отдельные справочные книжки.

Одному помещику пришла мысль составить такой сборник актов и документов, из чтения которых иностранцы обязательно приходили бы к выводу о наличности у Финляндии всех прерогатив «государства». Собрав нужные для этой цели документы, он, прежде печатания их, решился посоветоваться с друзьями, также занимавшимися пропагандой этой идеи. Один из них, профессор, ответил указанием, что между актами есть такие, которые «во всей полноте для финляндцев не одинаково выгодны». Так именно обстоит дело с манифестом 5 июля 1808 года и рескриптом 28 февраля 1891 г.; в таких случаях лучше всего пропускать весь акт. В остальных же случаях, когда акт не содержит чего-нибудь для цели менее благоприятного, было бы лучше, может быть, привести акт полностью с курсивировкой тех мест, которые имеют для нас особое значение». Другой советник, бывший сенатор, ответил составителю, что так как, касаясь рескрипта 28 февраля 1891 г., приходится иметь дело со щекотливым вопросом, то необходимо курсивировать или выделить благоприятную часть; по вопросу же о манифесте 5 июня 1808 года, бывший администратор повторив приблизительно мысли профессора, прибавил, что лучше было бы «такой акт, быть может, выпустить».

Собрав советы друзей, помещик, отличающийся резким и упорным характером, не последовал их указаниям, а составил свой сборник актов исключительно из извлечений, могущих привести читателя к выводу о существовании какого-то Финляндского «государства». В предисловии же он, вопреки истине, написал, что «для достижения краткости и наглядности, тем более необходимых, что признано неудобным подчеркивать отдельные выражения в тексте, несущественные для цели части грамот исключены, но что эти части не заключают в себе ничего такого, что могло бы по существу умалить значение положительной части извлечений, в том каждый может убедиться из собрания наших основных законов и других официальных источников». Так появился сборник основных законов, по которому учатся и наводят справки ученые Запада. Под предисловием иных сборников (напр. «La constitution du Grand-Duché de Finlande, Paris 1900), вероятно с целью повышения их значения, появлялись отметки: «La comité de rédaction». Когда же затем ученые Европы составляли свои компиляции, основанные на подобном сборнике, то финляндцы спешили подхватить их и заявить, что даже авторитеты Запада, самостоятельно изучив вопрос по «подлинным» документам, пришли к убеждению о даровании Финляндии Русскими Государями прав особого «государства». Таким приемом финляндцы, очевидно, обманывали и своих, и чужих, а потом писали о несправедливом лишении их будто бы закрепленных за ними Царским словом преимуществ.

Чтобы покончить с эпизодами из истории политических стремлений финляндцев, скажем, что несколько лет тому назад газета «Uusi Suometar», лейб-орган фенноманов, проявляя большую предусмотрительность, выступила со статьей, в которой жаловалась на малое распространение в среде финского чиновничества иностранных языков и на неуменье местных администраторов вращаться в высших сферах, т. е. сферах правительственных и политических. Чтобы восполнить эти недостатки, газета предлагала определять молодых даровитых финнов на службу, или прикомандировывать в русские посольства и наши иностранные консульства, чтобы таким образом подготовить для Великого Княжества будущих дипломатов.

Описанные эпизоды показывают с достаточной наглядностью, как производилась работа превращения Финляндии провинции в Финляндию государство. В первые тридцать лет, по присоединении края, никто, — по свидетельству доцента Арвидссона, — не говорил в Финляндии о ее государственном положении, о ее представительном образе правления. В первые десятилетия «к созданному яко бы в Борго финскому государству, едва ли осмеливались относиться серьезно и едва ли верили в его прочность», писал биограф сенатора Снелльмана проф. Т. Рейн. Арвидсон считал «обмен уверений на сейме в Борго простым политическим парадом». Даже еще в начале пятидесятых годов о каких-либо политических и конституционных стремлениях не могло быть и речи, как удостоверяет писатель края, В. Васениус, в сборнике «Финляндия в XIX ст. (стр. 359). А теперь все учебники и все газеты полны утверждений, что Финляндия — конституционно-монархическое государство и нас хотят уверить в том, что таковым всегда и неизменно было правосознание всего финского народа.

Работа созидания финского государства продолжается. Многое остается еще сделать финляндцам для «увенчания здания». По их собственному признанию, вся «конституция» края пока сводится к праву сейма участвовать в законодательстве и в самообложении. А потому в будущем им надлежит сократить, если не совсем уничтожить, периоды между сеймами, добиться права вотировать бюджет, изъять дело обороны из ведения русского военного ведомства, создать ответственных министров и контроль всей администрации, получить своих консулов, свой дипломатический корпус, свой флаг и пр. и, быть может, как иронизировал Снелльман, своего периодически избираемого президента. Часть перечисленных вопросов была выдвинута избирателями города Улеоборга уже в 1863 г. В настоящее время, вследствие издания манифеста 3 февраля 1899 г., желают размежеваться в области общегосударственного законодательства и ведут кампанию с такой энергией, что русские готовы распространить права финляндских земских собраний на территорию Империи и ограничить власть Всероссийского Монарха по изданию общегосударственных законов.

Рассказанная история финского правосознания поучительна и казалось бы должна послужить уроком для будущих русских деетелей, которые видят мощь России в крепкой сплоченности ее частей.

Пусть ошибки и нерадение были в прошлом. В будущем их повторять нельзя, иначе у ворот столицы вырастет Финляндская республика «с президентом, избираемым на три года». Датский журналист фон Гессен сообщил уже слух о том, что бывший редактор Гельсингфорсской газеты «Nya Pressen», Аксель Лилле, готовит «для европейской печати» статью, в которой «выставляет требование, чтобы, одновременно с разрешением скандинавского кризиса, державы согласились объявить Финляндию нейтральным государством, играющим роль буфера между Россией и Скандинавией». Ф. П. Еленев в одной из своих брошюр по финляндскому вопросу писал: «Народная финская партия желает создать из своей страны нейтральное государство, которого независимость и нейтралитет были бы поставлены под гарантию Европы. Конечно, эти планы, — пока еще Россия не подверглась внутреннему разложению и неурядицам, — скорее можно отнести к области мечтаний, чем возможной действительности; однако в критическую минуту... эти заманчивые мечты способны придать финляндцам удвоенную энергию. Поэтому и на них не следует смотреть с улыбкой пренебрежения, а лучше позаботиться о том, чтобы и самые такие мечтания сделались невозможными».

Русская власть всегда единолично встречалась с дружно действовавшими финляндцами и потому не могла избежать их воздействия. Еще Сперанский советовал власти «искать усилить себя подробностями управления» в Финляндии. Но в этом направлении ничего почти не было сделано. Не было у нас даже продуманной системы действия на этой инородческой окраине. Все делалось случайно: центральные учреждения Империи действовали вразброд. На каждом шагу видны колебания и непоследовательность: то слово «конституция» вычеркивается, то вновь вписывается; то Форма Правления 1772 г. отвергается, то как бы признается. На постановку памятников финским победам над русскими, на изменение мер и весов сперва не было дано разрешения, а по прошествии некоторого времени памятники воздвигнуты и меры, и весы изменены. При таких порядках трудно ожидать каких-либо русских успехов на финляндской окраине.

В два последние царствования в правительственной программе неизменно стояло указание на необходимость вести Финляндию к теснейшему единению с Россией. Для той же цели издан был манифест 3 февраля 1899 г. о порядке составления общегосударственных законов. Но вследствие нашей непоследовательности и бесхарактерности, работы по разъяснению и усовершенствованию манифеста приняли уже такое направление в административных инстанциях, что грозят содействовать не к единению, а к окончательному разъединению Финляндии с Россией.

Такой же печальный результат можно ожидать от крупнейшей реформы наших дней — создания Государственной Думы. Финляндцы принялись уже доказывать в печати, что им присутствовать в Думе не следует. Монарх может, конечно, — говорят они, — предписать составить проекты совместных законов, касающихся, как Финляндии, так и России, но принятие и утверждение таких законоположений должно состояться в порядке, действующем в каждой из этих стран. Другими словами, финляндцы отрицают всякое значение манифеста 3 февраля и не желают, чтобы действие Государственной Думы Империи распространялось на них. У пас, — продолжают они, — имеется уже та конституция, которая подготовляется для России. Нас поэтому нет надобности делать участниками того, что хотят ввести в России. «Надеемся, что конституционная Россия будет уважать финляндскую конституцию», которая соответствует условиям края.

Как только подобные воззрения будут восприняты нашими современными реформаторами и Финляндия окажется вне действия постановлений Государственной Думы, можно считать отделение Великого Княжества обеспеченным и ее «государственное» положение в будущем закрепленным.

Прежде, когда в Империи не существовало общегосударственного учреждения, Финляндия, ссылаясь на то, что голос ее не принимается во внимание при решении, напр., вопросов о войне и мире, претендовала на меньшую тягость по обороне государства. Теперь создается для нее возможность принятия участия в вопросах общеимперского характера и она спешит отречься от всякой претензии высказываться по ним, с единственной и очевидной целью не иметь политических уз, объединяющих ее с Россией, так как прямо заявляет, что ее не интересует даже участие в составлении основных законов в Империи по престолонаследию. Короче, в списке частей Российской державы, обязанных посылать своих представителей в Государственную Думу, Финляндия не желает видеть своего имени.

Финляндии, как государства, мы не признаем. Мы считаем домогательства финляндских политиков, направленные к возведению их края в ранг государства, настолько серьезными и вредными, что они побуждают нас согласиться с исследователем, который заявил: «Если бы Финляндия тем или иным путем присвоила бы себе государственную отделенность, то немедленно должны были бы быть приняты самые решительные меры к уничтожению такого положения вещей.

Финляндская «государственность» может повести к дурным последствиям для России. Проф. Франц Деспанье рассуждает уже так, рассматривая финляндский вопрос с международной точки зрения: Финляндия вовсе не по милости русского Монарха получила свои права и сделалась государством; она вступила в договор с представителем России и выговорила себе известное положение. Она не присоединена, а вступила в союз с Империей. Правда, прибавляет французский профессор, союз Финляндии и России не подходит под существующие виды союзов, но в этом повинно отсутствие «пластичности» у доктрины, определяющей характер различных союзов. Исходным пунктом политического положения Финляндии тем не менее является соглашение. Царь дал обещание, а финляндцы приняли его. Кто же были договаривающиеся стороны? С одной стороны Император Александр I, а с другой... сейм, хотя он и не представляет «державного правительства». Конечно, спохватывается Ф. Деспанье, договариваться с Россией должен был король Швеции. «Но то, что этот король должен был сделать сначала и сам, он сделал потом, ратификовав в Фридрихсгамском договоре 17 сентября 1809 г. шаг, неправильно сделанный его подданными». «Таким образом, хотя и косвенно, по, тем не менее, очень ясно, Швеция поставила условием, — уже принятым Царем для уступки Финляндии, — неприкосновенность политической конституции и основных законов в присоединенной стране». Следовательно, Швеция, в силу Фридрихсгамского трактата, — говорить Деспанье, — имеет право требовать уважения к этой статье договора. Мы напомним еще раз, что в этой (VI) статье определенно сказано, что Император обеспечил права Финляндии «по единственным побуждениям великодушного своего соизволения»... Но этого французский ученый не желает видеть, понимая огромную разницу между пожалованием и договором. Ему надо перенести финляндскую государственность из разряда внутренних дел России в область международную и тогда иностранные державы будут совершенно иначе разговаривать с Русским Двором по «финляндскому вопросу». Если Финляндия получила свои права государства указанным Ф. Деспанье порядком, то возникший конфликт можно передать на суд третейского суда или международного ареопага.

Эту заботу проявил уже фон Бар, ходатайствовавший о передаче вопроса по русификации Финляндии на суд международного ареопага. О подобном же международном судилище для рассмотрения специально финляндского дела хлопотал финляндец, принявший шведское подданство, Эмиль фон-Квантен. Идеи Бара и Квантена, конечно, пришлись по сердцу финляндским политикам-обособленникам, которые постоянно подавали апелляции Европе, прося сочувствия и заступничества западных парламентов, печати и ученых.

Положить в основу своих отношений к России договор финляндцам, разумеется, очень желательно. Достигнув этого, они заговорят с Россией в ином тоне, как равноправные, и требования их естественно возрастут. Некоторые отношения начинают принимать уже характер договора. Например, вся история с манифестом 3 февраля 1899 г. и особенно выработка к нему перечня предметов общегосударственного законодательства клонится к тому, что впредь вопросы этой категории будут решаться на началах, с оттенком договора. Не малым соблазном для комментария явится присутствие профессора международного права в комиссии, занятой составлением сего перечня. В область международных отношений финляндцы рвутся давно; особенно определенно они обнаружили свои желания при составлении для себя нового Уголовного Уложения.

Признание Финляндии государством неизбежно поведет затем к мечтаниям о федерации. Уже не раз слышались голоса: создайте федерацию и пусть каждая народность живет своей свободной, независимой жизнью. В теории это, может быть, и красиво и складно, но на практике в России оно привело бы только к хаосу. Не следует забывать, что федерация там, главным образом, возможна, где в основании ее лежит национальное единство. Там же, где на лицо конгломерат разных национальностей, как у нас, федеративное начало неизбежно поведет к раздору. Разные племенные элементы неизбежно будут стремиться к разъединению и обособлению. Это вполне естественно. «Мы, — скажут поляки, — поддержим русское правительство, если оно будет польским». «Мы, — заявят финны, — пойдем за правительством, когда оно будет по духу финляндским» и т. д. Получается картина бессмертного Крылова: «лебедь рвется в облака, рак пятится назад, а щука тянет в воду». Ясно, что Россия, как могущественное народное государство, как великая держава, не может желать федерации. Значение империи росло исключительно в те периоды, когда она следовала своей истинно-национальной политике, опираясь на честь и достоинство своего народа и служа «принципу истинных выгод России», как выразился император Николай I.

Невозможна федерация. Но иное дело внутреннее самоуправление составных частей Империи с Самодержавным Царем во главе, который все направляет, все уравновешивает, все объединяет.

«Начало самоуправления, — говорит профессор Б. Чичерин, — не противоречить неограниченной монархии, а напротив, составляет необходимое ее восполнение. Только допуская широкую систему самоуправления, монархия удовлетворяет местным потребностям, только относясь к ней с полным доверием, она вступает в живое общение с народной жизнью, не официальными путями, чрез посредство правящей бюрократии, а лицом к лицу».

Организующей силой России должно остаться нравственное начало, воплощенное в самодержавии. Какие бы ни создавались самоуправляющие единицы в России, их должна связывать воедино самодержавная власть.

У России имеются свои жизненные условия, которыми она поступиться не может. Она могуча и славна своим самодержавием. Подрывать ее политического идеала нельзя. Ее самобытные источники, основы ее жизни должны сохраняться неприкосновенными. «Монархическое начало лежит в основании всех великих явлений русской истории; оно есть корень, из которого выросли наша государственная жизнь, наше политическое значение в Европе», — говорил профессор Грановский.

Со всем этим финляндцы должны считаться. Если Россия откажется от монархического начала, она перестанет существовать: «явятся царства Конотопское, Кишиневское» и другие, но могучей России уже не будет.

Финляндцев смущает власть «неограниченная» и им представляется, что истинная свобода, истинный прогресс и надлежащая законность совместимы только с ограниченной верховной властью. Они, очевидно, не усвоили себе истинного духа русского самодержавия и смешивают его с абсолютизмом и деспотией. Юридически самодержавие неограниченно, но оно находит предел себе в законах, им же санкционированных. Оно управляет по закону и ничто без закона не делается. «Неограниченное самодержавие пишет самому себе непреложный закон, заимствованный из вечной правды» (В. А. Жуковский). Воля государя создает законы, но управление подчинено законам. Государь-самодержец может изменить закон но он не имеет власти поступать в управлении против закона, пока он не изменен. Иначе говоря: в законах — воля государя, но власть управления связана законами. Когда нет грани между волей законодательной и властью управления, тогда самодержавие превращается в деспотизм.

Назначение самодержавия направлять все сословия, все группы, все учреждения, все части Империи так, чтобы ими ни в чем не нарушалась правда. Самодержавие в России — это ее душа, ее воля, ее разум, олицетворенные в одном человеке. С русским самодержавием вполне совместима «та святая законность, без которой не может существовать успешно человеческое общество, та личная свобода, без которой нельзя жить по-человечески, наконец, та доля общественной свободы, которая есть не что иное, как, самое лучшее выражение и самое лучшее доказательство прочности порядка в стране и незыблемости Верховной Власти».

По отношению к своим разнообразным окраинам и разноплеменным составным частям Россия тем более не может отказаться от принципа самодержавия, что в противном случае у нее не останется единого государственного связующего начала. Окраины пашей Империи беспрепятственно могут пользоваться своими этнографическими, культурными, вероисповедными и иными особенностями, но обязаны признавать над собой общегосударственную Верховную власть, подчиняться ее немногим, в сущности, велениям и доверять ее отеческим заботам. Без этого условия Россия окажется неспаянной, несогласованной, неуравновешенной, а, следовательно, слабой. У Финляндии, как и у других окраин, не имеется никакого основания не доверять заботам и справедливости неограниченной власти Венчанного Главы России.

Финляндская автономия извлекала одну только пользу из неограниченной власти русских государей. Монарх, олицетворяя в себе идею государства и народного блага, первый заступник обездоленных. От него поэтому лишенные земельной собственности могут ожидать улучшения своего быта. Самодержавие — символ освобождения народной трудящейся массы, залог равноправности и гармонического развития, ибо монарх стоит вне и выше всяких партий, сословий и независим также в силу наследственности своей власти.

Финская народность с самого покорения Финляндии последовательно вызывалась к жизни самодержавной властью, путем освобождения этой народности из-под шведской опеки. В самодержавии финская национальность имела постоянную нравственную и материальную опору. Финский язык получил права гражданства. Фенноманы укрепились в сенате. Финские начала расширены в университетском преподавании. Финские школы умножены. На все это Верховная власть Империи выражала свое согласие; и все это, следовательно, не противоречив общим интересам Империи. Напрасно поэтому финляндцы вообще ссылаются на самодержавие. До 1863 г. самодержавие было в Финляндии безусловно и бесспорно во всех областях управления. Ныне оно бесспорно в области экономического и административного законодательства, если даже признать конституционное толкование Сеймового устава. Все успехи, коими гордятся в Финляндии, достигнуты при самодержавии. Подобное обстоятельство должно бы побудить финляндцев менее критически относиться к принципу самодержавия, и это тем более, что они недостаточно искренни в своих протестах. Какой бы образ правления ни существовал в России, они все равно протестовали бы и добивались своего. Их программа ни с чем русским мириться не склонна, ибо конечная цель финляндцев полная независимость от управления России. Ни в состав Государственной Думы или Земского Собора они войти, как мы видели, не пожелают. Протестующим финляндцам, особенно в наши дни, полезно было бы вспомнить слова родоначальника фенноманов Снелльмана. Он писал: «Новое царствование возбудило в крае надежды на различного рода «свободу». Что касается меня, то я был опечален известием о смерти Императора Николая I. Для меня было ясно, что только сильная царская рука могла нас охранять, и что с появлением свободных установлений в Империи для нас опасность должна была усилиться. Мы бы получили достаточно свободы, но то была бы свобода отправить наших депутатов в какое-нибудь национальное собрание в Москву»...

Общеимперская самодержавная власть определяет направление всякой государственной работы, направление жизни политической, указывает, что отвечает благу всей Империи, как в коренных ее частях, так и на ее окраинах. Органы финляндского самоуправления, а в том числе и сейм, обязаны поэтому осуществлять эту волю и согласоваться с нею. Вот почему, между прочим, в общеимперских вопросах заключения сейма должны сводиться, главным образом, к указаниям путей для наилучшего осуществления Монаршей воли в пределах Великого Княжества и при наличных в нем условиях: одна только общеимперская власть может и должна давать общегосударственному закону окончательную форму и санкцию.

Давая разные преимущества краю, русская власть вправе требовать сознательного участия Финляндии в общегосударственной жизни, то есть теснейшего единения Финляндии с Империей. Но этой-то справедливой и естественной взаимности со стороны Финляндии нельзя, к сожалению, ни в чем усмотреть.

Финляндия всегда противопоставляется России. Финляндия не только обособляется от России, но выдвигается, как нечто конкурирующее, противодействующее России, и потому в ней хотят усмотреть крайний оплот западной цивилизации против варварской России; ее втягивали даже в сферу «скандинавизма». Газета «Wiborgsbladet» сама признала, что с 1 сентября 1882 г. она приняла на себя роль часового Финляндии против Востока, с целью охраны родной культуры.

В последние десятилетия Финляндия особенно упорно стала выдвигать свое государственное положение в составе Российской Державы. Сейм 1899 г. впервые открыто выступил с формулировкой «государственных» прав Финляндии и описанием ее «конституции». Европейский мир встретил вновь народившееся северное царство благосклонно, очевидно, в расчете, при случае, извлечь какую-нибудь пользу из нового государства-буфера. Финляндцами Европа, кроме того, хочет воспользоваться, как передовым своим постом и оплотом против азиатского деспотизма.

Со всеми подобными обстоятельствами необходимо считаться тем более, что «если стать на точку зрения финляндцев, невозможно указать ни на один принцип, служащий звеном между коренной Россией и Финляндией, ни на одну отрасль государственной жизни, где оказывалась бы солидарность воззрений и целей, необходимая для общеимперской жизни составных частей единого государственного организма».

Финляндцы замкнулись в свои интересы и, руководимые ложной теорией о своем «государственном» положении, не выяснили себе и не сознали своих обязательств относительно Империи, даже не хотят признать, что в области общеимперской самодержавная воля — закон.

Признать это тем более было легко для них, что «требование русской власти ограничивается р настоящее время лишь тем, чтобы в правовом сознании руководящих классов Финляндии и в ее общественной жизни не совершалась работа над политическим разъединением и духовным отчуждением края от коренной России.

У финнов имеются хорошие качества. Россия, дорожа сими качествами, желает призвать финнов к совместной жизни, к теснейшему единению, к осуществлению общегосударственных задач. Такова главная задача русского правительства.

«...Ни законодательного, ни административного самоуправления уничтожить не предполагается и денационализации в виду не имеется, писал 8 сентября 1899 г. Вячеслав Константинович Плеве одному из своих сотрудников. Желательно лишь, чтобы автономия не исключала начала нашего государственного права, согласно коему Финляндия есть область государства, управляемого властью самодержавной. Что же касается культуры, то конечно желательно ее дальнейшее развитие, лишь бы она не поддерживала антагонизма по отношению к нам Финляндии. С высшей этической точки зрения, задачи этой культуры должны бы заключаться в отыскании точек соприкосновения между Западом и Востоком (разумея Восток не китайский, а наш славянский) для дружной общей работы, для стремления к осуществлению общего идеала. Нам необходимо согласовать принцип самодержавия с самоуправлением. Для этого надо поработать прежде всего над раскрытием духовной стороны русского самодержавия, намеченной в трудах первых славянофилов, ради очищения автократического принципа и от восточных понятий, и от ереси просвещенного абсолютизма, подставляющего под понятие государства понятие о личности самодержца и затемняющего служебную роль автократического режима на Благо народа».

В ответ на заботы правительства привлечь Финляндию к общегосударственной жизни, представители этой окраины указывают на невозможность исполнения подобного плана, в виду особой финляндской культуры и особой национальности.

Изыскивая основания для того, чтобы, стоя по возможности вдали от России, действовать и развиваться самостоятельно, финляндцы, — а еще, пожалуй, чаще их русские сторонники и единомышленники, — особенно подчеркивают культурное превосходство Финляндии перед Россией. Общий смысл делаемых по этому поводу заявлений, если их выразить в несколько резкой форме, таков: какое имеете вы право, люди «татарской закваски» распоряжаться в европейски-культурной Финляндии, где действует высшее усовершенствованное «конституционное» управление, тогда как у вас господствует всеми оставленный принцип самодержавия, т. е. совершенно чуждые им этические начала; не забывайте, что финляндцы культурнее вас; подымитесь сперва до их уровня и тогда они сами теснее примкнуть к вам, а теперь естественно, что они недовольны, состоя в подчинении у «восточных» варваров. Принесите с собой нечто высшее на окраину и тогда распоряжайтесь в ней. Русская гражданственность подходит для вогулов и юкагиров, но не для финляндцев.

Мы признаем, что дело культуры хорошо поставлено в Финляндии и что финский народ имеет некоторые почтенные достоинства и заслуживает в известных отношениях полного уважения. Несомненно, что Финляндия оставляет «впечатление страны благоустроенной и пользующейся материальным благосостоянием». На наш взгляд, финны — народ трудолюбивый, довольно гостеприимный, весьма заботливо относящийся к чистоте и радеющий о порядке, гуманный к женщине и бережливый. О трудолюбии и бережливости финна в достаточной мере говорит уже его внешний вид. Лаптей давно уже «не видать даже в полевой работе у поденщиков». Лошадка финна вообще сытая, сбруя исправная, таратайка часто на рессорах.

Высоко мы ценим любовь финна к его родине. Эта любовь, прямо трогательна. Финны:

В искренность их слов вполне можно верить, когда они говорят или поют про свой край:

О нравственности финна его собственная статистика говорит менее восторженно, чем туристы.

Грамотность финнов едва ли не более других вопросов края привлекала внимание русской печати. Статей, посвященных финляндским школам, теперь нелегко уже перечесть. И поразительно, эта сторона финляндской жизни заслуживает полного изучения. Число учебных заведений растет замечательно быстро.

Все, что касается сельского хозяйства, включая сюда лесоводство, рыболовство и кустарное производство, поставлено в Финляндии прекрасно. Финляндия — страна мелкой поземельной собственности, и местная администрация, и местные частные общества сделали много полезного для мелкого хозяйства. Земли размежеваны, почва исследована, заведены всевозможные сельскохозяйственные учебные заведения: молочные, садоводства, школы для ковки лошадей и т. п. По стране обязательно разъезжают правительственные сельскохозяйственные инженеры, губернские агрономы, лесные и плужные инструкторы, садовники, наставницы молочного хозяйства. Прибавьте к этому сберегательные кассы для рабочих, сохранные банки, разного рода деятельные общества и пр. — и пред вами развернется весьма отрадная картина.

Финансовое положение Финляндии прочно, ее кредит хорош. Она вправе гордиться также своими путями сообщения и торговым флотом.

Итак, «среди огромных территорий, охваченных могучими крылами русского двуглавого орла», Финляндия устроилась хорошо и живет счастливо. Народное благосостояние поставлено удовлетворительно: просвещение массы поднято на значительный уровень, свобода гармонически сочеталась с порядком. Ее внешняя культура давно привлекла внимание русских, которые в многочисленных статьях указывали на нее своим соотечественникам, рекомендуя многое, как достойное подражания. Финляндцы все свои культурные успехи края приписывают исключительно «конституции». Один из их публицистов, работающий в русской повременной печати, писал: в пятидесятых годах экономическое положение финнов напоминало остяков (?) «Ясно как день, — продолжает он, — что поразительный подъем культурного и экономического состояния Финляндии всецело связан с восстановлением в ней народного представительства при Александре II». Такого мнения держатся и многие в России.

Значительную односторонность и предвзятость приведенного ходячего взгляда не трудно раскрыть. Начало благосостоянию Финляндии положила простая случайность. Перелом в жизни деревни и всей Финляндии относится к пятидесятым годам, когда стали приезжать в деревню «городские господа» скупать лес, строить у водопадов лесопильни и т. п. Леса Скандинавские значительно истощились и Европа сразу предъявила к Финляндии громадный спрос на лесной материал. Леса оказалось много, и Финляндия вошла таким образом сразу и без особого труда, а в непосредственное сношение с всемирным рынком и в ней появились деньги. Вот момент огромной важности в истории культурного развития Финляндии, почему рядом с «конституцией» на первый раз следовало бы поставить вывоз лесных материалов. Эта одна сторона дела. А другая, также требующая разъяснения, заключается в вопросе: сколько в созидании хороших путей сообщения, школ, торгового флота, сельскохозяйственного порядка и пр. надо отнести на долю деятельности сеймов, на долю таланта, трудолюбия, разумной бережливости и других качеств финна, и сколько на долю счастливой его судьбы и главное — на щедроты самодержавной России? Ответ на этот вопрос заслуживает серьезного внимания.

Отнюдь не отрицая пользы финляндского внутреннего самоуправления и воздавая должное значение распространению грамотности в Финляндии, мы, тем не менее, по вопросу о причинах культурных успехов этого края, остаемся при особом мнении и считаем что финляндцы за свое благоденствие в значительной мере обязаны, прежде всего, России, которая их облагодетельствовала и поставила в беспримерно счастливые условия. Но, к сожалению, это постоянно забывается, или умышленно игнорируется и замалчивается, как самими финляндцами, так и русскими ценителями их культуры.

Финляндцы обыкновенно жалуются, что их край дурно оделен природой. «Почва Финляндии скудная, а климат суровый», — говорят они.

Большие пространства Финляндии покрыты скалами и болотами; часть ее расположена за северным полярным кругом; но при всем том у нее есть кое-какие преимущества. Финляндия, как мы указали, обладает огромными лесами, которые легко превращаются в богатство страны, благодаря бесчисленным озерам, рекам и окружающим морям. Она расположена между двумя столицами — Петербургом и Стокгольмом. Она обладает колоссальной даровой двигательной силой, заключающейся в ее водопадах и стремнинах и равняющейся по крайней мере трем миллионам лошадиных сил. Около 200 лесопилен и 1500 мельниц пользуются в настоящее время сими даровыми двигателями, не говоря уже о заводах и фабриках. В одном Таммерфорсе фабрики пользуются более чем 4 тыс. даровых лошадиных сил. Конечно, финляндцам делает честь, что всем этим они сумели воспользоваться.

Заявление о суровом климате Финляндии также следует принять с некоторой оговоркой. В климатическом отношении Финляндия поставлена не только лучше Вологодской, Олонецкой, Архангельской и др. губерния, находящихся на одной с ней широте, но и лучше многих других губерний и областей, лежащих южнее ее. Средняя годовая температура для Финляндии, например, та же, что и для Москвы, Самары и Оренбурга, а средняя температура зимы одинакова для Улеоборга, Гельсингфорса, Астрахани и Таганрога.

Одной из главных причин развития финляндской культуры является незначительность той тягости воинской повинности, которую несло до сего времени финское население. Она составляется из тягости личной и денежной и обе они для Финляндии всегда были изумительно облегчены. При шведском владычестве к крае, когда население Финляндии не достигало и полумиллиона, финны обязаны были выставлять более 13 тысяч человек в ряды войска, т. е. около 3% всего населения отдавать в распоряжение шведского правительства, ведшего нескончаемые войны со своими соседями. В 1808 — 1809 г. Финляндия содержала около 22 тысяч под ружьем, воюя с нами. Едва она перешла в русское подданство, как была до 1812 г. совершенно освобождена от обязательства держать войско, а затем, хотя и содержала егерские полки, стрелковые и поселенные батальоны, но в самом ограниченном количестве; например, с 1830 по 1846 г. — всего 2 тысячи человек, а с 1868 по 1881 год только один гвардейский батальон! В России ко всеобщей воинской повинности перешли в 1874 г., а в Финляндии только в 1881 г. Россия выставляла 36 человек с тысячи, а Финляндия только 9 человек (и то лишь с 1889 г., а раньше выставляла еще меньше).

Но это пока только часть военного дела. В последние десятилетия Россия должна была расходовать на военное дело от 24 до 28% из общего своего бюджета, а счастливая Финляндия отсчитывала на то же дело только около 16%, а с 1862 по 1870 не более 6¹/₂ % За пятилетие с 1894 по 1898 г. на военные надобности в России на душу населения падало расходов на 2 р. 83 к., а в Финляндии только 1 р. 35 к.

Было б интересно подсчитать те миллионы, которые финны сберегли при указанных условиях. Призывая в ряды войска в четыре раза меньше людей, чем в России, они имели возможность сохранить для своей земли многие сотни тысяч рабочих рук и сберечь в своей общественной кассе многие миллионы рублей. Вследствие того, что на каждого финляндца приходилось почти на полтора рубля меньше военных расходов, чем на душу коренного населения России, финляндская казна сберегла за четверть века по крайней мере 50 — 60 млн. руб. При маленьком бюджете Финляндии все это — колоссальные суммы!

Говоря о военных расходах, нельзя обойти молчанием вопроса о постое русских войск в Финляндии, приносящем населению немалые барыши. По исчислению профессора Яснопольского, «чистый расход русского государственного казначейства в Финляндии» определяется ежегодно почти в З¹/₃ млн. р. Чтобы понять значение этой цифры, допустим, что из указанного количества (З¹/₃ млн.) на постой войска причитается 2¹/₂ млн., а остальное расходуется на русские школы и другие надобности, то и в таком случае эти 2¹/₂ миллиона заменяют для Финляндии богатейшие золотые прииски. Действительно, прилив золота в год на 2¹/₂ млн. р. составляет примерно по 1 р. 15 к. на каждого жителя Финляндии, тогда как Россия добывала золота в год на 27 млн. руб., что на каждого жителя составляло только 33 к. Итак, Финляндия, благодаря только постою в ней русских войск, получала из России золота, относительно населения, почти в три раза больше, чем Россия со всех своих золотых приисков.

Не имея возможности здесь подробно разбирать все те причины, которые благотворно влияли на развитие финляндской культуры, приходится ограничиться в дальнейшем одним лишь их кратким перечнем.

В 1865 г. Финляндия получила свою монету. Сперва ее марка равнялась 25 коп., но с течением времени финляндцы низвели наш рубль до 60 к. Ясно, что игра на курсе не обошлась без выгод для края. Русские серебряные рубли в то время покупались за 60 к» а сдавались в русское казначейство в Гельсингфорсе за 100 к. После же 1893 г. финляндская казна стала получать за каждые 4 финских марки 1¹/₃ русских рубля. При таком условии стоило, напр., финляндской казне купить в Петербурге русских серебряных рублей на 8 млн. марок и затем перечеканить их на своем гельсингфорсском монетном дворе, чтобы положить в подвалы финского банка 12 млн. марок!

В 1867 г. финляндцам нужно было провести железную дорогу до Петербурга. Денег у них не было. Чтобы облегчить им дорогую постройку, девять поселенных батальонов было упразднено, а сбережениями от них разрешено было погашать железнодорожный заем.

В пажеском, морском и военных корпусах, а также в Смольном институте имеются специальные вакансии для финляндских уроженцев и «подданных», и кроме того на Фридрихсгамский корпус отпускалась ежегодно сумма для оплаты 20 стипендий.

Суда русского флота регистрируются в Финляндии в число судов иностранного флота и потому им приходится платить большие портовые пошлины, чем финляндским, несмотря на то, что они плавают под одним русским флагом.

Генерал-губернатор Н. И. Бобриков хотел ввести на финляндских железных дорогах пятикопеечный сбор в пользу Красного Креста; финляндцы отказались, а Красный Крест не поддержал начальника края.

За заграничные паспорта финляндцы платят также меньше, чем русские, всего 3 р. (или 8 мар.) за пятилетний паспорт, а мы — 10 р. за полугодовой.

Обращаясь к прошлому, напомним следующие факты.

В 1810 г. для финляндского банка отпущен был 1 млн. рублей заимообразно, но без всяких процентов.

В 1811 г. Финляндия получила целую Выборгскую губ. — и с тех пор доходы с этой губернии поступают не в русскую, а в финляндскую казну.

Финляндии разрешили устроить по Петербургской губернии, от Белоострова до столицы, железнодорожный участок, который является самым доходным из всех железных дорог края, благодаря преимущественно наплыву дачников в летнее время.

В 30 верстах от столицы Империи находится финляндская таможенная линия. Таможенный доход является главной статьей поступления в росписи Великого Княжества. Сумма дохода достигает уже 30 млн. марок и вся она отдается на нужды края; тогда как справедливость указывает, что она, по примеру других государств, могла бы быть относима к общегосударственному достоянию. Чтобы не распространяться о значении таможни, укажем только на тот факт, что статс-секретариат в семидесятых годах признал необходимым не показывать в отчете управления Финляндии цифровых данных в общих и таможенных доходах края, дабы эти данные не послужили поводом русскому правительству вмешиваться в дела Великого Княжества. Когда позднее в местной печати зашла речь о той же таможне, то финляндцы заявили, что никогда не откажутся от таможенных доходов страны.

А сколько милостей даровано затем гельсингфорсскому университету!

Страна беспримерных льгот и привилегий не участвует в уплате государственного долга Империи, вызванного преимущественно надобностями охраны границ: она не расходует ничего на министерство иностранных дел, оберегающее интересы Финляндии; она не знает расходов по министерству Двора и по морскому министерству, — что вместе составляет ежегодно около 6,5 млн. руб. — Давно ли, например, Россия единовременно отпустила на постройку флота 90 млн. руб., и в этом расходе Финляндия не приняла участия ни единой полушкой.

Финляндия, как уже указали, столь счастливо поставлена, что получает от русской казны ежегодно более 3 млн. рублей, расходуемых нами на содержание войска, русскую администрацию, учительский состав и пр. При рассмотрении вопроса о распределении казенных сборов и расходов выяснилось, что «Финляндия уплачивает в русскую казну всего 14 коп. с души, при получении за счет русской казны по 1 р. 36 коп. на каждого своего жителя».

Указанного, надеемся, достаточно, чтобы видеть, какими соками она питается и как легко ей вести борьбу за существование. «Я видел Польшу, — сказал 25 лет тому назад депутат народной партии Швеции, — и хорошо знаю Финляндию. Маленький финский лев, попав на широкую грудь русского орла, так окреп и вырос, что мы, оставившие его вам в виде хилого львенка, не узнаем нашего бывшего вассала».

В общем выводе мы утверждаем, что если бы любой нашей губернии были предоставлены такие невероятные преимущества в течение почти столетия, какими была осыпана Финляндия, то эта русская губерния несомненно бы процвела, завела бы свой университет, покрылась бы сетью железных дорог, открыла бы сотни школ и проч., и проч.

Повторяем, что мы не отказываем финнам в трудолюбии, в известной доле предприимчивости и отнюдь не желаем отрицать влияния народного представительства в развитии края, но совершенно не согласны с тем, что финны всеми культурными успехами обязаны исключительно самим себе и своим сеймам. Если бы самодержавные Монархи России не простерли своей милостивой руки финнам и край не воспользовался бы столь обильными щедротами, Финляндия не достигла бы той высоты культуры, на которой теперь находится.

Развитие культуры облегчалось в известной мере для финляндцев еще тем, что они имели перед собой всегда и для всего готовые образцы, в чудно развившейся Швеции. Они и копировали ее, избавленные таким образом от дорогостоящих опытов и самостоятельных разработок.

Какова бы ни была финляндская культура и каков бы ни был уровень нашего духовного и материального развития, но то политическое и государственное объединение окраины с центром, которым озабочено правительство и которому противодействуют в крае, ничем решительно не мешает материальному и нравственному росту Финляндии. Своей «отсталостью» Россия никакого препятствия культурным окраинам не причиняла. Напротив, Финляндия, Польша и Прибалтийский край только тогда и стали вполне развивать свою культуру, когда сделались частями Российской империи; национальная жизнь финнов и расцвет их литературы всецело приходится на время после их присоединения к государству русского народа. Империя никогда не навязывала финляндцам своей «гражданственности», не изгоняла их языка, их порядков. Швеция поступала иначе: в своих пределах она запретила все финское, исключая Евангелия. Финляндия и Польша разбогатели под русским «угнетением». Россия своей материальной силой и политическим положением создала для Финляндии совершенно исключительное положение и такую обстановку, которые особенно благоприятствовали ее развитию. Россия не только не стесняла свободы культурной работы Финляндии, но постоянно содействовала ей, хотя бы тем, что утверждала просимые законоположения, была неизменно доброжелательна к финнам и предоставляла развиваться деятельности общественного их самоуправления. Россия дала Финляндии охрану, облегчила ее военное дело, несет за нее многие государственные тугости и пр. При таких условиях Финляндия вся могла отдаться своей культуре и ей легко было начать даже мечтать о «государственном» положении, о полной национальной независимости и т. п.

Этими указаниями дается достаточный ответ на запрос о том, «что сделано Россией для своих окраин и по какому праву она настаивает на их «теснейшем единении» с центром государства».

Финляндцы должны сознать, что ни раньше, ни теперь с нашей стороны не совершено против них никакого исторического преступления; мы только следовали исторической логике и справедливости. С финляндским вопросом России нечего бояться открыто предстать перед любым всемирным ареопагом.

Не к России должны быть обращены вопросы о том, что она сделала для Финляндии, а самой России своевременно спросить, не пора ли ей прекратить выдачу всяких субсидий Финляндской окраине? Кажется, русский народ достаточно внес на поддержание финляндской культуры и достаточно простоял на страже финляндской безопасности.

Наши западные окраины особенно настаивают на своем праве развивать свою национальность. В этих своих рассуждениях финляндцы исходят ныне из «высшего мирового порядка». Впервые этот новый основной мотив русско-финских отношений выражен был в 1892 г. в книге проф. Р. Германсона «Государственно-правовое положение Финляндии», где он ставился в связь с заявлениями земских чинов 1877 — 1878 гг., по поводу устава о воинской повинности. Затем тот же мотив был воспроизведен и принят чрезвычайным сеймом 1899 г. в следующей формулировке: «земские чины считают своим долгом, основанном на высшем мировом порядке, придерживаться законов и права, сохранение коих в ненарушимости в 1809 г. было торжественно удостоверено финскому народу). После того проф. Германсон развил свои мысли и изложил их сейму 1904 года в речи, произнесенной 24 декабря (н. ст.).

Финляндские толкования этой точки зрения не приближают, а удаляют Финляндию от России, так как затушевывают самое завоевание края. С русской точки зрения «высший мировой порядок» сказался в факте присоединения Великого Княжества к Российской Империи.

Едва касаясь этого факта, финляндские ученые и публицисты рассуждают так: Финский народ стал «нацией», он имеет собственное политическое существование, собственную «конституцию». Финский народ является другим, чем русский; всякий народ с собственной национальностью, занявший место в истории, в силу высших законов, имеет назначением развиваться и развивать свою национальность. Поэтому и финскому народу необходимо развиваться и развивать свою национальную жизнь всесторонне и свободно, без наложения на него неестественных тормозящих уз. Условием для сего является правовой порядок, зависящий от быта народа и его мировоззрения. Внешнюю политику ведает Россия, но внутренние дела Финляндии «должны разрешаться сообразно особым задачам финского народа». «К задачам Российского государства не относится, — прибавляют они без всякого к тому повода, — лишение финского парода условий свободного и всестороннего развития». Финляндия имеет обязанности по отношению к России, — признают финляндцы, — но «в число этих обязанностей не может входить требование, чтобы Финляндия принесла в жертву свои наиболее драгоценные политические права».

В этих рассуждениях финляндцев затемняется существенная сторона вопроса. Надо различать национальность этнографическую от национальности политической.

Идее государственного объединения, в смысле стирания племенных и культурных особенностей настойчиво проводится немцами, французами, англичанами, шведами в тех округах, где сохранились еще финны, мадьярами, в славянских и румынских провинциях Венгрии, но не Россией. Казанские татары покорены в 1552 г. и до сих пор остаются татарами и магометанами. Немецкие колонисты остаются в Саратовской губ. немцами со времен Екатерины II. Польская народность наилучше развилась в экономическом и культурном отношении под государственным стягом России. Инородцы наши «сожители». В свете едва ли можно найти народность более уживчивую и товарищески благожелательную к инородцам, чем русская. Русский народ смотрит на себя, как на старшего брата, призванного руководить, опекать, а не угнетать и обезличивать. Русский объединяет в братском товариществе. Россия — не Пруссия и не Австрия. Для нее не может быть никаких расчетов обижать входящие в ее состав народности, она может совершенно обойтись без политического фокусничества.

Причина тому простая. Конституционный образ правления западных государств требует возможного единообразия в составе населения и в культурном ее уровне. Самодержавная Россия крепка иными началами и разнообразие этнографических национальностей ей не мешает.

Финляндцы утверждают, что Россия имеет в виду уничтожить финскую национальность, желает денационализировать население и, покончив «со старой культурой края», вернуть его к варварству. Эти мысли они успели внушить всем на Западе (см. напр. статьи Leroy-Beaulieu). Наши либеральные органы печати также охотно подхватили их. Но при всей распространенности подобных мыслей, они неверны.

Им не верят прежде всего сами финляндцы. Повторяют же финляндцы их, с целью приобрести расположение к «гонимым» и сострадание к «пострадавшим». Датский писатель, расследовав вопрос на месте, писал в конце 1903 года: «Конечно справедливо, когда русские заявляют, что не имеется в виду обрусить страну. Не может быть и речи об этом в стране, где только 2% населения русских и эти два процента к тому же почти все только солдаты и прочие лица, которые, состоя на общественной службе, обыкновенно лишь непродолжительное время остаются в крае (и мало приходят в соприкосновение с населением). Один из моих финских друзей однажды совершенно справедливо заметил, что русским трудно было бы обрусить население, которое шведы, не смотря на их либеральное правление, в продолжение 700 лет не могли сделать шведским».

Иное дело национальность политическая. Ее Россия допускать не должна в своих пределах. А финляндцы, говоря о национальности, имеют в виду национальность политическую, хотя прямо не договаривают свою мысль и тем производят путаницу в понятиях. Что они подразумевают под национальностью политическое понятие это видно из того, что условием развития этой национальности ставят сохранение своего «правового порядка». Иначе говоря, слово национальность они употребляют вместо «государственность».

Но такой замены понятий мы допускать не должны. Император Александр I, манифестом от 15 июня 1808 г., поставил финнов в чреде народов, скипетру Российскому подвластных и единую Империю составляющих, т. е. в государственном смысле финляндцы не были отделены им от остального населения России.

Выполняя свои задачи, финляндцы обязаны считаться с фактическим политическим положением Великого Княжества и задачами России. Им необходимо помнить, что нельзя везде и всегда на первый план выдвигать интересы финской национальности, что есть случаи, когда впереди и выше всего надлежит ставить требования и задачи всего государства, мировые интересы Всероссийской Империи, частью которой является Финляндия.

В сих случаях Финляндия не «жертву приносить» России, а исполняет свой долг; от Финляндии не милости и уступок желают, а выполнения естественной и неизбежной обязанности. Финляндия в подобных обстоятельствах должна смотреть на Россию, не как на чужую державу, иностранное государство или «восточную соседку». Содействуют и жертвуют чужому делу, а не своему. Финляндия страна подчиненная и потому в известных делах она обязана прислушиваться к голосу Императора Всероссийского. Если Финляндия составляет часть Империи, то она должна согласовать свои стремления с мировыми задачами Империи. Россия и Финляндия составляют единый политический организм и потому мировые задачи у них должны быть общие. В стремлениях к единой цели им надлежит проявлять духовную солидарность. В Финляндии этим, однако, вовсе не озабочены. Молчит по этому поводу их ученая литература, молчит и повременная печать. А между тем, в видах государственного сближения, необходимо озаботиться достижением указанной гармонии. Финляндии необходимо принять участие в общегосударственной жизни, вести к установлению политической солидарности, озаботиться отысканием общей почвы для совместной работы. Она обязана приладиться к России. «Финляндии должна принадлежать доля участия в общем ходе исторического развития Российского государства». Финляндцам подобает приобщиться к русской государственности в том смысле, чтобы в русском горе видеть свое горе, в русской славе — свою славу и, наконец, чтобы искать своего блага не в русской слабости, а в русской мощи. Короче, от них мы вправе желать искренней благожелательности к русской государственности.

Россия стремится к обрусению не этнографических национальностей, а к обрусению политическому, государственному, т. е. она желает, чтобы ее инородцы были верными русскими подданными, русскими по своим государственным воззрениям и стремлениям, а не превращали своего партикуляризма в сепаратизм, не создавали у себя своих особых тронов, своего провинциального патриотизма, не проповедовали условной преданности Царю, отказываясь знать Россию и т. п. Что же касается веры, языка, обычаев, уклада жизни и т. п. разных наших народностей, то все это может сохраниться неприкосновенным.

«Художественным пером лучшего польского поэта создана следующая картина: перед колоссальным изваянием Петра В. на дожде стояли юноши под одним плащом (Мицкевич и Пушкин), взявшись за руку. Вот в каком, примерно, аллегорическом виде представляется нам наше единение с инородцами. Общий политический плащ, и под ним рука об руку, в добром братском согласии, стремление к общей государственной созидательной работе, к совместному культурному труду».

На рапорте об открытии нового здания университета в Гельсингфорсе (июнь 1832 г.) Государь Император Николай I написал:... «желаю, чтобы новая эпоха Александровского университета была обильна произведением мужей, достойных носить имя верных финляндцев, усердных слуг престола и отечества»... «Прошу вас помнить, — сказал Наследник Цесаревич Александр Николаевич в 1851 г. студентам, — что, будучи хорошими финляндцами, вы в то же время подданные Всероссийского Императора».

Вот сочетание Финляндии с Россией. Но подобным словам финляндцы, увлеченные политикой и своей государственностью, более не внемлют. Эти слова — забытая страница их истории. Мы решительно затрудняемся указать какую-либо сферу деятельности, в которой они желали бы идти рука об руку с русскими.

В настоящее время проповедуется в Великом Княжестве, в газетах и публичных речах, идее «сохранения и расширения участия Финляндии в общей культурной работе человечества». Сама по себе идее прекрасная, но она, к сожалению, выставляется опять как оправдание отчуждения от России. Это «участие в культурной работе» финляндцы желают осуществить не в совместном с Россией труде над общими задачами, а отдельно и самостоятельно. История между тем показывает, что «развитие финляндской самобытности оказалось возможным только в тесном политическом единении с Россией». Снелльман понимал, что финскую национальность можно было возродить только с помощью России. «Это для нас счастье в несчастии, — писал он, — что национальное сознание финского народа угнетается главным образом другой, второстепенной по значению, силой (шведоманов), а не той (русской), которая ограничивает его политическую самостоятельность».

Финляндия, в качестве автономной в законодательном и административном отношении области, могла возникнуть и существовать только, как составная часть Империи. Великому Княжеству необходимо и впредь считаться с этим историческим фактом и с его современным развитием, обусловившим требование о предоставлении интересам Империи подобающего им места.

Если же финляндцы станут относиться к делу иначе, то у России должен возникнуть вопрос: да нужно ли ей содействовать финляндцам в их национальных стремлениях, кои проникнуты политической тенденцией? Не помогает ли она, по доброте своей, в таком случае, враждебному ей элементу?

Но помимо указанного, имеются еще очень серьезные обстоятельства, далеко отодвигающие финляндцев от России. Они усвоили себе представление о том, что на Финляндию возложена судьбой особая миссия, не имеющая ничего общего с исторической задачею России. Отсюда у финляндцев зародилось стремление к самостоятельной роли на мировой арене и, как прямое последствие его, сказывается уже мечта объединить всех финнов под одним скипетром. На эти немаловажные стороны финляндской жизни в России не обращалось до сих пор никакого внимания.

Представитель кафедры государственного права, проф. Р. Германсон, рассуждает так: «По общему правилу, Россия может требовать от Финляндии, чтобы она, как часть Российского государства, принимала известное участие в деле поддержания могущества этого государства, по отношению к иностранным державам. Но нельзя признать Финляндию обязанной участвовать в этом тем же способом и в той же мере, как любая другая часть Российского государства. Даже в несложных государствах к более слабым частям предъявляются менее тяжелые требования, чем к остальным. Существенным в данном случае все же представляется то обстоятельство, что финский народ в национальном и культурном отношении отличается от русского и в течение веков сложился в особую единицу, которая — так мы должны смотреть на дело — имеет свои особые свыше предначертанные задачи, и это проявилось осязательным образом в признании финского народа, возведенным в число наций».

Представители финского народа на сейме 1877 — 1878 гг., когда они рассматривали устав о воинской повинности, высказались, пожалуй, еще определенней. Если бы Финляндия была обязана в безграничной солидарности принимать активное участие во всех войнах, вызываемых исторической миссией России, то это могло бы повести к истощению Финляндии без всякой пользы. Ибо при наличных условиях слава побед и добыча боя достались бы императорским знаменам. Всякая трата сил для более обширных целей России несовместима с задачею финского народа, которая заключается в том, чтобы в борьбе с суровым климатом и скудной природою, в соседстве с северным полюсом, шаг за шагом добиваться культурного совершенствования....

Итак, финляндцы признают, что их родина составляет часть России, что Финляндия фактически соединена с Империей, но в то же время категорически заявляют, — устами своих ученых и земских чинов, — что Финляндия в национальном отношении и культурном особая единица, исполняющая «свои особые свыше предначертанные задачи». Внешняя политика у России и Финляндии одна, говорят они, но тем не менее защита Империи и ее разнообразные столкновения могут не иметь «ничего общего с интересами Финляндии». Императорские знамена, слава русских и их победы строго отделяются от финских знамен и от финской славы... Возможно ли признать подобные заявления и выводы правильными и истекающими из фактического положения Финляндии?

Финляндия так избаловалась своим обеспеченным и привилегированным политическим положением, что забыла свое отношение и свои обязанности по отношению к России. С университетской кафедры и сеймовой депутатской скамье она громко заявляет, что не желает воевать вместе с Россией, для развития ее исторической миссии, так как у нее имеется своя особая миссия, по насаждению культуры на севере. Иначе говоря, она отрицает всякую свою политическую солидарность с Россией. Что же, в таком случае, означают слова: Финляндия есть часть России? Неужели под ними надо понимать только территориальные отношения Финляндии к России? Неужели за сто лет совместной политической жизни дело сближения Финляндии с Россией ни на вершок не двинулось вперед? Неужели все остается в том положении, в каком оно было описано известным Калониусом? Профессор абоского университета Калониус (в июне 1808 г.) сказал. В каждом благоустроенном государстве существует связь между правителем и подданными, связь нежная, сотканная из бесчисленных тонких нитей. Эта связь объединяет правителя и народ взаимной любовью и обязанностями... Пускай угодно будет военному счастью, что наше тело передано в руки врагов и что мы телесно будем принуждены идти туда, куда нас зовет приказание власти, все-таки же душа, менее зависимая от счастья и внешних событий, остается тем же, чем она была — преданной законному королю незыблемой верностью и непоколебимым послушанием...».

Перед нами вопрос чрезвычайной важности. Россия дала обширные привилегии финскому народу. Он развился, благодаря им, и, окрепнув, заявляет, что он политически не солидарен с Россией, что историческая миссия России его не обязывает посылать своих сынов в далекую Хиву или Армению, что у него свои особые культурные задачи, свои знамена... Во времена Швеции финляндцы рассуждали иначе. Они не отделяли своих политических интересов от интересов Шведского государства. Они тогда не пользовались никакими льготами и привилегиями и потому гордились славой Густава Адольфа и Карла XII. Они не говорили тогда, что войны за историческую миссию Швеции истощили Финляндию «без всякой для нее пользы». А теперь они находят, что совместные походы с Россией для них бесполезны и могут истощить без надобности Финляндию, доставив «славу побед и добычу боя только императорским знаменам».

Сепаратизм ли это, пли нет? Полезен ли для России, при наличных воззрениях, финляндский патриотизм? Желательно ли для Империи, при указанных условиях, дальнейшее развитие финляндских политических стремлений? Все это, конечно, вопросы, заслуживающие большего внимания русского общества. Надо помнить при этом, что приведенные положения проф. Германсона и сейма 1877 — 1878 гг. широко распространены среди финляндцев и питают их мечты о великом и независимом будущем их родины.

Уже на школьной скамье подростку финну внушается, что финский народ еще «подкидыш в Европе, запеленованный в шелк и брошенный в пустырь. Когда этот ребенок вырастет и сможет доказать свое происхождение, то он признан будет за королевское дитя... Он богат скромными прелестями... Бог определил финскому народу быть образцом и учителем многих бедных родственных ему племен, которые рассеяны по земле. Великое призвание выпало на долю финского народа... По природе, он дитя Востока, азиат; по после того, как он позаимствовал все лучшее, что Европа могла ему дать: религию и общественность, свободу и утонченную цивилизацию, он стал вместе с тем и азиатом, и западноевропейцем...

«... Ведь цель Бога в этом отношении очень ясна: именно финский народ должен стать учителем и примером для многих рассеянных родственных племен; вместе с этим сам он принесет свои особые дары человечеству. А когда число населения, число финнов достигнет 12 миллионов»... Составитель учебника не договорил своей мысли, по она ясна. Когда в Финляндии будет 12 миллионов, она объединит все финские племена, живущие теперь в России, и будет она тогда могущественным государством, братски-дружественным, конечно, Швеции, так как Россия должна будет уступить свое место своей нынешней окраине.

Этот вывод не произвольный. Его подсказывают более чем определенно финляндские писатели, например, Иоганн Ахо и Лейно, которые широко раздвигают горизонты будущей великой Финской державы. Это не случайная мысль о панфиннизме. Это учение имеет уже свою литературу и своих последователей.

Иоганн Ахо писал:... «Финляндия то же, чем некогда была Греция, и финский парод есть второй эллинский народ.. Разве мы не так же победоносно боролись с насилием, как и греки? У нас были свои Фермопилы и Саламин и мы также спасали западную цивилизацию... У греков был Гомер, — у нас есть Калевала!... Мы создадим финскую цивилизацию, новую свежую культуру... Мы понесем свои идеи далеко на запад... наше миросозерцание одержит победу над всеми другими... Мы, финны, отыщем новые формы и вдохнем в них новую жизнь... Наша страна сделается местом встречи между востоком и западом... Посредством силы слова мы еще когда-нибудь овладеем миром! Финский язык, подобно греческому, и силен, и выразителен, и благозвучен! Пользуясь таким языком, мы создадим литературу, которая устранит с дороги все другие, мы создадим финскую образованность, — совершенно новую культуру, — которая превзойдет существующие старые и уже минувшие!.. В нашей Стране город будет подыматься возле города, на вершинах гор воздвигнутся дворцы, на мысах будут поставлены памятники народным героям... И кто знает, может быть, когда-нибудь выйдет из нашей среды новый Александр Великий, который объединит все финские племена, низвергнет Персию (Россию?), явится основателем великой финской всемирной державы и понесет нашу цивилизацию далеко вглубь темной Азии...».

Эти «Сны молодости» были написаны лет десять тому назад, но в последнее время Ахо признал своевременным вновь воспроизвести их в сборнике «Можжевельник», все рассказы которого резко окрашены политической тенденцией.

Недавно Э. Лейно подновил и расширил планы Ахо. «Необходимо создать в Европе новую культуру. Кто может быть призван для этой важной роли? Конечно, не Франция, Германия, Англия пли Италия. Их народы сгнили, их культура устарела, их идеалы запылились. Это всем известно. Откуда ждать новых веяний? Только с Севера. Никогда еще общее внимание не было так обращено на Север (т. е. на Финляндию), как теперь. Конец века принадлежит, бесспорно, северянам (читай: финнам). Кому должно принадлежать начало будущего века? Естественно финнам. Идее времени сокрыта в Финляндии. Финнов губила их излишняя скромность и... некоторая недогадливость. Они до сих пор мало говорили о себе, мало превозносили свои удивительные качества.-По опрометчивости они все толковали о культуре Запада и тем унижали себя. Чтобы исправить оплошность прошлого, г. Лейно предлагает своим соотечественникам говорить исключительно о финской культуре. У кого есть глаза и уши — должны были заметить, что эта культура не звук пустой. Она выражается в финских звуках, которым изумлялись иностранцы, в финских красках, которыми восхищались на выставках Запада в мирной войне, которая ведется с суровой природой, в новом оружии, которым защищается в Финляндии свобода духа. Идеи, которые отыскиваются на Западе пли едва проявляются, давно уже живут в груди финского народа. У финнов есть все: и сила слова, и сила духа, и вечная сила знания, сила мира, сила работы. Финны не сделались бы народом, если бы эти идеи не были идеями прежних его времен. Итак, Финляндия обязана явить миру то, что она имеет. Удобный момент настал! Надо проявить себя в пауке, искусстве, литературе. Молодые люди, разбросанные по финляндским пустырям, выходите! Наступил ваш черед. Пора финскому медведю проснуться. Вопрос не в богатстве, речь идет не об экзаменах и дипломах, нужна только вера в себя, в родину, в Бога! Дух времени в нас»!

Мы привели почти дословно мысли Лейно.

Прибавим кстати, что один из шведских писателей, видимо ознакомившись с духом некоторых литературных произведений Финляндии, вложил в уста финского студента следующие слова: «Мы помним, что на ледяном побережье у Колы, в суровых окрестностях Архангельска, в снежных тундрах Сибири и в пустынной земле «чуди» обитает безмолвная толпа финских братьев, ожидающая избавления от мрака и мучений. Мы ждем своего Александра, своего завоевателя, который пойдет, предшествуемый финляндским знаменем и сопровождаемый финской культурой. С его появлением настанет наш день и тогда мы выступим гордые и свободные. Тогда могучие борцы Севера внесут благо цивилизации в полярные страны, тогда Швеция вновь войдет в свои границы от Зунда до реки Торнео, а юная и великая Финляндия объединить свое царство от Балтики до Берингова пролива, охватывая Ледовитый океан. Будем ждать; эта надежда поддержит нас вплоть до новой, отрадной великой борьбы»...

Другие финляндские писатели и ученые довольствовались более скромной будущностью для своей родины. По представлениям одних судьба определила Финляндии быть тем великим мостом, чрез который культура Запада войдет в Россию. О высокой роли, предопределенной Финляндии, говорили ей преимущественно шведские друзья и почитатели, например Израэль Вассер. Финляндец Эмиль фон-Квантен призывал своих соотечественников отделиться от России и образовать Северо-Европейские Штаты из Швеции, Норвегии, Дании и Финляндии. Этому плану, по-видимому, сочувствовал и «кандидат» К. Г. Эстландер, впоследствии профессор Гельсингфорсского университета, когда он, на студенческом празднике, устроенном в честь И. В. Снелльмана в 1856 г., обращая речь свою к скандинавской молодежи, сказал, что у них, так же как и у нас (финляндцев), жива большая и многозначащая идее о северном культурном единении, как основе для социального и, может быть, также политического союза северных пародов». Полковник Беккер, во французской брошюре «Независимая и нейтральная Финляндия» (1880 г.), советовал Австрии, Англии и Германии создать из Финляндии государство, на подобие Швейцарии и Бельгии. Граф Г. М. Армфельт составил проект о «самостоятельной» Финляндии под гарантией Англии (в 1811 г.). Следовательно, финляндцы довольно часто фантазировали на тему о будущей независимой и самостоятельной Финляндии.

К мечтам о будущей «великой Финляндии» надо присоединить еще поездки, совершаемые по России некоторыми финляндцами, с целью изучить финские племена, так как в их описаниях проскальзывают иногда и политические мысли и планы.

В 1879 г. по русской Карелии путешествовал некто Эрвасти.

Его сердце усиленно билось, когда в Олонецкой и Архангельской губернии он слышал финскую речь н заявление местных обывателей: «здесь не Россия, а Карелия!» Он отметил в своей книжке («Из путешествия по русской Карелии летом 1879 г.» Эрвасти. Улеоборг, 1880 г.), что финское правительство называли в Олонецкой стороне финским князем. «Конечно, — прибавляет автор, — по мнению олончан, русский царь и финский князь — различные лица. Олончанам Финляндия рисовалась каким-то Эльдорадо и они, вздыхая говорили: «Эх, если бы у нас было так же, как у вас; если б да у нас были финские законы»! «Это постоянная безнадежная мечта»! И она в кареле старательно поддерживается и раздувается господами финляндцами, преследующими очень определенную цель. «Нам, финнам, нужно особенно иметь в виду существование Соловецкого монастыря. Его заслуга или вина — можно выразиться, как угодно — заключается главным образом в том, что в прошлые времена соединение Карелии с прочей Финляндией не состоялось, и если еще в будущем настанет время, когда финны по ту и другую сторону Маансельки поймут, что они один народ и будут стремиться к соединению, то наибольшие препятствия для этого встретятся со стороны этого монастыря»...

«Обрусение сделало большие успехи в Карелии... Поэтому карелам нужно оказать помощь извне, если хотят сохранить их самобытность, и эта помощь, при надвигающейся опасности, не должна очень медлить, чтобы не явиться слишком поздно»...

В разговорах с карелами Эрвасти старался убедить их не презирать своего языка и не отдавать предпочтения перед ним русскому. Попутно он ратовал против русских школ и русских фамилий карел. Иначе говоря, он пропагандировал идею «фннофильства» и противодействия государственному сплочению русской земли. Свое «скромное повествование» он заканчивает горячей надеждой, что его «сограждане в Великом Княжестве понемногу откроют глаза на карельский вопрос и подумают о том, чего он требует от них. Подавленный, полный тоски стон слышится из Карелии; можем ли мы, вправе ли мы быть глухими к нему?.. Надо помнить, что работая над их сохранением, мы тем самым работаем над собственным сохранением. Если мы окажем им ту помощь, которую должны оказать, то с полным основанием можем надеяться, что победа в конце концов будет за ними, а вместе с тем и за нами, и прекрасная Карелия не будет осквернена иноземщиной. А затем засияет снова тот день, когда у финской родины будут те самые обширные границы, которые были у нее в прошлом до раздела ее на две части шведами с запада, русскими с востока. Голос крови не будет тогда говорить непонятным языком, а биению сердца с западной стороны Маансельки ответит такое же биение с другой стороны... единая Финляндия будет заключать в своих недрах тех и других».

В финской газете «Эхо» тот же Эрвасти в конце семидесятых годов доказывал, что присоединение Кемского уезда (Архангельской губ.) к Финляндии является «требованием и условием их культурного развития».

И надо признать, что Карелия не забыта в программе финнов. Уже в семидесятых годах они озаботились скупкой так-называемых донационных земель, бывших в руках русских помещиков; устроили в Сердоболе семинарию, для противодействия влияниям православных монастырей, и разными иными способами старались приблизить карелов. На Сердобольском празднике «музыки и пения», в большом ходу были изображения гербов Финляндии и Карелии и напоминания из печальной истории последней. «Когда в области, считавшейся спорной между северными государствами, победила Россия, — говорил один из ораторов (Hällström), — то для Карелии настали времена тяжких страданий, народ обратили «почти в рабов». Эти страдания окончились лишь в 1811 г., когда южная Карелия «подпала под покровительство законов остальной Финляндии... В груди карелов, — уверял оратор, — тлеет теплое чувство к общей родине — Финляндии, и всякая радость и горе этой родины найдет отклик в сердце наших пограничных стражей».

Местные газеты внушали, что для карелов «отечеством» должна быть одна только Финляндия, а русский язык — чужим.

Можно еще добавить, что в русской литературе мелькали указания на установление некоторой общности между финнами и эстами. Первые переплывали уже Финский залив с тем, чтобы принять участие в праздниках «музыки и пения» на земле эстов.

Итак, теория и практика панфиннизма налицо и при том в довольно определенных очертаниях. На пользу сближения с Россией такое учение, конечно, служить не может.

К фенноманскому движению Император Николай I отнесся в свое время вообще милостиво, так как, по его мнению, оно вело к ослаблению духовных уз со Швецией. Тогда правительство более озабочено было идеей скандинавизма. Однако, финляндские деятели шведоманского лагеря успели внушить генерал-губернатору, кн. Меншикову, что стремление к развитию финского языка направлено в действительности на осуществление политических революционных целей. Было дано понять, что сторонники финского языка задавались намерениями вести свою национальную пропаганду среди финских племен России, разбросанных по ее северной окраине. Когда же ректор университета сказал кн. Меншикову, что идее о будущем финском государстве принадлежит двум-трем экзальтированным и сумасшедшим субъектам, то князь заявил: «Ma foi, le monde est plein de fous»[4]. Обвинения получили, тем не менее, отклик в немецком журнале «Ausland» и в прениях сената (1847 г.), когда обсуждался вопрос об учреждении финской кафедры. На «финские цели» некоторые сенаторы взглянули с политической точки зрения.

В жизни молодого народа фантазия — сильный двигатель и потому к ней нельзя отнестись совершенно безразлично, хотя в то же время отнюдь не желательно и ее преувеличения.

Лондонский журнал «Finland» характеризует финнов, как людей способных достигнуть всякого успеха. Они верят в себя и в свою мировую миссию, ради которой подготовляются и воспитываются целыми столетиями.

Представление о царственном отроке-подкидыше взято из простого повествования; многое в приведенных произведениях Иоганн Ахо и Э. Лейно надо отнести на счет поэтической фантазии их авторов; но тем не менее все указанное свидетельствует, что финны намерены идти своей тропой, и что историческая миссия России совершенно чужда и нежелательна для них. Родственных чувств к России в них наблюсти нельзя. Заботь и печалей России они к сердцу не принимают. Величие и ласка России их не трогают. В исторической работе они ей не помощники и сотрудники. Духовными и нравственными узами финляндская окраина с центром, следовательно, не связана. У жителей единой и нераздельной России нет общего политического отечества; язык их не единит, школа и печать делу духовного сближения не служат.

В виду того, что Финляндия присоединена к России, а финны вошли в состав населения, составляющего Империю, и присягали Всероссийскому Монарху на верное ему служение (а все это ими исполнено), то, по естественному порядку вещей, Россия сделалась для них политическим отечеством и они обязаны, вместе с остальными русскими, считаться подданными нашего Царя. Все финляндцы, без различия партий, признают, что их край составляет нераздельную часть Российской Империи. А если так, то Финляндия должна принимать участие в общеимперской жизни. У финнов должен быть общий с нами патриотизм, одни и те же мировые задачи. Они обязаны в делах государственных и политических быть солидарны с нами. Финны составляли расу совершенно отличную от шведов, однако, это не мешало росту политической солидарности и объединению обоих частей королевства.

Но, к сожалению, у финляндцев нет с русскими общего гражданства, нет сознания принадлежности к единому общественно-государственному телу.

Финны пользуются правами русского гражданства. Но с правами должны быть сопряжены обязанности. Их финляндцы избегают. Они не проявляют даже желания отвечать России простой взаимностью.

Что же имеется у них общего с нами?

Личность Монарха. Связь в лице Монарха финляндцы признают; но одной подобной зависимостью довольствоваться невозможно. Куда она ведет — достаточно наглядно показывает история Австро-Венгрии и Швеции с Норвегией. Венгрия с Австрией теснее соединены, чем Финляндия с Россией, так как у первых имеется несколько общих министерств, а у последних нет ни одного общегосударственного учреждения.

Связь в лице одного Монарха особенно недостаточна, потому что финляндцы отделяют Царя от России. «Можно ли и достаточно ли быть верным подданным Государя, не питая никакого сочувствия к России?» — спрашивал когда-то Ю. Самарин остзейцев. Тот же вопрос можно обратить к финляндцам.

На сейме 1891 г. барон Э. Хисингер сказал: «Мы любим Монарха на основании Его торжественных обещаний и уверений идти по столь драгоценным для нас стопам Его Августейшего родителя, а также на основании Его собственных первых правительственных действий». Вот формула финляндской верности. Барон Хисингер повторил на сейме то, что сотни раз воспроизводилось в печати края. Помимо Хисингера, о характере преданности финляндцев говорил на сейме ландмаршал Гартман. Он сказал: «Поскольку Монарх принимает участие в судьбах народа, поскольку он поддерживает то положение, какое требует просвещение и правовое чувство народа, — он найдет награду в сердцах народа». Ясно, следовательно, что преданность финляндцев условная. Хороша ли и надежна ли подобная преданность — предоставляем решению каждого, ас своей стороны напомним, для иллюстрации, следующий факт.

Финляндские власти в октябре 1894 г., как заявили тогда местные газеты, решили не приводить население к присяге на верноподданство новому Монарху, пока не будет издан манифест, удостоверяющий сохранение финляндского внутреннего самоуправления. Присяга не может быть принесена, — говорили, например, таммерфорсские газеты, — ибо неизвестно, как присягал Монарх. Как решили, так и сделали. Только 30 октября финляндские деятели допустили народ к присяге, когда министр статс-секретарь Ден сообщил из Ливадии, что «удостоверение» подписано.

В настоящее время притязание финляндцев зашли так далеко, что они выставляют большие требования, чем в состоянии предъявлять, напр., самостоятельные государства, образовавшие Германскую империю. — Германия союзное государство. Империя имеет там свою самостоятельную волю, независимую от воли составных частей. Эта воля проявляется в виде имперских законов, которые являются обязательными для всех государств и не нуждаются в их одобрении. «В случае столкновения местных законов государства с законами имперскими первые не имеют никакой силы. Для установления своей воли империя имеет собственные органы. Закон, принятый рейхстагом, не нуждается в одобрении ландтагов отдельных государств... Даже для изменения конституции требуется имперский закон, а не согласие отдельных государств и этот закон действителен даже вопреки их воле». Финляндцы идут далее всего этого и заявляют, что общеимперский закон не обязателен для Финляндии, если он не одобрен их земскими чинами. Они желают своими требованиями совершенно парализовать по отношению к себе имперскую власть. В случае столкновения местного финляндского закона с общегосударственным они не склонны поступаться силой первого. Справедливость требует добавить, что подобные их домогательства находят поддержку со стороны некоторых русских государственных деятелей и ученых.

В Германской империи совершенно изъяты из круга ведения отдельных государств морское дело, высшее управление почт и телеграфов, отчасти судопроизводство и финансовое управление, консульства и пр. Финляндцы протестовали и до сих пор считают неправильным объединение почты, возражают против намерения объединить монету, таможню и т. п.

Объединение военного законодательства и управления явилось первой насущной потребностью Германской империи. Военные дела почти совершенно изъяты из сферы автономии членов Союза. Империи принадлежит исключительное право военного законодательства, право определения численности армии, право распределения контингентов по местностям и пр. Финляндия отказалась объединить свои войска с армией Империи и желает сохранить за собой права определения численности своих войск, права их расквартирования и т. п. А недавно один русский профессор финансового права составил проект учреждения в Финляндии особого военного флота.

В выводе получается положение, что Финляндия, желая стоять возможно дальше от России, силится обосновать свои национальные стремления на законах «высшего мирового порядка»; по вопросам культуры она апеллирует в Европу, а свои дела государственного характера старается перенести в область международного права.

Таким образом, никаких прочных уз, связывающих Финляндию с Россией, мы открыть не могли, а между тем окраина эта необходима Империи. Россия, как великая держава, вливаясь в свои естественные границы, должна была присоединить Финляндию, иначе она не исполнила бы своего исторического предназначения. «Финляндия была необходима России, это был проект Петра I, иначе он не разместил бы столицу там, где она находится сейчас», — ответил граф Шувалов Наполеону I. «Не суетное любостяжание внушило Нам искать расширения пределов наших», — сказано в манифесте (1815 г.) Императора Александра I. «Единое достоинство, единая честь и человечество налагали на Нас священный долг» присоединения окраины.

Если Финляндия нужна России, то во взаимных их отношениях потребны коренные улучшения. Правительство решило в виду сего вести эту окраину «к теснейшему единению» с остальными частями Империи. Если правительство и наше общество не найдут в себе сил и средств осуществить намеченное единение, то Финляндия будет для России потеряна...

I. Назначение H. И. Бобрикова генерал-губернатором

Государь Император, избрав Николая Ивановича Бобрикова кандидатом на пост финляндского генерал-губернатора, поручил ему ознакомиться с делом и представить программу предстоящего управления краем. Выбор Монарха остановился на нем в 1897 г. — 29 мая 1898 г. генерал-от-инфантерии Бобриков удостоился продолжительной аудиенции, во время которой Государю Императору благоугодно было напомнить о Своем желании, «выраженном более года тому назад», по назначению Николая Ивановича в Финляндию. Назначение было отложено в виду того, что у Николая Ивановича, как начальника штаба войск гвардии и петербургского округа, на руках имелось много больших и сложных дел, кои ему необходимо было предварительно закончить и сдать. «Бесконечно счастлив служить там, где Вашему Величеству благоугодно будет указать мне», — ответил Николай Иванович, — «но беру смелость всеподданнейше доложить, что я не сознаю в себе достаточных сил и способностей для занятия подобного, государственной важности, поста, в особенности при современной в крае неурядице по всем частям».

В течении 1898 г. Николай Иванович продолжал знакомиться с финляндским вопросом, по всем доступным для него источникам. По подлинному делопроизводству он изучил работы Особого Совещания X. Н. Бунге и последние проекты, восходившие в Государственный Совет. Занятия производились, видимо, чрезвычайно серьезно, о чем свидетельствуют выписки и заметки в тетрадях и на отдельных листах, сохранившихся в семейном архиве. Прочитанные им по финляндскому вопросу книги испещрены пометками. Все это в его возрасте и положении — явление редкое и характеризует особенно добросовестное отношение Н. И. Бобрикова к порученному ему делу. При его редких способностях, Финляндия была изучена настолько всесторонне, что впоследствии получил возможность проверять даже самих финляндцев. «Большая часть сенаторов и прокуроров, — утверждал он, — твердо не знают историю Финляндии и нередко в беседах со мной обнаруживают непростительное незнание».

Вторая аудиенция состоялась в Москве, в Большом Кремлевском дворце, 18 августа 1898 г. Здесь Его Величество милостиво соизволил одобрить, намеченные Николаем Ивановичем мероприятия, утвердить проект его вступительной речи и разрешить присутствовать при докладах министра статс-секретаря. Записка, всеподданнейше прочтенная Государю Императору и в существе одобренная Его Величеством, заслуживает особого внимания. Она явилась политической программой Бобрикова и в течении всего своего управления краем он не только строго держался ее духа и общего направления, но успел выполнить значительную часть намеченных в ней реформ.

Вот главнейшее содержание этой записки, занесенной им в небольшой дневник, в котором отмечены важнейшие события из времени его пребывания в Финляндии.

«Покоренная русским оружием Финляндия «вошла в состав России по праву завоевания и по жребию битв» и, начиная с 1809 г., она «состоит в собственности и державном обладании Империи Российской и к ней навсегда присоединена». Ее граждане, бесспорно, граждане России и подданные Российского Царя».

«Завоевание Финляндии вызывалось необходимостью отдалить от Петербурга нашу северную границу. Несмотря однако же на девяностолетнюю совместную жизнь, цель такого завоевания поныне совершенно не достигнута. Вместо иностранного государства вблизи русской столицы создалась окраина, до сих пор чуждающаяся облагодетельствовавшей ее России и открыто стремящаяся к закреплению за собой прав независимого конституционного государства, соединенного с Россией лишь единством Верховной власти...»

«Представитель русской власти в Финляндии был поставлен в такое неестественное положение, что лишен был возможности воздействовать на ход финляндских дел и направлять их согласно интересам Империи... »

«Полное отсутствие русских людей в сенате, статс-секретариате, канцелярии генерал-губернатора, университете, кадетском корпусе и в составе земских чинов сейма дало весьма неблагоприятные результаты: финляндская окраина остается на столько же чуждой нам в настоящее время, на сколько была во дни ее завоевания. Отсутствие русских людей сказалось на всем местном законодательстве, в результатах деятельности статс-секретариата и сеймовых прениях. Действуя бесконтрольно, земские чины во время одного из сеймов, в 1894 году, собирались на особые тайные совещания и составили неустановленное законом ходатайство на Высочайшее имя, а ораторы сейма, особенно дворянского сословия, произносили речи такого характера, что были осуждены Верховной Властью. Законодательствуя на сейме, финляндцы, где только возможно было, загородили доступ русским людям в местные учреждения. Ободренные первыми своими успехами, финляндцы стали действовать смелее и доходили до публичных антирусских манифестаций, до призыва к неисполнению неугодных им постановлений правительства, до свободного осуждения действия высшей русской власти. Русские воззрения и русские чувства в крае в расчет не принимаются, а, стремясь к обособлению, финляндцы тщательно обходят все то, что внешним образом должно свидетельствовать о принадлежности их края к России. Таким образом они установили у себя свой особый национальный гимн, особые национальные цвета для флагов; на монетных бумажных, денежных знаках, памятниках, общественных зданиях и т. п. заметно преобладают финляндские гербы и шведские надписи. Ни в университете, ни в других учебных заведениях края, не возбуждается ни малейшего интереса к России, к ее населению, истории и литературе. Русский язык преподается формально, для вида, а в учебниках истории и географии даются о России несоответствующие понятия. Самые торговые обороты края с Россией в последнее время стали заметно уменьшаться, тогда, как экономические связи сближают народы более, чем другие факторы жизни».

«Представляется очевидным, что теперь контроль над учреждениями Финляндии недостаточен и руководители ее политики пользуются тем для широкого распространения преступных планов и мыслей. Вообще на окраинах, в особенности же в Финляндии, необходимо между тем настойчиво водворять в населении убеждение, что их граждане находятся в подданстве Русского Царя. Заветное же желание Финляндии таково, чтобы русские люди были не в ней, а около нее, и то лишь на случай защиты; чтобы Русский Царь ею не управлял, а лишь царствовал... »

«При данных условиях обстановки представителю в Финляндии русской власти не легко сблизиться, в интересах Империи, с ее современными дельцами и делами. Не малый срок потребуется для изучения дела на месте и затем для установления и утверждения системы, в большей мере соответствующей основным интересам Империи. Для более основательного и всестороннего выяснения современного положения Финляндии необходимо желать производства в ней ревизии русскими людьми. По примеру ревизии сенатора Манасеина в Остзейских губерниях, по всей вероятности и ныне были бы добыты данные, выясняющие современное состояние местных учреждений края. Не выжидая, однако же, результатов такой ревизии, можно было бы ограничить финляндский сепаратизм, произведя: 1) Объединение армии, с уравнением повинности и средств на ее содержание. Преобразование кадетского корпуса в русском духе. Учредить в Гельсингфорсе общее офицерское собрание для русских и финских войск. 2) Упразднение или ограничение значения статс-секретариата с предоставлением права финляндскому генерал-губернатору присутствовать при всеподданнейших докладах министра статс-секретаря, хотя бы по делам особой важности. 3) Кодификация местных законов и узаконение особого порядка рассмотрения дел общих Империи и Великого Княжества. 4) Введение русского языка в сенате, учебные заведения и в администрации. 5) Предоставление возможности русским людям поступать на службу в учреждения Великого Княжества без тех стеснений, какие установлены в этом отношении законом 1858 г. 6) Установление надзора за университетом и пересмотр учебников во всех финляндских учебных заведениях. 7) Упразднение особых таможни и монеты. 8) Введение русской правительственной официальной газеты и облегчение возможности русским людям издавать газеты на русском или местных языках. 9) Упростить ныне действующий церемониал открытия сейма, и 10) Пересмотреть положение о генерал-губернаторе Великого Княжества, изданное в 1812 году. Этот высший представитель местной администрации должен пользоваться тем авторитетом, какой закон дает соответствующим чинам в Империи. Подчинение ему губернаторов края следовало бы установить на общих с Империей основаниях, приняв при этом во внимание отсутствие зависимости этих лиц от министерства внутренних дел. Генерал-Губернатору должна быть предоставлена полная возможность постоянно следить за скорым и точным исполнением в крае Высочайших повелений. Ему не подобает находиться под опекой сената, куда теперь он представляет копии с отдаваемых им губернаторам распоряжений. Еще Барклай-де-Толли, занимая пост генерал-губернатора и изведав местные особенности, открыто высказал, что «лучше в Финляндии вовсе не иметь генерал-губернатора, нежели иметь его без необходимых полномочий».

«В нарождении современной в крае неурядицы несомненно виновна и русская власть, что вызывает необходимость применять теперь ее силу с особенной осторожностью. Надо также помнить, что свобода усваивается легко и человек расстается даже и с мыслью о ней, наоборот, чрезвычайно тяжело».

«В основание действий местной власти должны быть положены требования строгой системы, справедливости и беспристрастия. Изданные Всероссийскими Монархами законы и узаконения, из числа остающихся поныне мертвой буквою, подлежат непременному исполнению. Исправления местного законодательства и восстановление общественного порядка желательно достигнуть без коренной ломки и не вызывая, по возможности, в крае раздражения. Достоинство России, однако же, требует, чтобы Финляндия, направляемая твердой рукой, постепенно становилась по чувству русской окраиной и в этом отношении неизбежные по пути озлобление и противодействие следует сломить во чтобы то ни стало».

В марте 1899 г. Николай Иванович несколько дополнил свою программу, признав нужным:

Произвести пересмотр учебников.

Издать акт, подтверждающий всю законность самодержавных прав Русских венценосцев в Финляндии.

Освободить православные школы от опеки финских властей.

Пересмотреть цензурный устав.

Улучшить экономический быт безземельных и пр.

Записка Николая Ивановича Бобрикова свидетельствует о глубоком и всестороннем изучении им финляндского вопроса, а его программа показывает, что он очень верно схватил первые насущные требования, для практического осуществления принципа государственного объединения.

Из принципиальных воззрений Н. И. Бобрикова, высказанных им в беседах ранее отъезда в Финляндию, отметим одно, в котором заключается его оценка окраинской политики вообще.

— «Я ясно вижу, — сказал однажды ген. Бобриков, — в чем грешили прежние генерал-губернаторы Финляндии. Но раз я буду назначен на этот пост, я никогда не позволю себе указывать населению на мое разногласие с лицами, занимавшими этот пост раньше меня. Если вообще жалоба преемника на своего предшественника является признаком дурного воспитания и ограниченного ума, то такая жалоба на наших окраинах является той ошибкой, которая, по пословице, «хуже преступления».

— Почему именно?

— А потому, что все наши окраинные вопросы возникли, в сущности, из непоследовательности и вечных противоречий нашей политики. Поэтому на окраинах генерал-губернаторы, с своей, по крайней мере, стороны не должны содействовать уверенности местного населения в непрочности правительственных мероприятий».

«Сколько раз, — прибавляет собеседник генерал-губернатора, — приходилось пам видеть прискорбную картину окраинных администраторов, открыто похвалявшихся тем, что они систематически уничтожают благотворные мероприятия своих предшественников, к великой радости злейших врагов России.

Очевидно, что Н. И. Бобриков выработал себе известные руководящие начала в сознании, что нет ничего вреднее бессистемных полумер. Программа и изучение дела казались ему особенно необходимыми, ибо он видел, к чему приводили отсутствие их у некоторых его предместников в Финляндии. «Нравственное стояние на запятках» у финляндского сената или финляндского статс-секретариата слабых прежних генерал-губернаторов Штейнгеля и гр. Адлерберга дали одни только отрицательные результаты.

Осчастливив генерал-адъютанта Бобрикова Своим высоким доверием и отправляя его в Финляндию, Государю Императору благоугодно было изъявить Свою Державную волю и надежду, что исполнение новых его обязанностей одушевлено будет стремлением к последовательному «вкоренению в сознании местного населения всей важности для Финляндского края теснейшего единения его с общим для всех верноподданных отечеством».

30-го сентября 1898 г. новый генерал-губернатор прибыл в Гельсингфорс. Приняв благословение финляндского архиепископа Антония в Успенском соборе и выслушав приветствие епископа Роберга в лютеранском Николаевском соборе, Н. И. Бобриков вошел в генерал-губернаторский дом, где ожидали его все главные начальствующие лица края, с местным сенатом во главе. Здесь он обратился к собравшимся со следующею исторической программной речью:

«Вступая в должность генерал-губернатора, я счастлив передать населению Финляндии высокое Монаршее благоволение. Государю нашему известна преданность к Нему финского народа, но Его Императорское Величество также осведомлен, что, к сожалению, в крае распространено превратное толкование тех начал, на которых зиждутся отношения Финляндии к Империи. Под вредным влиянием этих толкований, среди некоторых финляндцев не всегда проявлялось должное сочувствие мерам, направленным к скреплению уз, связывающих край с остальными частями Российской Державы. «Россия едина и нераздельна, как един и неразделен ее Императорский Престол, под сенью которого Великое Княжество достигло своего современного благосостояния. Казалось бы поэтому в душе каждого финляндца, которому дороги интересы его родины, стремление к единению с Россией должно быть всегда естественным чувством. Тем более этому чувству надлежит окрепнуть теперь, после того, как Государь Император в рескрипте, данном на мое имя, Сам указал близкой Его сердцу Финляндии на необходимость укоренения, в сознании ее населения, всей важности теснейшего единения этой окраины с центром.

Оставляя неприкосновенными, в пределах Высочайшего рескрипта 1891 г., особенности Финляндии, ее церковное устройство, права, преимущества и внутреннее управление, на сколько они, конечно, не противоречат пользе и достоинству России, государственная власть не допустит, однако, дальнейшего распространения в крае всего того, что может препятствовать сплочению великой Империи.

Отныне вверенная Державной волею моему управлению Финляндия будет мне дорога и я с радостью посвящу свои силы на служение ее истинным интересам. Буду горячо содействовать всем благим начинаниям и поддерживать каждое правое и законное дело-Сочту себя счастливым, если в мое управление краем финский народ, неоднократно заявлявший преданность своим Государям, проникнется, наконец, сознанием неизбежной необходимости добрых и сердечных отношений к России, так как у нас немыслимо разъединять преданность Монарху от преданности ко всей Империи. На всем необъятном пространстве России, для всех, состоящих под могучим скипетром Царя, одно подданство и одна к общему отечеству любовь.

Да поможет мне Бог свято исполнить Державную волю Государя и верно послужить на Благо дорогой России. Твердо надеюсь на ваше непрестанное мне во всем содействие и особенно рассчитываю на дружную помощь моих ближайших, по Императорскому финляндскому сенату, сотрудников».

На речь нового генерал-губернатора от лица сената ответил его вице-президент.

Представители местной администрации просили Н. И. Бобрикова повергнуть к стопам Его Величества чувства преданности. В тексте телеграммы они, по обыкновению, выразили свои чувства только Государю; новый генерал-губернатор обратил внимание на это обстоятельство, но сенаторы не сразу согласились приписать «и России». Текст телеграммы явился поэтому настолько необычным, что Государь Император, читая ее, соизволил подчеркнуть слова «и России».

О началах, на которых зиждутся отношения Финляндии к Империи, Н. И. Бобриков высказал то, что думал и чувствовал. Программу свою он выставил на виду у всех. Он подтвердил и признал внутреннее самоуправление края и никакой ломкой или стеснениями не угрожал. Он хотел, чтобы финляндцы не замыкались в своей исключительности, а делали общее русское дело. Николай Иванович звал их к духовному сплочению с Россией, к совместной работе на пользу «общего отечества». Установление «добрых и сердечных отношений финнов к России» — такова была его задушевная мечта и главнейшая цель. Все то — предупреждал он — что может препятствовать сплочению великой Империи, правительство впредь не допустит.

Главная гельсингфорсская газета шведоманов не обмолвилась о вступительной речи начальника края ни единым словом и ограничилась лишь воспроизведением ее официального перевода. Другая — посвятила приезду генерал-губернатора передовую статью, но говорила об особенностях и преимуществах Финляндии, советуя Н. И. Бобрикову изучить новую для него жизнь. Большинство финляндских газет молчало...

Либеральная печать России подчеркнула в речи обещание сохранить права и законы Финляндии, находя его особенно успокоительным. «Значение обещания не ослаблялось оговоркой о пользе и достоинстве России, ибо особенности Финляндии, не заключали в себе до сих пор ничего несовместимого с материальными и нравственными интересами России». Громким и общим сочувствием отнеслись к вступительной речи более консервативные русские органы.

«В первый раз, — заявила одна газета, — финляндский генерал-губернатор говорит таким ясным и твердым государственным языком, не допускающим никаких колебаний и сомнений. С начала до конца его речь проникнута тем ярким русским государственным смыслом, который собрал многие народы под власть Русского Государя и образовал великую Русскую Империю. Финляндия есть наша область, правда, со своими особенностями, но тем не менее область, которая должна сплотиться с Империей, к взаимной выгоде ее и России. Это единственный путь к совместной жизни, исторической и практической. Всякие колебания и отступления от него только вносят смуту в умы, раздражают воображение и питают несбыточные иллюзии. Все пароды Империи должны расти вместе и стремиться к одним целям единения и культуры, не растрачивая сил и способностей на сепаративные вожделения, на борьбу с государством, которое доказало свою устойчивость и силу на глазах всего мира»...

Вообще в Империи назначение Н. И. Бобрикова встретили весьма сочувственно. С особым же интересом ожидали его приезда русские люди в Финляндии. Для них он являлся воплощением новых надежд. «Мы ждем, говорили они, что теперь, скорее, чем когда-либо, настанет та пора, когда русские почувствуют себя вольнее и удобнее».

Основные свои мысли новый генерал-губернатор развивал затем в беседах с представителями печати, которые убедились, что Н. И. Бобриков находил внутренний порядок края во многих отношениях прекрасным, народ он признаем законопослушным и большим патриотом. «Как скоро финны поймут, сказал он между прочим, что меры русского правительства служат для их блага, то, я уверен, что мы поладим друг с другом». Недоволен был генерал-губернатор только тоном финской печати: «она часто высказывает мнения, которые, по его убеждению, могли лишь возбуждать беспокойство и служить во вред самой Финляндии».

Самое назначение Николая Ивановича Бобрикова в Финляндию было «ярко и программно. В таких назначениях неизбежно отражается вся окраинская политика». С каждым шагом Н. И. Бобрикова направление его очерчивалось определеннее и яснее. Его глубоко русская душа сказалась, например, в панихиде, которую он отслужил на могиле скромной начальницы Русского Детского Сада, М. А. Кудряковой, с провозглашением вечной памяти усопшей «Марии и всем почившим деятелям русского народного просвещения в крае». Русские ожили, усматривая в первых же его действиях начало новой эры на финляндской окраине. И они не ошиблись... В Н. И. Бобрикове Финляндия получила замечательно цельного государственного деятеля. Бродить ощупью было не в его натуре. Действовать под влиянием минуты он также не соглашался, когда стал во главе администрации обширного края и принял за nero ответственность перед родиной и Царем.

Объезжая край и изучая положение дела на месте, в практическом его применении, он убедился, что культурные успехи финнов весьма значительны. «Пути сообщения, общественные здания, вся обстановка жизни, торговое и школьное дело, количество периодических изданий, финансовое положение, состояние сберегательных касс и все прочее в общей своей совокупности, свидетельствовало о том, что материальное благосостояние было хорошо поставлено».

«Но вместе с тем нового генерал-губернатора интересовало выяснить силу тяготения Финляндии к России и степень доверия и расположения, оказываемого в крае нашему правительству». Ему Высочайше повелено было продолжить начатые объединительные преобразования, почему представлялось необходимым уяснить, какими путями возможно будет их осуществить и на кого правительство в состоянии опереться в крае, как на своего союзника и помощника. В этом отношении, после четырехлетнего наблюдения, он пришел к самым печальным результатам. «История прошлого на этот вопрос определенного ответа не давала. Ни особой преданности русскому правительству, ни особого недовольства финляндцы не проявили. Единственный раз они подверглись некоторому испытанию во время Крымской войны 1854 — 55 гг. Материально Финляндия тогда значительно пострадала и более всего потерпел ее торговый флот; по жертва людьми была крайне ничтожна. Политическое положение России было таково, что серьезно думать об отложении Финляндия, конечно, не могла. Но когда были предъявлены первые русские требования и выражено желание государственно-политического объединения Финляндии с Россией, то правящие классы сейчас же поднялись с серьезным протестом и проявили полное нерасположение к правительству». Такое отношение к русской власти тем более поразило Н. И. Бобрикова, как он признается, что Финляндия в течении столетия осыпалась неисчислимыми Царскими милостями. «Финляндия выросла и окрепла только со времени ее перехода под власть России. Отношение русской власти и русского народа к финнам было всегда проникнуто великими началами христианства и гуманности. Никогда русское правительство не смешивало государственного единства с племенным и никогда поэтому оно не посягало на духовную свободу инородцев и не стремилось к уничтожению особенностей, созданных природой. Национально-племенная ассимиляция никогда не входила в государственную программу России и поныне не существовало даже и намека на возможность обрусения». С тем большим чувством глубокого сожаления Н. И. Бобрикову пришлось отметить, что, «не смотря на благодеяния Всероссийских Монархов, на дружеские отношения России к Финляндии, представителю русской власти в крае решительно не на кого опереться, некому довериться. Все учреждения и образованные классы образуют из себя сплошную стену против самых естественных и справедливых русских требований». «Народ, как везде, продолжал Н. И. Бобриков, стоит в стороне от политики; по в последнее время и его агитация стала втягивать в оппозицию. Помимо национальной и культурной обособленности, полного отсутствия внутренней связи с русской общественной жизнью, Николай Иванович должен был признать наличность весьма недружелюбного и недоверчивого отношения к русскому правительству вообще, и к представителю русской власти в крае в особенности. Создалось маловероятное с первого взгляда положение: власть начальника края оказалась ничтожной. Воздействовать на сенат он был почти лишен всякой возможности, так как незнание шведского языка препятствовало ему председательствовать в нем и приходить в непосредственное соотношение с сенаторами, не владевшими иногда ни русским, ни иностранными языками. Губернаторы Финляндии оказались более подчиненными сенату, чем генерал-губернатору. Собственная канцелярия генерал-губернатора была переполнена исключительно финляндцами, совершению не склонными содействовать его русским начинаниям. То же самое приходится сказать о составе статс-секретариата за первый год управления краем генерал-адъютанта Бобрикова. В финляндском министре статс-секретаре начальник края имел постоянного оппонента, направлявшего свои усилия к тому, чтобы воспрепятствовать утверждению его представлений. Про магистраты и общины Финляндии и говорить излишне: они состояли из выборных членов, на которых власть генерал-губернатора не распространялась. Суд не проявлял расположения поддерживать правду и справедливость в спорах, возникавших между русскими и финляндцами; юридической казуистикой дореформенного суда он склонял весы в пользу местных обывателей. Печать никогда не считала даже нужным скрывать своей явной враждебности к России и русским. В школах систематически игнорировались наша история и география; Что же касается государственного языка, то он более выставлялся в расписаниях уроков, чем изучался на деле. И наконец, сейм, признаваемый в крае второй «государственной властью», прямо вменял себе в обязанность всякое содействие обособлению Финляндии от русского влияния и государственного единения с Россией. Совокупность всех этих условий оказала свое крайне неблагоприятное влияние на политическое положение Финляндии.

Едва Николай Иванович приступил к исполнению своих обязанностей по объединительным мероприятиям, как последовательно против них выступили сеймовые чипы, сенаторы, губернаторы, духовенство, чиновники, университет, суды и печать. Все они вместе создали сплошное противодействие, усиленное вскоре преступной агитацией.

При таких тяжелых условиях ген. Бобрикову пришлось начать свою служебную деятельность в Финляндии. «Окруженный исключительно местными уроженцами края, он должен был взять лично на себя все бремя управления».

А бремя это было немалое.

«Финляндия, — писала «Hamburger Nachrichten» (23 июня 1904 г.), — вообще страна трудно управляемая и о нее разбился просвещенный абсолютизм племянника великого Фридриха, короля Густава III; и со стороны Невы, чем далее, тем менее она будет позволять управлять собою». В финнах мы имеем народ неподатливый, стойкий в любви и ненависти, и притом весьма обидчивый, поэтому нужен большой такт, чтобы управлять ими, особенно тому, кто должен был проводить новые идеи, возбуждавшие их неудовольствия. Финляндцы были избалованы, не встречая противодействия своим политическим стремлениям. Кроме того, в крае не было «страху пред русской властью».

«Кто довел финляндцев до современной разнузданности, как не мы сами, нашим равнодушием и непростительным в государственных делах снисхождением», писал в 1899 г. Н. И. Бобриков. «Наше здесь управление именно грешило забвением русских интересов и вот плоды такой политики на лицо».»

«С каждым днем появляются все новые и новые сюрпризы, приводящие однако же к одному и тому же выводу: Финляндия не любит России и хочет быть особым государством».

Правительственная программа была объявлена и новому генерал-губернатору надлежало проявить стойкость в защите русских интересов. Это положение было крепко усвоено Н. И. Бобриковым.

Из России посылались Н. И. Бобрикову лучшие пожелания от тех, которые понимали громадность его задачи. «Дай Бог вам сил и успеха в служении родине и Царю в предстоящей борьбе с сеймом», писал ему один из виднейших государственных деятелей России. «Твердо верю», что паша победа в интересах и Финляндии, ибо «устранит в будущем пролитие русской и финской крови» (17 января 1899 г.). Зорко и твердо охраняю ваши начинания. «Государь премного интересуется всем, что происходит в Финляндии»... (3 февраля 1899 г.). «Положение трудное, по уверен, что с Божьею помощью выйдете победителем из всех затруднений и отстоите Государево, государственное и русское дело полностью. В чем могу — помогу от всего сердца, а в твердости не оскудею» (7-го марта 1899 г.).

II. Воинская повинность

Свою государственно-объединительную деятельность Николаю Ивановичу пришлось начать с проведения проекта нового устава о воинской повинности. Проект, в виду его общегосударственного значения, был разработан при Главном Штабе, в особой смешанной комиссии, состоявшей из русских и финляндских представителей. Составленный проект передали в финляндский сенат, для внесения на сейм. Но сенат не пожелал ограничиться этой ролью и, составив собственный проект, существенно рознившийся от проекта Главного Штаба, стал добиваться передачи его на сейм. Николай Иванович Бобриков без труда доказал, что сенатский проект объединительной цели не преследовал, а потому не удовлетворял своему назначению. Сделал он это открыто и свои выводы приказал напечатать на русском, финском и шведском языках, дабы все знали требования и основания русского правительства. Мало того, в офицерском собрании Гельсингфорса было прочитано на ту же тему несколько публичных лекций.

Началась борьба. Финляндские власти и местная печать делали все, чтобы сохранить обособленность своей «армии»; но ни военный министр А. Н. Куропаткин, ни генерал-губернатор Н. И. Бобриков не были склонны уступать в том, что признали полезным и необходимым в интересах сплочения армии и усиления обороны Империи.

Для рассмотрения дела о воинской повинности повелено было созвать в 1899 г. чрезвычайный сейм. На заключение его внесен был русский проект, составленный комиссией Главного Штаба. Уже одно это обстоятельство подняло на ноги местные редакции. Их агитация привела к тому, что состав чрезвычайного сейма 1899 года явился крайне неблагоприятным для русских требований. Все, кто когда-либо работал в духе финляндского обособления, нашли себе место в сеймовых комиссиях. Цвет финляндской «государственности» вышел на борьбу за проповедуемое им начало. Совокупными силами они составили ответ на Высочайшее предложение, в невиданной до той поры резкой форме.

В чем заключались требования русского правительства и к чему сводился ответ сейма? Эти положения необходимо установить, иначе непонятна будет та смута, которая возникла в Финляндии.

Первый всеподданнейший доклад, представленный Государю Императору Александру III военным министром, генерал-адъютантом П. С. Банковским, 29 августа 1891 г. (за № 141), исходил, в сущности, из положений, которые были выставлены еще гр. Д. А. Милютиным в то время, когда вырабатывался для Финляндии устав о воинской повинности. Финляндия составляет неразрывную часть Империи, и хотя пользуется своим местным управлением и своими местными законами, «не может однако же домогаться всех атрибутов отдельного и независимого государства». Необходимая политическая связь Финляндии с Империей должна выражаться прежде всего в единстве Верховной Власти, а затем «в единстве управления делами дипломатическими и военными, — писал гр. Милютин. Никакая часть государства не может иметь своей внешней политики так же как и своей отдельной вооруженной силы». Нельзя предоставить Финляндии ни своего управления иностранными делами, ни своей армии, независимой от общего в Империи управления военной частью. Возражать против подобных положений едва ли возможно.

Между тем несомненно, что финские войска представляли отдельную вооруженную силу и не являлись органической частью русской армии. У них были свои суды; в ряды финских батальонов русские люди совершенно не допускались; на службу Империи и за границу России их нельзя было выводить; организация их весьма существенно разнилась от нашей; срок службы, устройство запаса и ополчения, форма присяги, способы и время призыва новобранцев, льготы и пр. все были пные, чем в русской армии. А что еще важнее, у финских войск не было единства духа, общей истории, одинаковых традиций с русскими войсковыми частями; у них не было идеалов, святынь и заветов одинаковых с пашей армией.

Финские войска имели свой отдельный кадетский корпус, свой кригс-комиссариат, свою милиционную экспедицию при сенате и подчинялись гражданской власти генерал-губернатора, а не командующего войсками округа. Своего старшего генерала именовали начальником «финской армии». В России они видели чуждую для них страну восточного соседа.

Это одна сторона дела. Но имелась еще и другая.

Ежегодно на укомплектование финских войск поступало только 1920 человек, а по норме остальной России население Финляндии должно было давать ежегодно 7200 человек. Расходы Империи на военные надобности достигали 2 р. 83 к. на душу населения, а в Финляндии только 1 р. 36 к.

Если же обратиться к годам, предшествовавшим всеобщей воинской повинности, то окажется, что Финляндия несла еще более облегченное воинское бремя: с 1809 по 1812 г. она вовсе не содержала войск; а с 1868 по 1881 г. держала под ружьем только один гвардейский батальон! С государственной точки зрения, нельзя было усмотреть в подобном положении какой-либо справедливости. Нельзя было мириться с таким неравномерным распределением самой тяжелой государственной повинности.

Отчужденность финских батальонов была столь велика, что гр. Д. А. Милютин не без основания сказал, что интересы России «в сущности были бы более обеспечены продлением безоружного положения края, по крайней мере, до тех пор, пока в населении Финляндии не утвердится сознание в полной солидарности политических и экономических ее интересов с интересами России». Всякая отчужденность не соответствовала, конечно, интересам Империи. Единообразие и сплоченность армии являются жизненными потребностями каждого самостоятельного государства. Ошибку прошлого (1878 г.) необходимо было исправить. Нужно было все военное устройство Финляндии поставить в тесное единение с общей организацией наших вооруженных сил. Финские войска надлежало сделать русскими по духу и стремлениям, дабы армия Империи представляла одно крепкое здоровое целое.

Если этой цели нельзя было достигнуть, то финские войска являлись ненужными.

Исходя из таких естественных и неизбежных требований, русское правительство и выработало новый устав воинской повинности, в котором стремилось поставить финнов в одинаковые условия с коренным населением Империи. Делать для финнов существенные исключения не имелось достаточных оснований. Новый законопроект уравнивал поэтому сроки службы, устанавливал одинаковые запас и ополчение, равные льготы, вводил единообразие в организацию призыва и устройство управления, открывал доступ в финские войска русским подданным не финского происхождения и т. п. Вместе с тем намечалось уравнение финского населения с населением коренной России, но несению, как личной, так и денежной тягости воинской повинности.

В виду того, что на очередь становились вопросы первостепенной важности, русское правительство пожелало выслушать голос представителей финского народа. Редакция Высочайшего предложения земским чинам была выработана в Особом Совещании, под председательством статс-секретаря К. П. Победоносцева, и подчеркивала необходимость «единства всероссийской армии».

В Царской речи, которой был открыт этот сейм, указывалось, «что Финляндия неразрывно соединенная с Империей, состоя под покровом и защитой всего Российского государства, не имеет нужды в обособленном от русской армии войске». Сейму надлежало согласовать устав о воинской повинности в Великом Княжестве Финляндском с началами, действовавшими в сем деле в Империи. При этом согласовании от земских чинов ожидалось заключение о том, «насколько новые проектированные порядки практически удобоприменимы по местным условиям к укладу финской жизни».

Необходимо прибавить, что наше правительство, желая установить единство всех частей имперской армии, в то же время стремилось создать из финских войск посредствующее звено для более тесного единения Финляндии с Россией.

Как же отнесся ко всем этим начинаниям правительства сейм 1899 г.? Непосредственно за торжественным его открытием, орган шведоманов заявил: «С 1809 г. Финляндия не всегда имела свое войско и стояла под защитой только русской военной силы; но это время миновало, и надо надеяться, навсегда». Сейм 1877 — 1878 гг. создал финское национальное войско... «Сила этой организации войска и ее способность удовлетворять требованиям заключается именно в национальном характере, другими словами, сила этой организации зависит от войска, состоящего исключительно из финляндцев... Нет оснований ради интересов Империи отказываться от существования национального войска». Тон был дан и направление работы сейма определены этой статьей достаточно прочно. Сейм сделал все, чтобы еще более отделить финские войска от остальных частей русской армии. Он согласился, правда, увеличить общую численность мирного состава финских войск с 5600 человек до 12 тыс., но при условии сохранения таможенной черты и правового строя Финляндии (т. е. ее конституции). В тоже время он отклонил возможность постоянного квартирования их вне пределов Великого Княжества. Сейм не допустил в среду финских войск ни русских людей, ни русского языка, ни клятвенного обещания, даваемого остальной русской армией. Эти меры он назвал «принудительными, несправедливо связанными с воинской повинностью, насильственной попыткой изменить национальный характер», а назначение финнов в русские войска определил, как большое несчастье, равносильное изгнанию из отечества. Короче — слить финские войска с русскими в одну военную семью, для совместной охраны государства и большей боевой подготовки, земские чины решительно отказались.

Вместо прямого ответа на поставленный вопрос о практической применимости проекта нового устава к укладу финской жизни, сейм, сделав частные поправки в прежнем финляндском уставе 1878 г., составил целый политический трактат о том, что Финляндия есть особое «государство» и так как, по мнению сейма, проект устава имел в виду не только преобразование военной части Финляндии, но, в связи с этим, и политические цели, осуществление которых глубоко затронуло бы правовое положение Финляндии и имело бы самые пагубные последствия для края и будущего развития его, то он, сейм, нашел необходимым высказать своим ответом «протест против того направления, в котором хотят вести русскую политику в Финляндии». Мало того. В свой ответ по уставу о воинской повинности сейм признал удобным вставить резкую критику манифеста 3 февраля 1899 г. об издании общегосударственных законов, заявив, что он не должен иметь в Финляндии «значения и святости закона».

Впоследствии один из финляндцев, оценивая поведение сейма, сказал: он забыл, что «во всех соединенных государствах единство армии считается безусловно необходимым, а также, что в резкой форме оказанное сопротивление всегда вызывает раздражение». К подобному же заключению пришел и H. И. Бобриков. «Чем больше вчитываюсь в отзывы сейма и сената, тем больше удивляюсь их смелости, если не сказать дерзости. Ставят все на карту». Одна германская редакция усмотрела, что финляндские земские чипы обнаружили мало мудрости в своем отношении к вопросам о военной реформе.

Оправдываясь, финляндцы объясняли, что они раздражены были не столько положениями самого проекта устава о воинской повинности, сколько приложениями и материалами, кои сопровождали его. В этих приложениях находились мотивы к новому проекту и справки из истории утверждения прежнего финляндского устава 1878 г. Те и другие раскрывали картину истинных стремлений финляндских политиков, а также канцелярский прием, который помог им склонить военного министра гр. Д. Милютина к принятию устава. О том, что делалось и говорилось на сейме 1877 — 1878 гг. русские власти имели самое смутное представление. Генерал-губернатор гр. Адлерберг довольствовался тем, что докладывал ему один из сеймовых деятелей шведоманского лагеря, да переводами обрывков речей. Однажды этот докладчик пришел сообщить, что сейм согласился признать генерал-губернатора начальником финских войск. Присутствовавший случайно русский генерал выразил свое удивление, почему сейм не подчинил финских войск командующему войсками. — «Разве это не все равно, — возразил гр. Адлерберг, — войска будут подчинены мне». — Ни речи сеймовых ораторов, ни делопроизводство сейма не были переведены на русский язык. Это обстоятельство особенно поразило Н. И. Бобрикова, который выразил свое изумление в письме к министру статс-секретарю. «Как русские власти относились к общеобязательной воинской повинности в 1877 — 1878 гг. — писал он — видно из того, что отзыв тогдашнего сейма до сих пор не переведен на русский язык».

Неизвестным осталось военному министерству (в 1878 г.) и другое чрезвычайно важное обстоятельство, а именно, что финляндцы решили придать некоторым частям устава о воинской повинности значение конституционного закона. Все это раскрылось только в 1899 г. Документы этого дела были переданы чрезвычайному сейму и сенату для сведения. Сущность дела сводилась к следующему.

В 1878 г., министр статс-секретарь поднес на Высочайшее утверждение устав о воинской повинности в Финляндии, «принятый» сеймом. Предварительно утверждения, Государь Император пожелал получить заключение о сем уставе финляндского сената и военного министра Империи. Явление совершенно исключительное: окраина Империи вводит у себя всеобщую воинскую повинность и представляет проект нового закона к утверждению, без запроса о нем мнения военного министра, власть которого всегда распространялась на Финляндию. Сенат высказался по делу. Надлежало весь устав передать военному министру. Так и поступил статс-секретарь, но из заключения сената изъял предварительно несколько строк, в которых говорилось о том, что сейм постановил ходатайствовать перед Верховной властью о том, чтобы некоторые статьи устава о воинской повинности были отнесены к разряду так-называемых основных законов края, которые могут быть изменяемы Монархом не иначе, как по получении на то согласия от всех четырех сословий сейма. Министр статс-секретарь Шернваль-Валлен или, точнее говоря,его товарищ Пальмрот, очевидно, рассудил, что будет неосторожно довести подобное ходатайство сейма до сведения внимательного и умного военного министра, который, конечно, поймет, что домогательство земских чинов клонится к тому, чтобы держать в своих руках финляндские войска. Если военный министр подымет свой голос против такого домогательства, то все дело будет проиграно. В отношении статс-секретаря к военному министру не было поэтому упомянуто о ходатайстве сейма. Гр. Милютин, мнение которого по некоторым важным вопросам расходилось с планами финляндцев, видя из переписки, что нужные ему впоследствии изменения в уставе легко могут быть достигнуты, высказался за утверждение его. Этого только и нужно было финляндцам. Получив заключение военного министра, статс-секретарь вновь заботливо вписал на соответствующее место сеймовое ходатайство и отправился во дворец. Из всеподданнейшего доклада, при котором подносился на утверждение устав о воинской повинности, видно было, что сейм и сенат просили о причислении части устава к основным законам Финляндии, а военный министр не встретил препятствия к представлению сего устава на Высочайшее утверждение. На деле было иначе: гр. Милютин на причисление части устава о воинской повинности к «основным» законам своего одобрения не выразил...

Когда эти результаты расследования комиссии Главного Штаба было повелено передать (в 1899 г.) сенату и сейму, то во всей местной печати поднялся шум и недовольство. Заговорили о неправильных обвинениях лиц с незапятнанными именами, о «беспрерывных нападках на то, что для законопослушного финского народа является самым высшим и драгоценным достоянием» и т. п. Однако, во всеподданнейшем своем отзыве земские чины, по пересмотре архива статс-секретариата и по разыскании части дневника Шернваль-Валлена, которым надеялись оправдаться, должны были признать, что военному министру гр. Милютину «неизвестно было», что означенные параграфы предназначались к перечислению в основные законы.

Чрезвычайному сейму дан был в 1899 г. на рассмотрение только устав о воинской повинности и, связанный с ним неразрывно, вопрос об уравнении финансовой тягости и тем не менее земские чины не успели справиться со своей задачей в течении четырех месяцев, и предположили сперва самовольно продлить свои заседания, а затем одумались и решили ходатайствовать о разрешении им продолжить занятия. Разрешение было дано. По этому поводу Ник. Ив. Бобриков писал: «Если бы чрезвычайный сейм не входил в неуместную оценку Высочайшего Манифеста от 3 февраля и не устраивал празднования по поводу тридцатилетнего юбилее со дня утверждения сеймового устава, то не подлежит сомнению, не нуждался бы в продлении своих заседаний»...

Наконец, занятия земских чинов были закончены. Закрыв сейм 1899 г., Ник. Ив. Бобриков отметил в своем дневнике: «Сейм поставленной ему задачи не решил и, взамен заключения, представил контрпредложение, перейдя предел ему данного посему полномочие по военному вопросу и проявив совершенно неуместную смелость в критике Высочайшего Манифеста 3 февраля».

Представители сейма собирались покинуть Гельсингфорс. Прощались они с Николаем Ивановичем различно. Ландмаршал Троиль, застав генерал-губернатора дома, тем не менее, «взамен личного свидания, ограничил свое прощание оставлением визитной карточки, проявив тем свое неудовольствие», — читаем в дневнике Н. И. Бобрикова. «Сегодня я долго весьма мирно беседовал с абоским архиепископом, вообще человеком умным, по убеждениям фанатиком. Не смотря на мои старания раскрыть ему его излишние увлечения, он упорно отстаивал правоту своих политических заблуждений, не опираясь при этом на бесспорные документы»...

По закрытии, сейма предстояло разобраться в его заключении. На страже интересов Империи находился Н. И. Бобриков во всеоружии знания военного вопроса, со стойким характером и русским сердцем. Он представил финляндские домогательства в надлежащем освещении и раскрыл те приемы, кои для этого были употреблены. Никогда еще в борьбе по финляндскому вопросу не встречались такие большие силы и потому неудивительно, что искры возникшей полемики широко разлетались за пределы Финляндии. Военный вопрос Финляндии рассматривался тогда едва ли не всеми русскими и иностранными изданиями. Мнения разделились...

В силу положения 3 февраля 1899 г. об общегосударственном законодательстве, проект устава о воинской повинности передали на рассмотрение Государственного Совета. В Петербурге также образовалось два лагеря. Финляндские деятели не дремали. Они проникали всюду к влиятельным липам, вербуя сторонников.

Заседания Государственного Совета в феврале и марте 1901 г. представили особый интерес. По некоторым вопросам устава голоса разделились и многие члены склонились в пользу представленных финляндцами доводов. Что же касается тех вопросов политического и конституционного характера, коими наиболее интересовались финляндцы, то члены Государственного Совета единогласно признали их совершенно не подлежащими их рассмотрению.

Главными ораторами двух противоположных направлений явились военный министр Алексей Николаевич Куропаткин и министр финансов Сергей Юльевич Витте. Эрудиция обоих была громадная и блестящая. С. Ю. Витте по некоторым (7) вопросам совершенно склонился к доводам финляндцев, но тем не менее между ними оставалось весьма существенное различие, о котором можно судить по главным положениям той записки, которая была подана им до заседания Государственного Совета и впоследствии воспроизведена в заграничной печати. Соображения министра финансов сопровождались пояснениями столь исключительного свойства, что обратили на себя общее внимание и вызвали сильные возражения со стороны А. Н. Куропаткина, Н. И. Бобрикова и B. К. Плеве.

С. Ю. Витте находил нежелательным назначение финнов на службу в русские войска между прочим и потому, что, по его мнению, финские солдаты будут возвращаться с неприязненными чувствами к России, и при таком условии, прекрасно обученный их запас может не встать в минуту осложнений на нашу сторону. «Да и вообще, — говорил министр, — в это время недоразумений нельзя звать финнов в наши войска».

Осуждения, которые в наше время часто высказывались по поводу дарования Императором Александром I Финляндии особой областной организации, С. Ю. Витте признавал неосновательными однако, в то же время он нашел, что порядок управления, установленный для Финляндии, не во всех своих частях удовлетворяет требованиям и задачам настоящего времени. Наоборот, самостоятельная, несвязанная с общеимперскими интересами жизнь Княжества, несомненно, создала известную отчужденность между русским и финским населением. Что отчужденность существует — в этом, по его мнению, нет сомнения.

В разрешении военного вопроса, продолжал министр финансов, вся политическая его сторона, все рассуждения об основных законах Княжества, о форме его правления и пр. не могут иметь никакого руководящего, а тем более решающего значения, и едва ли правильно, как сделали то военный министр (?) и финляндский сейм, предположения о воинской повинности в Финляндии переносить на почву конституционных прав этой страны и истории их возникновения. За Финляндией С. Ю. Витте признавал не права, а только льготы, с которыми предлагал обходиться бережно.

Развивая мысль о том, что ни одна окраина не стоила России так дешево, как Финляндия, С. Ю. Витте прибег к весьма оригинальному, но и совершенно неправильному приему. Он подсчитал, что восстание Польши в 1831 г. стоило казне свыше 185 млн. руб., а восстание 1863 г. — более 150 млн. Во что обошлось замирение Кавказа ему не удалось установить. На Туркестан израсходовано с 1869 по 1896 г. около 135 млн. руб. «Имея эти факты перед глазами, министр финансов находит затруднительным утверждать, что Финляндия процветает за счет России». Указанные явления везде ненормальны и исключительны, а потому брать их, как и вообще всякие несчастные случаи и бедствия, в роде голодовок или наводнений, за основу доказательств, во что обходятся государству некоторые ее части, совершенно невозможно. Нельзя также по темпераменту народа сопоставлять Кавказ или Польшу с Финляндией.

В дальнейших своих рассуждениях С. Ю. Витте настаивал на том, что «в новом уставе вполне точно должна быть проведена мысль, что финляндская армия существует не для защиты одной только Финляндии, а для защиты общего отечества России». Подобного «общего отечества» финляндцы, как известно, не признают. Не примирились бы они также и с тем положением министра финансов, что русская самодержавная власть имеет право в отношении Финляндии принять все те меры, которые она признает необходимыми и полезными, и что «не финляндское законодательство определяет границы компетенции русской государственной власти, а наоборот, русское законодательство, как суверенное, определяет компетенцию финляндских учреждений».

«О государственно-правовом вопросе министром финансов употреблены, по мнению иностранной газеты, такие выражения, которые удивительно не вяжутся с остальным содержанием его записки». С. Ю. Витте, как говорит «Politiken», просмотрел, что зерно всего финляндского военного вопроса конституционного свойства. Замечание глубоко верное, ибо земские чины (в 1899 г.) заявили решительный протест против тех, которые не признают Финляндии конституционным государством; все их заключение было проникнуто «оппозиционным духом» единственно вследствие желания русского правительства исключить из устава всю политическую тенденцию.

Во время прений в Государственном Совете, С. Ю. Витте высказался за справедливость введения известных требований по русскому языку, за назначение в финские войска русских офицеров и унтер-офицеров, так как подобные меры ведут к единению. Он избегал всяких резкостей в реформе и предлагал соблюдать интересы народа, а не политиканов. Не ценя внешнего объединения и «механической справедливости», он говорил, что надо начинать с культурных и экономических мероприятий.

Вообще Государственный Совет чрезвычайно внимательно отнесся к интересам финнов, не желая, чтобы первый его законопроект произвел тяжелое впечатление. Члены Совета видели, что «Финляндия в анархии», что власти в ней парализованы, что она в некоторых отношениях шла по пути, нежелательному для России. Но в то же время они приняли во внимание, что Финляндия не давала поводов к политическим недоразумениям. Они не хотели «смущать души финна»: желали сохранить в нем сознание, что ему легче с нами, чем было со шведами; желали сохранить самоуправление Великого Княжества и пр. Часть членов Совета высказалась против «автономического» положения финских войск; находила необходимым идти к выполнению «политической программы», протестовала против всяких «договорных статей» и т. п. Н. И. Бобриков говорил, между прочим, о «духовном слитии», о сохранении местных особенностей, о последовательности в реформах и т. д., вотируя, конечно, за проект военного министра, с незначительными исправлениями. Один из членов Государственного Совета напомнил, что военные реформы помогли объединению Франции и Германии, другой — указал, что «престол» есть, в сущности, государство, третий — дополнил, что и «отечество» также государство, а под родиной надо понимать уже нечто иное.

По окончании рассмотрения проекта устава о воинской повинности в Государственном Совете, сенатор Бергбом заявил, что в целях успешного проведения военной реформы было бы весьма желательно, чтобы новые законоположения о воинской повинности проводились в порядке, соответствующем установившемуся в Финляндии правовому взгляду. Почему ему казалось соответственным уважить законопроект земских чинов. Члены Государственного Совета, и прежде всех С. Ю. Витте, заметили, что заявление г. Бергбома не согласуется с их взглядами. «Вводя некоторые изменения в проект военного министерства, они не задавались целью приблизить его непременно к проекту сейма в виду существующих в Финляндии правовых воззрений. Напротив, неоднократно было заявлено, что все постановления, содержащиеся в действующем финляндском уставе или редактированные вновь сеймом, которые имеют политическую тенденцию или служат лишь к обособлению финских частей войск, должны быть устранены. Единственным основанием к принятию разных отступлений от русского устава послужила необходимость избегнуть напрасного отягощения населения финляндской окраины. В общем отступления эти далеко не столь значительны, чтобы считать проектированный устав более близким к финляндскому уставу, нежели к русскому. Совершенно наоборот, в проекте много коренных различий с финляндским уставом»...

Газеты спешили разнести по свету обрывки донесшихся до них сведений. Иностранная печать, после первых же дней заседания Государственного Совета, стала давать отчеты о ходе дела и гадать о конечном его результате. Финляндские корреспонденты пробовали, при посредстве могучего рычага печатного слова, дать делу желательный для них оборот.

Наиболее старались в пользу финляндцев повременные издания Швеции, которые «из самого достоверного источника» сообщали «радостные слухи из Петербурга» и доводили до всеобщего сведения, что проект военного министерства отвергнут Государственным Советом. При этом успех приписывался адресам и депутациям, которые хотя и были встречены повсюду закрытыми дверями, произвели однако известное воздействие. Особенно утешительным для шведов являлось сознание, что в таком учреждении, как русский Государственный Совет, существует столь сильная оппозиция против «злейших врагов Финляндии»...

Не молчали и русские газеты, стоявшие на страже финляндских интересов, они также сочли приятным долгом «констатировать», что решение Государственного Совета внесло полное умиротворение в настроение финляндских подданных. Особенное рвение нежданно проявил «Гражданин», сохранявший вообще молчание по финляндскому вопросу. Статьи его имели странный характер и в обществе говорили, что они «инспирированы», ибо появлялись накануне решающих заседаний Государственного Совета и под бандеролью доставлялись влиятельным лицам. По сведениям этой газеты оказывалось, что «никто из финнов не эмигрирует из-за политических реформ, а исключительно из суеверного страха угрожающей народу воинской повинности». В русских требованиях газета видела одно только настойчивое желание «триумфа» национального принципа, так как от пребывания финских войск «с расстроенными желудками» в Тамбовской губернии ни Россия, ни русская армия ничего не могла выиграть. Желая возможно ярче, осветить верноподданность финляндцев, «Гражданин» не затруднился сочинить целые рассказы, кои он выдавал за исторические события. «В 1854 г., когда союзная эскадра вошла в Финский залив, с намерением идти на Кронштадт, английский адмирал приказал забирать с финляндских берегов лоцманов и требовал, чтобы они вели эскадру по Финскому заливу. Ни один из лоцманов ни за деньги, ни под угрозами смерти не согласился исполнить требования английского адмирала, и до 20 этих лоцманов поплатились жизнью за верность Русскому царю». На деле, как известно, финляндские лоцманы в значительном числе служили нашим врагам.

Государственный Совет высказал свое мнение и все после того с напряженным нетерпением ожидали Царского слова. Оно не заставило себя долго ждать. Манифест появился уже 29 июня 1901 г. — Высочайшее решение представило выдающийся интерес. Было объявлено, что «положение Вел. Кн. Финляндского в составе Российской Империи налагает на его население долг участвовать в защите Престола и Отечества, подчиняясь наряду со всеми нашими верноподданными узаконениям, единство Русской Армии обеспечивающим». Армейские финские войсковые части подчинены военному министру и командующему войсками финляндского военного округа. — Устав о воинской повинности 1878 г. со всеми к нему дополнениями был отменен, а взамен его утвержден новый.

Чтобы облегчить переход к новому порядку, повелено было упразднить финляндские стрелковые батальоны. На мысли об упразднении финских войск Н. И. Бобриков лично остановился прочно еще в то время, когда сейм не закончил рассмотрения устава о воинской повинности. Уже в ноябре 1899 г. он писал: «Следя за движением местной жизни, не могу не приходить к заключению о вреде особого существования финского войска». Местная жизнь приходила в брожение и это обстоятельство побуждало особенно серьезно подумать о финском войске. «При таких условиях, — писал H. И. Бобриков в частном письме к B. К. Плеве, — лучше это войско вовсе распустить и воинскую личную повинность заменить денежной, пока край будет в современном положении. Войска эти конечно влияют на политику и поддерживают преступные финляндские затеи»...

Отдельная записка, с перечнем тех последствий, кои ожидались от подобной реформы, была у H. И. Бобрикова разработана уже в апреле 1900 г. При осмотре бумаг Николая Ивановича после его трагической кончины, в его письменном столе найдена была подобная же записка, озаглавленная «Соображения, вызывающие упразднение особых финских войск» и помеченная 29 марта 1901 года. За упразднение финских войск, по его мнению, говорили следующие факты и основания:

— Особые финские войска, по своей малочисленности, не могут иметь для России существенного значения.

— Войска эти усвоили, благодаря школе и местной печати, превратные понятия об «отдельном финляндском престоле» — «особом отечестве» — «особой присяге» — «финляндском подданстве» и обязанности «защиты только своей родины».

— Среди финляндцев заметно сочувствие к Швеции, в виду единства языка и религии.

— Несмотря на принимаемые меры, до сих пор не удалось вкоренить сознания братства по оружию и сплоченности между финскими и русскими войсками.

— Финляндский вопрос лишится своей остроты; положен будет конец многим недоразумениям и ослабится та враждебность, с какой население, следуя дерзкому поведению сейма, встретило применение нового устава о воинской повинности, независимо от степени устанавливаемых им льгот и облегчений.

— Ослабеет эмиграция из края, если только некоторое ее усиление в последние годы в действительности есть результат опасений применения нового устава.

— Облегчится возможность беспрепятственного проведения финнов чрез ряды русских войск.

— Устранена будет необходимость специальной подготовки офицеров для особых финских войск, а преобразование финляндского кадетского корпуса в русское учебное заведение последует само собою.

— Финляндское «государство» лишится своей «армии», являющейся ныне, вместе с особыми таможней и монетой, существенным подспорьем, как для ложного учения, распространенного о политическом положении Великого Княжества, так и для руководителей местного сепаратизма, черпающих известную уверенность и смелость в наличности финской вооруженной силы.

— Упразднение финских войск соответствовало бы духу времени и положению, занятому Россией в вопросе о разоружении, в виду того, что европейская и финляндская печать связывали вопрос об уравнении воинской тягости в Финляндии с такой же в Империи с мирной конференцией в Гааге.

— В виду явного противодействия представителей народа Монаршей воле, упразднением финских войск была бы проявлена Державная власть в подобающей ей силе и мощи, и

— Своевременным упразднением обособленных финских войск предотвратятся возможные осложнения на этой окраине.

Далее в той же записке говорилось: «Когда впоследствии поднимется в Финляндии новое поколение, — возросшее под благодетельным воздействием объединительных начал, вне задорной обособленности и зловредного господства в стране шведской партии, — явится возможность распространения на Великое Княжество имперского устава о воинской повинности в его полном объеме. Представителями финских войск, могли бы оставаться лейб-гвардии 3-й финский стрелковый батальон и финский драгунский полк.

«Финансовые сбережения от упраздненных войск, по всей справедливости, должны бы поступить в Государственное Казначейство, с выделением их части на усиление фонда для наделения землею безземельных».

«История указывает уже на подобное же сокращение финских войск. Таким образом Высочайшим Манифестом Императора Александра I от 15 (27) Марта 1810 года было установлено не требовать на действительную службу финских войск «пока обстоятельства это позволяют и пока благосостояние края не изгладит следов войны». Высочайшим объявлением от 25-го октября 1867 года (за № 24), Императором Александром II было повелено: «в видах достижения требуемого обстоятельствами сбережения в росписи ординарных расходов края, финские стрелковые батальоны впредь до времени упразднить». Сбережения этих последних разрешено было обратить на уплату процентов и на постепенное погашение займа, необходимого для постройки Петербургско-Гельсингфорсской железной дороги. Население Финляндии приняло бы настоящую Монаршую волю, очевидно, как великую для себя Царскую милость. Со стороны местного законодательства к осуществлению высказанного предположения препятствий не встречается».

Мысль об упразднении финских войск возникала тогда у разных лиц. Когда устав о воинской повинности рассматривался в Государственном Совете, то один из членов его (ген.-л. кн. Вяземский) высказался о пользе такой реформы, но председатель соединенного присутствия отклонил дальнейшее ее обсуждение, в виду того, что от Государственного Совета требовалось тогда мнение по уставу о воинской повинности, а не проекта расформирования финских батальонов. На мысли об упразднении финских войск остановился также и гр. П. П. Игнатьев, составивший по этому вопросу особую записку.

Из дневника H. И. Бобрикова видно, что 9 июня 1901 г. состоялось заседание Особого Совещания, в котором все члены его — Вел. Кн. Михаил Николаевич, ген.-адъют. П. С. Банковский, ген.-губ. Н. И. Бобриков, военный министр А. Н. Куропаткин, министр внутренних дел Д. С. Сипягин и министр статс-секретарь Вел. Кн. Финляндского B. К. Плеве — единогласно признали желательным упразднение финских войск. Егермейстер Сипягин предлагал вместе с тем распространить целиком устав о воинской повинности Империи на Финляндию. Бывший военный министр П. С. Вапновский, высказавшись за упразднение, прибавил, что в Бозе почивающему Императору Александру III было известно о проникновении в ряды финских войск тенденций местного сепаратизма.

Государь Император, взвесив мнения сейма, Государственного Совета и Особого Совещания и сопоставив их с истинным положением Финляндии, признал, что лучшим и простейшим решением вопроса было упразднение финского войска, путем постепенного расформирования восьми армейских батальонов, а потому и соизволил повелеть генерал-губернатору Бобрикову, совместно с министром статс-секретарем Плеве, составить в этом смысле проект узаконения, которое 29 июня и удостоился Высочайшего утверждения.

Решение Государя Императора по упразднению финских войск явилось, по определению B. К. Плеве, высокомудрым и особенно своевременным. Финляндия имела под ружьем 5600 чел. и из-за этой горсти воинов нужно было держать особый штаб, кригс-комиссариат, отдельную экспедицию при сенате, докладчиков и целый кадетский корпус. Финские войска защитить своего края не в состоянии были; оборонять России, совместно с армией Империи, они не признавали себя обязанными. Какая же польза от подобных воинских частей? А между тем они внесли в отношения Финляндии и России немалую неурядицу, вызывая взаимные неудовольствия и задевая нашу национальную гордость тем, что ряды их были закрыты для русских людей.

В ознаменование дня подписания сего «государственного акта», от которого и B. К. Плеве, и Н. И. Бобриков ожидали большой пользы общегосударственному интересу, положено было построить в Выборге военный собор в память Великого Петра, на том месте, где он 14 Июня 1710 г. молился по взятии этой крепости. Государь Император милостиво соизволил пожертвовать на первый камень собора 5 тыс. р. — Тогда же положено было составить правдивую историю Финляндии на русском языке «со времени покорения ее части Петром I и до настоящих дней».

«Сегодня состоялось Высочайшее решение по вопросу о воинской повинности в Финляндии. Народ будет блаженствовать, страна богатеть, а крамольники возмущаться», писал генерал-губернатор своему помощнику.

Многие «от всего сердца» поздравили H. И. Бобрикова с разрешением вопроса о воинской повинности в Финляндии, в смысле русских интересов и «с ограждением безопасности нашего отечества на его северо-западной границе от возможных опасных случайностей. Много труда и энергии, — значится в одном письме к нему, — положили вы к достижению цели и к радикальному исправлению ошибки, сделанной в 1878 г., но и великое же скажут вам спасибо все истинно русские люди за совершившееся ныне историческое событие. Мы, ваши русские сослуживцы, осенили себя крестом, прочтя Царский Манифест и с чувством глубокого уважения в сердце помянули вашу трудную и плодотворную деятельность на Финляндской окраине».

«Манифест и устав произвели в Красном Селе восторженное впечатление», — писал несколько позже Н. И. Бобриков министру статс-секретарю.

В одном частном письме, содержание которого было сообщено Н. И. Бобрикову, говорилось: «Решение вопроса о воинской повинности превзошло мои ожидания; я прямо в восторге и есть от чего: с одного взмаха финского войска не существует и вообще политическая, принципиальная сторона вопроса решена в пользу русского дела и достоинства России. Манифест я прочел чуть ли не десяток раз и с каждым разом испытывал все большее и большее удовольствие: он кратко и ясно заменил собой весьма обширный проект об управлении финскими войсками».

Упразднение финских войск было произведено замечательно скоро и стройно; вполне, как говорят, «по-военному». По прошествии восьми месяцев их более не существовало. Такую работу мог произвести только Н. И. Бобриков, в совершенстве знакомый с техникой военной администрации. В исполнении этой стороны дела он явился своего рода Рубинштейном.

«Усиленные заботы меня однако же не отягощают, признавался Бобриков, так как от упразднения «финской армии» я ожидаю благих для Финляндии последствий в будущем».

10 Июня 1903 г. упразднены финляндский кригс-комиссариат и милиционная экспедиция сената.

5 Июля 1903 г. последовало упразднение Кадетского Корпуса. Финляндская печать не выразила сожаления, в виду того, что преобразованный корпус не отвечал уже более местным пожеланиям и их практическим требованиям. «Фридрихсгамский корпус — это дорого стоившее учебное заведение — давно перестал удовлетворять финляндцев, признавался Снелльман. Не все окончившие в нем курс получали места на родине и, следовательно, не все «употреблялись на ее пользу». Они поступали в русские войска, а на склоне лет «назначались на высшие посты в крае, когда они сделались уже чужды финским интересам и порядкам, а смотрели на свои должности, как на синекуры».

Реформа осуществлена была быстро, по она не обошлась без протеста, побудившего военное министерство упразднить еще одну часть, которую положено было первоначально сохранить, а именно финский драгунский полк.

Исследовать драгунское дело послан был помощник командующего войсками, ген. H. Н. Шипов (бывший кавалерист). Дознание выяснило, что большинство офицеров просило об увольнении по одной и той же формуле: «обстоятельства лишают возможности продолжать службу». Они признавали невозможным продолжать службу в виду того, что «генерал-губернатор оскорбил полк в лице его командира, сделав полковнику Шауману резкое замечание об отсутствии в полку внутреннего порядка». Офицеры обиделись затем также на то, что генерал-губернатор, говоря о предстоящей присяге новобранцев, высказал, что его приказание есть закон и тем, как бы игнорировал финляндские законы и постановление сената! Никто из офицеров лично не слыхал ни разговора генерал-губернатора с командиром полка, ни его приказания, а все суждения обоснованы были единственно на словах полк. Шаумана.

Истинную причину печальной истории надо искать в общем брожении умов в крае, в неудовольствии упразднением финских стрелковых батальонов и в надежде, которую лелеяли протестовавшие офицеры, что дело о драгунах дойдет до сведения Его Величества и послужит к увольнению генерал-губернатора.

Часть иностранной печати, вообще относившейся сочувственно к финляндцам, на этот раз выразила им свой укор. «Можно относиться с полной симпатией к финнам, борющимся за свою национальную самобытность, но всякий честный солдат должен согласиться, что обстоятельства, обнаружившиеся в течении последних недель, в неупраздненных еще финских воинских частях, не совместимы с понятием о здоровом военном быте. Эти обстоятельства требуют энергичного, быстрого воздействия, если не желательно, чтобы пошатнулись устои, на которых должно держаться всякое войско, т. е. дисциплина... Открытое опубликование в русских газетах различных происшедших инцидентов свидетельствует, что у русских в данном случае совесть чиста, ибо в противном случае все это происшествие сумели бы замолчать».

Но в большинстве случаев распоряжения по военной части вызывали на Западе по адресу нашего правительства выражения недовольства. Негодовали даже англичане и именно на то, что финн будет оторван от своего дома и от своей страны, отбывая повинность где-нибудь за тысячи миль от Финляндии. Англичане как будто забыли, что войска британской империи разбросаны по всему свету.

«... Мне доставлено, писал B. К. Плеве генерал-губернатору, большое количество вырезок из иностранных газет по военному закону. Изучая их, сильно приходишь к заключению, что решение получилось правильное, очень уже им огорчены наши исконные недруги».

Вскоре по упразднении местных батальонов, в «Финляндской газете» появилась очень обширная статья, принадлежавшая перу вполне интеллигентного финляндца («Финского Поселянина»), который не раз до того времени высказывался по текущим событиям. Он коснулся серьезного вопроса о том, в каком духе и направлении велось воспитание финского войска, а потому его голос заслуживает быть выслушанным.

Местные политиканы и «государственники» остались крайне недовольны расформированием войск. Почему? Да потому, отвечает «Поселянин», что они с самого начала сформирования финского войска возлагали твердые надежды на его «патриотизм» — патриотизм не в общеимперском смысле, а в здешнем, шведском. Они, несомненно, рассчитывали, что при содействии этой армии, достигнут впоследствии осуществления своих преступных, сепаратистских тайных замыслов». С упразднением войск — «из их рук ускользнуло главное средство»... «К шведско-финской господской среде, — продолжает Поселянин, — я внимательно приглядывался и прислушивался не менее тридцати лет и с самого начала, задолго до кончины Благодетеля Финляндии Императора Александра II, я, к величайшему своему удивлению, очень часто замечал, что местные чиновники и господа шведы питают и даже высказывают чувства, далеко не похожие на искреннюю верноподданность своему Государю и его Империи. Такое ненормальное явление постоянно бросалось в глаза».

«Много приходилось мне толковать и с солдатиками, служащими, запасными и отставными. И вот в итоге... у меня выработалось твердое убеждение, что финская «армия» воспитывалась в таком направлении, что случись, — чего Боже сохрани, — война у России с англичанами или немцами, финские солдаты (не все, конечно) пожалуй, не задумались бы, особенно в последние годы, изменить своему русскому правительству и по первому знаку шведоманских вожаков сепаратистов направить оружие против русских, живущих в Финляндии, а может быть и против православных финнов». «Провинциальные политиканы и во времена Александра II, не только в частных разговорах, но и в публичных речах, дозволяли себе проводить такие, например, мысли, что финскому войску предстоит в будущем выполнить большую задачу — завоевать своему отечеству полную независимость и свободу», что «на финских солдат обращены взоры всего финского народа, который ждет от них исполнения священных заветов наших предков». В таком смысле, — как утверждает «Финский Поселянин», — произносились речи в г. Нейшлоте, куда ежегодно съезжались финляндцы 29 июня н. ст., праздновать память шведского военачальника Олафа (основателя замка Олофсборга). «На башне Олофсборга целые сутки развевался тогда огромный белый флаг с финляндским гербом. Такой флаг был вывешен и в 1902 году, удостоверяет Поселянин. На этот раз белое полотнище флага, от конца до герба было разорвано, как я после узнал, нарочно, в знак того, что последним русским законом нарушена целость основных законов края.

Нейшлотская газета «Savonlinna» не раз касалась вопроса о войске. Вот что она писала в 1899 г., в ответ так Сказать на Царский Манифест: «Финское войско, обещавшее под присягой стоять плотью и кровью за свое отечество — Финляндию и за основные законы, должно быть готово на все крайности»; «если нам, по примеру предков наших, придется с оружием в руках защищать наши права, то мы должны иметь в виду надежду, что не останемся в борьбе одинокими, что за нас, слабых, вступятся сочувствующие нам державы, Англия и Швеция».

«Нередко, — продолжает все тот же финн, — приходилось мне самому слышать от финского солдата-лютеранина, особенно в последние годы, что «если, мол, Англия, Германия или Швеция начнут войну с Россией, то и финские солдаты пойдут против России». «Настанет время, заявлял другой финский солдат, когда финские войска станут воевать против России». Поселянин, как разумный человек, понимал, что подобные заявления — неуместное хвастовство. Но тем не менее он не без основания придает ему серьезное значение. «Очевидно. — говорит он, — финские солдаты воспитывались не в государственном русском духе, а в духе местного шведского «патриотизма». Если дело действительно обстояло так, как описал «Поселянин», то в этом воспитании — все зло. Всем известно, что дело не в ружейных приемах, «шагистике» или гимнастике, а в том духе, которыми проникнуты воины. — В Финляндии-же, по словам автора, солдаты были сбиты с толку своими наставниками и руководителями. «Правду сказать, — признавался «Поселянину» один из финских нижних чинов, — мы и сами хорошо не знаем, кому служим — нашему ли Государю Императору или финляндскому сенату, России или Финляндии. Присягу мы принимали на верность Государю и отечеству, и сами думаем, что служим Государю, ибо вся наша Финляндия под Русским Императором находится и составляет русскую провинцию, — а толкуют нам обо всем этом совсем иначе. Нам говорят, что над Финляндией нет Царя, а есть только Великий Князь, что самое главное наше правительство есть финляндский сенат, который один или вместе с сеймом издает здешние законы, что все мы, финляндские подданные, потому и военную службу несем в Финляндии, а не в России, должны знать одно только свое отечество... Музыка в финских войсках часто играет «Наш край», «Бьернеборгский марш», а русского ничего».

Мы заставили здесь говорить финна, оставляя все приведенное на его ответственности, так как, быть может, единичным фактам и заявлениям он придал несколько распространительное толкование.

Финляндия все более и более охватывалась смутой, которая стала сказываться уличными движениями значительных размеров. Агитаторы пытались привлечь на свою сторону русские войска, разбрасывая среди них воззвания; естественно, что они не остановили бы без своего воздействия финские батальоны, среди которых пустили уже ростки воззрения местных «государственников».

4 и 5 апреля 1902 г. в Гельсингфорсе произошли весьма значительные уличные беспорядки. В помощь полиции вызваны были финские гвардейские стрелки и толпа кричала им «элякёёп». Внимательный ко всяким явлениям местной жизни, Н. И. Бобриков тогда же признал, что эти беспорядки еще раз показали «всю необходимость упразднения финских войск». Очевидно, под влиянием виденного и пережитого Н. И. Бобриков писал: «... для наших интересов было бы великим благом вывод здешних финских войск за пределы Финляндии». Видимо он опасался, чтобы войска не замутили «и без того мутную воду».

Прошло еще два года и пламя войны вспыхнуло на Дальнем Востоке. «Война, если бы состоялась, — писал Николай Иванович 17 января 1904 г., — не ухудшит финляндских дел до такой степени, как вы это рисуете. Гвозди вбиты крепко». «Не смотря на войну, я не намерен менять системы управления», продолжал он свои мысли в другом письме (26 января 1904 г.). «Благодарение Богу, что нет финских войск» (3 февраля 1904 г.). «Вдумываясь в обстановку, всякий истинно русский человек должен признать всю важность и необходимость упразднения финских войск»... (8 февраля 1904 г.). В самом начале войны Н. И. Бобриков писал к B. К. Плеве (12 февр. 1904 г.): «С упразднением финских войск, Святая Русь охранена от опасных в Финляндии осложнений».

Приведенные факты подтверждают, что Высочайший манифест 29 июня 1901 г. явился особенно своевременно. Акт этот исключительной важности; кроме того, в свое время он знаменовал собой определенный поворот русской политики в Финляндии, свидетельствовал о росте русского государственного самосознания и являлся большим шагом, в деле упорядочения наших политических отношений к этой окраине Империи.

III. Манифест 3 февраля 1899 г.

В период сессии чрезвычайного сейма 1899 г., рассматривавшего устав о воинской повинности, состоялось опубликование очень важного нового положения (от 3 февраля 1899 г.) о порядке издания общегосударственных законов, то есть таких законов, которые имеют отношение, как к России, так и к Финляндии. Проект нового узаконения был выработан в Петербурге сперва Особым Совещанием д. т. с. H. X. Бунге (1893 г.), а затем Особым Совещанием, под председательством Великого Князя Михаила Николаевича, которое усмотрело, что некоторые вопросы Финляндии, тесно связанные с общеимперскими потребностями, оставались без законодательного определения и было бы несовместно с интересами и достоинством Империи разрешать их исключительно действием органов Великого Княжества. В виду этого, выработали правила для единообразного их направления, причем были приняты во внимание интересы Империи и привилегии Великого Княжества Финляндского. Проекты новых общегосударственных законов предписано направлять, в надлежащих случаях, через сейм, а затем через Государственный Совет, где представителями интересов Финляндии должны являться генерал-губернатор края, министр статс-секретарь и те сенаторы, кои, по Высочайшему избранию, будут особо для того назначаемы. Вопрос о том, какие предметы, по общему течению дел управления, подлежат отнесению к общегосударственным, решается по каждому данному случаю Государем Императором.

В первоначальном проекте «Основных положений», сопровождавшем манифест 3 февраля, значилось, что в подлежащих случаях по общегосударственным законам будут требовать «постановлений сейма». Генерал-губернатор Н. И. Бобриков предложил заменить выражение «постановление» более правильным выражением «заключение» сейма, в виду того, что со словом «постановление» соединяется представление о законоположении или о решении сравнительно более устойчивом и неизменном. «Постановление» указывает на решение или на результат, явившийся последствием законодательной деятельности. Кроме того, в Финляндии собрание законов края носит название «Постановления Вел. Кн. Финляндского». Предложенную им замену он находил тем более необходимой произвести, что в переводе на шведский язык слово постановление (stadgande, förordning, påbud) будет напоминать о законе или законоположении.

Первым проектом «Основных положений» требовалось, чтобы новые законы общеимперского характера вносились в Государственный Совет за подписью министра Империи и министра статс-секретаря Финляндии. Такое требование Н. И. Бобриков нашел неосновательным. «Министру статс-секретарю нет надобности, говорил он, вместе с министром Империи, подписывать вносимого в Государственный Совет законопроекта. Установление такого требования могло бы породить неправильное представление о положении министра статс-секретаря в общем административном строе Финляндии. Он носит название «министра», но ни по своей должности, ни по кругу своих обязанностей и прав он не приравнивается к министру Империи... Никакое ведомство в управлении края ему не подчинено».

Поправки Н. И. Бобрикова были приняты и в окончательной редакции «Основных положений» указанные им места изменены.

Сенат, сейм, печать — все пришло в движение в Финляндии, едва новое правило было опубликовано. Все запротестовали... Сенат не хотел сперва даже публиковать закона. Сенаторы, а затем и земские чины, самовольно вошли в его оценку и послали свои депутации в Петербург доказывать, что закон неправильно издан и им нарушены права сейма.

Притязания финляндцев в этом деле трудно постигаются.

По новому закону 3 февраля 1899 г. сейму дано право представлять свое заключение по общегосударственному вопросу. Этим финляндцы не удовольствовались. Они желали, чтобы от сейма зависело решение этих вопросов. Если склониться к их требованиям, то окажется, что общегосударственные вопросы, равно касающиеся, как великой России, так и малой части ее — Финляндии, будут поставлены в главную зависимость от земских чинов окраины (и даже от одного ее сословия). Мало того, финляндский сейм будет решать общегосударственные вопросы, а за высшим учреждением Империи — Государственным Советом — останется право давать по ним только свои заключения!

Сейм никогда не имел права участия в установлении существа отношений между Россией и Финляндией. Если допустить его к решению общегосударственных вопросов, то компетенция его расширилась бы и вопрос о сущности государственной связи между коренной Россией и Финляндией встал бы в зависимость от соглашения или несоглашения земских чинов. Ясно, что притязания финляндцев в данном случае простерлись слишком далеко.

Затем, они хотят, чтобы причисление или отнесение того или иного предмета к разряду общегосударственных не зависело от воли Монарха, а было заранее установлено, в виде особого перечня.

В тех совещаниях, в которых производилась разработка закона 3 февраля, обращено было внимание на переименование предметов общегосударственного значения. Но как в Совещании д. т. с. H. X. Бунге, так и в Особом Совещании Вел. Кн. Михаила Николаевича, проект перечня был отвергнут и не голословно, а после сделанной попытки его установления. Представители Финляндии в Совещании H. X. Бунге составили перечень, но оказалось, что в него не ввели тогда вопросов таможенного, почтового, телеграфного и др. Совещание Вел. Кн. Михаила Николаевича, пересмотрев тот же вопрос, заявило: «Перечисление предметов означенных законоположений не привело бы к намеченной цели. Как бы ни был полно составлен перечень таких предметов, постоянно развивающаяся жизнь всех частей Государства Российского может выдвинуть ряд вопросов, имеющих характер дел общих для всего государства. Отсутствие надлежащих о них указаний в перечне несомненно вызовет недоразумения; могут вновь возникнуть сомнения относительно порядка издания узаконений в разрешение неупомянутых в перечне общегосударственных вопросов. Сомнения эти неизбежно повлекут за собой важные неудобства. Между тем к устранению оных главнейше направлен законодательный акт, начертание коего волею Государя Императора возложено на Совещание».

Эта мотивировка ни сенатом, ни сеймом не была опровергнута.

Мудрость Манифеста 3 февраля заключается именно в словах: «оставляя в силе существующие правила об издании местных узаконений, исключительно до нужд Финляндского края относящихся, Мы почли необходимым предоставить Нашему усмотрению ближайшее указание предметов общеимперского законодательства».

Особое Совещание Великого Князя Михаила Николаевича не без оснований признало «наиболее правильным установить, чтобы вопросы о применении вновь учреждаемого общего порядка законодательства к отдельным случаям получали разрешение по непосредственному повелению Государя Императора, так как только велениями Верховной Власти может быть устанавливаемо согласное с государственными пользами и справедливостью сочетание общегосударственных интересов с местными». С этим мотивом необходимо было считаться. Сенат же и сейм обошли его также молчанием.

Таким образом история вопроса устанавливает, что требование перечня ничем серьезным не вызывалось, а главное едва ли возможно его исполнение, так как грань между государственными и местными вопросами не поддается точному определению. Сегодня известный вопрос — местный, а впоследствии он в состоянии разрастись до размера общегосударственного.

Кроме того, как указал проф. Н. Д. Сергеевский, у нас несколько законодательных порядков: собственно имперское, осуществляемое непосредственно Государем при содействии Государственного Совета; административное, направляемое через комитет министров; церковное, военное, финляндское сеймовое, финляндское административное и общегосударственное, установленное манифестом 3 февраля. Эти условия также крайне осложняют исполнение желания финляндцев.

В законодательстве Западной Европы — продолжает проф. Сергеевский — имеются перечни, разграничивающие общее и местное законодательство, но в таких случаях перечнем определяется сфера действия местного законодательства, а все не введенное в сей перечень признается общегосударственным. В Австрии компетенция местных ландтагов определена именно указанным порядком. Финляндское предложение ведет к обратному, а потому общеимперское низводится им на степень изъятия из местного. Иначе говоря, самое предложение заключает уже в себе нечто ненормальное и домогательство перечня можно объяснить только желанием получить новую гарантию финляндской обособленности и прочнее ограничить Верховную Власть. В таком случае — заключает профессор — перечень представляется не только «неправильным по существу, но и вредным и опасным для России».

Начиная с прошлого царствования, на Финляндской окраине последовательно проводится политика сближения или «теснейшего единения». Высочайшие манифесты и рескрипты последних лет полны повторений этого требования. Составление же перечня предметов общегосударственного законодательства неизбежно подчеркнет особое положение Финляндии, как страны определенно размежевавшейся с Россией в известной области и закрепившей это особым законодательным актом. Такое выделение Финляндии из состава России будет противоречить всей объединительной политике двух последних царствований. Финляндия достаточно уже обособлена и умножать межимежду нею и остальной Россией генерал-губернатор Бобриков полагал особенно нежелательным.

Наконец, он помнил, что в Высочайшем рескрипте от 8 июня 1899 г., в ответ на прежние подобные домогательства финляндцев, было с высоты Престола изречено обещание, что манифест 3-го февраля должен остаться «непоколебимым и впредь».

Вообще Николай Иванович Бобриков спокойно и терпеливо пытался разными путями вразумить, что закон 3 февраля 1899 г. ничего, в сущности, нового в себе не заключал, так как лишь улучшил и закрепил существовавший ранее уже порядок, и ничем не уменьшил финляндских прав и власти сейма. Чтобы успокоить взволнованные умы, генерал-губернатор предложил сенату принять соответствующие меры к правильному толкованию манифеста. Сенат отказался. Тогда Николай Иванович сам написал циркуляр, но губернаторы не пожелали ему содействовать, а некоторые магистраты положили циркуляр под сукно.

Пререкания по поводу манифеста 3 февраля продолжались очень долго. В растолковании его значения приняли участие и некоторые западные писатели. Английский публицист Стэд писал: мы, англичане, имея перед собой гладстоновский проект самоуправления для Ирландии, никак уже не можем говорить, что манифест 3-го февраля нарушает основные начала самоуправления. Ирландцы, прибавляет Стэд, признали бы себя счастливыми при порядках, предложенных финляндцам, а последние между тем подняли шум на весь свет о том, что их «конституция» нарушена, и что в Финляндии произведен государственный переворот.

Подобно Стэду в Англии, Герберт Жанвиль Броун в Америке своим сильным словом осуждал недостойное поведение финляндцев. В «The Washington Post» г. Броун выступил с горячей и обстоятельной статьей «Россия и Финляндия». «Я ознакомился с официальными документами, касающимися положения вещей, — пишет он, — и всею силой фактов был принужден прийти к заключению, что Россия действует по отношению к Финляндии совершенно так, как поступили бы Соединенные Штаты по отношению к одной из территорий при тех же обстоятельствах».

Профессор Рем (из Эрлангена) указал на подчиненное положение Финляндии. А из природы подчинения, по его мнению, вытекает, что правитель главного государства по отношению к подчиненной стране пользуется не только правами ее главы, но и полномочиями правителя главного государства. Следовательно, Его Величеству принадлежат не только полномочие по отношению к Финляндии, как Великому Князю, но и как Императору, то есть Правителю Российской Империи. Издавая манифест 3 февраля, Монарх России мог действовать исключительно в качестве Императора, как главы верховного (суверенного) государства, а не Великого Князя Финляндии.

Швед Georges указывал на то, что издания манифеста требовали интересы русского государственного единства и Финляндия, какими бы правами и привилегиями не пользовалась, не может тормозить его. Объединение составляет жизненное условие всякой державы. Кроме того, манифест отнюдь не коснулся внутреннего управления Финляндии.

Прошло четыре года со времени издания манифеста. Стад забыл свой первоначальный отзыв о нем и, в открытом письме на имя B. К. Плеве, поставил издание манифеста в число обвинений, возводимых им на русское правительство. B. К. Плеве ответил Стаду, сказав между прочим: «Основная задача государственной власти — Благо управляемых — может быть достигнуто лишь совместным трудом власти и населения. От участников этой совместной работы требуется, с одной стороны — признание населением обязательности для него общегосударственных целей, а с другой — признание пользы для государства от самодеятельности его составных элементов. Вот почва, на которой должны сойтись в общей работе власть и общественная самодеятельность. Сочетание единой государственности и местной автономии, самодержавия и самоуправления, есть принцип, который следует принимать во внимание при оценке действий русского правительства в Великом Княжестве Финляндском. Манифест 3 февраля 1899 г. служит не отрицанием, а подтверждением указанного руководящего начала нашего государственного управления. Манифест дал сочетание самодержавия и самоуправления без серьезного умаления прав последнего... Манифест не затронул организации ни одного из местных национальных установлений Княжества. Местный уклад Финляндии остается незыблемым... законы, обеспечивающие провинциальную автономию Финляндии, сохраняются».

Первые ходатайства сената по дополнению манифеста 3-го февраля 1899 г. были отклонены. Но затем, когда надлежало произвести некоторые изменения в сеймовом уставе, сенат вновь стал хлопотать о перечне предметов общегосударственного законодательства. — Генерал-губернатор остался при прежнем своем мнении о невозможности составления исчерпывающего перечня и несвоевременности такого проекта, в виду брожения в крае, во время которого агитаторы могли истолковать новое мероприятие, как уступку, свидетельствующую о слабости власти. Министр статс-секретарь не разделил воззрений начальника края и склонен был первоначально даже к тому, чтобы сенат выработал «проект сеймового предложения, определяющего круг дел, кои, относясь к предметам общеимперского законодательства, не подлежат решению земских чинов». Тогда генерал-губернатор стал настаивать на том, чтоб «сенат представил проект перечня общегосударственных законов, как свое собственное мнение», и таким образом не было бы дано никаких обещаний, могущих возбудить неосуществимые надежды. Дело кончилось тем, что испрошено было Высочайшее разрешение предоставить сенату, «не предрешая дальнейшего направления дела», разработать «подробные предположения о делах, имеющих быть отнесенными к общегосударственному законодательству».

После смерти Н. И. Бобрикова была учреждена особая комиссия по разграничению общегосударственного законодательства от местного финляндского. Финляндцы сделают, конечно, все, чтобы при посредстве этой комиссии осуществить свои домогательства, кои должны приблизить их местное самоуправление к государственной самостоятельности. Если будет составлен перечень предметов общегосударственного законодательства и перечень этот станет утверждаться «с согласия» сейма, то впредь с Финляндией придется ведаться, как с отдельным государством, которое будет ставить свои условия Верховной Власти Империи, при желании последней провести тот или иной общегосударственный закон. России придется «входить в соглашение» с финляндским правительством, как с договаривающейся стороною. «Но в каком же государстве, — если только оно не находится накануне своего разложения, — правительство может подчиниться такому своеобразному требованию одной части подданных»?! — спрашивал Ф. П. Еленев.

Установление такого порядка, которого добиваются финляндцы, противоречит истории России, основам ее политического бытия, а из них прежде всего ее государственной нераздельности. Обстоятельства между тем благоприятствуют финляндцам: Россия занята тяжелой войной на Востоке, а внутри Империи видны зловещие признаки разложения и серьезных неурядиц...

Таким образом, манифест 3 февраля 1899 г., изданный в целях объединения Финляндии с Россией, может явиться началом полного их размежевания и разобщения, вследствие того, что финляндские представители действуют энергично и последовательно по строго обдуманной системе, а представители русской политики этой окраины, как говорит тот же Еленев, часто не имеют ни обоснованного плана, ни национального самолюбия.

IV. Улучшение быта русских

В государственной работе на Финляндской окраине, генерал-губернатору приходилось иметь постоянно перед собой две цели: с одной стороны необходимо было направлять все к политическому единению с Империей, а с другой — поднять и поддержать русское дело, которое низведено было до едва заметного фактора в жизни края. Н. И. Бобриков сумел согласовать обе задачи. Интересы Империи и нужды русских людей им никогда не упускались из вида. О финляндцах было кому позаботиться: на страже насущных потребностей финского народа стояли сенат, сейм и длинный ряд учреждений и властей; о русских, заброшенных на эту приморскую окраину, центральные управления Империи особой заботы никогда не проявляли. Единственной охраной русских от полного обезличения служили учебные заведения, да деятельность «Русского благотворительного общества». Русских школ в Финляндии мало, а средства Благотворительного общества незначительны, почему главная надежда русских покоилась на заботах о них генерал-губернатора. Финляндские школы, при дельных педагогах и ревностном отношении их к своему делу, конечно, обезличивала русских питомцев, попадавших в иноплеменную и иноверную ее среду. Н. И. Бобриков понял описанное положение и видел, кроме того, почти полную бесправность людей господствующей национальности, а потому сердечно стал радеть о них. Он любил свою маленькую русскую колонию и знал всех ее членов. Его отношения к ней были иногда трогательны. «В Петербург я собираюсь в конце Пасхи, так как русскую семью оставлять одинокой на святые дни у меня не хватает совести», читаем в его частном письме. За своих он стоял крепко. «Конечно — писал он — эта шайка скорее может съесть меня, чем нового Нюландского губернатора».

В 1893 г., с разрешения генерал-губернатора, в г. Таммерфорсе была открыта русская начальная школа с общежитием. Вскоре после этого, главный финляндский инспектор народных школ пригласил к себе учителя и спросил, кто утвердил открытие школы и предложил председателю дирекции войти в сенат с прошением об открытии.

Подобные обстоятельства побудили генерал-губернатора, совместно с министром народного просвещения, выработать новый законопроект о русских школах в Финляндии. Финляндские власти, особенно министр статс-секретарь, вмешались в дело и включили в проект такие вставки, с которыми представители русских интересов не могли примириться, так как эти вставки могли существенно затруднить учреждение в крае новых учебных заведений, в виду того, что по букве закона открытие их разрешалось только «для детей, проживающих в Финляндии русских уроженцев», а не для детей прочих русских обывателей края; кроме того, закон давал право на учреждение только «средних учебных заведений», а не низших школ, городских училищ и т. п. Вследствие того, что некоторые русские училища получали ничтожную субсидию из финляндских сумм (всего на весь край 1075 руб.), сенату представлялась возможность перевести эти училища в свое ведение. Согласно тому же постановлению Великого Княжества Финляндского (1895 г., № 28), необходимо было сообщать местному сенату об учреждении новых школ и об «общих программах»; а на открытие частных русских учебных заведений необходимо было получать разрешение хозяйственного департамента сената. Таким образом министерство народного просвещения Империи в своих действиях в Финляндии ставилось под известный контроль провинциального административного учреждения.

И. И. Бобриков поднял вопрос о пересмотре сего постановления, с целью поставить русские учебные заведения вне всякой зависимости от финляндских учреждений. Он добился издания по делу новых правил. Министерство по новому закону (1899 г.) входит в соглашение лишь с генерал-губернатором, как представителем русской правительственной власти в крае, сведения же о действиях министерства обязана сообщать сенату канцелярия начальника края.

Чтобы оценить значение нового закона, надо вспомнить, как финляндские власти ранее обходились с русским делом. Из боязни русификации, они уничтожали русские насаждения. Было время, когда в учебных заведениях Сердоболя, Нейшлота и Кексгольма некоторые предметы преподавались на русском языке; было время, когда в Выборгской гимназии имелось русское отделение, а в Гельсингфорсском университете — две кафедры русской словесности. С течением времени все изменилось: русский язык заменился финским, одна кафедра упразднена в 1862 г., по распоряжению финляндского начальства, выборгское отделение было закрыто и т. п., а в восьмидесятых годах основным законом Финляндии православному русскому учителю воспрещено преподавание истории! Если Н. И. Бобриков столь определенно стремился к устранению финляндской руки от русских учебных заведений, то он знал, что делал: уроки прошлого для него не проходили бесследно и с равнодушием властей, допустивших указанные сокращения, он не мог мириться.

На назначение школы он смотрел серьезно. Школы, по собственному выражению Н. И. Бобрикова, являлись на окраине «рассадниками русского просвещения и русских начал, поддержкой православия, а также любви и преданности Царю и России».

Сенат ответил тем, что стал отнимать пособия финской казны от тех школ (Красного села, Кангаспелтовской) с преподаванием на русском языке, кои были освобождены от надзора финляндских властей, несмотря на то, что лица общин, где находились эти школы, числились финляндскими гражданами и исправно несли повинности на земские нужды края. «Я желаю», — писал генерал-губернатор в частном письме, — обратить внимание «на бестактное прекращение сенатом пособия на содержание школ, перешедшим по закону 14 марта 1899 г. в ведомство министерства народного просвещения».

Затем Н. И. Бобриков задумал учредить для русских школ в Финляндии особую дирекцию. Отстаивая свой проект в Государственном Совете, он обрисовал общее положение школьного дела в следующем виде: «До 1899 г. русские школы были в ведении сената и его инспекторов, не знавших русского языка. При генерал-губернаторе был Совещательный Комитет случайного состава и с импровизированной канцелярией.

«С 1899 года сенатская опека прекратилась. С 1901 года стали упраздняться финские войска, уступавшие место русским; стали вводиться в администрацию русские люди; число военных чинов утроилось. Потребность в русских школах возросла и вместе с тем выяснялась несостоятельность Совещательного Комитета. С 1903 года введен в сенат русский язык и население усмотрело в том особую для него в Финляндии важность. Запрос не удовлетворяется особенно в Выборгской губернии, где закон 1883 г. лишил возможности иметь меньшинству в общинах русские школы, вследствие чего православные карелы, по необходимости, постепенно офиниваются. Создалась в Сердоболе учительская семинария взамен русской, — и финские и русские школы стали получать сомнительных учителей.

Число русских школ, с устроенными при них читальнями и публичными библиотеками, растет и будет расти. Явились уже интернаты и частные училища. Мы должны быть во всеоружии и принять их под свой надежный кров. Совещательный Комитет не отвечает своему назначению и требует штатной канцелярии. Нужен для школ отец-командир, который бы весь отдался в Финляндии русскому делу. Во имя государственного сплочения, прошу Государственный Совет не отказать в кредите незначительной суммы, способной дать благие результаты.

На меня возложена задача скрепления окраины с центром. Лучшим средством к тому считаю школу, развитие которой даст мне возможность исполнить настоящую волю Государя путем культурным и гуманным. Школы нуждаются не только в улучшении управления, но и в улучшении самой обстановки, современное положение которой, отличаясь нищетой, не выдерживает никакого сравнения с местными финскими и особенно шведскими школами. Обстоятельства помогли несколько улучшить положение, но этого мало»...

Очевидно, что здесь генерал-губернатор Бобриков подразумевал те отпуска из Государственного Казначейства и финляндских сумм, которые, по его ходатайствам, были значительно увеличены на содержание русских учебных заведений. Высочайшим повелением от 4 (17) Марта 1904 г. определено отпускать из финляндских казенных сумм по 100.000 м. ежегодно на русские училища в крае.

Чтобы поддержать «нравственную связь с родиной, посредством чтения произведений отечественной литературы, начиная с 1901 г. стали в разных городах учреждаться русские библиотеки-читальни. В них надо видеть хорошее средство для поднятия духа и развития самосознания и самообразования среди русских». Благодаря пособию генерал-губернатора, добровольным пожертвованиям и сочувствию печати России, читальни-библиотеки стали развиваться и охотно посещались представителями всех сословий и всех слоев общества, кончая нижними чинами и рабочими.

Очень полезным оказалось также общежитие «Имени А. С. Пушкина», открытое при Гельсингфорсской мужской гимназии и давшее возможность иногородним легче определять своих детей в гимназию, при условии нахождения для них в общежитии удобного пансиона.

«Указанные мероприятия заметно ободрили русское население» и в значительной степени способствовали его сплочению, как значится в генерал-губернаторском отчете.

Еще большее влияние на подъем русского дела оказали те положения, которыми русские люди получили, наконец, право поступления на гражданскую службу и право на приобретение земельной собственности в Финляндии.

Генерал-адъютант Н. И. Бобриков охотно привлекал на разные должности русских людей, но в то же время высказался против легкого перечисления их в финляндское гражданство. Пояснение такого действия находим в письме к министру статс-секретарю: «Давно хотел предупредить вас о причинах, по которым я стал ставить запятые в ходатайствах русских уроженцев о перечислении в финляндское гражданство. Опыт указал мне, что эти изменники наши, достигнув звания финляндского гражданина, становятся в большинстве случаев нашими врагами».

В первое же время пребывания Н. И. Бобрикова в Финляндии совершенно неожиданно открылось гонение на русских коробейников, точильщиков, мороженщиков и других мелких торговцев в разнос. Гонение возникло настолько внезапно и беспричинно, что он выразил даже неудовольствие на одну петербургскую газету, поместившую первую заметку по делу, так как ему сперва представилось, что она впала в крайность и исказила истину. «Извращение фактов не помогает делу, а его портит... К чему преувеличивать факты, когда и без них никто не сомневается в нерасположении финляндской интеллигенции?.. Здесь, повторяю, так много мерзости вообще и злобы против нас, русских, что и действительность говорит сама за себя».

Дело было, конечно, расследовано. Торговцев обвиняли в распространении слухов о переделе земли. Но оказалось, — как это удостоверил между прочим и профессор Гельсингфорсского университета (Сетелэ), — что подобные рассказы зародились еще в восьмидесятых годах и потому не могли вредно отразиться на населении. В коробейниках хотели видеть затем распространителей секретных болезней, но и это обвинение не подтвердилось. Более правдоподобной причиной их преследования надо признать опасение местных газет, видевших в них «шпионов русской власти». В Aftonbladet «один финляндец писал»: за коробейниками стоит «не только генерал-губернатор, но и та тайная сила, которая олицетворяется Славянским Благотворительным Обществом». Эта нелепая выдумка воспроизводится даже в шведской книге, которая имела целью представить новейшую историю Финляндии. Составитель книги говорить, что Славянское Общество образовало особый комитет, для рассмотрения дел, имевших отношение к финляндскому вопросу. «К какому выводу пришел комитет, можно себе представить из того, что вскоре вся Финляндия оказалась наводненной коробейниками, коих главной задачею явилась агитация среди низших слоев общества, направленная на поддержание бобриковской объединительной программы». Верила ли Финляндия подобной несообразности — трудно сказать, хотя современный историк, желая придать вздорной выдумке некоторую правдоподобность, считается с измышлением, как с достоверным фактом, и даже комментирует его, как нечто заслуживающее внимания. Опровергать такую басню о Славянском Обществе перед русским читателем нет, разумеется, никакой надобности: ее ложь для каждого очевидна. Вернее будет заявить, что финляндская печать раздувала историю для нужных ей политических целей. Полиция, сельская администрация и помещики проявили немало жестокости, отказывая коробейникам в ночлеге, в продаже пищи и т. п. У них отнимали товары, их штрафовали, сажали в тюрьмы, подвергали побоям и даже наложению оков. Гонение затеяно было всесильным и озлобленным кагалом агитаторов, по ненависти к русским и из желания отделаться от единственных русских свидетелей предосудительной своей деятельности среди населения в самых глухих уголках Финляндии.

Народ трудно было поднять против неповинных торговцев, с которыми у него в течении столетий установились хорошие отношения, получившие отражение в яркой и симпатичной картине, вставленной поэтом Финляндии в его поэму «Стрелки лосей» (Elgskyttarne), которая, по отзыву ее критиков, «списана с натуры», ибо муза поэта «входила в гостеприимные жилища», «мчалась на лыжах по снежной поверхности» и т. п., всюду верно воспроизводя в своих речах виденное и слышанное, особенно же национальный характер финнов». Поэт видел, следовательно, сам как несколько бородатых русских молодцов мирно спали в финской крестьянской избе возле закоптелой печки на соломе, около своих тяжелых котомок с безделками для неприхотливого селянина, и с какой радостью они встретились с прежним своим хозяином, у которого сделали покупку. С этими «развязными, веселыми и общительными» странствующими купцами из богатого Архангельска» нельзя было не сходиться. И если в 1899 г. их преследовали и боялись крестьяне, то единственно под угрозами местной администрации и агитаторов.

Когда действительная картина раскрылась, генерал-губернатор принял весьма энергичные меры, чтобы защитить невиновных. Он снесся с сенатом, губернаторами и министром статс-секретарем. Медлить нельзя было, так как буквально требовалось прекратить травлю людей, за которую некоторые общины положили уже выдавать вознаграждение из кассы, предназначенной для истребления «диких зверей»! Большего презрения к русским людям нельзя было, конечно, выразить! «Ведь преследование русских коробейников вызвало чувство жалости даже в сердцах многих финляндцев. Большею частью это были родственные финнам корелы». «Русским торговцам надо помочь, писал Н. И. Бобриков к B. К. Плеве, и в этих видах я хочу войти к вам с особым ходатайством» (12 ноября 1899 г.). Чтобы облегчить участь гонимых, нужно было пересмотреть местный сеймовый закон о промыслах. Дело грозило затянуться, почему Н. И. Бобриков настаивал на издании временного положения о правах крестьян-торговцев. В начале марта 1900 г. он писал B. К. Плеве: «У меня на совести лежит вопрос о предоставлении права русским торговцам продавать русские изделия... Ведь финляндцы свободно у нас торгуют и не терпят притеснений, испытываемых нашими коробейниками в Финляндии». Прошла неделя и он вновь напоминает о ходебщиках. «Дело о русских торговцах по существу есть дело общегосударственное, так как оно касается и до финских торговцев в пределах Империи».

1 Июня 1900 г. последовало Высочайшее постановление, облегчившее несколько участь коробейников, но не избавившее их от злоупотребления помещиков и администраторов, пренебрегавших предписаниями закона.

«Мудрый, добрый, крепкий страж русского дела» Н. И. Бобриков уделил много забот делу православия. «Православная церковь облагодетельствована им построением новых храмов и украшением старых». В течении первых четырех лет управления им краем были завершены постройкой и отделкой церкви в Таммерфорсе, Тавастгусе, Тюсьбю, лагерная в Вильманстранде и др., всего 10, и одна часовня в Або. В 1903 г предоставлено православным священникам право преподавать Закон Божий в тех случаях, когда это окажется возможным по местным условиям.

В период управления Финляндией генерал-адъютанта Н. И. Бобрикова, русская печать напомнила о положении православного прихода, очевидно, рассчитывая заинтересовать его этим большим и серьезным делом. По закону 1824 г., «надзор за православными церквами и приходами, а также руководство в церковно-общественных делах были вверены, согласно основным каноническим правилам, высшему епархиальному начальству и за православными приходами сохранено было искони им принадлежащее право на церковно-общественную самостоятельность, т. е. право юридического лица. Православным приходам предоставлено было самоуправление в форме «мирской церковной сходки» (пли собрания), на которой, по взаимному соглашению прихожан и духовенства, заключались условия о содержании сего духовенства и такой порядок нашел себе полное сочувствие и поддержку со стороны С.-Петербургского митрополита Амвросия».

В 1866 г., с Высочайшего соизволения, учрежден был комитет для рассмотрения вопроса об улучшении устройства православных приходов в Финляндии. Проект комитета удостоился Высочайшего утверждения и таким образом создался закон 5 марта 1883 г., который и остается в действии по настоящее время.

Этот закон сохранил православный приход Финляндии в виде самостоятельной общины. На периодических сходках члены общины-прихода решают целый ряд вопросов, касающихся их церковно-общественных дел, например, о храмах, о вознаграждении духовенства, кладбищах, низших школах и т. и. Но закон 1883 г. только в принципе признал за православным приходом право на самостоятельное существование, а на деле оставил без надлежащей регламентации все подробности уклада приходской жизни в Финляндии. — Впоследствии позаботились и об этой регламентации. Финляндский сенат выработал уже проекты и церковного собрания, и церковного совета, а также правила о православных приходах; но так как в этих проектах встречались положения, имеющие целью подчинить православных пастырей и православные приходы во всех служебных обязанностях местным губернаторам и сенату, то, конечно? такие проекты не могли быть приняты и одобрены русской властью, хотя в общем эти правила признаны удобоприменительными. Финляндское православное духовенство ввело в проекты свои поправки и затем все дело о приходах, церковных собраниях и совете вновь было передано в финляндский сенат, который в 1899 г. составил всеподданнейшее представление. Дальнейшая история дела теряется в петербургских канцеляриях...

Н. И. Бобриков обратил внимание на положение прихода, но обремененный множеством других, ближе касавшихся его гражданских и военных дел, не успел сосредоточиться на нем и вопрос продолжает ожидать своего разрешения, вызывая недоумения о причинах его задержки.

Печалил его еще один церковный вопрос. В постановлении об учреждении финляндского сената (1892 г., № 30) значится между прочим: Духовной экспедиции подведомственны дела, касающиеся «внешних дел православных приходов края» (§ 112). Сенат — высшее административное учреждение края. Он сплошь инородческий и лютеранский: ни одного русского человека, ни одного православного в его составе не имеется. И таким образом оказывается, что дела по содержанию православных священников и церковнослужителей, дела по церковному имуществу, по постройке православных храмов, дела кладбищ и т. п., а всех этих дел, конечно, не мало, и все они подчинены лютеранскому правительству Финляндии. И такой порядок существует при наличности в Финляндии особой православной епархии и при нахождении Финляндии бок-обок с Петербургской губернией. Подчинение дел православного духовенства, хотя бы только «внешних» и материальных, лютеранскому правительству едва ли может соответствовать положению господствующей религии в Империи.

Честь учреждения в Финляндии первой русской газеты принадлежит Николаю Ивановичу Бобрикову. Уже в начале 1899 года он поднял вопрос об издании в Гельсингфорсе официальной газеты на русском языке. Сенат в своем заключении указал на то, что вопрос об издании в Финляндии русского периодического печатного органа возбуждался и раньше, но главным препятствием к удовлетворению ходатайств являлось постановление 1867 года о печати, которое подчиняло сочинения, издаваемые в крае на русском языке, предварительной цензуре Империи. В 1875 году преподаватель русской гимназии (В. Ассонов) просил разрешить ему издание «Финляндского Вестника». Представление сената оставлено было тогда без последствий в силу того, что Государь Император соизволил признать «учреждение русского журнала в Финляндии совершенно излишним». Когда же затем названный преподаватель возбудил вопрос о русской газете, то сенат ответил в том смысле, что финляндский закон о печати не предусматривает вовсе издания русской газеты, так как в нем упоминается только о сочинениях на русском языке. В 1890 году другое подобное же ходатайство не имело успеха вследствие того, что министр внутренних дел не согласился предоставить финляндской цензуре надзора за русскими периодическими изданиями.

Рассматривая возбужденный Н. И. Бобриковым вопрос, сенат заявил, что «в некоторых органах русской печати беспрерывно появляются статьи, изображающие уклад местной жизни и образ мыслей населения в совершенно неправильном свете и взводящие как на сие население, так и на руководящие сферы его и на сенат ни на чем необоснованные обидные обвинения. Но для того, чтобы проектируемая газета могла способствовать устранению этого печального явления и тем восстановить взаимное доверие населения Финляндии и Империи, требовалось бы, чтобы она могла рассчитывать на более значительное распространение в Империи, и редакция ее была возложена на лиц, прежняя деятельность которых служила бы гарантией верного понимания ими оснований финляндской жизни и быта народонаселения края, — два условия на осуществление коих сенат питает мало надежды». В виду этого сенат, с своей стороны, не усмотрел достаточных поводов к испрошению Высочайшего соизволения на ассигнование для означенной цели денег из финляндских казенных сумм.

Убежденный и энергичный начальник края не мог удовлетвориться подобным ответом.

«Помогите мне, — писал в октябре 1899 г. Н. И. Бобриков министру статс-секретарю Финляндии, — в осуществлении здесь русской газеты». По прошествии некоторого времени он сообщил B. К. Плеве: «Русская газета меня сильно заботит и издание ее считаю вполне необходимым» (5 дек. 1899 г.). Основания, побудившие генерал-губернатора Н. И. Бобрикова повергнуть дело на Высочайшее благовоззрение, сводились к следующему: В Финляндии издавалось более двухсот периодических изданий на местных языках. Благодаря сему печать приобрела большое значение; кроме того, масса населения приучилась относиться к печатному слову с уважением и слепым доверием. Каждая политическая партия имела свой литературный орган, но все они дружно служили делу обособления края и ни один из них не вводил в свою программу ознакомления с Россией и не свидетельствовал о тех милостях, которые изливались на Финляндию Державными Главами Империи. Никто в крае не раскрывал пароду лживости и вреда учения финляндских «государственников». У русского правительства не имелось возможности ни ослаблять этого влияния местной печати, путем беспристрастного и точного освещения исторических фактов, ни пояснять населению смысла и значения своих реформ и распоряжений.

Министр внутренних дел, разделяя указанные соображения, признал соответственным оказать газете материальную поддержку, да помимо того, освободить ее от цензуры Империи, на том основании, что русский печатный орган ставился в прямое отношение к высшему представителю государственной власти в Финляндии.

31 мая 1899 г. Государь Император разрешил издание русской официальной газеты в Финляндии, первый номер которой вышел 1 января 1900 г.

Задачи Финляндской русской газеты очерчены были определенно и выражены в самом миролюбивом тоне. Вследствие того, что высказанные в первой передовой статье мысли служили в тоже время руководящими началами всей русской политики на Финляндской окраине, статья эта приводится здесь полностью.

«Великое Княжество Финляндское с начала истекающего столетия вошло в состав великой русской государственной семье, как полноправный ее член, как один из родных братьев России. В Манифесте 5 (17) июня 1808 года Император Александр I соизволил выразить: «Приверженность, единство и непоколебимая верность есть единое возмездие, коего Мы за все сие от вас требуем и ожидаем несомненно». В речи, которой 3 (15) апреля 1864 года был закрыт финляндский сейм и которая Собственноручно подписана Императором Александром II, сказано: «Ясное понимание польз Финляндии склонять вас (финляндцев) к упрочению, а отнюдь не к ослаблению той тесной связи с Россией, которая служит неизменным ручательством благосостояния вашей родины». В Высочайшем рескрипте, которым был удостоен 17-го августа 1898 года финляндский генерал-губернатор высказывалась уверенность, что он будет одушевлен стремлением к последовательному вкоренению в сознание местного населения всей важности для блага Великого Княжества теснейшего единения с общим для всех верноподданных отечеством. Все это указывает на желание правительства создать из финляндской окраины живую часть государства.

«Если же судьбой определено русским и финнам жить под одной кровлею, то естественно желать, чтобы союз их был самый тесный, проникнутый и согретый, как искренний союз семейный, миром и любовью. Со стороны финнов, казалось бы, не должно встретиться препятствий к этому тесному единению, так как Россия, по отношению ко всем народностям, входящим в ее состав, является доброжелательной и любящей матерью, не посягающей на их веру, язык и обычаи. Государственная программа ее прежде всего великодушна и справедлива. Ее мощь позволяет ей обеспечить права и свободу инородцев, не умаляя их благополучие, не затрудняя развития их своеобразных культур. С высоты Престола финляндцам неоднократно было указано, что Финляндский край, состоя с начала нынешнего столетия, а в некоторой его части и ранее, в собственности и державном обладании Империи Российской, получил, по воле блаженной памяти Императора Александра I, особый порядок внутреннего управления, причем всемилостивейше удостоверено сохранение за ним его прав, преимуществ, религии и коренных законов. Такое удостоверение было подтверждено и Его Державными Преемниками. Не далее, как в последнем Высочайшем рескрипте, данном на имя финляндского генерал-губернатора (8 июня 1899 года), вновь начертано: «Я признал за Благо сохранить за Финляндией особый строй внутреннего законодательства, дарованный ей Моими Державными Предками». В намерение Монарха не входит, следовательно, изменять начала действующего в крае порядка внутреннего управления, доколе конечно финны останутся в пределах предоставленных им прав и пребудут верными русскими подданными. В верноподданнической же преданности финского народа никто не сомневался и не сомневается, что также Верховной властью многократно и милостиво высказывалось.

«Коренные жители Великого Княжества, оставаясь финнами, могут быть хорошими русскими подданными. Они хотя и не русского происхождения, но несомненно русские по подданству, по присяге и по политическим стремлениям.

«Россия — везде Россия и, где раз поднят русский флаг, там спускаться он уже не должен. Предоставляя всем жителям государства одинаковое положение и защиту, Россия в праве, конечно, требовать себе равной от всех службы и равного несения общих государственных тягостей и повинностей.

В Российской Империи — одна Верховная власть, один Престол и один Державный Хозяин. Все права подданных Русского Царства исходят от Монарха, который ни в какие договоры с ними не вступает, а лишь дарует и утверждает им нужные законоположения. Кроме Монарха, в пределах Империи, нет никакой независимой власти: вокруг Его славного и светлого Трона стоят только учреждения законосовещательные. Единая Верховная власть — оплот несокрушимости России, завет всего прошлого русской истории и залог ее будущего преуспеяния. Единство власти, не исключая местного самоуправления, наилучшим образом обеспечивает личность, законность, порядок, гражданственность и свободу вероисповеданий. Империя — едина и нераздельна с одной Верховной властью во главе. Верноподданническая присяга на всех жителей Российской Державы без различия народностей, налагает одинаковые обязательства и требует одинаковой преданности Царю и Отечеству. Преданность же, очевидно, не может быть условной, патриотизм не должен быть исключительно местным. Преданность Монарху неразрывна с преданностью Империи. Давно уже сознано, что нельзя быть верным подданным Государя, не питая никакого сочувствия к России.

«Всем вышеизложенным основам государственности назначена непреклонно служить «Финляндская Газета», являющаяся органом правительственным. При этом главной своею задачею она ставить проведение в среду финляндцев тех убеждений, в силу которых тесное единение Финляндии с прочими частями России только тогда окажется прочным и непоколебимым, когда будет сознана общность интересов, когда сограждане поймут друг друга, и станут делить горе и радости совместной политической судьбы. Взаимные выгоды России и Финляндии требуют самых добрых и сердечных между ними отношений.

«Сознавая, что всякие отношения тогда только вполне прочны, когда корни их ютятся не только в мыслях, но и в чувствах, «Финляндская Газета» будет всеми средствами способствовать обоюдному ознакомлению России с ее Финляндской окраиной и возбуждать взаимное сочувствие и доверие. В области государственной газета будет за сплочение и слияние, в вопросах национальных — за сближение. Все это в значительной мере старые и известные истины, но этим-то истинам и желает послужить «Финляндская Газета».

«В отношении взаимного ознакомления Россией сделано больше, чем Финляндией): на русском языке имеется все-таки довольно значительная литература, которая успела осветить некоторые отрасли жизни финского народа, оценив по достоинству упорный труд, бережливость и борьбу финляндца с неблагоприятными климатическими и экономическими условиями, а также справедливо отметить некоторые его культурные успехи в разных отраслях деятельности. Наоборот, для финляндской окраины, Россия — совершенно неведомая страна, вследствие того, что ни финляндская школа, ни местная печать до сих пор не ввели в свои программы изучения русской жизни, истории, литературы, науки, философии, искусства, промышленности в той мере, в какой надлежало бы это сделать в ближайшей к столице окраине великого государства. В этом отношении иностранцами, людьми совершенно чуждыми России, сделано гораздо больше и русская литература, например, за последние двадцать лет, путем переводов, стала достоянием всех европейских языков. Для ознакомления финнов с Россией «Финляндская Газета» предполагает вскоре издавать еженедельные номера на финском языке.

«Финляндская Газета» как орган правительственный, входить в пререкания не будет, но она с полной настойчивостью не преминет восстановлять факты, если они будут ложно истолкованы или неверно освещены. Только таким путем возможно будет осуществить пожелание, высказанное генерал-губернатором в ответе на обращенное к нему приветствие лиц, присутствовавших при освящении помещения редакции и типографии «Финляндской Газеты», 23-го Декабря истекшего года: «Да послужит газета наша делу мира и упрочению взаимного доверия».

«Люди гордые и своенравные, — сказал священник в своем слове при освящении типографии, — будут заглушать голос «Финляндской Газеты» во мнении населения». Так и случилось. Местные газеты стали замалчивать и игнорировать русского собрата; агитаторы стали преследовать финнов, служивших в типографии и лиц, печатавших в русской газете свои объявления; почта вначале не пожелала доставлять русского органа по назначению.

В то же время сеймовые чины в жалобе заявили, что генерал-губернатор должен «содействовать установлению взаимного доброго понимания между финляндскими и русскими властями и жителями обеих стран». Желание вполне основательное. Н. И. Бобриков искренно хотел удовлетворить этой справедливой потребности и, стремясь к достижению «взаимного доброго понимания», с большими усилиями положил начало «Финляндской Газете», которую не в состоянии были открыть его предшественники, а финляндские руководители партий, редакций и общественного мнения, т. е. лица, которые должны представлять собой совесть и мнение финляндского населения, постановили пренебрегать русской газетой.

Финляндцы встретили новую русскую газету грубым и бессмысленным бойкотом, забыв прекрасные слова своего поэта Топелиуса: «Для печатного слова нет границ ни во времени, ни в пространстве; оно родится в день и живет вечность; оно пролагает себе путь ко всему, достигает всего, проникает сквозь всякую щель... Ни-какая стена его не заслонит, никакая плотина не сдержит. Раз выпущенное, оно невозвратимо и неуничтожимо. Бить его молотом — бить воздух, жечь огнем — жечь мысль»...

«Финляндская Газета» при Н. И. Бобрикове старательно служила своему знамени. Она поместила ряд серьезных исторических статей и исследований по разнообразным вопросам, и они современен явятся для историка полезным материалом. Все действия правительства за время управления краем Н. И. Бобрикова пояснялись в ней и мотивировались.

Число подписчиков газеты оставалось скромным, но тем не менее польза ее была очевидна. Она нашла доступ в русские редакции и даже проникла за границу. Русские периодические издания, ранее почерпавшие свои известия о жизни финляндской окраины исключительно из местных источников, начали чаще и чаще обращаться к «Финляндской Газете». Перепечатки из нее были столь многочисленны, что уже одним этим обстоятельством в достаточной мере оправдывалась необходимость ее существования и произведенные на нее затраты, — писал между прочим Н. И. Бобриков в своем отчете 15 октября 1902 года.

V. Русский язык

В программе Н. И. Бобрикова значилось: ввести русский язык в учебных заведениях и высшей администрации.

Уже 12 января.1899 г., по его личному докладу, состоялось Высочайшее повеление не представлять впредь на вакантные должности сенаторов, губернаторов и начальников главных управлений лиц, не владеющих русской разговорной речью.

Подобная мера являлась необходимой, но она недостаточно отвечала потребности сближения окраины с центром. Нужно было разобрать ту глухую стену, которая отделяла Финляндию от России. Одним из действительных средств для этого являлось введение русского языка в административное делопроизводство края.

Подготовляясь к важному делу, составлявшему одно из существеннейших звеньев в цепи объединительных мероприятий, Н. И. Бобриков собрал очень значительный материал для исторического и практического освещения вопроса. Когда черновая работа закончилась, он издал сперва записку «О введении в учреждениях Финляндии делопроизводства и переписки на русском языке», а затем брошюру «Русский язык в Финляндии» (С.-П.б. 1899 г.)

В записке изложено положение, в котором Н. И. Бобриков застал вопрос о русском языке, при своем вступлении в управление краем. На сейме 1897 г. крестьянское сословие подало петицию о выдаче финнам судебных приговоров на их родном языке. В виду произвольного и несостоятельного толкования крестьянским сословием закона, петиция не подлежала представлению на Высочайшее Имя. — Вр. и. д. финляндского генерал-губернатора, генерал-лейтенант С. О. Гончаров, давая свое заключение по делу, остановил внимание на языке делопроизводства в сенате. Сделав обзор вопроса, он пришел к заключению, что при тех значительных предварительных мерах, которые были правительством приняты для введения русского языка в учреждения Финляндии, являлось своевременным перейти к практическому их осуществлению. Сенат, конечно, усиленно возражал. Доводы сената иногда весьма своеобразны. Если генерал-губернатор желает председательствовать в сенате, — писали представители этого учреждения, — то его можно, путем перевода прений, посвящать в ход дела. «У генерал-губернатора столько занятий, — говорили они, — что он не будет иметь времени заседать в сенате». В одном старом законе (1772 г.) возражавшие сенаторы нашли перечень качеств, которым должен удовлетворять шведский чиновник, и там, — заявляли они, — нет никакого требования по знанию русского языка! В другом законе (1734 г.) они обрели статью, воспрещавшую судье писать приговоры на иностранном языке. Отсюда финляндцы делали заключение о неправильности введения русского языка в их крае. Пререкания не были еще закончены, когда приехал новый генерал-губернатор, который, находясь еще в Петербурге, вник в сущность спора. Финляндцы почему-то всегда воображали, что правительство «хочет вдруг и насильно навязать им русский язык. Нет; дело обстоит почти так, как формулировал его еще Плетнев в 1840 г. «Если мы и желаем, чтобы союзники наши знали по-русски, то единственно для того, чтобы они, узнав нас покороче, убедились, что мы еще не людоеды, как многие думают по невежеству».

Очерк о «Русском языке в Финляндии», который Н. И. Бобриков поручил составить ранее передачи своего проекта на рассмотрение в Петербург, внес еще больше ясности в историю прошлого. Главнейшие положения сего очерка сводились к следующему. Первым положением от 19 ноября 1808 г., об учреждении правления в новой завоеванной тогда Финляндии, установлено было (§ 6) требование, чтобы все дела производились «на ныне употребляемом в Финляндии языке, доколе войдет в употребление Российский» (язык). Положению предшествовал мемуар Спренгтпортена, в котором говорилось: «... Когда попечениями правительства будут учреждены школы русского языка, этот язык в качестве главного, будет введен вообще в делопроизводство вместе с финским, как языком народным». В 1812 году зашла речь о том, сколько нужно будет предоставить времени молодым людям, для успешного усвоения русского языка. Совет (сенат) края, «в уважение пользы и необходимости для чиновников и служащих в Финляндии знать Российский язык», предложил для изучения сего языка десятилетний срок. Однако в 1813 году последовало постановление о том, что по истечении пяти лет «все молодые люди, желающие вступить в духовную, военную или гражданскую службу, были обязаны публично доказать познания свои в русском языке». С 1818 по 1824 г. выдержали экзамен 756 человек. Затем целым рядом разных мероприятий поддерживалось изучение государственного языка, но закон 1813 года о знании его чиновниками, мало-помалу превратился в мертвую букву вследствие того, что делопроизводство в судах и административных учреждениях края происходило по-прежнему на шведском языке. Воспользовавшись этим обстоятельством, университетская консистория в шестидесятых годах усмотрела, что занятия русским языком повело только к потере времени и труда без соответствующей пользы, так как большинство чиновников не имеет случая и надобности пользоваться своими в школе приобретенными познаниями в русском языке.

9 февраля 1863 года русский язык, при особом участии профессора этого языка в Гельсингфорсском университете С. Барановского, сделан необязательным учебным предметом в Финляндии.

Однако, скоро спохватились и, начиная с 1872 г., вновь стали усматривать необходимость в основательном знании русского языка, как на служебном поприще, так в практической частной жизни. Но время уже было упущено. В Финляндии успело окрепнуть национальное стремление финнов и создаться теория финляндской государственности. С течением времени спрос на все русское в Финляндии заметно понижался и падал. В школах познание в русском языке едва ли шло «далее усвоения азбуки».

Вследствие нерадения русских к собственным интересам, среди финляндцев укоренилось воззрение в ненужности знания русского языка и пренебрежительное отношение к России, о которой говорили, что она не имеет никакого значения в цивилизованном мире, что ее университеты плохи, и что «все это школы да казармы, откуда нечем заимствоваться». Дело дошло до того, что профессору Гроту, — стремившемуся внушить любовь к русской литературе, науке и истории, и преданность «к общему отечеству» — России, — студенты устроили демонстрацию и неоднократно выбивали стекла в окнах его квартиры. Когда барон Котен стал хлопотать о введении русского языка в учебные планы лицеев, его обдали таким презрением, что до сих пор имя его соединяется с понятием об особом ретрограде. А. Мерман по поводу стремлений барона Котена сказал, что «финны содрогаются от таких ледяных слов, которые родное ставят на одну доску с чем-то чужим».

На бумаге существовали разрозненные постановления, требовавшие знания русского языка в некоторых учреждениях Финляндии, но законы эти систематически обходились местными властями, причем практиковалась весьма легкая выдача свидетельств в знании русского языка лицам, не понимавшим на нем ни единого слова. В 1897 году имелось 55.800 марок на путевые стипендии финляндцам, желавшим изучать русский язык, но практические результаты их были крайне ничтожны.

В таком положении застал дело Н. И. Бобриков.

В 1899 г. вопрос о русском языке особенно занимал Н. И. Бобрикова и почва для реформы подготовлялась письмами к министру статс-секретарю, в которых говорилось: «О возможности провести в жизнь закон о русском языке и не сомневаюсь, конечно, при условии, если в умах финляндских заправил созреет сознание совершенной бесполезности успеха агитации к отмене или смягчению настоящей государственной меры» (16 ноября 1899 г.). «Введению русского языка, придаю крайне важное значение, пожалуй не меньше введения новых начал воинской повинности — (19 ноября 1899 г.). «Вопросу о русском языке придаю первостепенную важность, так как без него мы всегда здесь будем ходить впотьмах. Это ясно без слов и доказательств» (з декабря 1899 г.)

В русском языке H. И. Бобриков видел символ русской государственной идеи и потому приложил много забот для его водворения.

Пересмотр местного законодательства и исторические справки убедили Н. И. Бобрикова, что ни в политическом положении Финляндии, ни в действующих ее постановлениях не имеется ни малейшего препятствия к введению русского языка в местное делопроизводство. В подтверждение необходимости введения русского языка, он выставил следующие соображения и доводы.

Водворение русского языка вызывается, прежде всего, требованием государственного единства Империи и необходимостью внедрения в инородческие массы русской государственности. Правительство на всем пространстве государства, в интересах дела, должно говорить одним языком. Это неотъемлемое право государства и никакая народность, входящая в состав Российской державы, не может добиваться того, чтобы в России правительство, в отправлениях государственной жизни, не употребляло своего языка. Русский язык — духовное знамя Империи и первейшее условие внутреннего объединения всех ее составных частей. Русский язык — выражение жизненности русского народа и его государственности. В сознании особой важности его распространения во всех владениях государства, Император Александр Павлович, в числе первых мероприятий по отношению к Финляндии, повелел обязать всех, поступавших на службу, знать русский язык. Для удовлетворения тех же коренных государственных требований, в царствование Императора Александра III были изданы законы о введении русского языка в Польше и Прибалтийском крае. Делать какое-либо исключение из общего правила для Финляндии не усматривается никаких оснований. Пользование Финляндией в течении девяноста лет своими местными языками привело ее к полнейшему отчуждению от России.

В настоящее время, — продолжал Н. И. Бобриков в своей «Записке», — положение в крае остается почти таким же, каким охарактеризовал его еще генерал-губернатор Арс. А. Закревский (1823 — 1831 гг.), сказав, что в Финляндии «ни шагу нельзя сделать без переводчика». Такое положение особенно стеснительно для высшей местной русской власти, которую закон обязывает ревизовать все учреждения, председательствовать в сенате и т. п. Лишенный возможности непосредственно контролировать подчиненных и принимать ближайшее участие в работах главного административного учреждения края генерал-губернатор терял в своем значении. Учреждения Финляндии являются не только местными учреждениями края, но также в известной мере органами Российской Империи, а потому они должны отправлять своё делопроизводство на государственном языке. Вследствие господства местных языков в администрации Финляндии, эта администрация является особенно чуждой России, так как в ней решительно ничто не напоминает о подчиненности и принадлежности к русскому государственному организму.

Развивая те же мысли в «Историческом очерке», Н. И. Бобриков добавил: «...Но в то же время принудительно навязывать русский язык финскому населению вне государственных функций и официальных отношений нет ни малейшей надобности, так как национальная, этнографическая и культурная самобытность финнов всегда признавалась и признается. В семье, литературе, богослужении и пр. может поэтому полноправно господствовать финский язык. Финну, не пожелавшему изучить русского языка, никто этого в вину не поставит. В убытке останется он сам. Изучение же языка России поможет ему устранить многие недоразумения и предрассудки, упрочить союз Великого Княжества с Россией, а также вызовет в финляндце, как в младшем брате, доверие к старшему и т. д.

Все подданные, кто бы они ни были по своей национальности и по званию, по раз они желают занять место в правительственном учреждении и получать жалованье от казны, обязаны подчиняться требованиям сего правительства, как хозяина, желающего, дабы ищущий его службы, удостоверил также свои познания в государственном языке».

В виду изложенного, Николай Иванович Бобриков решил ходатайствовать о том, чтобы в пределах Великого Княжества, как нераздельной части России, государственным языком был объявлен язык русский. При введении этого языка в официальное делопроизводство края, он указал на необходимость соблюдения известной последовательности, для чего расположил учреждения Финляндии в строгом порядке, в зависимости от близости их к Монарху и русским властям.

Интересуясь ходом поднятого вопроса, Н. И. Бобриков писал министру статс-секретарю: «Возможно скорейшему обнародованию закона о государственном языке я придаю такое значение, что готов отказаться от всех своих замечаний» (19 апреля 1900 г.).

Отзывы финляндских властей переданы были по Высочайшему повелению на заключение статс-секретаря В. К. Плеве, который высказал между прочим следующее: «В указании Императора Александра I на временное только сохранение в административном строе Финляндии шведского языка, «доколе войдет в употребление язык российский», усматривается, что для Державного Венценосца, покорившего Финляндию, не было вопроса о том, какой язык должен быть языком государственным в завоеванной им области. Очевидно, что ссылка финляндского сената на воспрещение употреблять в судах «чужой язык» не применима к языку государства, частью коего состоит Финляндия, и что правило, предписывающее при назначении на государственные должности руководствоваться заслугами, опытностью и гражданской доблестью назначаемого, не исключает из свойств сей доблести знания русского языка. Равным образом неправильное удостоверение сената, что выраженная первым Российским Монархом Финляндии мысль о введении в ней русского языка, как языка государственного, была впоследствии оставлена. Ряд правительственных распоряжений свидетельствуют о противном. В этом отношении достаточно сослаться на рескрипт 1812 г., устанавливающий пятилетний срок, по истечении коего незнающие русского языка не должны быть принимаемы в Финляндии на государственную службу, и на Высочайшие повеления 1827 и 1891 годов касательно делопроизводства статс-секретариата. Едва ли необходимо при проведении какой-либо меры в Финляндской окраине искать оправдания и объяснения ныне усвоенного образа действий в прежних течениях государственной мысли. Для всех предначертаний общегосударственного значения на окраинах может существовать лишь одно руководящее начало, провозглашенное Блаженные памяти Императрицею Екатериной II: «Надеяться могут вспоможения согласно с пользой Нашей Империи». В данном вопросе необходимо взвесить, чего требует «польза Империи» и решить принципиально, раз навсегда, какой язык может и должен быть признан в Финляндии языком государственным — язык ли государства, нераздельную часть коего она составляет, язык ли прежних обладателей Великого Княжества — шведский, или, наконец, язык туземного населения — финский. На постановленный таким образом вопрос может последовать лишь один ответ: языком государственным должен быть признан язык Державы, в обладании коей находится Финляндия».

Проект генерал-губернатора был передан в Особое Совещание, под председательством статс-секретаря Э. В. Фриша, учрежденное при Государственном Совете. Совещание приняло почти полностью предложения H. II. Бобрикова и 7 (20) июня 1900 г. состоялся Высочайший манифест «о введении русского языка в делопроизводство некоторых административных присутственных мест Великого Княжества Финляндского», в котором указано, что по воле Императора Александра I было положено постепенно ввести в делопроизводство русский язык, в качестве главного, а потому повелевалось статс-секретариату, канцелярии генерал-губернатора и паспортной экспедиции производить дела и вести переписку исключительно на русском языке — с 18 сентября (1 октября) 1900 года, Императорскому финляндскому сенату — с 18 сентября (1 октября) 1903 года, а главным управлениям и губернским правлениям — с 18 сентября (1 октября) 1905 года.

В России новый шаг по пути объединения был встречен радостно.

Водворение русского языка в высшем административном учреждении Финляндии, несомненно, существенный успех в деле государственно-объединительной политики последних лет. Везде завоеватель начинал с того, что вводил свой язык в покоренной стране, как вернейший залог ее духовного скрепления с метрополией. Мы этого фактически не сделали в Финляндии, хотя в принципе было определено его введение. Ничто так не сближает и не разделяет людей, как язык. Господство шведского языка в администрации, суде и школе Финляндии сделало то, что она осталась совершенно чуждой нашей государственной и культурной жизни. Целый край, рядом со столицей Империи, остался вне русского надзора и воздействия. Русская власть не приходила в непосредственное соприкосновение с управлением собственной и чрезвычайно нужной нам окраины. Административный механизм усложнился новыми посредствующими инстанциями, штатом переводчиков, тяжелым бумажным производством. Управление окраиной, благодаря всему этому, ушло из русских рук. Общий язык много упростит и исправит, он сгладит тормозящее трение и устранить целый ряд недоразумений. Ясно, что польза и достоинство России давно уже требовали введения своего языка в главнейшие государственные отправления Финляндии.

Иначе отнеслись к делу финляндцы.

Как только в Финляндии узнали о новом законе, начались протесты, противодействия и даже часть сенаторов демонстративно вышли в отставку. По мнению сената, русский язык в официальных сношениях Финляндии «противоречит духу правительственного строя края». Губернаторы отказались содействовать подготовке условий для практического осуществления нового закона. Печать писала о незаконности введения русского языка. Финляндцам нежелательно было допущение русского языка также потому, что он, по их мнению, не является фактором во внутренней жизни нации. На русском языке в Финляндии говорит лишь 0,2% населения. Ни для практических целей, ни для научных исследований они не признавали его поэтому нужным.

9 (22) Июня 1900 г. в Гельсингфорсе, в Рыцарском Доме, собралось около 60 представителей распущенного сейма. Они избрали двух депутатов для представления министру статс-секретарю, составленного общего прошения и подписанного всего 79 лицами. Депутаты отправились в Петербург и явились к B. К. Плеве. Прошение было написано на местных языках и переведено на французский (а не русский). Передавая ходатайство, один из представителей, сказав несколько слов, протянул бумагу В. К. Плеве и, когда он не выказал намерения принять ее, то бумага была положена на стол. — Министр ответил: «После того, как сейм закрыт, его члены не могут составлять никаких решений или входить с какими бы то ни было ходатайствами. Поэтому прошение не имеет никакого значения, и я предлагаю вам взять его обратно, так как оно никаких официальных последствий иметь не может». — Депутаты отказались взять обратно прошение. «Раз вы не хотите взять обратно прошения, я не могу понудить вас к этому, но я повторяю, что оно не может иметь никакого официального значения». После «холодного поклона» депутаты удалились. Возвратясь в Гельсингфорс, они дали отчет о своей поездке лицам, собравшимся вновь в Рыцарском Доме.

Часть финляндцев тем не менее правильно и спокойно оценила реформу. Один из начальников главного управления сказал, что он употребит все свое влияние на то, чтобы усилить изучение русского языка, так как сознает совершенную необходимость финнам знать русский язык, настолько, чтобы он мог служить мостом для сближения жителей края с Россией.

Газета рабочих «Työmis» задалась вопросом о том, «какой просвещенный народ в Европе был бы до такой степени непритязателен, чтобы оставить в завоеванном им крае официальным языком язык той неприятельской державы, от которой этот край завоеван?» Та же газета продолжает: «На банкетах держались высокопарные речи о «западной культуре» и о тех невероятно интимных связях, которые будто бы соединяли финляндцев со «шведской метрополией». Какая великая держава допустит что-либо подобное? Даже Швеция в финских семьях, живущих на ее севере, уничтожает финский язык.

«Työmis» отчасти поддержала газета «Uusi Suometar», которая признала, что «нельзя отрицать значения русского языка и его необходимости на некоторых служебных постах нашей страны, а также несомненно, что не всегда это требование встречало достаточное удовлетворение. Когда, требовалось охранять интересы Финляндии в совещаниях с властями Империи, то часто затруднялись приисканием подходящих представителей с нашей стороны».

Все остальные газеты протестовали против новой объединительной меры. «Fria Ord», по обыкновению, кричал громче других. Кандидатов ехать в Империю учиться русскому языку прозвали ренегатами (что удивило даже «Kölnische Zeitung»).

Когда, после периода реформ, впервые вновь собрался сейм края, он счел «своим главным и непременным долгом» высказаться по вопросу. Он объединил и оформил все возражения финляндцев против русского языка. Доводы земских чинов признаются в Финляндии особенно убедительными и непогрешимыми. Приводим их из «великой петиции» (31 декабря н. ст. 1904 г.) дословно, дабы наглядна была их искусственность и несостоятельность.

«Наряду с тяжкими испытаниями, которые народу Финляндии пришлось перенести, как более или менее непосредственные последствия издания постановления о воинской повинности, также и другие меры, глубоко захватывающие право и культуру страны, вселили в население печаль и серьезные заботы. Ознаменовавший эпоху в жизни народа труд для возвышения финского языка и введения его в законные его права в областях государственной и культурной жизни наравне со шведским языком, для чего изданы были постановления об употреблении финского языка в судебных и административных учреждениях, а также об открытии средних учебных заведений, едва достиг своего завершения, как воспоследовало распоряжение, которое, если оно не будет изменено, в существенной степени, уничтожит плоды означенной патриотической реформы. В манифесте от 20 — 7 июня 1900 года установляется, что русский язык должен вступить взамен национальных языков в делопроизводстве Хозяйственного Департамента Сената и в письменных сношениях центральных присутственных мест и Губернских правлений с Генерал-Губернатором и Сенатом. Это распоряжение нарушает безусловное право народа Финляндии, также в отношении языка, иметь национальное государственное управление и не может быть проведено, не вызывая расстройства и застоя в правильном ходе дел, а также недостоверности и замешательства в ведении управления. А именно, так как из значащихся по поголовным спискам 2,800,000 жителей Финляндии лишь 8000 имеют родным языком русский язык, то ближайшее знакомство с этим языком в стране редко встречается и также и неосуществимо в таком объеме, чтобы производство дел важнейших административных учреждений страны могло, в надлежащем порядке и со знанием дела, происходить на русском языке. В поданных в духовном и крестьянском сословиях проектах петиции, между прочим, говорится, что письменные сношения, между присутственными местами, главным образом, относятся до дел, касающихся интересов общин и частных лиц и что письменные сношения, уже по этой причине, должны были бы происходить на местных языках. Введение русского языка в присутственных местах страны должно показаться тем более обидным для народа, что согласно Высочайшему разъяснению манифеста 1900 г. также и частные просители вынуждены будут, в Выборгской губернии через два года и в прочих губерниях страны через пять лет, считая с 1 января 1904 года, по своим делам, получать исходящие бумаги из Сената исключительно на неизвестном для них русском языке».

Вот все, что сказал сейм в полном составе. — Мотивы русской власти оказываются обойденными. С ними даже не считались. Пренебрегли также сеймовые чины и положением, что язык является одним из надежнейших средств сближения и культурного объединения народов. На введение языка многомиллионного народа местные деятели края взглянули, как на кару и насилие, а некоторые русские публицисты (например, С. Шарапов), как на политическую ошибку, вредную России.

По адресу Н. И. Бобрикова раздавались и продолжают раздаваться нарекания со всех сторон. Против русского языка, непосредственно за изданием манифеста 1900 г., был открыт целый организованный поход. Шум, поднятый в крае, отозвался во всей Европе. Финляндцы хотели доказать, что русская власть их денационализирует, им желательно было поднять против этой власти общественное мнение Запада. Финляндскими перьями удалось возбудить его внимание к «новому насилию» русского правительства, причем авторы не гнушались иногда даже явной ложью. Русский язык введен был только в делопроизводство сената, а герольды в печати трубили о том, что даже в заседаниях торговых и промышленных обществ применялся исключительно русский язык. Финляндцы апеллировали Европе, не желая знать ее истории, Европа внимала им, забыв свои прошлые распоряжения по тому же делу.

Единство языка озабочивало в свое время все правительства Запада. Сколько эдиктов было издано французскими королями против различных местных наречий. Наполеон I с неумолимой суровостью водворял французский язык в самых отдаленных уголках Бретани, Эльзаса, Прованса. В последнее время республиканское правительство Франции противилось введению провансальского наречие в школы. В Испании правительство старалось искоренить каталонские и баскские наречие и говоры, заменяя их кастильским языком. В Италии Криспи тюрьмой и штрафом воевал против французского языка, желая слышать в объединенной Италии родной язык. В Англии каждый, носящий мундир правительства, или крупной компании, должен говорить по-английски. Человек, враждебный государству, не найдет себе там места на службе.

На склоне своих дней королева Виктория посетила Ирландию. Директора народных ирландских школ, поддержанные епископами и множеством других лиц, просили о расширении программы изучения народного ирландского языка. Однако, англичане усмотрели, что ирландцам знание английского языка полезнее. Этот факт представляет интерес, в виду нападок англичан на мнимое преследование русскими местных языков в Финляндии. Английское правительство старается изъять из обращения местные языки из тех государственных учреждений Великобританской Империи, где они еще сохранились. Английский язык введен в сеймах нормандских островов, население которых говорит на французском языке. На острове Мальте английский язык тоже признан официальным языком (с 22 марта 1899 г.), взамен итальянского. Мальтийцы, конечно, английского языка не знают, почему им дан 15-летний срок. У всех западных правительств давно возведено в непререкаемую истину положение, что прочность государственного организма требует единства языка, а достигается это посредством начальной школы. В Эльзасе прусское правительство упорно настаивает на немецкой школе. Франция закрыла в Ницце все итальянские школы и итальянские театры, кроме одного маленького. Англичане, французы, немцы, итальянцы и другие народы при покорении новой страны, не делая ни малейших уступок, сейчас же водворяли в начальной школе своего учителя. Так именно поступили англичане на Мальте, американцы на Кубе; а ранее, путем школы, Германия онемечила Лотарингию и Познань, а Англия добилась того, что в Ирландии говорят по-английски.

Россия этого не добивается. Ей желательно лишь, чтобы финны, служащие в некоторых учреждениях края, знали государственный язык. Это необходимо в видах крепости и сплочения Империи. В прочном государстве нельзя себе представить более одного государственного языка.

Местные языки в Финляндии не вытравлялись, а, напротив, языку финского народа даны были права гражданства и затем — именно при Н. И. Бобрикове, в 1903 г. — признана полная равноправность этого языка с языком шведским.

Николай Иванович не смутился шумом, поднятым в Финляндии и в Европе, так как правота требований нового закона о государственном русском языке являлась очевидной.

Стремясь к скорейшему осуществлению объединительных мер, генерал-адъютант Бобриков обратился к местным губернаторам с циркулярным предложением, которым просил их с 1 — 14 января 1901 года, а не с 18 сентября 1905 года, как указывалось в III статье манифеста, вести переписку с генерал-губернатором и его канцелярией исключительно на русском языке. Это предложение, в виду его несогласованности с манифестом, осталось, однако, неисполненным и генерал-губернатор просил министра статс-секретаря исходатайствовать Высочайшее соизволение на соответствующее изменение манифеста. Но B. К. Плеве весьма категорически высказался против подобного ходатайства, в виду того, что манифест давал право главным управлениям и губернаторам вести переписку до сентября 1905 г. на местных языках, и что генерал-губернатор не привел в подтверждение своего желания никаких новых обстоятельств. «Между тем изменение всякого узаконения, а тем более закона, имеющего столь важное принципиальное и политическое значение и затрагивающего столь разнообразные интересы, должно допускаться только при настоятельной в том необходимости»... Кроме того, «всякое изменение манифеста 7 (20) июня могло бы дать местному населению повод сомневаться в незыблемости выраженной в сем законодательном акте Монаршей воли». Предложение генерал-адъютанта Бобрикова не было поэтому осуществлено и 15 — 28 августа 1901 года состоялось Высочайшее повеление с пояснениями о сношениях губернаторов края с разными правительственными установлениями.

В силу манифеста 7 (20) июня 1900 г., под сводами того окраинского учреждения, в котором почти столетие господствовал язык чужого государства, раздалась наконец русская речь. 9 октября 1903 года в сенат явился генерал-губернатор Н. И. Бобриков и открыл заседание кратким словом, в котором напомнил о Державной воле Монарха, вводившего русский язык, как основу русской государственности. В распространении этого языка генерал-губернатор усматривал залог успеха указанной ему с высоты Престола задачи, скрепления Финляндии с русскими губерниями, залог счастья самой Финляндии. «Я уверен— закончил он, — что при опытном и искреннем содействии гг. сенаторов этому святому делу, при обоюдном нашем друг к другу, в управлении краем, доверии, мы справимся со всеми частными затруднениями на этом пути и русский язык не только будет водворен в высшем административном учреждении Финляндии, но, по его примеру, постепенно распространится в подведомственных ему установлениях края». Вице-председатель хозяйственного департамента K. К. Линдер приветствовал от имени сенаторов председателя и выразил готовность идти единодушно на встречу благим начинаниям Государя, для достижения доверия Которого употребят все свои силы. «Финны пусть остаются финнами, — писало «Новое Время» (№ 9915) по поводу знаменательного заседания, — но государственная их жизнь должна течь по одному руслу с русской, в полном сознании, что только в добром и сердечном политическом единении с великой Империей кроется прочнейший залог их собственного процветания».

В стенах сената делопроизводство на русском языке понемногу налаживалось. Заседания с участием начальника края были обоюдно полезными Финляндии и России. Н. И. Бобриков относился к ним с большим интересом и возлагал на них немалые надежды. Все первые заседания оставили свой след в его письмах.

Прошло некоторое время, и сенаторы сделали попытку ввести в новый закон очень существенное изменение. Они хотели получить право сноситься с общинными учреждениями и отдельными лицами на языке общины или отдельного просителя. Если бы такое ходатайство было удовлетворено, то тем самым положено было бы начало обратному движению в вопросе первостепенной важности. Н. И. Бобриков отказал в своей поддержке, понимая, что просьба сенаторов вела к ослаблению значения манифеста 7 июня 1900 г., умаляла реформу в общественном мнении края и могла зародить надежду на возможный обход только что установленного закона. Немало возлагалось надежд на то, что закон останется мертвой буквой, подобно прежним неоднократным предписаниям. «Нужно во всяком случае, чтобы эта мера осуществлялась в принципе, а затем уже время облегчит пути», — основательно рассуждал один из сотрудников Н. И. Бобрикова.

О стойкость Н. И. Бобрикова разбились надежды легковерных. «Сенаторы недовольны моими поправками в их проекте по русскому языку. Они вообразили, что ряд принесенных ими жертв в пользу умиротворения края давал им право на льготу исключительную по русскому языку. В заседании 8 января, я высказал сенату о непоколебимости своей программы, в ее главнейших отделах»...

Желание финляндцев избежать требований по русскому языку легко понять и объяснить. Труднее усвоить точку зрения Западной Европы, которая соболезновала финляндцам, ибо известно, что все издания, ратовавшие за Финляндию, оправдывали объединительные и националистические стремления западноевропейских государств. — Те же стремления России они озлобленно порицали. Но и в среде этих лицемеров встречаются отрадные исключения. Некоторые независимые редакции высказали очень дельные мысли по вопросу о языке.

Финляндцы, заявили они, «сумели великолепно воспользоваться своим временем; они пользуются уважением в свете и даже избалованы им. Но слишком уверенные в своем положении, они забыли об одном: они забыли, что их страна составляет часть великого могучего государства, языком которого им не следовало пренебрегать, а, наоборот, поторопиться самим ввести его в школы, раньше чем это было бы потребовано из Петербурга. Во всяком большом государстве... необходимо должен быть единый государственный язык, понятный всем чиновникам, и благодаря которому возможно установить сношения между различными народностями. В России таким языком является русский, в Австрии немецкий...

«Именно по той причине, что все Русские Цари утверждали финляндские преимущества и уважали особое устройство управления страны, финляндцам надлежало быть во многих отношениях гораздо более дальновидными. Не следовало ценить слишком низко язык, которым пользуется более 100 миллионов; в одной из составных частей государства необходимо было изучать литературу народа, населяющего все это государство...

«Финляндии, собственно говоря, не за что быть Швеции благодарной, разве только за то, что она дала финляндскому образованному классу свой язык, но настоящим финнам, самому народу, не приходится быть благодарным Швеции даже и за это, потому что его звучный старинный язык мог развиться до степени литературного языка лишь со времени установления русского господства»...

Когда датская газета («Politiken»), недоброжелательно относящаяся к России, начала доказывать, что наше правительство притесняло в Финляндии народный язык и национальную жизнь, вызывая сплошной процесс денационализации, шлезвигская газета («Flens-borgs Avis») возразила, что мероприятия России истекали из политических оснований. «Во всех этих мероприятиях, хотя мы им и не сочувствуем, все же нет и признака того, что можно было бы назвать притеснением родного языка населения. Этот язык пока еще один господствует во всех церквах и школах, в общинных и других представительных собраниях и судах. Постановления манифеста 7 июля не касаются самого населения»... «В финляндских лицеях (т. е. гимназиях) в среднем выходит лишь по 5 уроков русского языка в неделю, тогда как пруссаки совершенно онемечили все городские и народные школы северного Шлезвига, ибо родной язык изгнан и не имеется ни одного урока датского языка во всем году. В Финляндии как раз наоборот. Все учение на родном языке. В то время, когда церкви в Шлезвиге насильственно онемечиваются, в храмах Финляндии господствуют лишь местные языки, финский и шведский».

VI. Учебные заведения

Н. И. Бобриков, ближе ознакомившись с причинами упорного противодействия русским объединительным мероприятиям, пришел к заключению, что в основе его лежала школа и воспитание молодежи в духе нерасположения и полного отчуждения от России. В течение почти столетия русская власть обречена была на бездействие в школьном вопросе. Она могла только неодобрительно взирать на деятельность финляндских педагогов. В виду отсутствия малейшего русского надзора за учебными заведениями Финляндии, их легко было превратить в питомники сознательного нерасположения к России. В программах все русское систематически или совершенно обойдено, или сокращено до minimuma; русские православного вероисповедания основным законом (11 ноября 1889 г.) устранены от преподавания истории! Со школьной скамьи подросткам внушается нелюбовь и недоверие к русскому, в его прошлом и настоящем. Школа и воспитание явились поэтому главными преградами политического и государственного сближения. Отсюда ведут свои начала мысли и планы генерал-адъютанта Бобрикова о «перевоспитании» финляндцев, о необходимости большей осмотрительности в выборе пособий для классного чтения, о нежелательности, как педагогического материала, стихотворений Рунеберга о «Фенрике Столе», возбуждающих нехорошие чувства к русским.

Думая «о мирном закреплении за Россией ее Финляндской окраины», и поняв, что главнейшим препятствием на этом пути являлась местная школа, начиная с высшей и кончая низшей, он записал в свой дневник: «Бог весть что, при отсутствии русского надзора, проповедуется в здешних училищах о России и отношениях к ней Финляндии. Надо, чтобы молодежь еще в стенах школы почерпала знания, отвечающие общегосударственным интересам. Чем это запущенное дело будет скорее распутано, тем конечно лучше»...

Школа, видимо, не раз являлась предметом его дум, так как далее в дневнике опять находим подчеркнутые строки о «необходимости перевоспитания финляндской молодежи».

Николай Иванович Бобриков при первом же своем объезде края стал обращать самое серьезное внимание на местные школы. они оказались разнообразными, многочисленными и прекрасно обставленными. Местная администрация и общество, сознавшие силу и значение школы, давно заботливо и с любовью относились к ней, жертвуя для нее значительные средства. В этом отношении учебные заведения края не оставляли желать лучшего. Но когда он взглянул на них с общегосударственной точки зрения, то результаты получились иные.

В основу воспитания всего финляндского юношества положена, составленная Захарием Топелиусом «Книга о нашей стране» «(Boken om vårt land» или «Maamme Kirja»). В ней сосредоточены первые уроки по истории, географии, литературе и пр. Это маленькая патриотическая энциклопедия «для чтения в низших учебных заведениях Финляндии». Книга выдержала уже 17 многотысячных изданий.

На первых же страницах детской книги трактуется о «конституции» Финляндии, о том, что в основу свободного образа правления края положены Форма Правления 1772 г., Акт Соединения и Безопасности 1789 г., что власть русского Монарха-Самодержца в Финляндии ограничена, что правителем ее является «наследственный Великий Князь» и т. п.

Детям Финляндии с первых дней внушаются понятия, отдаляющие их мысли и чувства от России. В книге говорится: ближайшими нашими соседями являются: с востока Россия, с запада Швеция и Норвегия, с юга Эстляндия и Лифляндия, которые принадлежат Русскому Государству». А разве Финляндия ему не принадлежит? О принадлежности Финляндии России Топелиус не упоминает. «Сношения с восточным соседом Россией самые незначительные: из России привозят зерно и муку, когда в нашей стране неурожай». Отношения не торговые, вытекающие из политической зависимости края от России, конечно, обойдены.

Все внимание составителя руководства обращено на развитие любви к родине и в этом отношении материал подобран чрезвычайно старательно. Но патриотизм этот исключительно финский, провинциальный, а не русский. Жители Финляндии характеризованы «очень храбрыми и воинственными»: «часто. — говорит Топелиус— они сражались один против десяти». Финны представлены со всеми наилучшими качествами, без всяких пороков. «Финский народ-избранное Богом орудие для выполнения Его желаний на земле». Язык этого народа «легчайший для изучения и звучнейший из языков на земле» и в этом отношении «подобен языку итальянскому». — «В нем нет совершенно ни тех отвратительных шипящих звуков, ни тех твердых, которые имеются в славянских и лапландском языках».

Швеции расточаются большие похвалы и выражается особая признательность. «Ведь Швеция, — говорит Топелиус, — управляла Финляндией) не только по праву сильнейшего, но еще и вследствие своей более ранней и зрелой образованности... Шведов нужно чтить и благодарить за то, что они не хотели порабощения Финляндии... После Густава Адольфа Великого, ни один король не был в Финляндии так любим, как Густав III. Восторгается составитель руководства также Карлом XII, про которого пишет, что он «был неподдающийся сравнению витязь войны, более великий, чем кто-либо другой»... Когда в 1790 г. шведы опять учились побеждать, то «на море воевали финские моряки и суда сражались на ряду со шведскими одинаково храбро»... «Швед со всеми чужестранцами обходится хорошо, но ничьей руки он не пожимает теплее, чем руку финна»...

О русских в Финляндии имеется также статейка в рассматриваемой хрестоматии. «В прежние воинственные времена население недружелюбно смотрело на русских в этой земле, потому что они были тогда врагами; но теперь они являются друзьями, соседями и союзниками... Они хорошо уживаются с населением страны. Русские прилежны, веселого нрава, уживчивы и чадолюбивы; они отличаются от природы большею живостью, чем финны, они любят музыку и охотно поют. В их среде многие оказывают добро бедным».

Вот лучшие и единственные строки Топелиуса, посвященные русским. Если затем обратиться к другим статьям его книги, где встречаются упоминания о русских, то впечатление получается весьма неблагоприятное. Упоминая об отношениях русских к чуди, автор утверждает, что «русские с алчностью начали посматривать на сокровища прежнего финского племени, начали делать набеги». Свободолюбивая чудь предпочла «лежать свободной под землею, чем жить рабами на земле». Представляя обрывки из Великой Северной войны, автор указывает на то, что Щекин хотел в гневе перебить всех сопротивлявшихся в крепости Каяани в 1716 г., но их спас иноземец Маншейм. «Русские были в то время грубы и вероломны под влиянием войны»... Многих финнов замучивали до смерти или принуждали босыми ногами бежать по снегу за казачьими лошадьми. Города разграбили, Якобстад сожгли, в Улеоборге творили всякие жестокие поступки. В столкновениях на полях битв русские всегда оказывались в большинстве и малочисленные местные отряды финнов оказывали чудеса храбрости. Русские не рисуются достойными соперниками финнов. Если в 1808 г. финны и терпели поражения, то виной тому дурные и неспособные начальники, гр. Мауриц Клингспор. Вообще, когда в рассказах приходится сопоставлять русских и финнов, то первые всегда оказываются с менее привлекательными качествами.

Общий вывод таков, что ребенку не откуда позаимствоваться уважением к русскому и нет основания быть признательным к России. К взаимности и расположению книга Топелиуса не ведет. Всем отрадным финны обязаны исключительно Швеции. Таково общее впечатление, получаемое от чтения рассматриваемого учебника.

Если от книги Топелиуса, предназначенной для первоначального чтения, обратиться к учебникам, то от внимательного взгляда не может укрыться та односторонность и небрежность по отношению к России, какими отличаются особенно учебники истории и географии финляндских учебных заведений. В 1900 г. в Гельсингфорсе отпечатали, например, учебник всеобщей географии, составленный Хультом и Нордманом (Kansakouluni Mantiede), где вся география России умещена на 7 небольших страницах. При перечислении «отдельных государств» Европы, на первом месте поставлена Финляндия, затем Швеция, Норвегия, Франция и т. д. Характеризуя русский народ, составители написали между прочим: он любит пить чай с сахаром, охотно ест кислые щи, лук и огурцы... В таком же духе составлен учебник географии Э. Лагерблада (изд. 1896 г.). Финляндия конечно выделена в особое государство.

Та же система замалчивания России принята местными историками. Все составители учебников истории (Р. Nordmann, Y. K. Yrjö Koskinen, M. G. Schybergson и др.) поясняют судьбу Финляндии в том духе, будто она продолжает быть составной частью Швеции. Главнейшие события оцениваются ими исключительно со шведской государственной точки зрения; поэтому в их глазах до сих пор падение Выборга в 1710 г., поражение под Полтавой и т. п. являются «несчастием». Русские все еще именуются «врагами». Учебники переполняются описанием скандинавских событий, не имевших никакого влияния на Финляндию, а событиям, происходившим в Российской Империи, по прежнему, не уделяется места. Турецкая война 1877 — 1878 гг. «не касалась пашей страны», учит один из современных наставников о царствованиях Императоров Николая I и Александра III упомянуто лишь, что обоими Монархами «утверждены основные законы» Финляндии. После присоединения Финляндии к России начался новый счастливый период непрерывного развития Финляндии, но историки ее отказываются ставить события края в связь с событиями-новой метрополии. В наиболее распространенном учебнике истории Шюбергсона России отведено место рядом с Польшей, Турцией, Венгрией. История России от основания государства до конца XV века помещена на двух скудных страничках; тут же рядом скандинавским государствам уделено в десять раз более места. Для всего московского периода дано три страницы и, наконец, период с Петра Великого до наших дней изложен на 6-ти малых страницах. Тон изложения неблагоприятен России; московский период определяется, как «варварский». В шведском издании руководства Паллин-Шюбергсон о войне 1877 — 1878 гг. с Турцией говорится, что, когда Англия потребовала изменения мирного договора в С.- Стефано, «Император Александр II счел за благоразумнейшее понизить тон». Главный повод к войне указан: «страсть России к завоеваниям» (Rysslands äröfrings lust). Германским конгрессом «положен был предел завоевательным стремлениям России».

Когда ученики подрастут им дают «Историю Финляндии» М. Г. Шюбергсона (в 2-х томах). Она еще более тенденциозна и недоброжелательна к России. Шюбергсон рисует Петра В. трусом и говорит, что он, «охваченный страхом» перед военной молвой шведов, вернулся из Нарвы в Петербург (стр. 515). В описании Великой Северной войны преобладают указания на дурные стороны русских войск. Говоря о капитуляции Выборга (в 1710 г.), он не упоминает тех причин, которые заставили Петра задержать гарнизон, которому обещан был свободный выход из крепости (стр. 589). Сражение при Вильманстранде (1741) кончилось избиением шведов в крепости. Шюбергсон представляет это, как картину простого грабежа и дикости. Причина ярости русских скрыта им, почему и выходит, что и они вели себя, как дикие воины.

История имеет большое воспитательное значение. Каковы же будут чувства по отношению к русским тех, которые воспитаны указанными книгами?

Следующая книга, которая обязательно вкладывается в руку подрастающих — Fänrik Ståls Sägner (Рассказы прапорщика Столя), соч. И. Л. Рунеберга.

«Рассказы прапорщика Столя» — первейшее и обязательное руководство и пособие в деле воспитания всего финляндского подрастающего поколения во всех учебных заведениях края. Но кроме того. «Рассказы» эти — настольная книга каждой семье. Их можно встретить в крестьянской избе, где вся библиотека состоит из них и Библии. «Прапорщик Столь» неизбежен в театре, при всех национальных торжествах. Ни одно празднество не обходится без пения его гимнов и маршей или без чтения его стихотворений. Финляндия полна «Прапорщиком Столем»; его все знают наизусть; все проникнуты его духом и его взглядами. Рунеберг — кумир края. День его рождения — национальный праздник Финляндии. Он один у всех на устах.

В «Рассказах Столя» перед нами проходить одна боевая картина за другой, картина страданий, разорения и бедствий народа. Тут — весь ужас войны; страна во всех направлениях охвачена врагами, которые проникают всюду и грозят всем. Здесь убит отец семейства, там в крови лежит единственная опора сирот; дороги изрыты и покрыты трупами, деревни сожжены, все превращено в пепел, всюду ужас и пламя, вдали видны могильные кресты, а случайно пощаженные бродят нищими и заливаются слезами. Кто эти люди, причинившие столько горя и мук бедному финну? Русские. Русские ураганом прошли по стране, они опустошили край, проливали кровь отцов, они напали здесь на престарелого пастыря, увели в плен братьев, убили жениха. Что может и что должен чувствовать к русскому ученик-финн, читающий подобные рассказы? Как может и как должен отнестись финн юноша к тому русскому народу, который причинил его родине столько бедствий! Естественно, что в его душу западает зерно ненависти и нерасположения, злобы и досады на источник всех этих ужасов и несчастий, в которые повержены были недавно его предки, отторгнутые притом еще против их воли от Швеции. Если стихотворение Рунеберга рассказывает о победах финнов над русскими, то у ученика-финна является презрительное высокомерие к такому врагу; если же стихотворение повествует о том, что русские одолели финнов, то в ученике-финляндце, кроме чувства неприязни и мщения едва ли может зародиться что-либо иное. Следовательно, с какой бы стороны не взглянуть на «Рассказы Столя», представляется очевидным, что в качестве воспитательного средства они в Финляндии совершенно неуместны.

В «Рассказах Столя» описаны случаи, когда русские бегут от финнов «подобно хищным зверям» и нападают на финнов, подобно «стае волков». В целом ряде стихотворений встречаются описания финляндских побед над русскими отрядами. Русских стыдят за их неподобающее поведение. Говоря это, мы не забываем, что среди сборника стихотворений — «Рассказы Столя» — имеется перл поэзии, посвященный Як. П. Кульневу.

Финляндский поэт хорошо отозвался о русском воине и прекрасно воспел его, воздав хвалу нашему известному симпатичному герою, имя которого яркими буквами сверкает на страницах отечественной истории. Но Кульнев полное исключение среди поэтических портретов Дёбельна, Адлеркрейца, Цидена, Сандельса, Свен-Дува, Шверина, Ваденшерна, Эссена, Мунтера, Тёрне, Лоде, Фианта, Кунова и десятка других, менее известных мнимых и действительных храбрецов. Кульнев почти теряется среди этой галереи созданных поэтом национальных героев и популярность стихотворения о нем среди финнов, конечно, не может быть сравниваема со стихотворениями, в которых воспеваются остальные лица. Как одна ласточка не делает весны, так и это одно стихотворение о Кульневе не в состоянии изменить общего впечатления, получаемого от чтения «Рассказов фенрика Столя». Остальные же стихотворения из цикла патриотических «Рассказов» Рунеберга неизбежно затрагивают русское национальное самолюбие.

Развивать патриотизм финнов, конечно, желательно, по, во-первых, патриотизм к общему политическому отечеству — России, а не патриотизм исключительно местный, провинциальный. Кроме того, пусть они развивают здоровый патриотизм на каких угодно воспоминаниях, но только не на воспоминаниях о событиях войны 1808 — 1809 г., которая решила спор финнов с русскими и определила новое положение края. Чтобы заставить звенеть струны патриотизма, финскому народу говорят в нашем присутствии: помните, как вы сходились грудь с грудью с русскими: «помните, как вы геройски побеждали их при Вирте, Оравайсе, Алаво и других местах, под командой Дебельна, Адлеркрейца, Сандельса. Этот дух отцов еще живет в вас»: «наш народ умеет еще побеждать»; «тогда победило мужество финских войск и неприятель (т. е. русские) побежал; русская сила была опрокинута, а после битвы генерал Дебельн благодарил Бога за победу»; «вперед, вперед, к победе или смерть», как шли вы в 1808 — 1809 г., вперед за «отечество», как отстаивали вы его в последнюю войну против «насилия» русских... Вот чем полны страницы «Рассказов Столя», вот что поясняют финну во всех школах края. «Рассказами Столя» финнов призывают постоять за свою свободу и за свое отечество примерами сопротивления, оказанного их недавними предками русским. Финнам с кафедр говорят, что единственными и постоянными их врагами были мы, русские. Политическая тенденция «Рассказов прапорщика Столя» очевидна. Финны в сих песнях радуются описанию поражений русских войск, и они гордятся своими жертвами за Швецию.

России, стремившейся к Балтийскому морю, пришлось воевать со шведами на финской земле и причинить не мало горя населению Суоми, по после 1809 г. Россия облагодетельствовала это население, дала ему, возможность развить свое национальное самосознание и помогла ему окрепнуть и разбогатеть. Где же песни об этих заслугах завоевателя? Что говорится по этому поводу в учебных пособиях края?.. Подобного вопроса лучше и не касаться...

Рунеберг, как сильный талант, дал общий тон стихотворным патриотическим излияниям в Финляндии и вызвал не мало подражателей, которые сочиняют «гимны» и «марши» в том же духе и направлении, как он. Август Альквист (Оксанен) в своем «военном марше», напечатанном в 1890 г., зовет «молодцов Эстерботнии» и «народ корельский» к борьбе для изгнания из Финляндии «насилия». В первоначальной же рукописи, которая хранится в университетском архиве, в припеве значится: «Русских отсюда прочь!» Рафаэль Херцберг также, очевидно, пародируя Рунеберга в одном из своих стихотворений, прочтенных на певческом празднике в Гельсингфорсе (в 1898 г.), воспел шведское сине-желтое знамя. «Развевайся, сине-желтое знамя, развевайся гордо и свободно, и оставайся шведским. Для нашего сердца ты всегда было и останешься родным. При Люцене и Нарве ты вело нас к славному бою; при Сикайоки и при Лаппо тебя докрасна обагрили кровью нашего сердца. С радостью наши отцы следовали за тобой повсюду, сражаясь за свободу и за право народа. Воспоминания об этом не изгладятся и они обовьют тебя лавровыми венками. Мы имеем свою долю в твоих победах и в блеске твоей славы, поэтому в пределах Финляндии любовь к тебе не угаснет и мы с ликованием, как прежде, воспеваем твои цвета. Чтобы не сулили века, твой вид всегда заставит финское сердце биться возвышенней».

В настоящем положении Финляндии для ее населения нужна иная проповедь и в школах, и в печати. Ей необходима поэзия любви и примирения. Отзвуки прежних племенных браней должны смолкнуть. Старые раны надо излечить.

А для этого полезно следовать не указаниям Рунеберга, песни которого в состоянии вызвать скорбь и неприятные воспоминания, а песням в духе Пушкина, которые проливают в сердца теплоту и радость. По пути, намеченному Рунебергом, финны никогда не сойдутся с вами, не сблизятся, не станут нам близкими и родными. Лира же нашего великого поэта мирит иноплеменников с русскими. Имея в виду финнов, Пушкин писал: «вражду и плен старинный свой пусть волны финские забудут... и тщетной злобой не будут тревожить вечный сон Петра!» Пушкин всею душой стремился к тому, чтобы обоюдно изречено было «прощенье прошлому, забвение былому». Рунеберг поет о прежних племенных распрях; у Пушкина иная забота: он молит Господа возвратить мир в озлобленную душу и желает примирить племена, говоря, что инородцы никогда «не услышат песнь обиды от лиры русского певца».

Обзор главных учебных пособий и руководств с достаточной определенностью раскрывает значение финляндской школы. Факты, идеи и чувства, внушаемые малолетним финнам, не могут сослужить хорошей услуги для России. Развиваемый в школах воинствующий патриотизм и панфиннизм не могут гармонировать с интересами Империи.

Замечательно, что уже несколько раз из финляндского педагогического мира раздавались голоса против пригодности «Прапорщика Столя» в школе. В 1897 году на съезде поднят был вопрос о том, насколько своевременно, полезно и целесообразно читать в народных училищах «Фенрика Столя». Некоторые тогда вполне основательно и мужественно признали эту духовную пищу не подходящей. «Nya Pressen» подняла их на смех и требовала для них даже примерной административной кары. Тоже повторилось в 1902 г. «Hufvudstadsbladet» описала годичное собрание народных учителей абоского округа, на котором обсуждался вопрос: «Уместны ли теперь в народной школе «Рассказы прапорщика Столя»? Учитель-докладчик требовал, чтобы содержание произведений было вполне доступно детскому пониманию. Воинственная храбрость не очень подходит к нашему времени «идеи мира». В песнях встречаются бранные слова, почему он предложил исключить «Столя» из народной школы. Комиссия по пересмотру учебников, также предложила изъять из употребления в школах все «Сказания прапорщика Столя», за исключением четырех.

Другой, после учебников, заботой Н. И. Бобрикова была правильная постановка преподавания русского языка.

Высочайшим рескриптом Императора Александра I от 16 июня 1812 г. повелено было снабдить все училища Финляндии особыми учителями русского языка. Такое распоряжение стояло в связи с требованием знания русского языка, от желавших поступить на государственную службу (после 1817 г.). По русскому языку производился публичный экзамен, а начиная с 1846 г., свидетельства в знании его выдавались под контролем генерал-губернатора. В сороковых годах заметно еще усиление некоторых мер по изучению русского языка. Но впоследствии, благодаря равнодушию русской и-местной власти, занятия русским языком ослабевают. Познания в нем стали утрачивать даже поселившиеся в крае русские люди. Меры, если и принимались для его поддержания, то только на бумаге.

7 (20) июня 1900 г. состоялся Высочайший манифест о введении русского языка в делопроизводство некоторых административных учреждений края. Благодаря этому, вопрос о надлежащей постановке преподавания русского языка в местных учебных заведениях приобрел особенно важное практическое значение, чтобы школой не был закрыт финляндцам доступ к занятию должностей. Произведенная военная реформа также побуждала к более внимательному отношению к государственному языку. В виду этого, генерал-губернатор предложил сенату (в октябре 1900 года) принять меры для фактического осуществления Высочайшего повеления. Н. И. Бобриков с своей стороны предложил увеличить число уроков русского языка, усилить надзор за его преподаванием и обратит внимание на самый метод его изложения. Сенат ходатайствовал поэтому об учреждении двух новых должностей инспекторов преподавания русского языка и об усилении стипендий для командировок в Империю по усовершенствованию в языке. Кроме того, постановлено было выдавать частным мужским учебным заведениям пособия из казны лишь в тех случаях, когда они введут у себя такое же число уроков русского языка, какое будет принято в правительственных реальных лицеях.

Осуществление подобных проектов потребовало со стороны начальника края большой напряженной работы, так как местные власти неохотно соглашались на намеченные нововведения. Потребовалось учреждение особой комиссии для того, чтобы изыскать способы отведения русскому языку в программах и расписаниях лицеев соответственного места и времени. Затем по тем же вопросам возникла сложная переписка.

Н. И. Бобриков глубоко проникся необходимостью возможно широкого распространения среди финнов русского языка. Он рассуждал так: Финляндия нераздельная часть России; ходом исторических событий она поступила в державное обладание Империи. Ничто так ни сближает народности, как язык. Чем скорее финны ознакомятся с Россией путем изучения ее языка, тем легче и спокойнее потечет их собственная жизнь. К тому же заключению ведут и собственные частные интересы населения. Финны пользуются полными правами российских граждан; очень значительная часть их давно уже ищет себе заработка в пределах Империи; им открыт широкий доступ ко всем родам службы в России: им нередко вверяются важные общегосударственные дела; они будут подлежать наравне с русскими призыву для защиты отечества. Отсюда очевидна польза для них изучения государственного языка.

В виду всех указанных обстоятельств, Н. И. Бобриков не мог не обратить внимания на преподавание в финляндских школах. «До тех пор, — писал он, — пока правительству не удастся взять в свои руки все учебное ведомство края, и не будет введен строжайший русский контроль за учебниками и преподаванием в местных учебных заведениях, нельзя будет и думать об искоренении сепаратизма».

Генерал-губернатор ставил поэтому целью будущего желание сделать русский язык общеобязательным во всех финляндских, как мужских, так и женских, учебных заведениях, где дается среднее образование материально обеспеченному местному юношеству. «Будущие матери семейств должны быть так же, — говорил он, — как и мужчины, достаточно ознакомлены в школе с государственным языком: во-первых, они пользуются общественными правами, а во-вторых, им придется исполнять в свое время священный долг воспитания детей в правильных воззрениях на отношения их родины к Российской Империи и помогать им в изучении русского языка... Самое распространение русского языка в Финляндии будет твердо обеспечено лишь тогда, когда он проникнет с женщиной в местную семью».

Вторым последствием изучения школьного вопроса Н. И. Бобриковым явилось учреждение особой комиссии по пересмотру учебников истории и географии, и вообще учебных пособий и книг для чтения в местных учебных заведениях. «Немалое значение имеет и пересмотр учебников истории и географии, а то школы являются законными органами распространения в крае пропаганды», — писал он B. К. Плеве (29 окт. 1900 г.).

Так говорил Н. И. Бобриков после того, как ознакомился с отзывами об учебниках «истории Финляндии». Отзывы приказал он подать нескольким лицам, которые с разных сторон изучали дело воспитания в крае. Сохранились резолюции Н. И. Бобрикова, набросанные им под свежим впечатлением прочитанного. «Возмущен наглостью многих мест, требующих скорейшего уничтожения». «Вот где корень, дающий такие жалкие плоды для настоящей молодежи». «Кто составляет такую же записку и по географии, где полагаю не менее подобных же злонамеренных нелепостей»? — Первому впечатлению он никогда не отдавался. Первые докладчики обыкновенно подвергались проверке. А так как серьезное значение учебного дела было очевидно, то он приказал учредить комиссию.

Уж после смерти Н. И. Бобрикова комиссия окончила свои занятия по пересмотру учебников и книг для чтения, употребляемых в финляндских школах по истории и географии. Комиссия признала, что в учебниках географии не соблюдены подлежащие пропорции при описании России и Финляндии, и до такой степени недостаточно ясно выражено действительное отношение Великого Княжества к Империи, что получается основание даже сказать: учащимся скорее внушается представление, будто Финляндия и Россия равнозначные понятия в географическом смысле. Учебники истории также «слишком мало говорят о принадлежности Финляндии к России и слишком недостаточно касаются того влияния, которое исторические судьбы России оказывали на историческое развитие Финляндии. Напротив. слишком много значения придается историческим событиям Швеции и весь состав учебников истории таков, что они «в самом начале могут возбудить у учащихся представления, будто Финляндия все еще принадлежит Швеции, чем ослабляется у них сознание важности единения Финляндии с Российской Империей».

Не обошел Николай Иванович в школьном деле и того, что с первого взгляда могло казаться мелочным. Он нашел полезным именовать в таблицах недельных уроков, в школьных отчетах, в расписаниях и т. п. русский язык — «государственным». Установил периодическую проверку каталогов общественных библиотек и народных читален, с целью недопущения в них нелегальных изданий. Эти издания в обилии и почти открыто предлагались малограмотному населению. Брошюрки вшивались иногда в другие книги, чтобы скрыть их от властей.

Н. И. Бобриков настоял на том, чтобы в реальных лицеях число уроков русского языка было доведено до 40 в неделю. Проведение этой меры не обошлось без борьбы. «Вполне согласен с вами, писал Николаю Ивановичу B. К. Плеве (21 июля 1901 г.), что в проведении русского языка следует обнаруживать твердость и настойчивость, прибавлю также и последовательность». И Н. И. Бобриков проявил все требуемые качества в полной мере. То, что крепко было в его сознании, он с удивительной настойчивостью и последовательностью проводил в жизнь.

В деле укрепления русской речи, он старался уяснить себе, насколько было бы полезно преподавание истории и географии России на государственном языке. Его занимала мысль, что следовало бы в Сердобольской семинарии усилить уроки русского языка. Он думал о надлежащей подготовке опытных преподавателей по этому предмету. Он заметил ненормальность того явления, что одобрение учебников предоставлено исключительно усмотрению главного училищного ведомства Финляндии (устав 1872 г., §§ 80 и 81), без малейшего участия в подобном важном деле представителей русской власти. Все показывает, что он охватывал вопрос широко и проникал в него глубоко, но не спешил с несозревшими и не вполне разработанными проектами. «Действуя с особой осторожностью, — писал он, — я признал возможным» поднять пока только вопрос о числе уроков русского языка.

В деятельности учебного ведомства в период финляндской смуты приходится отметить одно далеко неотрадное явление. Замечено, что в числе агитаторов попадались и учителя, которые уговаривали призывных не являться в воинские присутствия, устраивали лекции, собрания и театральные представления, с целью внушения слушателям разных заведомо неверных сведений об угрожающей Финляндии опасности, и о необходимости защищать ее, так как она якобы переходила в другие руки и под воздействие чужого закона. Были преподаватели, содействовавшие рассылке нелегальной литературы, принимавшие участие по сбору подписей на массовых адресах и призывавшие своих слушателей к борьбе с русскими, которых при этом обзывали обидными именами. Даже финляндским судом один из учителей был осужден за распространение прокламаций между учениками в стенах школы.

Из учебных заведений края Сердобольская учительская семинария никогда не отличалась расположением к русскому, а напротив, всегда обращала на себя внимание своей политической деятельностью в Карелии. В 1902 г. состоялся съезд учителей Сердобольского округа, на котором принята была резолюция содействовать назначению лишь таких учителей, которые будут стойки в противодействии мерам русского правительства. Но особенно печально, что в разных местностях Финляндии школьные ученики принимали участие в политических демонстрациях. Газета «Котка Утисет» (в 1903 г.) признала даже необходимым напечатать статью («Учителя народных школ на ложном пути»), с целью выразить порицание за раздачу учителями незрелым мальчуганам политических брошюр.

Наиболее причастен к политике почтенный университет Гельсингфорса, насчитывающий более 250 лет службы своей родине.

Его жизнь не лишена привлекательных сторон, его студенческие корпорации пользуются широкими правами, университетская дисциплина хороша; но в его истории за последнее столетие политика преобладает над наукой. Его выдающиеся профессора известны более, как публицисты, чем ученые. Общим девизом учащих и учащихся оставалась формула Арвидссона: «шведами мы более не можем быть, русскими мы не хотим быть, так будем же мы финнами». На практике это свелось к служению идее обособленности от России.

Из стен Гельсингфорсского университета вышла теория финляндского «государства». До шестидесятых годов можно было еще встретить в среде профессоров таких, которые говорили о Финляндии, как о провинции, но в последнее полустолетие таких уже не имелось.

Там, где шла горячая политическая борьба и пропаганда, главными ораторами и деятелями обыкновенно выступали профессора университета. Ни одно движение в крае не обошлось без их участия. Если обобщить их учение, то получится, что источником света и культуры является Швеция, источником мрака и насилия — Россия. Леденящий ветер, губительные морозы и мрачные грозовые тучи неизбежно шли в их описаниях с «Востока». Упоминания о благодеяниях, коими Россия осыпала Финляндию, отыскиваются в их речах с большим трудом, как величайшая редкость.

Университетское начальство считало студентов предназначенными к распространению в народе политического учения. Интерес к политической жизни в студентах поддерживался ректорами и профессорами. Для проведения известных политических воззрений в среду академической молодежи ректора обыкновенно пользовались теми речами, кои принято было произносить перед семестрами. «Политические условия нынешнего положения не могут быть оставлены университетом без внимания» — такова формула всех последних ректорских речей (Я. Форсмана, Hjelta). Общество аплодировало политическим выходкам молодежи. Не все, конечно, руководители учебных заведений края сочувствовали такому новому направлению. Но протесты против неуместного политиканства делали их мучениками своих убеждений, ибо благоразумным голосам мало кто желал внимать в дни общего брожения. Гласом вопиющим в пустыне оставались также заявления тех, которые указывали, что молодежь воспитывается в последнее время в презрении к авторитетам и в пренебрежении к церкви.

Во время смуты последних лет можно было видеть студентов мчавшимися с прокламациями и адресами-протестами на велосипедах по городам. Они появлялись у призывных присутствий в деревнях и раздавали нелегальные издания народу. Они отклоняли других от исполнения воинской повинности и сами не являлись к призыву. В 1902 г. из 195 студентов явилось только 25; в 1903 г. из 256 призывавшихся лиц с высшим образованием уклонилось 120 ч. Национальный дом Нюландского землячества служил излюбленным местом сборищ для всякого рода протестов. Без студентов не обошлась, вероятно, ни одна манифестация и демонстрация. Установлено, что двое из профессоров принимали участие в выработке текста массового адреса 1901 г. Летние чтения, которыми студенты в свое время приносили пользу населению, превратились теперь в сообщения, преследовавшие цели, неудобные с правительственной точки зрения. Замечено было, что эта популярная проповедь сепаратизма усилилась в период брожения. «Мое заключение о вреде университетской просветительной деятельности народа основано на пережитом опыте, — писал генерал-губернатор к канцлеру. Чтения студентов давно уже приносили вред и поэтому следовало бы от них отделаться ради чисто русских интересов». Мне доложили «о праве студентов непосредственно участвовать в святом деле просвещения народа, устраивая для того сборища и навещая крестьян в хижинах. Если бы эти сходки не обращались в революционные, разумеется, я не поднимал бы вопроса об их реорганизации»... Пресечь это злоупотребление было не легко. Пытались учредить контроль за темами лекций, но он свелся к пустой формальности, в виду возможности легкого его обхода. Полное же воспрещение чтений было бы оглашено, как отрицательное отношение власти к заботам образованных людей служить делу народного просвещения.

В виду временного воспрещения учреждать новые общества с образовательными целями, в газетах выражена была надежда, что «политическое воспитание» финского народа будет осуществлено при помощи лекций студентов во время летних вакаций. Но так как о лекциях нужно было заявлять куратору или инспектору своего землячества, то печать сейчас же явилась с советами и рекомендовала средство для обхода установленных формальностей. Вместо чтений предлагалось производить беседы и рассуждения. Воздействие дома и на работе «не может встретить противодействия с внешней стороны» (Uusi Maa). Предлагали, кроме того, воздействовать народной песней, удобными брошюрами и газетами. «Воспряньте сыны и дочери Суоми для весенней работы». «В общности образования лучшее наше оружие против угрожающей нам опасности». (Kotka Nyheter). «Nya Pressen» писала тогда же: «В области духовной жизни, как и в борьбе с невзгодами природы, необходимо основательно приготовлять народ к грядущему, ибо, в противном случае, если мы не выкопаем достаточно глубоких канав, одна морозная ночь может уничтожить все»... Этот намек понимался в крае всеми.

Чтобы смягчить неблагоприятное для русского дела направление, господствовавшее в университетской жизни, Н. И. Бобриков предложил несколько мер, касавшихся вопросов о канцлере и новых кафедрах. «Университет крайне распущен в политическом отношении и назначение русского канцлера совершенно необходимо», — писал он 17 сентября 1900 г. к B. К. Плеве. Роль канцлера в университетской сфере очень значительна. Финляндцы в политических своих видах давно уже добивались назначения канцлером университета Наследника Цесаревича, желая таким образом получить новую возможность влияния на отношения Верховной власти к делам Финляндии. Указанная мысль принадлежит епископу Тенгстрему, который (в феврале 1815 г.) подготовлял таким путем сильную опору для края у Трона. Первым канцлером был Сперанский; его заменил гр. Г. М. Армфельт. С 1900 по 1904 г. канцлерскую должность занимал B. К. Плеве. Но так как он обременен был другими должностями, то неоднократно возникал вопрос о его заместителе. Подумывали подыскать подходящих русских людей на должности канцлера и вице-канцлера. В одно время шла речь о назначении канцлером университета министра народного просвещения Боголепова.

Русское влияние последних лет сказалось в том, что в Гельсингфорсском университете положено открыть на юридическом факультете ординарную кафедру русского государственного права и истории русского права, а в историко-филологическом отделе философского факультета — ординарную кафедру истории России и русского государствоведения. Утверждая этот проект, Государь Император соизволил выразить уверенность, что преподавание этих предметов будет проникнуто стремлением воспитать в финляндском юношестве преданность Престолу и добрые чувства к России.

Этими разрозненными распоряжениями Н. И. Бобриков не мог ограничиться. В то же время закон устранял начальника края от всякого контроля и вмешательства в дела финляндских учебных заведений. Прежние генерал-губернаторы мирились с таким положением; но Н. И. Бобриков ужаснулся за будущее. И чтобы впредь вопрос о школе не заглох, чтобы равнодушие и невнимание не повторялись в прежнем грандиозном размере, к делу первостепенной важности, и чтобы финляндские власти не могли продолжать одни хозяйничать в учебной области, Н. И. Бобриков ввел в новую инструкцию генерал-губернатору (26 марта 1903 г.) особую статью, обязывавшую его иметь «общий надзор за всеми финляндскими учебными заведениями». Мало того; «направляя учебное дело в духе преданности Государю Императору и России», генерал-губернатор обязан, лично или при посредстве состоящих при нем должностных лиц, удостоверяться «в надлежащей постановке в означенных учебных заведениях преподавания и воспитания».

VII. Преобразования

«Сенат нам противодействует явно и тайно, а о медленности делопроизводства и говорить нечего. Что можно сделать в день, они делают в год». «Все, что ему не по вкусу, он затягивает в расчете на забвение и перемену курса. Ведь он ободрял прессу и поощрял демонстрации. Ведь он отправил в Петербург депутацию, имевшую целью просить Государя об отмене или пересмотре манифеста». «Бесцеремонность сената просто поразительна. До сих пор никто не подтягивал этот грозный местный орган, пред которым подчас трепетали даже и генерал-губернаторы». «Благоволите обратить внимание, что Высочайше одобренное и даже утвержденное узаконение сенат осмеливается именовать нецелесообразным». Таков был сенат, по словам Н. И. Бобрикова, в первый период его управления Финляндской окраиной.

Наибольшее противодействие сената выразилось в нежелании опубликовать некоторые новые законы. Обнародование манифеста и вообще Высочайших повелений, в сущности, простая формальность для сената, а между тем сенаторы смотрели на себя, как на каких-то верховных вершителей судеб края. В то же время сенат боялся навлечь на себя упрек сейма или общественного мнения и совершенно забывал, что именуется Императорским, почему является обязанным охранять общегосударственные интересы и повеления Монарха. Прежде сенат никогда не прибегал к подобным способам противодействия правительству. Раньше он единогласно постановлял печатать такие акты, как манифест 1860 г. о созыве январской комиссии, постановление 1890 г. об объединении почтовой части и т. д. Произошла, следовательно, крутая перемена в политических воззрениях его членов.

В 1900 г., когда нужно было опубликовать манифест о русском языке, трое сенаторов воздержались от голосования, а шестеро немедленно подали в отставку. На подобный отказ сената обнародовать манифест заграницей взглянули, как на вызов сделанный России.

Сенат — исполнительный орган; но когда, он вышел на путь протеста, то местные газеты старались придать ему иное, более существенное значение. По мнению «Nya Pressen» сенат являлся коллегией советников Монарха и, кроме того, высшей административной властью края «с обязанностью обнародовать и исполнять повеления Монарха, но лишь поскольку они согласованы с законами Финляндии». «Hufvudstadsbladet» усмотрела в сенаторах «уполномоченных» финского народа... «Должностное лицо не есть слуга ни царя, ни народа, но доверенное лицо их обоих. Его обязанности к своему народу не меньше, чем к Монарху», поясняла редакция. Развивая далее идею возвеличения должностных лиц, местная печать усмотрела в них «толкователей законных прав народа перед Монархом».

Генерал-губернатор Н. И. Бобриков не дал увлечь себя новыми софизмами и взглянул на дело с иной точки зрения. По его мнению, сенат и сейм своим поведением «сами подставили себя под удары, которые и надлежало им нанести без потери времени». Сенат в это время возбудил неудовольствие также и B. К. Плеве... «Я берусь доказать юридическим аргументом — писал он Бобрикову (19 июня 1900 г.), — что слово мятеж вполне применимо к действиям сената». Замечено было также, что сенат в своем всеподданнейшем отчете поместил дифирамб в честь местной печати, которая вызывала карательные меры со стороны генерал-губернатора.

При таких условиях, преобразование этого учреждения напрашивалось само собою. «Сердечное мое убеждение, писал Н. И. Бобриков, клонится к необходимости коренной реформы сената с постепенным введением русской администрации, так как финляндцы боятся бойкота сородичей». Борьба с сенатом создала несколько новых планов, а отчасти заставила припомнить прежние предположения, которые были высказаны еще при Императоре Александре I; а именно, об обращении судебного департамента в высший суд, а хозяйственного — в совет генерал-губернатора... «В Финляндии не должно быть двух генерал-губернаторов: я или сенат, но мы не можем стоять на одной ступени», настаивал Н. И. Бобриков. В одно время возникла мысль перенести центр тяжести подготовительных законодательных работ в Петербург. К этому проекту B. К. Плеве склонялся и Н. И. Бобриков. Затем имелось в виду ввести в сенат русского финансиста, соединить должность вице-председателя с должностью помощника генерал-губернатора и т. п. А так как некоторые прокуроры вели себя, как «старые подьячие», то возникло еще предположение «приучить финляндцев обходиться без прокурора, заменив его юрисконсультской должностью при канцелярии генерал-губернатора».

Все подобные проекты роились в умах наших государственных мужей в то время, когда сенат стоял в полной оппозиции ко всем объединительным мероприятиям русского правительства. Был даже момент, когда уже Н. И. Бобриков наметил русских кандидатов в сенат, но сам же приостановил их назначение, как только заметил некоторое успокоение в сенате. «Введением в его состав русского человека не хочу нарушать устанавливающегося со мной согласия», писал он. Обыкновенно местные кандидаты в сенаторы говорили, что не боятся бойкота, что готовы служит Монарху, честно ограждая общегосударственные интересы и т. п. Но они далеко не всегда оставались верными данному слову.

Печать убеждениями, а агитаторы бойкотом и угрозами побуждали членов «местного правительства» к протестам и даже отставкам. Единства во взглядах и действиях в этом отношении, однако, не существовало. Все делалось в зависимости от обстоятельств. Сегодня газеты проповедовали одно, а завтра — другое. «С точки зрения общественного блага, оставление должности может быть равносильно побегу с ответственного поста и справедливо порицается обществом», писала одна газета, а когда нужно было поставить преграду новому закону, то та же печать настаивала на поголовной отставке сенаторов и губернаторов. Очевидно, что все средства одобрялись, лишь бы ими создать противодействие русскому правительству.

Сенат стоял ближайшим к начальнику края; генерал-губернатор ежедневно приходил в соприкосновение с ним и, потому, необходимо было найти условия сносной совместной работы. Одному из них нужно было уступить. На этот раз сдал сенат, после нескольких перемен в составе его членов. Оценивая поведение нового сенатора, генерал-губернатор прибавил: «будущее Финляндии во многом зависит от благоразумия современного сената».

«Настроение современного сената много лучше» — писал Н. И. Бобриков 5 ноября 1901 г. «Преследование двух пасторов инициативой сената, епископов и церковным судом вполне одобряю. Такой путь, в случае удачи, покажет Государю, что среди местной администрации имеются честные, благоразумные и преданные Его Величеству лица». «С современным сенатом живу хорошо и такой результат достигнут, конечно, не моими уступками, а справедливостью и беспристрастием», заключал не без основания Н. И. Бобриков.

Прошло более года. Делопроизводство сената происходило уже на русском языке и генерал-губернатор занял в нем первенствующее положение. Почти сто лет господства в нем чуждого языка сделало из сената совершенно замкнутое для нас учреждение. Усилиями Н. И Бобрикова оно было, наконец, открыто и впервые представитель русской власти вошел в него полноправным хозяином.

Государственное значение этой реформы не подлежит сомнению. Россия исправила прежнюю оплошность и внесла в Финляндию духовное знамя своей государственности. Честь этого важного дела принадлежит Н. И. Бобрикову! Если бы он более ничего не сделал на Финляндской окраине для русского дела, то и тогда сохранение его имени в истории было бы обеспечено.

9-го октября 1903 года Николай Иванович Бобриков сам впервые председательствовал в сенате, где уже все доклады делались на русском государственном языке. Отношение Николая Ивановича к сенату живо отразилось в его письмах. «Сегодня (9 октября 1903 г.) заседал в сенате от 11 до 2-х. Впечатление хорошее». «Заседал еще раз в сенате, и все сенаторы видимо сознают пользу от более живого моего в деле участия. Дела, прошедшие в общегосударственных интересах, доставили мне тем не малое удовлетворение» «Участие мое в сенате идет пока успешно и для края плодотворно. До сих пор разногласия не было». «Заседал в сенате уже четыре раза и пропустил свыше 120 дел» (3 ноября 1903 г.). «Я доволен сенаторами и думаю, что они не очень против меня» (16 ноября 1903 г.). Еще ранее, а именно в марте того же года, Николай Иванович писал: «На сенат жаловаться теперь не могу, но беда в том, что против него интригуют шведоманы, рассчитывающие сменить фенноманов и упускающие из вида, что их управление сопровождалось для Финляндии великим злом». «Отношения мои к сенату вполне дружественны»... «На меня несколько претендуют за русское делопроизводство в сенате, но косые взгляды все-таки не портят взаимных добрых отношений».

Противодействия сената делу распубликования новых законов вызвали нововведение. Явился закон о том, что впредь распоряжения об обнародовании исходят от генерал-губернатора.

Затем в административном управлении края обнаружена была недостаточная точность в разграничении власти генерал-губернатора и сената. Это повело к пересмотру части постановления о сенате и всей инструкции генерал-губернатору.

Едва Финляндия была присоединена к России, как Державный Покоритель ее учредил (19-го ноября 1808 г.) должность финляндского генерал-губернатора, вопреки шведской Формы Правления 1772 г., воспрещавшей назначение подобных административных лиц в областях государства (§ 33). В рескрипте, данном на имя первого финляндского генерал-губернатора Спренгтпортена, сказано было, что на него возлагается управление «по гражданской части» края. Вступая в должность, Спренгтпортен объявил в особом циркуляре, что на начальника края возложено иметь «высшее законное попечение» о благе населения. Граф Барклай-де-Толли, назначенный вскоре (25-го июня 1809 г.) на место Спренгтпортена, был не вполне доволен теми инструкциями и регламентами, которыми устанавливались права и взаимные отношения генерал-губернатора и совета (сената). Барклай-де-Толли находил учреждение совета вовсе ненужным, а что касается власти генерал-губернатора, то он остался при убеждении, что лучше было вовсе не создавать ее, нежели иметь таковую в Финляндии без необходимых полномочий. Инструкция (1812 г.), данная начальнику края, была изложена в общих, недостаточно определенных, выражениях, но одно не подлежало сомнению, что управление Финляндией, если и вверялось совету, то «под надзором генерал-губернатора», о чем последнему и было выражено в рескрипте уже 14-го сентября 1810 г.

Этот принцип не понравился финляндцам и они упорно и последовательно принялись за уменьшение генерал-губернаторской власти и, надо сказать правду, к намеченной цели шли очень искусно и добились того, что роль генерал-губернатора свелась лишь к одному внешнему представительству и к передаче, со своими заключениями, в статс-секретариат постановлений сената. Самой инструкции они не трогали, а увеличили власть сената или путем постепенного расширения его полномочий, или законоположениями по разным отраслям управления. Результаты сказались впоследствии. По закону 1849 г. генерал-губернатор давал разрешение на учреждение новых частных школ; в 1856 г. это право стало зависеть от сената, а в 1892 г. было окончательно и всецело закреплено за ним. Еще пример. В силу порядка 1851 г. губернаторы предавались суду единственно по распоряжению генерал-губернатора; а в 1862 г. оно отменено и гофгерихтам предписано было лишь уведомлять начальника края о делах, возбужденных против губернаторов. Подобных примеров немало.

Когда затем финляндский статс-секретариат почувствовал свое положение достаточно прочным и сильным, он задумал совершенно отстранить генерал-губернатора от председательствования в сенате, — этом главном учреждении Финляндии. Дело было так. В декабре 1864 г. тайный советник Кронстедт получил из статс-секретариата уведомление (за № 283) о том, что под его председательством учреждается комиссия по преобразованию сената. Для руководства комиссии гр. Ал. Армфельт составил очень радикальную программу, в которой указывалось, что члены сената избираются исключительно из финляндских уроженцев, что из судебного департамента необходимо организовать верховный суд, что генерал-губернатор «перестает быт председателем сената», что министру статс-секретарю «одному предоставляется сообщать сенату Высочайшие повеления» и т. п.

Генерал-губернатор барон Рокасовский, случайно узнавший о затее финляндских политиков, поспешил представить свое объяснение. «Для меня как ни дороги интересы финляндцев к правильному их развитию и благоденствию края, — писал, он, — но не могу этого желать в ущерб интересов Империи». Барон Рокасовский понял, что в «предполагаемом преобразовании сената, с назначением финляндского уроженца председателем оного, по-видимому, главная цель заключается в уничтожении влияния генерал-губернатора на дела управления». Новый порядок поставил бы, по его словам, генерал-губернатора «в фальшивое положение» и окончательно лишил бы его возможности «добросовестно исполнять свои обязанности». В заключение он добавил: «В последнее время многое изменилось в здешнем обществе, явились новые понятия о самостоятельности края, стремление к сепаратизму и неуклонное желание обеспечить будущность. Испрошены были мало-помалу и систематически разные уступки, сами по себе незначительные, но которые наконец довершили отделение Великого Княжества от Империи».

Проект преобразования сената на сей раз был отклонен, но финляндцы не прекратили своих домогательств по уменьшению власти генерал-губернатора. В этом отношении чрезвычайно поучительна та полемика, которая разновременно велась между финляндскими газетами прежнего времени. В восьмидесятых годах они высказались очень откровенно. они разговаривали между собою, как это делают иногда взрослые, уверенные, что дети не понимают их намеков. Но дети подросли. В 1881 г. газета «Uusi Suometar» предложила реформу, с целью поднять значение генерал-губернатора, поставить его ближе к Монарху, а из сената создать нечто вроде совещательного учреждения при начальнике края. Прибавим кстати, что проект был не новый; сенатор Ротчирк предлагал нечто подобное уже в 1812 г. Тем не менее на «Uusi Suometar» сильно обрушились местные руководители политики края того времени. После того вопрос о положении начальника края неоднократно подымался в местной печати, которая усвоила себе воззрение, что генерал-губернатор «лишнее колесо» в административной машине Финляндии. «По духу наших законов ему не следует подавать особых мнений»; он не более как председатель высшего административного учреждения края; он принес бы большую услугу, совершенно устранив себя от дел, иначе остальные высшие чиновники края поставлены будут в необходимость отстаивать против него интересы края; «генерал-губернатор не составляет какой-либо власти, имеющей право входить в сношения с Монархом без сената и помимо министра статс-секретаря»; действительным советником Великого Князя является сенат; генерал-губернатор не есть также представитель русской власти; представителем государственной власти, если рассматривать вопрос с конституционной точки зрения, может быть только наш монарх Великий Князь Финляндский; власть, которую проявляет в крае генерал-губернатор, может принадлежать ему лишь как финляндскому чиновнику Монарха». Вот в каком духе высказались главные органы печати Финляндии. Установившееся в крае воззрение пытались кодифицировать в комиссии А. фон-Вейсенберга (в 1886 г.), а также Л. Мехелин в своих лично измышленных «Основных Законах», напечатанных им в 1898 году.

Вот с какими течениями пришлось встретиться Н. И. Бобрикову. Кроме того, по инструкции 1812 г. «генерал-губернатор по званию его есть главноуправляющий гражданской исполнительной властью». В то же время в постановлении 1892 г. (№ 30) читаем, что «главное внутреннее управление Финляндии» вверено сенату. Создалась двойственность власти, которая оказалась крайне вредной при тех воззрениях, которые усвоены финляндцами. Все это особенно почувствовалось в последнее время, когда наше правительство твердо решило осуществить государственно-политическое объединение Финляндии с Россией, оставив финнам их внутреннее самоуправление. Приходилось разрешить вопрос о взаимных отношениях генерал-губернатора и сената. С одной стороны, положение первого низведено было за истекшее столетие до такой степени, что любому сенатору и губернатору легче было проводить в подведомственных им частях свои цели и желания, чем генерал-губернатору. Прокурор сената, заметив его уклонение от требований законов, имел право делать ему «замечания»! С другой стороны, генерал-губернатор является единственным и высшим представителем русской власти в крае; он непосредственно зависит от Монарха и лично им руководится; генерал-губернатор— единственное звено, связующее Финляндию с Россией, единственный контролер нашей окраины, проводник и исполнитель русских государственных и национальных воззрений и задач. Все это требовало для него соответственного устойчивого и высокого положения, а также широких полномочий. Его главное значение истекало из положения, как власти государственной, а не местной. От него должен исходить почин полезных с общегосударственной точки мероприятий. Он обязан направлять дела окраины в общегосударственное русло Империи. Для этого нужна была известная самостоятельность. По первоначальной мысли Императора Александра I, выраженной в «Положении» от 19 ноября 1808 г., в генерал-губернаторе желали видеть нечто еще большее, ибо «он, как избранная Государем особа, управляя всею землею по закону и доверенности, ему данной, один ответствует за хорошее устройство, порядок и правосудие»; для сего ему подчинялись все вообще гражданские «чины, коих он сам определяет и увольняет, кроме губернаторов».

Законом 26-го августа 1902 г. «об изменениях в некоторых частях Учреждения Императорского Финляндского сената» положены были первые краеугольные камни в основу генерал-губернаторских полномочий. Впредь сенат должен был функционировать «под его руководством»; его заявления должны приостанавливать решения сената; без его присутствия нельзя будет рассматривать некоторых дел; распределение вакационного времени, определение времени инспекционных поездок сенаторов и т. п. делается им; право прокурора на «замечания» отменено; чины канцелярии сената непосредственно подчинены генерал-губернатору и т. д. Все это дало возможность представителю русской Верховной власти направлять дела Финляндии и контролировать их. После закона 26-го августа не остается уже сомнения относительно взаимного отношения генерал-губернатора и сената; прежняя двойственность власти прекращена и значение начальника края восстановлено. Рассказанная же краткая история вопроса показывает, что новым законом восстановлена лишь старая справедливость и естественное положение вещей, истекавшее из политической зависимости Финляндии от Империи.

После издания закона 26 августа 1902 г. прекратилось изолированное положение генерал-губернатора и положен был конец пагубной двойственности власти, которая сказалась особенно в период смуты. Беспорядки развивались на глазах начальника края и он не в состоянии был противодействовать им должным образом, несмотря на то, что отличался исключительной энергией и обладал редким хладнокровием.

Коренной пересмотр инструкции 1812 г. исправил замеченные недочеты. Новая инструкция от 13 (26) марта 1903 г. сосредоточила все главнейшие нити управления в руках генерал-губернатора, который в тоже время был поднят на подобающую ему высоту среди финляндской администрации. Инструкция 13 (26) марта определенно указывает, что генерал-губернатор есть «высший представитель государственной власти» в Финляндии. Он назначается и увольняется Именным Высочайшим указом Правительствующему сенату, т. е. сенату Империи, и, следовательно, впредь не может уже возникнуть спора о том, русская ли это власть или финляндская. А так как это власть русская, то тем самым определялось политическое положение Финляндии и вырывался один из главных корней ее теории обособления. Генерал-губернатору предоставлено «направлять» деятельность всех учреждений и должностных лиц края; он обязан заботиться об охране «общественного порядка и спокойствия»; ему разрешено в чрезвычайных обстоятельствах принимать особые меры; но вместе с тем он сделан ответственным перед Государем Императором «за порядок и общее состояние управления в крае». В виду этого, между прочим, он, а не сенат, должен впредь представлять «отчеты» об общем состоянии в крае. Особенное значение следует придать также указанию нового закона о том, что генерал-губернатору принадлежит общий надзор за «всеми финляндскими учебными заведениями». Он обязан будет направлять все учебное дело «в духе преданности юношества Государю Императору и России» и удостоверяться «в надлежащей постановке преподавания и воспитания».

История железнодорожного строительства не лишена известной поучительности.

В 1861 г. открыт первый путь между Гельсингфорсом и Тавастгусом; в 1870 г. открыто сообщение с Петербургом. В видах экономии, к Петербургу хотели провести узкоколейную дорогу, но, по стратегическим соображениям, Император Александр II повелел проложить широкую колею. Обозрение железнодорожного строительства доказывает, что сеть ее «в Финляндии осуществляется в трех направлениях: линии проводятся в западных, восточных и северных областях края». «При этом карта указывает, что западная часть страны поставлена в отношении железнодорожных сообщений в лучшие условия, чем восточная». Выборгская губ. изобилует естественными богатствами, но тем не менее железнодорожные пути в ней сравнительно слабо развиты.

Партии Финляндии обращали внимание не только на экономическое, но и на политическое значение железных дорог. Фенноманская партия стремилась к тому, чтобы при помощи железнодорожных сообщений возродить финский народ к большей национальной самодеятельности; шведская партия, пока она стояла ближе к правительству, «проводила свои взгляды, направленные к сближению с Империей».

И. В. Снелльман, который дал «разъяснение и направление принципам всего позднейшего развития», стремился к тому, чтобы соединить самые глухие местности с мировыми торговыми путями. Так как главными путями внутренней Финляндии являлись реки и многочисленные озера, то он находил, что железные дороги должны соединить эти внутренние водяные пути с морем. «С моря проникла в пустыни как духовная, так и материальная культура, морем получает она новые силы и теперь. К морю стремится прежняя пустыня, ясно сознавая, что там первоисточник ее культуры». Другое мнение, господствовавшее среди финляндцев, сводилось к тому, что при проектировании новых путей следует главным образом иметь в виду, что железные дороги составляют помещение капитала, который должен приносить известный доход».

Центром железнодорожной сети Снелльман избрал местность между Тавастгусом и Таммерфорсом. Его проект имел целью укрепление внутренних сил края. Дорога от Выборга к Петербургу имела по его плану значение побочной ветви (а теперь она самая доходная). Сенатор фон-Гартман писал гр. А. Армфельту, что «линия Гельсингфорс-Тавастгус идет на-север, проходя по сердцу страны, и потому приятно волнует народнические и фенноманские чувства... Направление, предложенное мной с самого начала, приближает нас к Империи, соединяет нас с нею». Фон-Гартман доказывал необходимость из стратегических соображений, в виду возможности нападения со стороны шведов, дать первой финляндской железной дороге направление от Петербурга на Або. Сенат и русский генерал-губернатор Берг высказался за линию Гельсингфорс — Тавастгус. Фенноманы, критикуя проект фон-Гартмана, писали, что «приморская дорога от Петербурга до Або служит для лучшей защиты Петербурга от возможных нападений со стороны Швеции».

Во время генерал-губернатора гр. Адлерберга железнодорожное скрепление окраины с центром считалось русским коррективом в даровании Финляндии конституции. Замечательно, что Снелльман создавал затруднения к осуществлению сего плана.

Воззрения на одну из последних дорог возбудили значительную рознь. В Торнео-Улеоборгской железной дороге шведская партия видела хорошее средство для осуществления «прекрасной миссии страны, по распространению культурного развития на севере». Русские не особенно одобрительно отнеслись к этой северной железной дороге, находя, что Финляндия и Швеция лишний раз скрепят при ее посредстве «железнодорожным узлом свою старую дружбу». Опасения исходили также из того, что у нас на всем севере не имелось тогда ни одного инвалида, чтобы разрушить ее в минуту опасности со стороны Скандинавии, тратившей в последние годы систематически большие суммы на укрепление станции Бодена в Норландии.

В общей экономии страны железнодорожное хозяйство имеет очень большое значение. Валовой доход их за 1898 г. достиг 22 млн. мар. — И. И. Бобриков не мог не обратить на них самого серьезного внимания. Техника финляндских железных дорог и их порядки, по его признанию, были поставлены хорошо. Но обозрев их с русской государственной точки зрения, он пожелал внести некоторые необходимые улучшения. Он заметил, что железная дорога на востоке, за исключением Петербурга, на всем протяжении нигде не подходит к русской границе и не пересекает ее. Железная дорога является в данном случае своего рода барьером, препятствием, устанавливающим искусственную грань между частями одного и того же государства. «Очевидно, что при постройке железнодорожной сети Финляндии не принимались во внимание интересы общей с Империей государственной жизни, как экономической, так и политической».

В местном законодательстве Н. И. Бобриков не просмотрел воспрещения русским инженерам строить железные дороги в пределах Российской окраины и, кроме того, он заметил, что нельзя было определять русских людей на железнодорожную службу в Великом Княжестве. «Все это — отметил генерал-губернатор в своем отчете (15 октября 1902 г.) — могло произойти исключительно вследствие обособленности финляндского железнодорожного дела от русского».

Н. И. Бобриков начал с того, чего требовала от него государственная политика — с принятия мер к распространению на Финляндию всех мобилизационных требований и распоряжений подлежащих ведомств Империи.

19 мая 1899 г. состоялось распоряжение о приведении в надлежащее состояние существующих железнодорожных путей, а также повеление о необходимости соединения Финляндской железнодорожной сети с Имперскою, постройкой моста через Неву.

Никто в России до Н. И. Бобрикова не следил за тем, как и куда финляндцы проводят свои железные дороги. А разве это безразлично для государства и для ее обороны? 12 февраля 1900 г. состоялось повеление, чтобы на будущее время предположения финляндского сената по расширению железнодорожной сети были докладываемы Его Величеству, вместе с заключением министров военного, финансов и путей сообщений.

24 апреля 1903 г. издано было постановление об управлении финляндскими железными дорогами. Новым законом имелось в виду усилить мобилизационную готовность финляндских дорог и распространить среди его служащих знание русского государственного языка. В целях железнодорожного объединения, генерал-губернатор стремился к распространению русского языка среди служащих на железных дорогах и назначил главным директором их генерального штаба полковника Драчевского.

Но особенно заняла генерал-губернатора мысль о соединении финляндской железнодорожной сети с русской. Жизненные и торговые условия сильно выдвигали этот проект. В статье «Московских Ведомостей» говорилось однажды о неудобствах перевозки хлебных грузов из России в Финляндию. Это указание в голове Н. И. Бобрикова быстро созрело в широкий план, которым он рассчитывал удовлетворить многим насущным экономическим и государственным потребностям. «Экономические интересы, — писал он, — нередко прочнее всяких других связей сближают народы, поэтому нельзя не возлагать больших надежд на то, что железнодорожное соединение Финляндии с Россией поведет к серьезному и прочному скреплению государственно-политических уз. Соединение это вероятно облегчит разрешение и другой важной государственной задачи о проведении второго железнодорожного пути от Петербурга до Гельсингфорса через Кексгольм» (15 октября 1902 г.). Для разработки этого важного государственного дела учреждена была специальная комиссия, под председательством члена Государственного Совета гр. А. Игнатьева.

Насколько прежде партия шведов стремилась к осуществлению железнодорожной связи с Петербургом, настолько она теперь противодействовала сооружению моста через Неву. — «Nya Pressen» находила, что нельзя побудить финляндское ведомство к постройке подобной соединительной ветви. Газета советовала даже совершенно продать участок Белоостров — Петербург и перенести финляндскую станцию за реку Сестру и тем избежать ожидаемых затруднений и сближений. Газетой в данном случае очевидно руководила одна только слепая и упорная «тенденция», так как все соображения говорили в пользу сомкнутия у Невы жизненных артерий Финляндии и России.

Соединение финляндских железнодорожных путей с общерусскими обещает весьма большие выгоды прежде всего Финляндии. На линии Петербург — Гельсингфорс пассажирское движение преобладает над товарным. Это явление само по себе ненормальное. Будущее соединение финляндских и русских путей способно исправить этот недочет.

Финансовое положение Великого Княжества постепенно совершенствовалось, что, в известной мере, объясняется ограниченными размерами края и его потребностей. Последние политические события не совсем благоприятно отразились на финансовом положении страны, сокращением прилива капиталов из-за границы. Тем не менее, в 1899 г. положение дел было здоровое и нормальное. Цифра находившихся в обращении кредитных билетов повысилась. Сумма депозитов в операциях частных банков, а также запасные капиталы этих банков возросли. Выдача ссуд увеличилась.

Руководители движения в крае не были, однако, довольны положением денежного рынка и говорили «дайте мне хорошую политику, и я дам вам хорошие финансы». Положение обитателя жилища, на фундамент которого направлены удары, они находили ненормальным и беспокойным. Но в действительности к фундаменту никто не прикасался, а имелись в виду лишь некоторые новые распорядки в самом доме.

Финляндии была дарована особая монетная единица (марка), составлявшая подразделение русского рубля и равная 25 ее копейкам. Финляндцы же впоследствии отступили от этого основного положения и, перейдя в 1877 г. к золоту, приравняли свою марку к франку и таким образом всякая ее связь с монетной системой России порвалась, а в глазах финляндцев марка сделалась атрибутом их «государства».

Вся денежная реформа в Финляндии причинила одни только убытки России. Финляндцы, получив свою монету, стали понижать, вместе с иностранными биржами, ценность русского рубля и вследствие этого русское государственное казначейство вынуждено было завести у себя новую графу выдач «на пополнение курсовой разницы» на собственной окраине Империи. Убытки, возникшие для России, от перехода Финляндии к марке, по справедливости, обязано было возмещать в пределах Великого Княжества финляндское же казначейство; но на деле вышло иначе и содержание, например, русских войск в Финляндии легло большею чем прежде тяжестью на Россию. — При пониженном курсе русского рубля Финляндия получила возможность дешево покупать русское серебро и перечеканивать его в свою монету. Благодаря особой монете Финляндия совершенно устранилась от несения многих общегосударственных расходов по содержанию, например, некоторых министерств, по вооружению крепостей, по расходам на военный флот и т. д.

Вопрос о монетной реформе был возбужден уже в 1890 году, но медленно подвигался к решению. В ноябре 1898 г. министр финансов, статс-секретарь С. Ю. Витте, вновь возбудил его, исходя из того, что денежная реформа в Империи завершена и что российская монетная система получила золотое основание и таким образом единственное препятствие к введению в Великом Княжестве российской монеты устранено. Учреждена была особая комиссия. Задача комиссии статс-секретаря Э. В. Фриша, учрежденной в ноябре 1898 г., сводилась к определению оснований, на коих могла быть вновь введена или восстановлена в Финляндии российская монетная система, действовавшая в крае до 1865 г. Но за множеством очередных дел, генерал-губернатор Н. И. Бобриков просил несколько повременить ее рассмотрением.

Местные финляндские газеты (в 1898 г.) стали тем временем доказывать, что особая монета в Финляндии есть прямое и неизбежное последствие «автономии края», что без «согласия» земских чинов нельзя ввести новой монетной системы. «Видно, — писали тогда в «Nya Pressen», — что друзья объединения в восточной соседней стране не успокоятся, пока не уничтожат последних следов финляндской автономии. Знамение времени, на которое необходимо обратить внимание. Теперь Россия перешла к золоту и прежний вопрос воскрес с надеждой, что препятствий к реформе не встретится. Конечно, главной движущей пружиной в сем деле является не неудобство разных монетных единиц, а национальная политика. Как далеко думают повести дело монетного объединения — неизвестно».

Сенатор Снелльман, проведший монетную реформу в 1865 г., признавал необходимость удовлетворить справедливым требованиям единства монетной системы в Империи и потому предложил считать финскую марку лишь подразделением русского рубля. Кроме того, он признавал, что коль скоро прекратится падение ценности русских бумажных денег и курс на них так или иначе будет фиксирован, тотчас же исчезнут затруднения, в которые была поставлена Финляндия колеблющимся курсом наших денег. Это колебание явилось главной основой реформы; следовательно, нынешняя устойчивость курса и переход России к золоту должны быть справедливыми поводами отмены особой финской монеты, обозначающей собой финляндскую обособленность.

Дабы подойти к этой отмене, Н. И. Бобриков предлагал сперва установить, чтобы все официальные платежи, счета, векселя и т. п. обязательно писались в Финляндии на рубли, с параллельным обозначением их в марках, не препятствуя первоначально считать на марки в частной жизни. Проведение этой меры и с юридической стороны не представляло затруднений, так как в действующем в Финляндии уложении не содержится каких-либо запрещений заключать договоры и денежные обязательства на другую монету, кроме финляндской, а в Высочайшем постановлении от 9-го августа 1877 г. о переходе к золотой валюте выражено, что заключаемые в крае договоры и обязательства оплачиваются финляндской золотой монетой на марки, если не состоялось положительного уговора об ином способе платежа. Засим, самое изъятие из обращения финских марок могло бы происходить с таким расчетом, чтобы, например, в течение первых трех лет, по введении реформы, при всех платежах обязательно, а часть уплачиваемой суммы вносилась русскими деньгами с постепенным увеличением, со временем, этой части до полной суммы. При могущем произойти, вследствие перемены монетной единицы, временном денежном затруднительном положении, представлялось насущной потребностью предварительное учреждение в крае отделений нашего Государственного банка. Открытие отделений облегчит кредит местному русскому купечеству, которое, подобно благоразумным финнам, под влиянием бойкота шведоманов, терпело большой ущерб. Открытие отделений Крестьянского земельного банка также признавалось делом особой важности, в видах разрешения вопроса о наделении землею безземельных.

Комиссией статс-секретаря Э. В. Фриша, состоявшей из имперских и финляндских должностных лиц, был поставлен на рассмотрение вопрос, об установлении обязательного приема при всех расчетах, как казенных и общественных мест, так и частных лиц между собою, российской золотой монеты.

Комиссия признала желательным распространение в Великом Княжестве российской монеты, а также объединение финляндской монетной системы с общеимперской. Но полное объединение монетных систем финляндской и имперской, — при коем, кроме признания единственным законным платежным средством одной и той же монетной единицы — золотого рубля, эта же единица принималась бы также в основание исчисления всех счетов и ведения официальной отчетности с устранением обращающейся ныне в Финляндии марки, — может повлечь за собою, по мнению комиссии, ряд осложнений, которые вредно отразились бы на экономической жизни края. Комиссия не могла не признать также, что практическое осуществление перехода от мелкой к более крупной монетной единице связано с несомненными невыгодами для населения. В этом отношении имеет большое значение привычка к счету на прежнюю монету.

Но неудобства эти, по мнению комиссии, представляются временными и устранятся при ближайшем ознакомлении населения с новыми деньгами. Поэтому, входя в интересы населения Финляндии и стремясь определить меры объединения монетных систем Империи и края на условиях, наименее обременительных для населения Великого Княжества, комиссия нашла, что изменение денежной системы края не представит особых затруднений, если направленные к тому меры будут приводиться в исполнение в разумной постепенности, приучая местное население к соотношению двух монетных единиц и способствуя в будущем, — когда то будет признано своевременным, — введению в Великом Княжестве единственного денежного обращения Империи.

В сих видах комиссия полагала необходимым, впредь до полного объединения монетных систем Империи и Великого Княжества, принять ныне предварительные меры для введения в Финляндии российской монетной системы, сводящиеся к тому, чтобы российская золотая монета в рублях, наряду с финляндской золотой монетой в марках, составляла законное средство платежа в Великом Княжестве Финляндском.

Министр статс-секретарь и министр финансов, приняв во внимание, что проектированные комиссией правила имеют значение переходной и временной меры, долженствующей подготовить окончательное объединение финляндской монетной системы с Имперскою, не усмотрели оснований к внесению сего дела на уважение Государственного Совета, а признали необходимым повергнуть его при совместном всеподданнейшем докладе непосредственно на Высочайшее благовоззрение. Проект Высочайшего постановления о мерах к объединению денежных систем Империи и Великого Княжества Финляндского, 27-го мая (9 июня) 1904 года, удостоился Высочайшего утверждения.

Закон 27-го мая (9-го июня) 1904 года вводить в крае Российскую золотую монету в рублях, которая наряду с финляндской золотой монетой в марках составляет законное средство платежа в Великом Княжестве Финляндском, как и во всех прочих частях России, и обязательно принимается в неограниченном количестве как и в правительственные кассы, так и при взаимных расчетах частных лиц.

Существенно важным постановлением нового закона является отмена курса Имперских денежных знаков в пределах Финляндии: взамен курса — понятия колеблющегося — установлен обязательный прием во все платежи по неизменному расчету 2 м. 66¹/₃ пенни за рубль и 37¹/₃ копеек за марку.

Определение срока введения в действие настоящего Высочайшего постановления предоставлено министру финансов по соглашению с Императорским финляндским сенатом.

Русский рубль вновь получает права гражданства, которых в период 1865 — 1877 годов, когда эта монетная единица, беспрерывно существовавшая в крае с 1809 года, была мало-помалу совершенно вытеснена из обращения. Восстановление обязательного приема русских денежных знаков в Великом Княжестве Финляндском не может не содействовать теснейшему единению окраины с коренной Россией, ибо открывает всем жителям и главное — торгово-промышленной части населения Финляндии доступ к широкому пользованию русскими капиталами.

Вопрос о распространении на Финляндию действия государственного банка Империи, открытием в городе Гельсингфорсе отделения этого банка, возник в 1901 году, когда министр финансов указал, что финансовое ведомство Империи, через посредство русского банкового учреждения, получило бы возможность ближайшим образом ознакомиться с особенностями денежного обращения в Финляндии и таким способом подготовить условия, необходимые для выработки оснований намеченного введения в крае российской монетной системы. В виду приведенных соображений, статс-секретарь Витте возбудил вопрос об открытии на предусмотренных уставом Государственного банка основаниях в городе Гельсингфорсе отделения банка, которое, по его мнению, было бы к тому же полезным для проживающих в крае русских промышленников и торговцев, представляя им кредит на однородных с принятыми в Империи основаниях, и в то же время, в качестве правительственного учреждения, давало бы возможность как казенным, так и общественным установлениям, а равно и частным лицам, пользоваться им для исполнения поручений банкового характера, возникающих по торговле и иным деловым сношениям.

Финляндский генерал-губернатор, с своей стороны, считал открытие отделения Государственного банка весьма желательным, с чем согласился также министр статс-секретарь. Представление 18 декабря 1903 г. Государем Императором было одобрено и того же дня воспоследовало Высочайшее повеление: открыть в Гельсингфорсе отделение Государственного банка и за сим, по мере надобности, открывать таковые и в других городах Великого Княжества Финляндского.

По вступлении наших войск в Финляндию (12 апреля 1808 г.), таможенная линия между Россией и новой, или шведской, Финляндией немедленно была снята и таким образом установлен был совершенно свободный товарообмен, на подобие того, «как отпускается товар из одного российского порта в другой российский порт». Когда вновь покоренный край был присоединен к Империи, наше министерство финансов стало жаловаться на то, что в Петербург из Новой Финляндии начали проникать товары, запрещенные к ввозу русским тарифом, почему Высочайшим постановлением учреждена была таможенная граница.

Высочайшие рескрипты, указы и объявления 1811 г., положенные в основу всех последующих таможенных правил и распоряжений, рассматривали Финляндию, как русский <край» (а не особое государство), и потому ограждали Империю не от товаров финляндского производства, а исключительно от иностранных; «внутреннее сообщение» Финляндии с Россией, по воле Императора Александра I, должно было остаться «совершенно свободным и беспрепятственным, т. ф. таким-же, каким оно было между другими частями Российской Державы, почему в Высочайшем объявлении и говорилось о ввозе финляндских товаров «в прочие губернии Российского государства».

К барону Густаву Армфельту, который в то время является главным деятелем по всем очередным вопросам Финляндии, начали стекаться заявления и проекты, касавшиеся таможенного дела. В одной из подобных записок, поданной еще 29 декабря 1811 г. (Леманом) сказано было, что «пользы Финляндии требуют, чтобы эта провинция пользовалась свободным сообщением со всеми местами Империи и чтобы никакая таможенная линия, в роде той, какая учреждена, не делала препятствий. Единственное средство к тому есть избранное вашим превосходительством, т. е. распространить на Финляндию тариф, введенный в России в 1812 г... Невозможно, чтобы Финляндия имела торговую систему иную, чем в России. Она может сохранить свои законы, администрацию и проч., но торговая система должна быть та же, что и для России».

Цель первого тарифа (1812 г.) заключалась в сближении русской и финляндской таможенных систем. В 1839 г. издан был таможенный и мореходный устав для Великого Княжества и эти узаконения также не обособили Финляндии. Впервые таможенное обособление произошло при издании постановления 1859 г.

Не смотря на крупное политическое и финансовое значение таможенных доходов, они всегда являлись предметом административного законодательства. В царствование Императора Александра III финляндский сенат входил с представлением о передаче вопросов таможенного законодательства на обсуждение сейма, но ходатайство это не было уважено, так как оно неизбежно связало бы свободу действия правительства.

Таможенные отношения сделались вопросом дня уже в 1890 г., когда имелось в виду привести финляндскую таможенную систему к соглашению с русскою. Но разные обстоятельства мешали осуществлению задуманного.

По мнению министра финансов С. Ю. Витте, «как в интересах нашей отпускной торговли, так и в целях достижения возможных льгот при заключении новых торговых трактатов с иностранными государствами, представлялось бы настоятельно необходимым, чтобы окончательное объединение таможенного тарифа Великого Княжества Финляндского с тарифом Империи последовало не позже истечения срока нашего торгового договора с Германией, т. е. 18 — 31 декабря 1903 года, ибо при заключении новых торговых договоров иностранные державы примут в соображение те тарифы, которые в то время будут действовать, а посему как при ведении переговоров, так и после оных, всякое повышение финляндского таможенного тарифа будет поставлено нам в счет при установлении взаимных тарифных уступок».

По всеподданнейшему о сем докладу Государь Император 5 мая 1900 года Высочайше повелеть соизволил немедленно приступить к обсуждению вопроса о наиболее целесообразном порядке и способе объединения финляндского таможенного тарифа с общеимперским и для этого образовать особую комиссию, возложив председательствование в ней на члена Государственного Совета инженер-генерала Петрова. В заключительном заседании своем, происходившем 10 апреля 1901 года, комиссия постановила: отсрочить объединение таможенных тарифов Империи и Великого Княжества до 1 января 1906 года, т. е. до истечения срока дарованных городу Таммерфорсу привилегий.

Обрабатывающая промышленность сделала большие успехи, но она не успела превратить Финляндию в фабричную страну. Пока благосостояние народа зависит от земледелия. Фабрично-заводская промышленность имеет много шансов на развитие. Край богат естественными двигателями, запасами древесного топлива. Европейские рынки расположены близко к Финляндии. Лесом Финляндия снабжает Англию, Францию и Испанию, маслом — Англию и Данию, а бумагой — Россию. В Финляндии старательно проводится система экономического отчуждения от коренной России. Финляндцы стремятся основать свою экономическую политику на вывозе в Англию и ввозе из Германии.

Финляндцы напрягают все свои усилия, чтобы сохранить таможню, которая исполняет у них два важных назначения: пополняет казну и служит знаменем финляндской «государственности». Финляндцы говорят, что включение Великого Княжества в общую таможенную черту представляется «почти неосуществимым». Этому препятствует, по их мнению, юридическая сторона дела, определяющая, что управление краем должно находиться в руках собственных чиновников, а государственные доходы — поступать в собственную кассу края. Финляндцы доказывают затем, что таможенный тариф Империи окажется непосильным обременением для их края и в тоже время неблагоприятно отзовется на некоторых отраслях промышленности России, — бумажной и металлургической, — так как Финляндия работает при лучших условиях, имея даровые водяные силы и меньшее число праздничных дней. При сравнении таможенных ставок выясняется, что русские ставки иногда превышают финляндские в 2, 3 и даже в 20 раз и, тем не менее, выходит, что на каждого жителя Финляндии выпадает более таможенного обложения (8 мар.), нежели на жителя Империи (3 марки пли 75 коп.). Финляндский и русский тарифы построены на различных началах. Условия производства разные: Империя обилует сырьем и дешевыми рабочими руками; ее почва плодородна. Почва Финляндии скудная, в рабочих чувствуется недостаток, а заработная плата относительно высока. Далее следуют гадательные предположения, что экономическое развитие Финляндии пойдет неравномерно и не на достаточно прочных и здоровых основаниях, что возрастет тайный привоз товаров в лабиринте бесчисленных шхер, где нельзя организовать таможенного надзора и т. п. В итоге финляндцы находят, что введение нашего тарифа их совершенно разорит.

В 1902 году предполагалось вновь созвать комиссию, но таковое собрание было отсрочено впредь до особого распоряжения ее председателя и с тех пор вопрос об объединении таможенных тарифов дальнейшему обсуждению не подвергался.

С своей стороны финляндский генерал-губернатор, генерал адъютант Бобриков, в представленной Его Императорскому Величеству 15 февраля 1903 года записке, излагал, что в видах водворения Финляндии на ее надлежащее место, как русской провинции, он считал благовременным предпринять ряд мер и в том числе приступить к осуществлению подготовлявшейся уже таможенной реформы. По этому поводу Государю Императору 20 марта того же года благоугодно было Высочайше повелеть министру статс-секретарю Великого Княжества Финляндского запросить министра финансов, в каком положении находится дело об уравнении финляндского таможенного тарифа с Имперским.

В начале 1905 г. финляндский сенат ходатайствовал о Всемилостивейшем разрешении учредить комиссию для пересмотра таможенного законодательства и таможенного тарифа Финляндии. Министр статс-секретарь Великого Княжества Финляндского находил, что едва ли было бы своевременно приступать ныне к осуществлению предположений сената, если в ближайшем будущем может состояться объединение финляндской таможенной части с Имперской и упразднение самой таможенной черты между Финляндией и Империей. Однако, статс-секретарь B. Н. Коковцов, с своей стороны, не усмотрел еще в настоящее время настоятельной надобности в возбуждении вопроса об объединении финляндского таможенного тарифа с общеимперским. Остается добавить, что согласно пункту 3 протокола, приложенного к заключенной ныне между Россией и Германией дополнительной конвенции к торговому договору, Императорское Российское Правительство обязалось, между прочим, прежде чем приступить к объединению Финляндии с Империей в таможенном отношении, предупредить германское правительство о таковом своем намерении, по крайней мере, за два года ранее. Означенная конвенция имеет вступить в силу лишь 16 февраля (1 марта) 1906 г.

Таким образом, начиная с 1890 года, таможенный вопрос возбуждался несколько раз и проходил через ряд комиссий, но пока никаких результатов не достигнуто. С политической точки зрения объединение всегда признавалось желательным. Но экономические соображения до сих пор постоянно брали верх над ними. Казалось бы, что экономическая сторона., дела. должна уступить требованиям политического характера. Но так как вообще сознание необходимости крепости и объединения Империи не проникло еще глубоко в наше общество и административные сферы, то финляндский таможенный вопрос откладывался и отодвигался под разными указанными предлогами. С течением времени решить его будет, вероятно, все труднее и труднее. Если же доводы, представляемые финляндцами, основательны и препятствия, указываемые ими, неодолимы, то приходится признать, что прежняя наша политика создала часть тех условий, которые мешают русским объединить свое царство на северо-западе.

На всем побережье Финского залива имеется только одно «С.-Петербургское общество лоцманов» православного вероисповедания, ведущее свое начало с Петровского времени; во всех остальных местах водворился «всепоглощающий» инородческий элемент, в ведении которого таким образом находится государственная тайна — знание фарватера.

Вопросом огромной государственной важности является поэтому коренная реформа финляндского лоцманского ведомства. До сих пор реформа коснулась только его объединения с морским министерством в области всеподданнейших представлений.

«Но этим ограничиться невозможно, — писал Н. И. Бобриков. Финляндские шхеры представляют при плавании в них почти неодолимые трудности. Фарватер их вполне известен только местным прибрежным жителям. Финляндские лоцманы по необходимости обслуживают и наши военные суда, которые становятся таким образом в известную зависимость от них. А между тем эти лоцманы стоять вне всякой зависимости от нашего морского министерства и могут, особенно если подпадут влиянию своих агитаторов, очень вредить делу общегосударственной обороны. Примеры злоупотребления лоцманами своими обязанностями очень многочисленны в истории кампании 1854 — 1855 годов, когда они водили по шхерному лабиринту английские военные суда».

Все это, в интересах государственной безопасности, указывает на необходимость серьезного преобразования лоцманского дела, в том направлении, чтобы оно находилось, как в материальной, так и в служебной зависимости от русской военной власти. Подготовительные в этом смысле работы уже начаты были при Н. И. Бобрикове, но, вследствие их сложности и серьезности, потребовали всестороннего обсуждения.

В то же время справедливость и стремление к государственному объединению России побудили Н. И. Бобрикова обратить внимание на необходимость сравнения прав судов, приписанных к портам Империи, без различия ее частей. Вопрос с точки зрения русских интересов оставался до него совершенно не затронутым. В настоящее время дело поставлено так, что финляндскому морскому законодательству все выгоды приходятся на долю Финляндии, а не России. Между тем, как это выражено во всеподданнейшем отчете Его Императорского Высочества Великого Князя Александра Михайловича, «казалось бы, следовало держаться того соображения, что если какие-либо преимущества могли иметь место между завоеванной страной и великодушной ее победительницей, то, без всякого сомнения, они должны принадлежать последней, а не наоборот, как это установилось в России по отношению Финляндии»... Его Императорское Величество благоволил собственноручно отметить у этих слов: «Совершенно справедливо».

Финляндские порты вообще благоустроены и хорошо оборудованы, почему грузооборот их довольно значителен. Они имеют землечерпательные машины, подъемные краны, пакгаузы, к ним подходят железные дороги, к их услугам заведены ледоколы. Судостроение в последнее полустолетие получило хорошее развитие. Навигационные школы хорошо поставлены. Вообще морские порядки Финляндии во многих отношениях чрезвычайно хороши и заслуживают полного изучения и нередко широкого заимствования. Но в деле взимания разных сборов происходит путаница. Пошлины с иностранного ввоза и, главным образом, на иностранных судах много раз превышают пошлины со всех финляндских судов. На долю России приходится более 40% всего ввоза в край, «а между тем наши суда, плавающие под тем же самым флагом, как и финляндский флот, вводятся в рубрику иностранных, т. е. платят возвышенные пошлины и на половину несут повинности по портовым устройствам». Это, конечно, затрудняет русскую конкуренцию с финляндским судоходством, так как финляндцы могут назначать значительно меньшие фрахты и держать в своих руках транзит. Другие невыгоды для русских заключаются в том, что диплом навигационной школы края дает финляндцу право занимать соответствующие должности на всех судах, ходящих под русским флагом, тогда как с русскими дипломами на финляндские суда ни на Какие должности не принимаются. Русские люди, не пользующиеся в Финляндии правом гражданства, лишены также права владения финляндским судном. Финляндцы подобному ограничению не подвергнуты. «Финляндские уроженцы нигде не названы и не признаны иностранцами, поэтому финляндцы, живущие в Империи, могут внести принадлежащее им судно в корабельный список одного из русских портов и, следовательно, владеть русским судном. Финляндский морской устав, в прямую противоположность русскому уставу, устанавливает строгую обособленность Финляндии от Империи.

С таким положением русских на собственной их окраине не мог, конечно, примириться генерал-губернатор Н. И. Бобриков. Он стремился к объединению, что в известных случаях означало желание достигнуть уравнения прав русских с правами финляндцев.

Первая попытка Н. И. Бобрикова по уравнении судовых прав не встретила поддержки со стороны финляндского сената. Но раз внимание Н. И. Бобрикова было остановлено на этом вопросе, он не оставил бы дела, не достигнув какого-либо положительного результата.

Особенности финляндского судопроизводства давно уже обращали на себя внимание. Господствующая в ней теория формальных улик не предоставляет судьям права решать дела по их внутреннему убеждению, а ставит приговоры финляндских судов в зависимость от ряда внешних условий. В суде отыскивается формальная правда и судья превращается в простого счетчика, складывающего и вычитающего доказательства pro и contra, по числу наличных свидетелей. Показания двух согласных свидетелей дают полное доказательство. Хозяевами в предварительном расследовании дела являются полиция и фискалы. Свидетельские показания, во время разбора дела в суде, записываются секретарем, но не читаются и не подписываются свидетелями. Сборника или свода, подобного Судебным Уставам, Финляндия не имеет, а процессуальные положения, без строгой системы, разбросаны в шведском Уложении 1734 г. с последовавшими к нему прибавлениями.

Местные суды совершенно не удовлетворяют современным условиям и требованиям жизни. В 62 герадсгефдингских участках, на которые разделена Финляндия, правосудие отправляется только два раза в год, в остальное время население сельских местностей правосудием не пользуется, за отсутствием в участках судебного органа. Обжалование в высшие инстанции дорого стоит и обставлено разными формальностями, почему оно доступно преимущественно людям состоятельным и привилегированным, имеющим возможность прибегать к помощи адвокатов, без которых вообще крайне затруднительно вести дело в финляндских судах.

Избирателями судей являются имущественные классы, с которыми бургомистры и ратманы судов стоят в слишком близких отношениях. В сельских местностях суд находится в зависимости от ленсмана вследствие того, что он должен выдавать свидетельство о том, что протоколы в течении трех месяцев после окончания сессии суда вручены тяжущимся. Кроме того, сам ленсман часто выступает адвокатом тяжущихся. Окружные судьи сами почти не исполняют своих обязанностей: их заменяют молодые и неопытные помощники.

Известно затем, что суды края вообще находятся под большим воздействием адвокатуры, прессы и особенно событий политического характера. С несовершенной формальной системой суда возможно было бы еще примириться, так как разумно применяемая она не затруднила бы особенно отправления правосудия; но ужасной она является в тех случаях, когда судьи склонны к неправосудию, к партийности или политиканству. При всех своих недочетах финляндские суды могли бы еще сносно функционировать, если бы личный состав их оказался отборно-хорошим. Технические недочеты исправляются относительно легко, но иное дело, если дух суда, дух судьи неудовлетворительны.

К сожалению, в этих последних отношениях финляндские судьи далеко не безупречны. В смутный период судьи не стояли на высоте своего почетного звания и отдались политике, совершенно забыв о своем священном назначении.

В феврале 1902 года финляндский сенат, основываясь на Высочайше утвержденном уставе о воинской повинности 1901 года, предписал абоскому гофгерихту представить списки лиц, состоящих на службе и потому подлежащих освобождению от призыва. Гофгерихт отказался исполнить и закон, и предписание сената на том основании, что устав о воинской повинности неправильно издан. Этим дан был сигнал из судейской среды к неисполнению нового закона. Население могло только порадоваться такому указанию.

За гофгерихтом потянулись ратгаузские суды. В Выборге (в 1902 г.) привлекли к суду нескольких лиц, уклонившихся от призыва. До рассмотрения дела, фискал сказал им, чтобы они не беспокоились за свою участь, так как поступили правильно, уклонившись от незаконного призыва. «Будьте уверены, что суд с вас не взыщет». И действительно, суд мотивировал свою резолюцию так: финских войск не существует, устав о воинской повинности 1878 г. отменен, а устав 1901 г. не прошел через сейм, почему не имеет силы закона, а потому в неявке к призыву нарушения не усматривается и все привлеченные освобождаются от всякой ответственности.

Удивляться такому поведению низшего суда в Финляндии почти не приходится, если вспомнить, что представители на сейме и в печати (например, профессор Вреде и барон фон-Борн) проповедовали, начиная с 1897 г., что каждый судья в крае имеет право не исполнять закона, если, по его личному мнению, закон этот издан не в надлежащем порядке. Против такой несообразной теории возражали в свое время видные деятели края (Монтгомери, фон-Гартман и др.), но, к сожалению, не открыто, а в частных письмах к лицам, измыслившим указанный способ сопротивления. Фон-Гартман писал, что он ни в каком случае не «признает права судей входить в обсуждение закономерности финского закона». Но почва в Финляндии была уже особенно восприимчива ко всякого рода софизмам и толкованиям, лишь бы они были направлены против русских мероприятий. Местные судьи охотно приняли на себя роль верховных оценщиков действий правительства и, оставив отправление своей юридической обязанности, перешли к грубейшему и открытому политиканству.

Представители шведоманской и младофинской партии привлекли (в 1901 г.) престарелого главу старофенноманов Ирье-Коскинена за ложный донос и клевету. В разговоре с полицейским чиновником, Ирье-Коскинен выразил подозрение, что уличные скандалы «мрака» и «света» были устроены, — как дошло до его сведения, — «по проискам одной клики, состоявшей из доктора Лилле, Циллиакуса, Хагельстама, Кастрена, Эркко и еще одного лица». Затем Коскинен спросил: «обнаружено ли дознанием, что именно эти лица были устроителями беспорядков»? Этот полицейский протокол попал в руки Лилле и названные в нем лица привлекли Коскинена за ложный донос и клевету. В суде дело приняло оттенок исключительно политического скандала. Предмет обвинения был почти забыт и речь адвоката Кастрена вся построена была на следующем: «Было время, когда барон Ирье-Коскинен сражался на стороне светлых сил, когда он боролся за освобождение и право финского народа. Тогда вокруг него собиралось много молодых людей... Для характеристики новых времен достаточно напомнить опубликование февральского манифеста, протест против прокурора и открытое письмо Ирье-Коскинена, напечатанное в «Uusi Suometar». Он забыл о мрачных тучах, заволокших наш край, забыл об опасности для нас правила «разделяй и властвуй» и хотел зажечь факел раздора! Он унизился до роли политического доносчика!»... Подобная речь была допущена и выслушана судом. Во время разбора дела, в присутствии судей, Ирье-Коскинену наносились личные оскорбления...

Правосудие отдано было в распоряжение агитации и политики. Профессор Даниельсон, коснувшись суда над Ирье-Коскиненом, писал: «лучше даже не называть, какими способами оно велось. Я редко когда чувствовал себя настолько подавленным, как в то время, когда стоял перед Гельсингфорсским ратгаузским судом, вызванный в качестве свидетеля по этому позорному делу. Те оскорбительные обвинения и инсинуации, которыми так осыпали не только обвиняемого, но и одного неявившегося в суд свидетеля, заставили меня краснеть за мой народ, смотревший равнодушно и, по-видимому, отчасти с злорадством на это зрелище, я краснел также за наше судоустройство, допустившее подобное зрелище. Ясно сознавал я тогда справедливость слов г. Немо (бывшего финляндского сенатора) об упадке нравов».

Жалобы русских жителей на отказ в правосудии были очень часты. Судьи слишком явно поддавались неприязненному настроению против русских и слишком явно переходили к репрессалиям по отношению к ним, в возмездие за объединительное направление политики Империи. Описав один случай вопиющей несправедливости, и именно дело полковника Ш., Николай Иванович прибавил: «суд не только отверг справедливую претензию; но и вдоволь насмеялся над претендентом... Просто сердце ноет, видя такую лицеприятную неправду, насмешку над правосудием. Край совсем запущен». Изведав по многолетнему опыту свойство финляндского суда, русские в последнее время избегали искать в нем защиты и справедливости. Русская власть в крае не раз задумывалась, когда ей надлежало передать то или иное дело с политическим оттенком местному суду. Она не сомневалась, что сенат решит его правильно, но прежде, чем дело дойдет до сената, оно может представить случай для «всевозможных издевательств над правительством и его органами». А если судьи забыли свои высокие обязанности и не судят по совести и доброму разумению законов, то, очевидно, страна лишена суда и народ развращается. Заседания судов в период смуты превратились в недостойные зрелища для уличной толпы.

Зло было, конечно, замечено. В самое нужное время, не оказалось надежного суда для поддержания порядка. «Описанные безобразия, — сообщал Н. И. Бобриков, — указывают на необходимость усовершенствования местного судоустройства и судопроизводства». Нельзя было страну оставить без достойного суда, и генерал-губернатор обдумывал новую реформу, желая положить в основу ее высокие и чистые принципы судебных уставов 1864 г. Опыт подобной реформы имелся в Прибалтийском крае и удался блестяще. Но на очереди стояли уже другие преобразования огромной важности, почему «возбуждать вопрос о преобразовании суда, едва ли теперь своевременно, — отвечал В. К. Плеве, — следует подождать год или два»...

Необходимость нового судоустройства и судопроизводства рассматривалась неоднократно в печати, причем предлагалось изъять русских людей, служащих в Финляндии, из ведения местного суда. «Подобно тому, как римский гражданин всегда судился только своим судом, следовало бы предоставить русскому гражданину на всем пространстве Империи судиться тем своим прекрасным судом, который он высоко ценит и которому он вполне доверяет». Сами финляндцы давно уже сознали необходимость нового суда и с этой целью учредили комиссию (Вреде), но вопрос не подвигался вперед, несмотря на то, что еще в 1897 г. Высочайшая резолюция гласила: «Надо поторопить».

Тем более приходилось сожалеть об указанной медленности, что Финляндия приобрела уже очень хорошее новое Уголовное Уложение, с простой карательной системой. Это Уложение некоторыми своими частями ставилось в зависимость от судебной практики. В Уложении отсутствуют, например, теоретические определения и формулировки общих понятий, составляющие предмет научной разработки. Текст Уложения дает лишь правила, подлежащие практическому применению, но установление общих юридических понятий предоставляется вполне теории и судебной практике.

Н. И. Бобриков, преклоняясь перед высоким назначением суда, четыре года не вмешивался в его область; но, наконец, факты убедили его, что суд в Финляндии совершенно не отвечает своей цели, вследствие политиканства его главных жрецов. Нужно было пресечь зло, чтобы спасти население от окончательного развращения. Мера взыскания была придумана. Высочайшее постановление от 1 (14) августа 1902 г. распространило временно на чинов судебного ведомства действие положения о порядке удаления от службы чинов административного ведомства. Дела эти подлежали однако решению не одного генерал-губернатора, а рассмотрению судебного департамента сената, следовательно, обставлены были известной процедурой и проходили через финляндские руки. Начало несменяемости судей не было отменено. Правильный ход государственной деятельности потребовал лишь временного его ограничения. Терпеть политику в местном суде нельзя было. Суд есть меч власти в мирное время, и он не может преследовать иных целей, кроме целей поддержания законного порядка и пресечения всякого уклонения от требований закона.

Смуты последнего времени в крае лучше всяких теоретических рассуждений показали, насколько назрела необходимость в законе 1-го августа. Часть чиновников и судей Финляндии признали прямой своей обязанностью стать в оппозицию русским государственно-объединительным мероприятиям и тормозить их всеми находившимися в их распоряжении средствами. Во всех подобных случаях широко злоупотребляли началом несменяемости, почему необходимо было покарать зло соответствующим законодательным актом. «Финляндская Газета» очень кстати напомнила по этому поводу закон о приостановке на год несменяемости судей во Франции, внесенный в парламент никем иным, как Гамбегтой. Бонапартистские судьи, пользуясь несменяемостью, задумали противодействовать республиканскому правительству своими приговорами. Так как они занялись политикой и государству грозила опасность, то действие закона о несменяемости судей было на время приостановлено и суды очищены от вредного элемента.

В начале 1905 г. полная несменяемость финляндских судей была восстановлена. Русское правительство не желало, чтобы над ними долго тяготел закон, вызванный крайнею необходимостью. Их положение было облегчено. Но судьи не исправилась. Храм суда продолжал оставаться местом самого необузданного политиканства, неотличимого от открытого издевательства над законнейшими требованиями русского правительства. В Гельсингфорсском ратгаузском суде рассматривалось, например, дело об убийстве прокурора сената Ионсона (Сойсалон-Сойнинена). Защитник подсудимого Хогенталя прочел обширную записку, в которой позорил бывшего генерал-губернатора, весь сенат и прокурора сената, возвеличивая в то же время убийцу, как народного героя. Генерал-адъютант Бобриков и статс-секретарь Плеве представлены защитником злейшими «врагами» Финляндии. Они произвели в крае «революцию», «государственный переворот», от которого «можно и должно защищаться всевозможными способами». «Режим Бобрикова был направлен к уничтожению Финляндии в государственном и национальном смысле». Он желал денационализировать молодежь и надеялся обрусить широкие слои народа. Н. И. Бобриков провинился, между прочим, даже в том, что, добившись исполнения призыва 1904 г., «содействовал озлоблению финляндских революционеров партии активного сопротивления». Защитник дошел до того, что открыто доказывал законность неповиновения властям. Он обвинял бывшего генерал-губернатора в том, что он уставом о воинской повинности вызвал сопротивление; он обвинял сенат в том, что тот подчинился государственному перевороту; он корил убитого прокурора сената Ионсона за то, что тот «не отстаивал народного правосознания» и служил проводником для финляндских «врагов». Защитник в своей записке развивал теорию финляндской государственности, рассматривал положение дела в Финляндии с международной точки зрения, критиковал всех деятелей, над всем и вся произносил свой резкий приговор. Он представил суду обзор главнейших реформ бобриковского времени, негодовал на введение русского языка в делопроизводство сената и т. п. Чтобы обелить гнусное убийство, защитник представил обвиняемого Хогенталя уполномоченным представителем финляндского «государства», доказывая, что он имел право с оружием в руке защищать существование Финляндии и национальность своего народа. По воззрению защитника, каждый чиновник и каждый гражданин должен был «противодействовать» бобриковскому режиму. С невероятным пренебрежением к наличным фактам, защитник перед судьями настаивал на том, что генерал Бобриков, опираясь на штыки, вел к «уничтожению нашей финской страны», что «тысячи семей были им обижены; развитие культуры и благосостояния края задержано, и что все общественное здание грозило рухнуть». Эту непостижимую и злостную ложь суд выслушал до конца, а печать разнесла из стен суда по всему краю.

Таким образом, очевидно, что в финляндском суде судили не убийцу, а высшего представителя русской власти и его помощников, при чем всех свободно и безнаказанно оклеветали, исходя из чисто анархических предпосылок и воззрений.

В том же духе и направлении действовал ратгаузский суд в Выборге. На выборгского губернатора д. c. с. Н. А. Мясоедова произведено было покушение неким Рейникка, который ранее вызвался убить прокурора Ионсона. Суд постановил следующий единственный в своем роде приговор. Он признал доказанным, что обвиняемый Рейникка, придя к убеждению, что потерпевший д. ст. с. Мясоедов в должности губернатора своими противозаконными мероприятиями причинил, и оставаясь на своем посту, и впредь стал бы причинять вред финскому народу, решил убить его, дабы воспрепятствовать этому и с такой целью произвел в д. ст. с. Мясоедова три выстрела, нанеся ему этими выстрелами меньший вред, нежели предусмотрено в § 5 главы 2-й уголовного уложения, почему и принимая во внимание, «что д. ст. с. Мясоедов, как всем известно, в качестве губернатора принимал меры, которые привели губернию к бесправию и не были основаны на действующих в стране законах; что таким образом обвиняемый в этом отношении должен быть признан действовавшим по своему убеждению и по совести, не ради достижения личных выгод»... Суд приговорил Рейникка к заключению в исправительной тюрьме только на 2 года и 2 месяца. Публика аплодировала суду.

Итак, суд и публика глумились над жертвами преступления, подобно тому, как это делалось во Франции в дни великой революции. Вместо того, чтобы судить преступника, суд занимался расследованием действий властей. Чтобы преступление сделать в глазах судей ненаказуемым, нужно было только наименовать его политическим. Ослушание, беспорядки и самое убийство, все разрешалось, так как все делалось на Благо нации. Лица, совершившие возмутительные деяния, — не преступники; так как они мстили за нацию и отстаивали свою родину. Гельсингфорсский и Выборгский ратгаузские суды открыто поддерживали и восхваляли политические убийства, они как бы говорили населению: продолжайте «по совести» и по «убеждению» убивать сторонников русского объединительного режима и не бойтесь наказания: мы вас будем выгораживать. Суд Финляндии обратил, таким образом, свой меч в оружие мятежа, а свои заседания в грубые выходки политического характера. Революционеры поняли указания суда и 6-го июля 1905 г. они бросили бомбу в помощника генерал-губернатора В. Ф. Дейтриха, а через день убили жандармского подполковника Крамаренко...

На сейме 1897 г. пастор Бломберг просил об ассигновании из средств казны известной суммы ежегодно в распоряжение общин с тем, чтобы обязать их производить нарезку мелких участков бездомному населению, в виде займа, с рассрочкой уплаты в течении установленного срока и с начетом небольшого процента на капитал. Этим путем полагалось возможным доставить оседлость и обеспечить существование 60 процентам неимущих. Сейм отверг предложение пастора, усмотрев в его проекте «социалистический оттенок» и обременение казны.

Число безземельных возрастало. Сенат отметил это обстоятельство в своем всеподданнейшем отчете и Государю Императору благоугодно было начертать: «Наделение землею безземельных отныне должно стать первой заботой сената». Меры принимались к улучшению положения экономически обездоленной части населения, но все они носили временной и отрывочный характер. Такой же характер имела и первая забота Н. И. Бобрикова о безземельных.

По его ходатайству повелено было (7 мая 1899 г.) из финляндских сумм выделить 2 млн. мар. для покупки крестьянам земельных участков. В этом несомненно сказалось попечение Монарха о финском населении, но лица, несочувствующие России, придали делу несоответствующий ему характер, желая возбудить в населении подозрение к русским, пытавшимся якобы вызвать вражду между сословиями на аграрной почве. В «Nya Pressen» (18 октября 1899 г.) писали: «мы ведь отлично знаем, сколько стараний приложено, чтобы возбудить социальный конфликт, чтобы создать рознь между сидящими на земле и безземельными, между разными более и менее состоятельными классами населения нашей страны».

«Распределение земли — самая больная социальная рана Финляндии», почему прикосновение к ней русской руки вызывало крики ревнивого негодования.

В Финляндии преобладает мелкое крестьянское землевладение (78%); только треть крестьян имеют собственную землю. На 32% самостоятельных землевладельцев приходится 65% безземельных. Вопрос об упорядочении поземельного устройства имел, поэтому, очень существенное значение. Две трети сельского населения не имеют земли, почему они лишены также голоса в земских и в общественных делах.

Изучив дело, Н. И. Бобриков всеподданнейше ходатайствовал (в октябре 1900 г.) о назначении комиссии для выяснения нужд данного разряда населения. Тогда же он написал B. К. Плеве: «Передал вам мое ходатайство о дальнейшему направлении вопроса о наделении землею безземельных. Народ ждет этой льготы от Царя и очевидно было бы желательно, чтобы он ее получил именно от Монарха. Мера эта настолько важна, что не терпит отлагательств на долгий срок, вследствие чего я и проектировал отпускать хотя бы по сто тысяч марок в год на улучшение обстановки несчастных, хотя бы в мере возможности».

Комиссия была учреждена, под председательством помощника генерал-губернатора. При решении вопроса о безземельных она встретилась с полным почти отсутствием точных статистических данных. При сборе их, дело не обошлось без протестов со стороны некоторых общин, которые отказались дать комиссии нужные сведения, «пока не будет восстановлена строгая законность во всех отраслях общественной жизни». Доброе и гуманное дело — улучшение быта крестьян— хотели испортить, связав его с политикой. Затем для комиссии создалась необходимость исследовать вопрос о колонизации казенных земель на севере, а также возможность обращения в них болот в полевые угодья.

В ближайшем соприкосновении с безземельным вопросом находился вопрос о торпарях. Лучшим исследователем последнего являлся Аксель Варрен. Из его книги «Torparissa Suomessa» видно было, что центр тяжести торпарского вопроса находился не столько в материальном их положении, сколько в юридическом. Торпарям в известной мере завидуют другие безземельные, т. е. бобыли и рабочие, переходившие с места на место. Варрен, понимая трудность осуществления реформы по наделению всех земельными участками, мечтал на первое время лишь о наследственной аренде торпарей, находя, что уже она значительно улучшила бы их положение. Но прежде всего, по его мнению, требовалось установление сносных контрактных условий. У торпарей в огромном большинстве случаев не было вовсе письменного контракта, а жили они на основании устного договора и были обыкновенно опутаны по рукам и ногам самыми тяжелыми условиями.

Вопрос о безземельных был снова возбужден на сейме 1900 г. На этот раз главное внимание сосредоточивалось на обеспечении положения торпарей и на упорядочении их прав со стороны юридической. Предложен был новый законопроект, по которому все контракты с торпарями должны быть заключаемы письменно, а права и обязанности обеих сторон точно устанавливаемы.

Торпарь дожил до письменного контракта, но каковы были его условия, показывает образец 1901 г., в котором значилось, например: § 1. «Торпарь должен мне отработать ежегодно триста три (303) дня. Торпарю надлежит, по мере надобности, отработать 25 добавочных дней, за которые он получает по 1 марке в день, а также по мере надобности, добавочные дни, за которые он получает по две марки в день». По § 11 торпарь обязывался исполнять вызовы на поездки или работу. И т. п.

На 4-м съезде рабочих представителей в Выборге, в 1901 году, много внимания было уделено положению безземельных. Рисуя неудовлетворительное и социальное положение торпарей, один из докладчиков указывал, прежде всего, на их полную юридическую необеспеченность: все права на стороне собственника, все обязанности на стороне торпаря; в этом духе и составляются обыкновенно контракты. Докладчик выставлял идеалом превращение торпарей в самостоятельных земледельцев. Другой докладчик остановил внимание съезда главным образом на заметном ухудшении экономических условий безземельного населения за последние годы. Факт этот, по его мнению, вызывается несомненным ростом капитализма в аграрном хозяйстве: крупное землевладение вытесняет мелкое; машина делает излишними рабочие руки; конкуренция между неоседлым пролетариатом увеличивается; становится все труднее попасть даже в разряд торпарей; все большему числу лиц приходится довольствоваться участью бобылей и нахлебников.

Труды комиссии при Н. И. Бобрикове не были закончены. Весьма важный в политическом и экономическом отношении вопрос требовал обширного расследования. Комиссия успела наметить к разрешению лишь вопрос о колонизации обширной площади казенных земель. В то же время приобретались на казенные средства земельные участки и распродавались торпарям на льготных условиях.

Рознь экономически-противоположных классов существует в Финляндии уже с давних пор. Чисто-экономические начала делят весь финляндский народ на два противоположных по интересам и стремлениям класса: на капиталистов, собственников, землевладельцев — с одной стороны и на необеспеченную, трудящуюся массу — с другой. При этом, в руках первых сосредоточена власть не только экономическая, но и политическая, так как в Финляндии с землевладением связаны политические права. Народные массы, по существу, совершенно устранены от управления своей родиной: доступ к политической власти для них загражден принципами чисто-экономического характера. Более полутора (из 2¹/₂) миллионов населения обрекается вследствие этого на полное политическое бесправие: в 1890 г. лишь 30% всего народонаселения имели доступ к выборам, тогда как 70% оказывались бесправными. Правом голоса пользуются лишь всего сельского и ¹/₃ городского населения. Какое ничтожное участие принимает народ в так-называемом народном представительстве Финляндии, показывает состав любого сейма. В 1900 г. заседало 246 депутатов и из них только 63 приходилось на долю крестьян.

Такое положение вещей естественно служит почти непреодолимым тормозом для проведения каких бы то ни было реформ в пользу рабочего класса.

В последнее время почти на каждый сейм поступали петиции, касающиеся реформ выборной системы в пользу рабочего класса, но депутаты отвергали их, как неосуществимые и несвоевременные мечты. Сейм 1897 г. признал необходимость пересмотра в ближайшем будущем избирательной системы, однако до сих пор по вопросу этому еще ничего не сделано. Партия шведоманов — партия родовой аристократии и крупной буржуазии, — являясь прогрессивной во всех общекультурных вопросах, защищая права женщин, свободу совести, равноправность евреев, выступая приверженицей фритрейдерства в его борьбе с протекционизмом, партия эта тем не менее весьма несочувственно относится к стремлениям народной массы завоевать себе политические и коммунальные права. Оправдывается она тем, что допущение в правящие сферы малообразованных и незрелых в политическом смысле народных масс грозит культурным успехам страны. На самом же деле для большинства шведоманов реформа представительного правления нежелательна потому, что она не только прекратила бы их политическое господство, но несомненно отразилась бы весьма неблагоприятным образом и на экономических их интересах.

До 1899 года рабочие, собственно говоря, не представляли собой сколько-нибудь самостоятельной политической партии и сливались с остальными радикальными группами населения. Но уже в 1899 году, на съезде рабочих представителей в Або, последними выработана была собственная политическая программа, провозглашавшая самостоятельность рабочих, как отдельного политического класса.

В Або рабочая партия поставила своею целью освободить финляндский народ от экономического гнета, политической и умственной опеки, путем подготовки пролетариата для борьбы с сословными интересами. В Финляндии насчитывают уже до 40 социальных местных союзов, с наличным составом в 8 тыс. чел.

В 1903 г. рабочая партия, в лице 75 представителей, на конгрессе в Форсса, заявила: в виду безуспешности отвоевать себе места в народном представительстве, рабочие отказываются в «сословиях» (сеймах) признавать выразителей действительной совокупности финляндского народа; поэтому рабочая партия, не признавая себя связанной существующими законами, не может принять на себя и нравственной обязанности поддерживать политический, общественный и экономический строй страны.

Местное сеймовое устройство вообще очень мало отвечает идее народного представительства. Из § 1 сеймового устава надо заключить, что земские чины, собранные на сейме, «представляют финский народ». Но существующая избирательная система, как было указано, едва допускает на сейм 30% всего населения. Особенно же несообразно устроены выборы в городском сословии. «Сеймовый устав предоставляет городским общинам поступать в выборах по своему усмотрению. Каждый город сам определяет для себя, каков должен быть ценз при политических выборах. Благодаря этому в 37 городах, имеющихся в Финляндии, ныне существует десять различных избирательных систем, — говорит газета «Uusi Suometar». — «Общее число плательщиков городского общинного налога составляло во всех городах Финляндии в 1900 году 55.985 чел. Все эти лица имели право голоса на общинных выборах, но на политических выборах в сейм и половина их не могла участвовать: избирательное право предоставлено было в городском сословии в 1900 году лишь 23.469 лицам. Следовательно, этого права лишены были 32.516 человек или 58 процент. из числа плательщиков общинных налогов».

Чтобы показать, насколько несостоятельна система выборов в городское сословие, приведем еще один наглядный пример. В настоящее время «Гельсингфорс выбирает пятую часть депутатов всего городского сословия». На сейме 1900 г. от Гельсингфорса было 13 представителей, и так как, согласно сеймовому уставу, город этот избирает одного депутата на каждые 6.000 жителей, то понятно, что число депутатов должно из года в год увеличиваться. Громадному приросту Гельсингфорсского населения содействует иммиграция. Главный контингент переселяющихся в главный город края — финны рабочего сословия. Из всего населения Гельсингфорса на долю финнов приходится 47.280 чел., а на долю шведов только 39.593 чел. Следовательно, большинство населения его говорит по-фински. И, несмотря на это, финны Гельсингфорса не выставляют ни одного представителя на сейме! Мало того. «В Гельсингфорсе мы становимся свидетелями того странного явления, что стоящая у власти шведская партия, по мере увеличения в городе населения, говорящего по-фински. избирает все большее количество несочувствующих финнам и их интересам депутатов в состав сейма». Та же история повторяется в Або, Выборге, Бьернеборге, Тавастгусе, Улеоборге, Николайстаде и Ништаде. В Финляндии эти факты известны каждому. Несправедливость их очевидна. Исправлению дела мешают единственно те, которые более всего говорят о справедливости, равноправности, либерализме, конституционных принципах и т. п. — т. е. шведоманы.

Шведоманы желают сохранить в своих руках политическую власть и потому жертвуют интересами всего финского народа, пренебрегают справедливостью и попирают основу правового порядка. Огромное большинство (85%) населения Финляндии желает проведения избирательной реформы; огромное большинство протестует против гегемонии шведской партии и заявляет, что ее власть гибельна для страны, но шведоманы не внемлют и твердят заявления о своей миссии и о политической незрелости стремящихся к выборным урнам. Вопрос о новой выборной системе выдвинут на очередь в последнее время с большой силой, причем по адресу сословий, тормозящих дело, было выказано много справедливых упреков и сделало много резких замечаний. Шведоманов называли «предателями отечества», действия сейма «позорными» и т. п. (Публицист Валпас; «Wiborgs Nyheter» 1905, № 94).

Финская партия решила на предстоящем ближайшем сейме поддержать проект общего равного права голоса.

Одни реформы производились по инициативе Н. И. Бобрикова, к другим мероприятиям он вынужден был перейти ходом дел и противодействием местных учреждений и общества.

«Пожалуйста следите, в мере сил и возможности, чтобы в народ не проникали непрошенные учителя-революционеры», писал он своему помощнику ген.-лейт. П. Н. Шипову (24 июля 1899 г.). Проникновение членов кагала-агитации в народ заставило русскую власть обратиться к местным губернаторам; но так как они не проявили желания содействовать ей, то создалась необходимость прибегнуть к мерам, направленным против самих начальников губерний. «Крайне необходимо, писал Н. И. Бобриков, сломить упорство губернаторов, доходящее до прямого противодействия или тайного обхода моих распоряжений». Преступная пропаганда продолжала развиваться и необходимость побудила генерал-губернатора воспретить бесконтрольный ввоз ружей боевого образца и продажу огнестрельных припасов.

Одно обстоятельство вызывало другое. Они, как шестерни в механизме, цеплялись друг за друга, приводя все в движение.

На сейме многие деятели проявили большую несдержанность в речах и действиях, а сейм в полном его составе стал в резкую оппозицию правительству. На сейме рассматривался, например, вопрос по установлению нового порядка в перемещении и назначении чинов судебного ведомства. «В представлении сената Государь Собственноручно вычеркнул ссылку на Форму Правления и Акт Соединения и Безопасности, не имевшие прямого отношения к данному вопросу. Затем Его Величество указал, в другом случае, что Форму Правления давно пора забыть. Несмотря на такое Высочайшее указание, сейм в своем решении воспроизвел все зачеркнутое и как бы придал сему особую цену». Нужно было подумать о мерах к упорядочению сеймовых заседаний. Вместе с тем неизбежно особое внимание привлекли к себе наиболее его горячие ораторы. Родилась мысль о недопущении их в состав будущих земских собраний. «Я безусловно согласен с вами, отвечал В. К. Плеве генерал-губернатору, что после результатов последнего сейма руководители его не должны более являться в той же роли на следующих сеймах. Поступить иначе значило бы проявлять непростительную слабость, а пожалуй и заранее обещать пассивное отношение впредь ко всяким дерзким выходкам против Верховной Власти». Когда в другой раз зашла речь о сейме, по поводу напечатания им, помимо цензуры, своего заключения о правительственных мероприятиях, B. К. Плеве высказал, в письме к Н. И. Бобрикову (4 апр. 1900 г.), следующую мысль: «Относительно поведения сейма я думаю, что чем хуже он себя будет вести, тем более козырей даст он нам для последующего времени. Если же он перейдет границы терпимого, то его следует закрыть. Заниматься же пререканиями с ним по поводу его занятий не следовало бы. По крайней мере не следует облекать эти пререкания в официальную форму»...

На всеподданнейшем докладе министра статс-секретаря о результатах деятельности чрезвычайного сейма 1899 г., Государю Императору благоугодно было начертать: «Порядок составления сеймовых заключений совершенно неудовлетворителен; сеймовый устав подвергнуть пересмотру». 14 августа 1901 г. последовало новое Высочайшее повеление о том, чтобы предложить финляндскому сенату приступить к пересмотру сеймового устава, в видах более точного определения компетенции сейма и усовершенствования порядка ведения в нем дел. Сенат ограничился пересмотром некоторых отделов устава, что не удовлетворило генерал-губернатора. Последнему хотелось, в целях поддержания русского дела, устранить существующие ограничения и добиться того, чтобы русские люди и русские интересы имели своих представителей на сейме. «Проживающие в крае уроженцы Империи, — писал Н. И. Бобриков в своем втором отчете (за 1902 — 1904 гг.). — не пользуются правом участия в избрании сеймовых депутатов, почему лишены возможности заявить о своих нуждах... Тем не менее, они несут, наравне с коренными обывателями края, все обязанности и повинности, лежащие на финляндцах, и подлежат действию одних и тех же законов и судов... Нельзя забывать, что русские у себя дома, хотя и на окраине, и являются там представителями господствующей в Империи народности». Для практического осуществления своего проекта, он предлагал занесение их в течении трех лет в оброчные списки края. Смелая попытка не встретила поддержки и мысль, высказанная Н. И. Бобриковым, ожидает в будущем своего исполнителя, при более благоприятных условиях.

В Финляндии в 1902 г. имелось 1,034 общества разного рода. «Некоторые из них, — как писал генерал-губернатор Бобриков 15 октября, — принесли краю не мало пользы, содействуя росту материального благосостояния и подъему умственного и нравственного уровня». К сожалению, с возникновением в крае брожения, существовавшими обществами агитаторы стали пользоваться для политической пропаганды, почему вынудили генерал-губернатора принять некоторые ограничительные меры против этих учреждений. «Певческие общества» и «общества трезвости», субсидированные казною, превратились в явные органы лжепатриотов, которые собирали на их празднества многотысячную толпу. Главным номером этих праздников всегда являлись политические речи известных ораторов. Не менее рвения в деле политической пропаганды проявили, пожалуй, гимнастические общества.

В 1900 г. в Гельсингфорсе устроен был грандиозный трехдневный певческий праздник. По уверению газет, в Гельсингфорс прибыло от 15 до 20 тыс. человек. В 47-ми хорах участвовало до 1500 ч. Все это делалось для поддержания и развития «единодушие среди сограждан», упрочения любви к отечеству и развития национального сознания.

Работа студентов, певческие съезды, гимнастические общества и т. п. сами по себе, по идее, были прекрасны. В них много симпатичных сторон. Об них читаешь с любовью. Их хочется рекомендовать русским людям, как примеры, достойные подражания. Но над всеми этими прекрасными картинами из финляндской жизни, озаренными светлым и сверкающим лучом энергии и любви к родине, проходят, как от тучи над летней нивой, тени нерасположения к русскому правительству и его требованиям. Противодействие русскому и голос протеста совершенно омрачает их в наших глазах и вызывает искреннее сожаление, что к хорошему народному делу примешено чувство недружелюбия.

Патриотическими праздниками, — читаем в «Uusi Suometar» — «надо приготовиться к тому времени, когда слово, песнь и упорная сила народа потребуются для противодействия невзгодам судьбы». Возможно ли не подразумевать в данном случае России? Это немыслимо. Утверждать противное значило бы говорить неправду и закрывать глаза на действительность. По понятиям и заявлениям самих финляндцев, русское правительство причиняет эти невзгоды.

На Гельсингфорсском празднике проф. Сетэлэ говорил, что финский народ «отстаивает свое право на жизнь и на сохранение своей национальности». «Мы знаем, что в этот момент всему угрожает опасность». «Финский народ не хочет умирать»... На кафедру всходят новые ораторы. Они читают стихотворения Юхани Ахо и Ильмара Каламниуса. Поэзия опять говорит о «притеснениях Финляндии», о «безобразных стремлениях» притеснителей, о судне, построенном для борьбы в море с самой свирепой бурей... Ораторы, очевидно, создали себе грозные призраки и ноют, и мучаются перед ними, отравляя себе жизнь и наводя печаль и страх на слушателей, ибо в России никакими злобными чувствами и намерениями по отношению к финнам не проникнуты, и вражды к Финляндии никто не питает.

Та же история повторялась со сходками. Они производились в Финляндии не на основании какого-либо определенного закона, а только в силу обычая. В период же смуты они обратились в вредные очаги, «у огня которых согревалась политическая интрига», как выразился начальник края. «Буду рад, — писал он министру статс-секретарю, — получить закон о сходках, дабы, если не совершенно покончить с демонстрациями, то, по крайней мере, ограничить их пределами благоразумия». «Не можем же мы, продолжал Н. И. Бобриков, закрывать глаза на ход жизни, показывающий, что в прошлом (1899) г. было до 60 сходок, прямо направленных против достоинства Империи и силы русской власти. Можно быть терпеливым и снисходительным, но конечно лишь до известной степени». «Вопрос о лотереях, как менее сложный, — ответил В. К. Плеве (29 октября 1899 г.), — получил незамедлительное направление, вопрос же о сходках, согласно вашему указанию, будет всесторонне разработан сотрудниками моими по Государственной Канцелярии». Менее тем через неделю В. К. Плеве препроводил проект правил о сходках, «как образец последующей деятельности» генерал-губернатора.

Право сходок и право учреждения новых обществ были, в силу необходимости, ограничены. Меры эти вызвали значительное недовольство среди финляндцев, и они стали обходить законоположения, вызывая тем новые и новые административные воздействия.

«Что касается ограничения свободы собрания, то, говоря беспристрастно, — писала газета финских рабочих, — следует признать, что действительно со стороны ревностных патриотов было произведено много напрасных подстрекательств. Свободе собраний рабочих были поставлены в то же время препятствия именно со стороны этих патриотов по той причине, что собрания рабочих не соответствовали их стремлениям. Местные правительственные партии могли бы заявлять о своей невиновности только в том случае, если бы они не подали никакого повода к нынешним мероприятиям и не готовили низшим слоям народа ту судьбу, которая теперь выпала на долю всех».

Лотереями также злоупотребляли. Под предлогом, например, сбора средств путем лотереи, для пополнения кассы тружеников печати, устроено было грандиозное демонстративное празднество, охватившее весь край. Острие затеи направлено было, конечно, против администрации, наказывавшей газеты. Периодическую печать — «третью верховную власть» — чествовали задорными песнями и речами, а также тенденциозными театральными представлениями, желая показать, что перед ней должны разрушиться «стены насилия». «Праздник прессы, одновременно разрешенный всеми губернаторами, разумеется, сопровождался демонстрациями. Нового ничего не случилось, — писал генерал-губернатор министру статс-секретарю, — и на все я был готов. Вот эта, объявшая всю Финляндию, лотерее и вызвала мое ходатайство вообще о регулировании лотерей на будущее время. Постепенное усовершенствование административного законодательства даст свои плоды, если и не скоро, то прочно».

Правила о лотереях, опять в силу необходимости, подверглись некоторым стеснениям.

О чем только не приходилось думать и заботиться начальнику края! «Выдвигаю вопрос о распространении на Финляндию существующего в Империи порядка оплаты заграничных паспортов, в предупреждение явной несправедливости», читаем в его письме от 29 октября к B. К. Плеве.

Преследовали сенатора Споре. Создалась новая забота. «У меня по поводу этого случая мысль на финляндские средства купить дом для помощника генерал-губернатора и некоторых должностных лиц, это было бы и ограждением бойкотируемых и наказанием бойкотирующих. Как вы к этой мысли относитесь? спрашивал генерал-губернатор министра статс-секретаря. Кажется вы и сами на ней в пропилом году останавливались». «Достоинство русской власти, продолжал начальник края в другом письме, требует почетного выхода из современных квартирных затруднений, которые вероятно еще усилятся, с появлением русских служащих в составе канцелярии генерал-губернатора». — Купили второй дом — «новое почетное убежище бойкотируемым чинам гражданского ведомства», как выразился генерал-губернатор.

Мелочи чередовались с серьезными распоряжениями. Агитаторы обыкновенно смущали призывных такими речами: не ходите в воинские присутствия, вам ничего за это не сделают, а если назначат штраф, то его за вас уплатят наличными деньгами; если же вас предадут суду, то паши судьи вас оправдают. Народ слушал и верил, потому что видел примеры взноса денег и оправдания судом. Нужно было разрушить подобную иллюзию и придумать наказания, как для отдельных лиц, так и для общин, уклонившихся от исполнения закона о воинской повинности. Правительству предстояла очень трудная задача, надо было различить сознательных ослушников закона от лиц, склоненных и увлеченных агитацией. Рескрипт от 12 (25) января 1903 г. со «змеиной мудростью», как выразился «Morning Post», разобрался в деле: наиболее интеллигентных повелено было увольнять со службы; другим воспрещено было покидать пределы края; провинившиеся общины лишились ссуд и пособий; послушно вынувших жребий вернули в первобытное состояние и т. д.

Так как финляндцы в оппозиции были неутомимы и действовали притом дружно и энергично, то правительственной власти приходилось принимать одну меру за другою. Н. И. Бобриков признался в письме, что местная агитация его сильно утомила, но уступить в борьбе, в которой он считал русскую сторону правой, являлось для него невозможным. «Нам нельзя оставлять окраину в настоящем положении, говорил оп, если мы не хотим ее совершенно лишиться».

Со всех сторон на начальника края устремлены были взоры. Все следили за малейшими его действиями, чтобы подвергнуть их строжайшей критике. В основу всего надлежало класть закон и строгую справедливость. И генерал-губернатор творил свой суд нелицеприятно. Провинившиеся сенаторы и губернаторы подвергались взысканию так же. как и мелкие чиновники и граждане. Когда члены гофгерихта, сената и магистратов выступали коллективно, их коллективно же стали увольнять, не останавливаясь перед многочисленностью, которой они иногда надеялись прикрыться. Девять сенаторов. четыре губернатора, шестнадцать членов Абоского гофгерихта и бургомистры одиннадцати городов были единовременно группами уволены в отставку и отстранены от своих должностей, когда виновность их была установлена. Общая вина в подобных случаях сводилась обыкновенно к умышленному неисполнению разных предписаний начальства и требований закона по воинской повинности.

Целые общины штрафовались. В оппозиции правительству находились иногда учреждения в полном составе и потому неудивительно, если заграничная печать характеризовала общее положение, «состоянием скрытого восстания против Империи».

Противодействие в сельских округах обусловливалось энергией местной власти, фохтов и ленсманов. Они ускользали от наказания, вследствие своей неподчиненности администрации края. Чтобы обуздать их, генерал-губернатору пришлось исходатайствовать Высочайшее соизволение на применение к ним правил, существовавших для чинов финляндской полиции (13 (26) февр. 1903 г.

Велась, таким образом, нескончаемая борьба, так как настойчивость финляндцев столкнулась с энергией и последовательностью выдающегося генерал-губернатора.

Конечно, «легче было ему править краем, ничего не делая, или потакая заведомым врагам святой Руси нашей». Но на это Н. И. Бобриков не был способен. «Русских интересов продавать я не могу и не хочу, считая для себя это бесчестным»... — «Надо помнить, что мы 90 лет уступали напору финляндцев»... «Минута для управления Финляндией поистине историческая. Успех наш в дальнейшем — сохранение в системе твердости. Дело наше правое и должно быть выиграно». И он продолжал борьбу, надеясь достигнуть умиротворения.

«Нас наводняет — сообщал он B. К. Плеве — (8 ноября 1902 г.) иностранная и своя преступная литература, пользуясь отсутствием единодушие между органами, призванными к охранению нас от такого зла: почтою, таможнею, цензурою, полицией (и деятелями железных дорог). Пока во главе главных управлений этих будут стоять местные люди, очевидно, наши интересы не будут охранены с желательным успехом». — Нерадение одних и попустительство других необходимо было прекратить. Отсюда новые предписания и ограничения по почтовому, цензурному и таможенному ведомствам. Обходные пути распространения вредной литературы нельзя было оставить открытыми. Проектировались поэтому новые заставы, новые правила досмотра. На каждый род яда необходимо было приискать противоядие.

С 1 января 1904 г. пришлось поэтому увеличить штат финляндского жандармского управления. При посредстве жандармов усилен был паспортный надзор, осмотр пассажирского багажа, таможенных книг и документов и пр., так как подпольная литература, боевые припасы и пр. ввозились почти что открыто, в виду полного бездействия многих финляндских властей, способствовавших пассивному сопротивлению и боявшихся бойкота кагала.

Требования правительства, имевшие целью сблизить Финляндию с Россией, встречали беспрерывное упорное сопротивление. Противодействие наказывалось. Наказание приводило к обходу закона. На новые выходки власть отвечала новыми мерами и т. д. Получился своего рода заколдованный круг. Власти было целесообразнее проявить сильную руку, но она, желая остаться на почве строгой законности, пыталась пресечь зло выработкой новых постановлений. К выходу из заколдованного круга немало мешали также старые предубеждения. Боровшиеся стороны недостаточно знали друг друга. Правительственные мероприятия перетолковывались печатью и доверие к ним было подорвано. Сказалась, наконец, давнишняя отчужденность русской власти от местного общества и отсутствие у нее достаточного числа надежных лиц, для приведения в исполнение своих законных требований.

Подводя итоги преобразованиям, произведенным и намеченным в 1898 — 1904 гг., мы видим, что в течении неполных шести лет произведена «колоссальная поступательная работа». «Ни одна сколько-нибудь существенная сторона русско-финляндских отношений не осталась незатронутой».

Водворен русский язык в сенате.

Число уроков русского языка увеличено в лицеях.

Учреждены инспекторы преподавания русского языка.

Приняты меры против гонения коробейников.

Русские начальные школы избавлены от финляндской опеки, и добавочная субсидия на них увеличена.

В первые четыре года управления Н. И. Бобрикова удалось возобновить и заново отделать десять храмов и часовен.

Учреждена первая русская газета.

При Гельсингфорсской русской мужской гимназии основано общежитие для иногородних учеников.

В разных городах учреждены русские библиотеки-читальни.

Заведена особая дирекция русских школ для Финляндии.

Возобновлено дело о причислении жителей села Райвола к Петербургской губернии.

В 1902 г. состоялся народно учительский съезд в Гельсингфорсе.

Проектированы новые кафедры русской истории, русского права и государствоведения.

Ожидалось издание новых правил по перечислению в Финляндию русских уроженцев, а также открытие Отделения русского Государственного Банка.

29 Октября 1903 г. состоялось постановление о праве уроженцев коренной России приобретать недвижимое имущество в Финляндии.

Русские люди допущены на гражданскую службу в Финляндии.

По вопросу о военных расходах, Н. И. Бобриков ходатайствовал о возмещении русской казне части тех ассигнований, которые по финляндскому бюджету были определены на содержание финских войск.

Усилены полиция и жандармский надзор.

Упразднены финские войска и кадетский корпус.

Начата громадная работа по обеспечению наделами безземельного населения.

Ограничена возможность злоупотребления сходками, лотереями, общественными подписками, а также учреждениями новых обществ, превратившихся в политические клубы.

Закончено почтовое объединение.

Издана новая инструкция для генерал-губернатора.

Преобразована генерал-губернаторская канцелярия из финляндской в русскую.

Намечен и начался пересмотр: сеймового законодательства; учебных планов местной средней школы и некоторых их учебников; таможенных порядков; монетной системы.

Проектировано железнодорожное соединение постройкой моста через Неву.

Приведено в порядок дело по мобилизационной готовности железных дорог.

Ограничен особыми правилами ввоз оружия в Финляндию и устройство стрельбищ.

Мы не говорим уже о таких мероприятиях, как упорядочение выдачи паспортов; сокращение переписки; увеличение окладов сенаторов и губернаторов; контроль над избранием должностных лиц общинного управления, над эмигрантами и т. п.

Поднять вопрос о коренной реформе лоцманского ведомства, обращено внимание на необходимость сравнения прав судов, приписанных к портам Империи.

В то же время Н. И. Бобриков оказывал широкую поддержку мероприятиям, начатым по инициативе местного сената и направленным ко благу Финляндии а именно: по развитию мореходства; по возникшей кооперативной деятельности; вместе с сенатом он успешно боролся с последствиями неурожая; народные школы получили поддержку; финскому языку дана полная равноправность со шведским; велась разработка проекта избирательной реформы и т. п. Прогрессу Финляндии ни в одной отрасли препятствий не ставилось. Зорко следил Николай Иванович только за тем, чтобы новые мероприятия согласовались с государственными интересами Империи.

Всеми главными мерами русская власть, в лице Николая Ивановича Бобрикова, добивалась единения, теснейшего сближения Финляндии с Россией. К этой цели направлены были все его старания, все его помыслы.

Внутреннее самоуправление края от этого не страдало; с национальными интересами и особенностями финского народа Бобриков всегда считался и ни одной самобытности — духовной, культурной; этнографической — не коснулся. Сейм сохранен и власть его не уменьшена по местному законодательству, а нравом участия в общегосударственном законодательстве он никогда не пользовался; сенат по прежнему остается главным административным органом края; ни одно из местных учреждений края не тронуто и не сокращено.

Приведенный перечень реформ показывает, что время управления Н. И. Бобрикова явилось целой эрой в истории Финляндской окраины, так как в течении неполных шести лет он сделал столько для русского дела и для государственно-политического объединения ее с центром, сколько не было сделано за все предшествовавшие годы нахождения ее под властью России. Тут храм воздвигнут, там школа построена, в Гельсингфорсе заложено обширное подворье, учреждено школьное общежитие, открыто десяток отделов Красного Креста, основана первая русская газета и т. д. и т.д. «Все это сделано было при Бобрикове», — как значится в одном письме к нему (от 6 мая 1904 г.).

Но всякая мера единения с Россией противоречила программам всех политических партий Финляндии. Росту и развитию русского дела в пределах края финляндцы также не сочувствовали. Отсюда их противодействия военной, почтовой и другим преобразованиям. Чтобы остановить реформы, они подняли шум в печати, сенат и сейм протестовали, чиновники противодействовали и оставляли свои должности, судьи перестали судить... На русские требования государственно-объединительного характера финляндские руководители ответили смутой нескольких лет, желая ею устрашить русское правительство и прежде всего ее представителя в крае. Объединительных мероприятий смута при Бобрикове не остановила, и его, как представителя русской власти, она не устрашила, но, к сожалению и неизбежно, привела к разладу Н. И. Бобрикова с местными деятелями.

VIII. Выборгская губерния

Среди разнообразных мероприятий последнего периода, направленных к «теснейшему единению» Финляндии с Россией, особое место занимает обширный проект о воссоединении Выборгской губернии с остальными частями Империи. Проект остался неразработанным и не осуществленным, но это не лишает его большего интереса и глубокого исторического значения.

Н. И. Бобриков знал историю Финляндии, почему нередко наводил справки в ее прошлом. Он знал, что никто другой, как статс-секретарь гр. Роберт Ребиндер возбудил вопрос об отделении от Великого Княжества трех Кексгольмских уездов, а также приходов Кивинебб, Муолаа и Валкъярви (Kivinebb, Muolaa, Valkjärvi). Замечательно, что среди финляндцев нашелся человек, который остался недоволен сделанным (в 1811 г.) им щедрым подарком. Статс-секретарь Финляндии, Р. Ребиндер, опасался, что этот дар превратится в «утес», о который в состоянии разбиться независимость края. В свое время эта смелая для финляндца мысль навлекла на него неудовольствие сограждан. Его записка сильно порицалась. Ребиндер с самого начала не мог одобрить плана гр. Армфельта и уже в 1812 г. писал: «Вследствие соединения Старой Финляндии с Новой против нас создалась влиятельная партия»... В 1824 г. тот же Ребиндер писал своему другу: «Я знаю все те трудности, с которыми вам приходится бороться в этой проклятой губернии, дарованной нам небом в своем гневе».

В 1826 г. Ребиндер решился представить всеподданнейший доклад, чтобы покончить с мучившими его сомнениями. В этом докладе он писал, что соединение Выборгской губ. с остальной Финляндией не имело одинаково благотворных последствий для всех его частей. Одна часть общества была раздражена; землевладельцы и крестьяне остались недовольны своим положением. Немало отразился на трудностях управления и тот разлад, который возник между правительственными и местными учреждениями. «Эти трудности, проистекающие из множества взаимно исключающих интересов, делают управление некоторой частью названной губернии столь обременительным, что, кажется, почти уже невозможно найти какой-либо счастливый выход из современного положения вещей».

«Все население края может быть разделено на два племени: собственно финнов и карелов. Последние, почти сплошь населяя три Коксгольмских уезда, т. е. ту часть Выборгской губернии, которая в 1617 году, по Столбовскому мирному договору, отошла к Швеции, весьма заметно отличаются от своих соседей финнов и по своим обычаям, языку и религии, гораздо более приближаются к русским. Позже других попав под власть Швеции, они ранее других были возвращены под господство России... В Карелии шведское законодательство не было приноровлено к понятиям и нравам народа.

«Новое устройство Карелии может вызывать лишь постоянные распри между лицами, которые друг друга не понимают, обычаи и нравы которых не менее различны, чем их язык.

«Карелия расположена вблизи столицы государства и Ладожского озера, воды которого непосредственно сообщаются с С.-Петербургом и омывают берега двух русских губерний. Указанное местоположение, столь выгодное для внешней торговли Карелии, как бы наглядно связывает эту местность с одной из названных губерний. Уже в течении целого столетия карелы привыкли возить свои продукты на продажу в столицу и оттуда получать все необходимое для их нужд. В настоящее время, входя в состав Финляндии, отделенной от Империи, вдоль границы, цепью таможенных учреждений, они невольно вынуждены испытывать в своей торговле стеснения, которых прежде не знали и на которые должны, следовательно, не мало жаловаться».

В Выборгской губ. огромные земли принадлежали русским сановникам я некоторые даже состояли в непосредственном ведении русской казны и разных министерств Империи. (При Петре I было пожаловано 33 поместья: ко двору Екатерины I было отписано 515 дворов; при Екатерине II казне принадлежало 886¹/₂ манталов). Управляющие сих имений не понимали того языка, на котором в Финляндии велась официальная переписка, и не знали тех преимущественно земельных законов, которым обязаны были следовать. Все это рождало нескончаемые недоразумения. Не только управляющие, но также православные священники, многие горожане и другие русские значительно более освоились с русскими административными порядками, чем с финляндскими; «можно по справедливости сказать, — прибавляет Ребиндер, — что за исключением 12-ти пасторов и казенных чиновников во всей Карелии никто ничего не понимает в тех законах, которым они обязаны следовать». Кроме того, Ребиндер жалуется и негодует на то, что от Карелии нет никакой пользы ни финляндской казне, ни промышленности, что невероятно легкомысленно желать расширения финляндской территории за пределы распространения финского языка.

«По этим основаниям, было бы желательно отделить от Финляндии три Кексгольмских уезда и приходы Кивинебб, Муолаа и Валкъярви Эйрепэского уезда (Euräpä härad), с присоединением их к смежным губерниям С.-Петербургской и Олонецкой. Три последних прихода в старину входили в состав Карелии: кроме того, как самое расположение их, так и другие местные причины требуют, чтобы они одновременно с Карелией были отделены от Финляндии; Кивинеббский приход в настоящее время образует собой часть земли, принадлежащей Сестрорецкому оружейному заводу; приход Муолаа в большей части своей населен русскими, и, наконец, приход Валкъярви, как имеющий немало точек соприкосновения с Карелией, оказывается столь тесно связанным с ней и приходом Муолаа, что отделить его от обоих последних было бы весьма затруднительно».

Дело было передано на заключение сената. В согласии с большинством голосов, был составлен отрицательный (afstyrkande) отзыв Императорского сената. Этот отзыв, помеченный 31-м марта 1826 г., был представлен Его Величеству Императору Николаю I, который отклонил данный проект.

Надо прибавить, что вопрос об отделении части Выборгской губ. возникал уже и раньше. Тот же статс-секретарь Ребиндер 2 августа 1822 года известил генерал-губернатора Штейнгеля, что, по выкупе с Высочайшего соизволения за счет русской казны имения Линтула, занимавшего весь Кивинеббский приход, и отдаче его в ведение Сестрорецкого оружейного завода, Его Императорское Величество, по возбужденному ходатайству о том, соизволил повелеть Артиллерийскому Департаменту войти с всеподданнейшим заключением по вопросу о необходимости отделить, на известных условиях, названное имение от Финляндии, в видах достижения той цели, ради которой оно было выкуплено.

Вопрос этот и в 1822 г. был также оставлен Александром I in statu quo.

Финляндские историки, рассматривавшие этот вопрос, оценили его различно. Лагус находил, что, «не только для указанных местностей, но и для целой Финляндии было чрезвычайным счастьем, что предположенное разделение территории Великого Княжества не состоялось». Биограф Ребиндера, молодой историк Кастрён, отмечая, что предположенная «политическая ампутация» не была произведена, тем не менее, характеризует проект Ребиндера, как деяние осторожного и умного государственного мужа.

Описанный исторический факт, надо полагать, не раз был предметом обсуждения между генерал-губернатором Н. И. Бобриковым и министром статс-секретарем B. К. Плеве. Об этом свидетельствует письмо первого от 30 июня 1900 г. к Вячеславу Константиновичу: «Чем более и глубже вдумываюсь в обстановку, тем все более и более прихожу к убеждению необходимости осуществления нами с вами намеченных мер! В ряду этих последних даст большие результаты и предложенное вами отделение Выборгской губернии, к чему целая масса оправдывающих то оснований. Нельзя ли вам приказать исподволь подготовить справку по сему последнему предположению»?

Справки действительно подготовлялись. Прежде всего из сборника «Juridiskt Album», издававшегося Робертом Лагусом, была целиком переведена статья «Проекты территориального уменьшения Великого Княжества Финляндского» и прекрасно издана особой брошюрой, с приложенной картой Выборгской губернии. Затем была восстановлена история Карелии. Статьи о ней появились в «Финляндской Газете» и также составили особую брошюру.

В первом своем всеподданнейшем отчете (за 1898 — 1902 гг.) финляндский генерал-губернатор писал: «В ряду других мер, в целях большего ограждения столицы Империи, я признавал бы полезным исподволь подготовить решение вопроса о выделении Выборгской губернии из состава Великого Княжества, с подчинением ее общему в Империи управлению. Мера эта имела бы особое значение в том внимании, что Выборгская губерния служит поприщем усиленной пропаганды, стремящейся вселить в ее население дух неприязни к издревле родной ему России. Кроме того, воссоединение Выборгской губернии явилось бы удовлетворением русского национального чувства, сильно удрученного отторжением этой земли, завоеванной гением Петра Великого. На возвращение Выборгской губернии следовало бы смотреть лишь, как на первый шаг к окончательному слиянию Финляндии с государственным организмом Империи».

Наконец, известно, что незадолго до своей кончины В. К. Плеве вновь вернулся к планам о Выборгской губ. и приказал местному губернатору представить некоторые соображения по делу.

Все показывает, что вопрос о Выборгской губернии занимал тех главных деятелей, которые умно и энергично осуществляли правительственную программу объединения. Н. И. Бобрикову и B. К. Плеве, как русским людям, радевшим о своем отечестве, было над чем задуматься, ознакомившись с судьбой Выборгской губ. В истории России мало таких страниц, которые так больно щемят наше сердце, как описание недавнего прошлого Карельской земли.

В 1710 г. Петр Великий осадил Выборг и стал жечь его «брандерами» и истреблять бастионы, «машиной инферналис». Город сдался на «аккорды». По Ништадтскому миру (1721 г.) Россия получила «в совершенное неприкосновенное вечное владение Выборгскую губ.».

По Абоскому договору (1743 г.) граница русских владений была расширена до реки Кюмени.

Екатерина II приняла ряд мер к объединению этой окраины с остальными частями государства. В 1763 г. сенату повелено было уголовные и криминальные дела решать на общем основании, потому что финляндские обитатели мест, приобретенных в 1721 и 1743 г., «яко живущие в одной стране, одного закона и одного языка люди, а равно подданные Императорского Величества должны быть вообще на равных правах без всякого один пред другими преимущества». При издании учреждения о губерниях, ему подчинена была и Выборгская губ. При учреждении в 1784 г. наместничества, были упразднены губернская канцелярия, коронные фохты, прежние местные суды и т. п., и вместо них явились наместническое правление, палата уголовная, гражданская, казенная, суды уездные и совестные, земские верхние и нижние и т. д.. В 1786 г. в наместничестве считалось 186.500 жителей.

Очень интересным является депутатский наказ от дворян Выборгской губ., данный ими своему уполномоченному, г. «поручику», «действительному камергеру»», графу И. Г. Чернышеву, так как этот наказ рисует положение дел в Старой Финляндии. «Сердца наши жертвуют Ее Императорскому Величеству вечное благодарение и прославление имени Ее», — писали дворяне, — в общем довольные своей участью. Видя, что права шведских времен «иногда пространно толкованы быть могут», дворяне ходатайствовали: во 1-х о том, чтобы положений, изданных в Швеции после 1721 г., не применять в Выборгской губ. и чтобы «в закон приняты не были»; во 2-х, «дабы от наших фрельсовых прав коронным крестьянам не могли происходить новые Какие отягощения»; в 3-х, «чтобы финляндским кораблям всемилостивейше пожалованы были все преимущества российского флага»; в 4-х, чтобы «в казенных дачах накрепко» наблюдать, дабы каждый крестьянин несколько земли к пашням прибавил и обрабатывал», во избежание случавшегося «почасту» голода. Но в тоже время дворянство просило пожаловать им «привилегии и преимущества, коими шведское дворянство в сих провинциях» раньше пользовалось; но просьба эта сопровождалась ясной и знаменательной оговоркой, «по колику оные привилегии и с самодержавными монаршими правами Ее Императорского Величества согласны быть могут».

Со вступлением на престол Императора Павла I, были восстановлены многие прежние шведские учреждения и применение шведских законов. Но в то же время Выборгская губ. привлечена была к участью в рекрутских наборах. Этот поворот к прежним порядкам повел к большой путанице, особенно в земельном вопросе.

В царствование Александра I покорена была (в 1809 г.) Новая или Шведская Финляндия. Тогда же возникла мысль о присоединении к ней Выборгской губ. Планы об образовании из Финляндии отдельного целого существовали давно. Уже в царствование Густава III (1771 — 1792 г.) создалась партия, с Спренгтпортеном во главе, мечтавшая об особом Финляндском государстве, в виде финской республики. К этой партии принадлежали преимущественно аньяльские заговорщики. Пытаясь при Екатерине II осуществить свою затею при содействии России, они просили также уступить им бывшие крепости Вильманстранд, Фридрихсгам и Нейшлот. Совет, на рассмотрение которого было передано это ходатайство, одобрив мысль об отторжении от Швеции Финляндии, в то же время добавил, что крепости были «нам нужны в защиту против шведов, а финляндцам к чему же послужат, когда Россия, доставляя им независимость, приемлет на себя охранение таковой вольности своим навеки ручательством; следственно, защиту свою не в укреплении границ от России, но в силах Российской Империи они иметь будут». Императрица, всегда стоявшая на страже интересов своего государства, ответила финляндцам, что могут рассчитывать на ее помощь во всем, что будет согласоваться с пользой России. Этим и окончились попытки аньяльцев при Екатерине II.

В 1810 г. Императору представилась депутация финляндцев, во главе с генерал-майором Аминовым, ходатайствовавшая за финских офицеров. Излагая свою просьбу, Аминов сказал, между прочим, что в случае отказа «лучшая часть нации принуждена будет эмигрировать и Финляндия, которая принадлежала к числу самых просвещенных стран Европы, должна будет попасть в такое жалкое состояние, как Выборгская губ.». Государь слушал с большим вниманием, прибавляет историк Финляндии. В это время финляндцы вообще старались внушить Императору ту мысль, что положение восточной Финляндии требует ее соединения с западной Финляндией, что в этом кроется единственное средство ее спасения. В начале войны (1808 г.) Спренгтпортен также высказался о воссоединении в своих «Новогодних размышлениях». Проводником всех подобных воззрений явился гр. Г. М. Армфельт, недавно перед тем приехавший в Петербург из Швеции. Сам гр. Армфельт придавал чрезвычайное значение своей миссии по воссоединению Выборгской губ. и держал сперва план в строгом секрете, чтобы не встретить оппозиции в среде русских сановников патриотического образа мыслей. Гр. Армфельт находил в исполнении этого дела «большое удовольствие», видел в нем огромную пользу «для человечества и Финляндии», говорил, что благодаря сему плану «несчастные существа Старой Финляндии» вновь получат «гражданское бытие и выйдут из своего скотского состояния». Для достижения намеченной цели, гр. Армфельт прибегал к лести, идиллическим описаниям, играл на струнах либерализма и гуманизма. Свои «Reflexions sur la Réunion de l’Ancienne et de la Nouvelle Finlande»[5] Армфельт начинает такими словами: «С тех пор как Новая Финляндия очутилась под могущественным скипетром кроткого Александра, счастливые жители ее с восторгом видят, что сохранена их конституция, оставлены их законы... Но, для полного счастья им желательно заключить в свои братские объятия народ, живущий по другую сторону реки Кюмени; они хотят, чтоб и те наслаждались плодами свободной конституции и справедливости. Они с нетерпением ожидают воссоединения со своими братьями, с которыми жестокая судьба так давно разлучила их»...

В мае 1811 г. гр. Армфельт удостоился продолжительной аудиенции, во время которой Император выразил ему свое намерение «непременно присоединить Старую Финляндию к Новой, и дать ей ту же самую конституцию и те же формы свободы, как у Новой». Мемуар, поданный по сему вопросу гр. Армфельтом, был внесен в Государственный Совет. По собственному признанию автора, мемуар был «прямой атакой против тех беззаконий и того насилия, которым подвергалась Старая Финляндия со времени ее покорения»; а по признанию биографа Армфельта (Е. Tegnera), тон и качество сего мемуара «никоим образом не могли быть приятны в официальном собрании русских людей».

11 декабря 1811 г. состоялся манифест об именовании Старой и Новой Финляндии совокупно Финляндией», а 31 декабря того же года — другой манифест об устройстве Выборгской губ.

Согласию сим Высочайшим повелениям, с 1 января 1812 г. финляндские законы стали применяться в Выборгской губ., а ее государственные доходы поступать в кассу Финляндии.

Новые распоряжения приводились в исполнение гр. Армфельтом и его помощниками с полным презрением к тем русским чиновникам, которые должны были уступить свои места природным финляндцам. Сама реформа, по словам гр. Армфельта, предпринималась, между прочим, с тем, «чтобы искоренить в русских помещиках esprit daristocratie et de barbarie[6]». Приятель Армфельта Аминов вынужден был назвать соединение «необдуманным и насильственным» и упрашивал своего друга принять более кроткие меры. «В этой стране не годятся умеренные приемы (mezzi termini)», — отвечал граф Армфельт.

С какой бы стороны не посмотреть на дело, оно несомненно, представляет одну из самых печальных страниц нашей государственной летописи.

Гр. Армфельт ликовал: он одержал «победу в пользу угнетенного человечества». Финляндский историк Габриель Лагус недавно еще доказывал, что обстоятельства благоприятствовали Выборгской губ. и судьба не дала ей погибнуть под влиянием России, так как губернией долгое время правил Шувалов, чуждый всяких русских идей; кроме того в Выборге жило много немцев и, наконец, край был подчинен лифляндской коллегии. Густав IV Адольф, посетив Выборг, лично убедился, что Швеция здесь еще не забыта.

Однако, чтобы ни говорили прежние и нынешние финляндские деятели и писатели, несомненным остается тот факт, что торговля в Выборгской губ. успела перейти в руки русских купцов; землевладельцами в ней были преимущественно русские вельможи, а значительную часть губернии составляла старая православная Карелия. В 1808 г. в губернии было 12 учебных заведений (с 322 учениками), кои состояли в ведении министерства народного просвещения; в крае успело вырасти новое поколение, для которого прежние шведские законы и привилегии не имели того значения, как для их отцов и предков.

Благосостояние Выборгской губернии было вообще скудное и особенно печальна была участь Карелии. Сохранилось подробное описание северной Карелии, относящееся к 1764 г. Из сего описания видно, что к северу от Кексгольмской крепости начинались «не веселые места», «ужасные и бесплодные горы, великие каменные буераки», болота; почти чрез весь год бывает здесь холодная сырая и влажная погода; пахотная земля «частью песчаная, частью с глинистой подошвой». При всем том имелась, конечно, некоторая возможность расчищать землю для пахоты, можно было бы заняться скотоводством, «по причине изрядных и изобильных паств»; рыбы было «изобильно»; край, наконец, не лишен был железной руды. Однако, все находилось в «худом состоянии», вследствие лени, пьянства и многих других причин, особенно вследствие малолюдства и сурового климата. Надо помнить, что «ни одна из финляндских областей не испытала стольких перемен в своей участи, как Карелия, служившая ареной пограничных распрей между Швецией и Россией». В первые годы существования Русского государства Карелия входила в его состав и принадлежала Великому Новгороду. В XI и XII веках новгородцы колонизировали Карелию и распространили в ней православие. К концу XVI ст. можно считать Карелию русским краем. По Ореховскому договору (1323 г.) Карелия была разделена на две половины. По договору в Тявзине (1595 г.) Россия вернула себе прибережье Ладоги. Но Столбовскому миру (1617 г.) пришлось уступить эту область Швеции, и Густав-Адольф был особенно доволен условиями этого мира, надеясь, что русские далеко отодвинуты от Балтийского моря и что они не скоро «перешагнут этот ручеек». Успех нашего оружия в 1710 и 1742 гг. возвратил Карелию России.

В 1769 г. Русскую Финляндию описал генерал-поручик Бибиков. Его итоги сводятся к тому, что земля возделывалась с большим трудом и приносила «плод, умножая от трех и до семи»; местами народ мелок и «мозгляв», «да и в житье хуже наших украинских мужиков». «Мяс и хлеба употребляют очень мало». Богатство состоит в скоте рогатом. Лошади хороши и крепки. Народ вольный и «кроме монарха никому не подвластен и имеет волю, отдав свою землю, идти на другую». Бибиков описывает, между прочим, (Красное?) село, «изрядно» населенное русскими, переведенными из разных уездов России. Дворов 40, церковь Сретения Господня. «В селе виден образ житья самого русского народа, что в здешних странах редкость».

Современник воссоединения Выборгской губ. Ф. Ф. Вигель удостоверяет, что он в Выборге почитал себя, как в Петербургском поместье, так как на улицах встречался русский народ и слышалась русская речь. Так же, как и в Нейшлоте и во всех других малых городах Старой Финляндии, Карелии и Саволакса «все главные лица от купеческих и мещанских выборов были из русских». Оно иначе и быть не могло. Р. Ребиндер (впоследствии статс-секретарь Финляндии), проезжая в 1808 г. через Выборгскую губ., убедился, что население его мало сохранило черт финского национального характера.

По естественному своему положению, Финляндия являлась аванпостом России и несмотря на то, край этот был добровольно отчужден! Вигель называет это «изменой» России и говорит, что никто из русских не хотел верить такому распоряжению и что русские «одурели» от этого известия. «Таким подарком, при наступлении года, Государь, с помощью Сперанского, любил нас дарить. В эту же эпоху, во всем, что было вредно и постыдно для России, всегда находишь руку Сперанского. Всякий, приближенный (к Государю) патриот и честный человек обязан был объяснить ему весь вред, который может произойти от того для главного государства. Для чего делаются завоевания, если не для усиления государственного тела? Они достояние не только еще царя, как народа, их совершившего; он старается распространить пределы земли для того, чтобы внутри его пользоваться большею безопасностью. «В истории народов найдите мне другой пример столь несправедливому действию: ни великий Петр, ни могучий Наполеон ни на что подобное бы не решились. Единым почерком пера и одной каплею чернил уничтожалось то, что сотворено было сотнями тысяч штыков и целыми реками крови. Для бедных финнов совершенно равно, кто бы ни управлял ими — южные или западные их завоеватели, — лишь бы управляемы они были правосудно. Кому же пожертвованы права, честь и выгоды государства? Горсти иноземных его врагов... Стоит только побывать в Гельсингфорсе: почти ото всех посетивших его единоземцев мог слышать я о ненавистных, дерзких взглядах, коими тамошние авторитеты встречали их в публичных местах, коль скоро узнавали, что они русские».

Русским, конечно, естественно было негодовать, так как одни из них должны были покинуть родные и насиженные гнезда.

Финляндцы, получив Выборгскую губ., начали водворять в ней свои порядки. «В один год они удалили всех русских должностных лиц, которые не могли вести делопроизводства и преподавание по-шведски». Кроме того, финляндцы предусмотрительно приняли меры к тому, чтобы не допустить русских дворян Выборгской губ. «в рыцарский дом», т. е. чтобы они не могли приписаться к финляндскому дворянству. «Надо стараться, — писал Армфельт своему другу Аминову, — отделаться от варваров и на их место получить людей с либеральными принципами». Чтобы избавиться от русского элемента в губернии, финляндцы впоследствии решили скупить все так называемые донационные земли. Переход этих пожалованных имений из русских рук в финляндские был совершен мирным и вполне легальным образом и тем не менее нельзя не пожалеть об этом, так как внешний заем для этой цели, в 17 млн. марок, был разрешен нашим правительством, которое, таким образом, само косвенно способствовало к вытеснению русских начал из края, входившего искони в состав Великого Новгорода и из той Карелии, языческие обитатели которой еще при Ярославе (1227 г.) приняли православие. До 1830 г. в Выборгской губ. считалось 8 каменных и 13 деревянных православных церквей с 30 священниками и 25,525 прихожан. Русский элемент был настолько ощутителен в Выборгской губ., что статс-секретарь Финляндии, Ребиндер, как мы видели, желал отсечь его и тем избавить свое отечество от опасности. Достаточно сказать, что владельцами донационных земель в Выборгской губ. являлись представители таких наших именитых родов, как кн. Трубецких, Воронцовых, Чернышевых, гр. Мусин-Пушкиных, Нарышкиных, кн. Барятинских, Арсеньевых, Апраксиных, кн. Долгоруких, кн. Репиных, Шуваловых, гр. Салтыковых и др. Но, тем не менее, опасения Ребиндера были напрасны. Большие надежды на дворян возлагала Императрица Екатерина II, раздавая им аренды; но эти надежды тогда также не оправдались. Она рассчитывала, что «общественная от аренд польза» скажется в умножении хлебопашества, в сохранении лесов, в осушке болот и т. п. Между тем, хозяйство в пожалованных имениях велось без всяких помыслов об «общественной пользе» и при первом же представившемся случае, наши сановники, руководимые одними экономическими соображениями, без чувства патриотизма, распродали свои земли и выселились из Выборгской губ., чтобы очистить место финнам в насаждении их культуры и не препятствовать им в деле разрусения переселенных некогда в донационные поместья русских крестьян. Так как имения продавались «по добровольному соглашению и по цене, нередко превышавшей действительную их стоимость, то едва ли русским возможно в настоящее время иметь какие-либо поводы к неудовольствию по сему вопросу», — рассуждают финляндцы. К сожалению, нельзя оценивать прошлого только с точки зрения правильно сплоченных счетов, а приходится принимать во внимание также и некоторые другие обстоятельства.

Скупка в казну донационных земель началась в шестидесятых годах и теперь совершенно окончена. С шестидесятых же годов началась у финляндцев особенно усиленная работа по слиянию сего «многострадального» края с остальной Финляндией. Производилась эта работа различно. Финская печать старательно оповещала карелов о всех благодеяниях, кои сделаны ради них финляндским правительством: для карелов строились школы, выкупались земли, учреждались должности переходящих учителей и т. п. Но так как карелы не всегда выказывали особой готовности следовать за финскими «патриотами», то та же печать укоряла их за то, что они «повернулись спиной к своим благодетелям», гонятся «за чуждой им национальностью и чуждым языком» (очевидно, русским), не сочувствуют «собственному финляндскому отечеству» и т. д. В то же время сенат постановил, чтобы в народоучительском деле господствовал принцип, по которому кроме родного языка никакие другие языки не преподавались.

В виду того, что значительная часть населения Выборгской губ. была «племени русского и греко-российской веры», некоторые предметы (как, например, история, география, статистика и русская словесность) довольно долго преподавались на русском языке в низших элементарных училищах Сердоболя, Кексгольма и Фридрихсгама; особенно же преобладало преподавание на русском языке в Выборгской гимназии. Но начиная с шестидесятых годов, все изменилось. Вместо русского языка стали господствовать шведский и немецкий; в элементарных училищах все преподавание повелось исключительно на финском языке; на том же языке православные священники преподают в передвижных приходских школах.

Чтобы слить Выборгскую губ. с остальной Финляндией, местные деятели стали пользоваться — так называемыми праздниками «пения и музыки».

На одном из подобных праздников оратор сказал: «Мы собрались сюда, чтобы почувствовать и сознать, что мы составляем один народ... Господа! хотя трудное и тяжелое время переживает Финляндия, хотя Россия и унижает нас в глазах света и силится ограбить у нас дарованные нам права, но мы этого не допустим... Друзья! Будьте уверены, что русские хотят сделать вас своими рабами, будут попирать пашу религию и не станут пускать нас в наши церкви. Поэтому, еще раз скажем: мы, финляндцы, способны, как один человек, лечь для защиты нашего дорогого отечества».

Не смотря на все старания финляндцев, карелы до сих пор еще не вполне слились со своим «отечеством», но полная их ассимиляция дело лишь времени. Хотя по происхождению они финны, но наречие их во многом разнится от наречия остальных финских племен. По костюму и типу, по обычаям и нравам, а главное по духу финские карелы близки русскому племени. Они охотно учатся русскому языку и весьма склонны слиться с нами. По-русски они называют месяцы, пользуются русскими сказками, преданиями и песнями; в их языке много русских слов (например: денгать, войну, вирсту, оружу), они, наконец, православной веры. Отличаясь от собственно финнов по образу жизни, по более живому характеру, по хозяйственному быту, карелы вовсе не симпатизируют финнам-суомалайсет и даже неохотно признают себя финнами. Карелы сохранили веру своих отцов, но православие их самое плохое. Ни русского, ни славянского языка они не понимают; молитв почти не знают, свечей не ставят, под благословение подходить не умеют, детей не причащают, иконы стали выходить у них из употребления. Книг на карельском наречии очень мало. При таких условиях не удивительно, если лютеранство и финская школа сильно на них повлияют. (Карелов всего около 35 тыс.). При всегдашней склонности карелов к русским, при сходстве их характера с характером нашего народа, карелы могли бы быть избавлены от «полного слияния» с финским отечеством, если бы среди них распространить государственный язык и поддержать православие. Но русская администрация края, со дня присоединения Финляндии к Империи, никогда не проявляла особой о них заботы, и Карелия теряется для России с каждым днем все более и очевиднее.

Приобщение карелов к финляндской культуре сопряжено, конечно, с некоторыми расходами и вообще Карелия всегда представляла беднейшую часть Великого Княжества, но тем не менее в 1811 г., с возвращением Финляндии Выборгской губ., финляндцы получили поистине царский подарок. «С тех пор, как мы уже говорили, в течении почти девяноста лет доходы этой губернии поступают не в русское, а финляндское казначейство». Подобные земельные наделы приобретались другими народами или потоками крови, или кучами золота, а счастливой Финляндии все это досталось «единым почерком пера и одной каплею чернил». Благодаря Выборгской губ., Финляндия очутилась у самых ворот столицы обширнейшей Империи, что дает краю легкую возможность к сбыту своих продуктов и к приобретению удобного заработка для своих жителей. В одном Петербурге снискивают себе пропитание около 50 тыс. финляндцев. В 1901 г. один только извоз в дачных местностях дал валового дохода 505 тыс. руб. Дачники за наем помещений уплатили местным жителям в 1901 г. — 884.800 мар., кроме прочих расходов на пользу местного населения. По паспортам на заработки в столицу Империи выходило: в 1902 г. — 1,106 чел., в 1903 — 583 чел. Перевозкой только дров по Ладожскому озеру в Петербург заняты 22 парохода и 112 судов. По словам одного ленсмана, только лентяи в Выборгской губ. бедствуют. Но кроме того, в Выборгской губ. оказались и свои немалые статьи дохода: мраморные и гранитные ломки (Пютерлакские, Рускеальские и др., доставившие материал для Александровской колонны, Исаакиевского и Казанского собора, набережной Невы, Мраморного дворца и др.; «русская Ниагара» — как назвал Иматру Ф. Ф. Вигель — привлекающая в край ежегодно тысячи путешественников, представляет собой немалую статью дохода; кроме того — Иматра является огромной даровой двигательной силой (ежесекундный проток воды в ней доходить до 850 куб. м., а работа этой воды составляет 210,000 сил), эксплуатация которой представит впредь неисчерпаемый источник богатства. Благодаря вообще обилию даровых двигателей и леса, в Выборгской губ. развилась деревообрабатывающая промышленность, преимущественно переработка елового и соснового леса в бумажную массу.

По Выборгской губ. прорыть Сайменский канал — выход к морю всей средней озерной Финляндии. Это весьма существенно, так как Финляндия живет также и морем. Железнодорожная линия от Выборга до Петербурга — первая по доходности во всей Финляндии. Питается она, конечно, столицей Империи, особенно той частью ее населения, которая летом ищет убежища на финляндских и русских дачах, расположенных вдоль сей железной дороги. Товарное движение по этой линии составляет ¹/₃ движения всех дорог края. Таким образом, одна эта линия представляет из себя нечто вроде постоянно действующего насоса, при посредстве которого финляндская казна извлекает для себя обильную прибыль. В постройке линии Петербург — Выборг — Гельсингфорс участвовала русская казна (па сумму млн. р. метал.). В 1882 г. линия перешла в исключительную собственность финляндской казны, уплатившей сполна русскую долю. Согласно постановлению от 9 дек. 1867 г., предприятие это поставлено в исключительную зависимость от финляндского правительства несмотря на то, что часть линии проходит по Петербургской губ. Строилась линия (от границы до Петербурга) на условиях, определенных вообще для частных акционерных обществ, или для лиц, принявших на себя постройку и эксплуатацию железных дорог в Империи. Положение этой железной дороги поэтому довольно своеобразно...

В борьбе с Россией, финляндцы придают Выборгской губ. особое значение. Они смотрят на нее, как на культурный аванпост против «восточного варварства». Топелиус писал: «Финляндия все более и более завоевывает это свое, раз потерянное, сильное, внешнее укрепление. Выборг же понемногу возвратил себе свое прежнее, почетное место передовой стены своего края и сильнее чем валы, обратившиеся в мусор, поднимает теперь отечественная культура свой невидимый бруствер против посторонних (т. е. русских) вторжений».

Несомненно, что финляндцы имеют основание радоваться своим успехам в деле офинивания Выборгской губ., этого древнерусского края, который когда-то принадлежал Новгородской земле. Избежал финского влияния только Сестрорецкий участок, который в 1864 г. по Царскому слову был присоединен к Петербургской губ. — Финляндцы усмотрели в этом возвращении участка нарушение своего «основного закона», упустив из вида, что вся Выборгская губ. была им дарована также по единому Царскому слову, без запросов земских чинов и без справок с основными «законами». — Когда финляндцы стали просить «компенсации», в виде предоставления им незамерзаемой бухты на севере, то даже редакция либерального «Голоса» поднялась против такого домогательства. Государь обещал Шернваль-Валлену и гр. Адлербергу присоединить часть Мурмана к Улеоборгской губ. и, потому, очень неохотно уступил настояниям гр. Лорис-Меликова и гр. Милютина, которым мы обязаны сохранением части Архангельской губернии.

За рекой Сестрой сильно сказалось наше добровольное отчуждение: везде там слышится финская речь, всюду господствуют финские порядки и кое-где, как оазисы, виднеются кресты православных церквей и один небольшой, недавно построенный, женский монастырь Линтула. Среди реликвий прошлого сохраняется еще в русских руках Выборгский замок — Шлосс, основанный в 1293 г. Перед этим Шлоссом прошла вся история восточной Финляндии. Русский орел не раз кружился над его башнями. К его укреплениям не раз «ходиша молодцы новгородские» и воины русских князей и царей. Около пяти веков выборгский великан служил передовым постом Швеции, отражая наших ратников. Но вот подошел к нему северный богатырь — Петр Великий и великан должен был преклонить голову и сдаться «на аккорды». Этим окончилась боевая служба Шлосса и зуб времени принялся за его толстые бастионы и высокие стены, намереваясь сравнять их с землей. В 1834 г. молния разрушила часть башни, в 1856 г. иллюминация окончилась свирепым пожаром. Крыша сгнила и провалилась, степы стали обрушиваться и выветриваться. В таком полуразрушенном виде он простоял многие годы, напоминая собой старого инвалида с непокрытой головой и в дырявой шинели. Наконец, заслуженного бойца призрело военное ведомство. Благодаря щедрости в Бозе почивающего Императора Александра III, умевшего всегда ценить историческую старину, замок был ремонтирован, и теперь старый служака на глазах у всех стоит бодро, держа на высоком шесте русский флаг...

Символ нашей государственности развевается еще на башне Выборга, но вокруг него наше значение совершенно ничтожное... Край почти потерян для России, потому что в культурной борьбе мы оказались слабее нашего окраинского инородца.

Приведем несколько черт из истории этой борьбы.

В конце 1869 и в начале 1870 г. возник вопрос об открытии учительской семинарии в г. Сердоболе. Святейший Синод, не встретив препятствий к осуществлению этого плана, выразил лишь желание, чтобы «все предметы были преподаваемы на русском языке, а на местных наречиях, финском и карельском, были делаемы объяснения, непонятные для учащихся на русском языке». Синод выразил даже желание принять часть расходов на свой счет; главное же содержание семинарии (по 8140 р. в год), с Высочайшего соизволения, возложено было на министерство народного просвещения. Финляндский сенат усмотрел, что наставление православных исповедников Финляндии в религии и нравственности не будет достигать цели, при преподавании учебных предметов на русском, а не на природном языке населения, именно финском, так как карельский язык есть только его наречие. Генерал-губернатор, граф Адлерберг, полагал допустить преподавание на местном языке в тех приходах, где население не знает русского языка, по крайней мере, на первое время, вменив, однако, в обязанность постепенное его введение. Министр статс-секретарь, гр. А. Армфельт, разделил мнение сената и генерал-губернатора. Узнав об этом, Синод выразил желание, чтобы в Финляндии по вопросу о языке преподавания были приняты к руководству меры, Высочайше утвержденные 26 марта 1870 г., которые предлагают, для первоначального обучения каждого племени, пользоваться его родным наречием, переходя постепенно к русскому языку. Но гр. А. Армфельт отказался даже обсуждать последствия сих мер, в применении к финляндским православным приходам, ссылаясь на отсутствие у него надлежащих данных. Напрасно Синод указывал на то, что меры, одобренные правительством (в 1870 году), были уже тщательно испытаны в инородческих местностях России и дали удовлетворительные результаты, например, в Риге, в среде эстов и латышей, которые едва ли более финляндцев знакомы с русским языком. Министерство народного просвещения заявило, что если со стороны финляндских властей не последует согласия на принятие условий закона 26 марта 1870 г., то оно сочтет себя не только в праве, но обязанным отказаться от участия в расходах на семинарию из своих сумм. Синод поставил такое же условие для выдачи своего денежного пособия.

Синод и министерство, отказав в денежной субсидии на устройство Сердобольской семинарии, тем самым предоставили финляндским властям свободу действия в указанном деле. Этого только и нужно было местным деятелям. Сердобольский миллионер Халлонблад обратился (1875 г.) с просьбой в сенат о принятии в ведение правительства основанной им народной школы, под условием преобразования ее в финскую учительскую семинарию. Школа была богато обеспечена и наличными деньгами, и имуществом, состоящим из целой деревни. Дар был принят, а в 1878 г. сейм постановил открыть в Сердоболе полную учительскую финскую семинарию.

Впоследствии при семинарии открыты были учительские курсы, для подготовления педагогического персонала в передвижные или переходящие школы. Патриотические усилия финляндцев увенчались полным успехом и теперь дело «офинивания» и «разрусения» древней Карелии — прежней земли новгородцев — идет с поразительной последовательностью. Громадное политическое значение школы в руках энергичных деятелей, почти фанатиков, не может подлежать сомнению. Пройдет еще несколько десятков лет и от русской Карелии останется только имя на страницах истории. — Из Сердобольской семинарии, как из гнезда, разлетаются народные наставники по всему Карельскому краю, которые с корнем вырывают прежние русские насаждения.

Вместо преподавания в местных народных школах на родном языке населения, т. е. карельском, обучение везде, без исключения, производится на одном финском языке. В самой семинарии карельский язык совершенно исключен из предметов преподавания. По системе, практиковавшейся до сих пор, местная администрация назначала в карельские приходы учителей, уроженцев финских приходов, не знающих карельского языка.

Семинария весьма ревностно оберегает от русских глаз все что происходит в ее стенах; но, судя по результатам ее деятельности, надо допустить, что дело воспитания в ней поставлено прочно, но никоим образом не в благоприятном для России и православия смысле. За все время ее существования (т. е. с 1884 по 1902 г.), ее курс прослушали 440 чел. и из них православных было только 19. Замечено также, что поступившие в нее русские выходили из нее до такой степени офинеными, что даже изменяли свои фамилии: Лукин превратился в Канерво, Васильев — в Лайнена, Петр Рябов — в Рокиляйнен, Утин — в Сорза. В Финляндии изменение фамилии производится очень просто: надо только объявить об этом в газете. В товарищеской среде семинаристов, кличка «rysse» (русский) признается презрительной. Учителя семинарии на все лады внушают своим воспитанникам, что русская национальность и русский язык являются для них чуждыми.

В период последней финляндской смуты, питомцы Сердобольской семинарии деятельно помогали в собирании подписей под народным адресом, переходя из избы в избу, из деревни в деревню. Из 13 призывных семинаристов к отбыванию воинской повинности явился только один. В стенах семинарии не раз устраивались торжества, носившие общий характер времени и свидетельствующие о том, что в это учебное заведение проникла политика.

В Карельских приходах 48 школ и из них только в 8 идет преподавание на русском языке, не смотря на то, что русский язык довольно близок карелу и он питает нередко большое желание выучиться государственному языку.

В общей печальной картине Карелии наблюдается еще следующее своеобразное явление. Ведомство министерства народного просвещения ведет свое дело более в русском направлении, чем епархиальное начальство. Школы, содержащиеся на средства церкви, т. е. училищного совета при синоде, пользуются услугами питомцев Сердобольской семинарии или лиц, прошедших через ее практические курсы, которые стремятся к обучению православных детей Карелии на лютеранско-финский лад. Это происходит от того, что епархиальное начальство, во времена высокопреосвященного Антония, не признавало возможным вносить в дело христианского обучения вопросы политической жизни. — С точки зрения церкви это, конечно, правильно; но на пользу государственного закрепления Карелии за Россией такая практика не послужила, ибо в школы допущены были именно лица, наиболее склонные к политике. Очевидно, произошла ошибка, приведшая к тому, чего желали избежать.

В прежнее время, когда Финляндия входила в состав Петербургской епархии, в Карелию назначались священниками чисто русские люди. Но затем, с учреждением особой епархии в Великом Княжестве, «в интересах православия» в карельских приходах русских священников стали заменять местными уроженцами финнами, прошедшими Сердобольскую семинарию. Кроме того, богослужение стали отправлять на финском языке. В пользу таких распоряжений приводилось много теоретических доводов. Но результаты получались отрицательные. В глазах многих карел богослужение этим было унижено. Бывали случаи, что они обращались к нашему духовенству с просьбой совершать богослужение на русском, а не на финском языке (напр. в Салминской церкви). Один из главных проводников русского языка и русских обычаев в среду православных карелов был там закрыт. Переводы и издания братства св. Сергия и Германа содействуют внедрению и распространению не русского, а финского языка в области религии и в результате карелы, овладевшие этим языком, охотнее стали посещать финскую кирку, где проповедь хорошо образованного и подготовленного пастора представляла для него большой интерес. Число православных убывает. В недалеком будущем, после закона о полной веротерпимости, в Карелии православие, несомненно, потеряет еще много последователей, так как соперничающие здесь представители религий далеко не одинаково подготовлены для предстоящей борьбы. Православие в Карелии уже теперь во многих местах существует только по имени.

Все эти условия и обстоятельства прежде всего оценили местные политические деятели. «Слава Богу» — писала финская учительница из Карелии известному агитатору Люлю — в этой местности даже православные учители все надежные патриоты: есть два исключения из учительниц, слуг Бобрикова, но они только учительницы «детских школ», а не народных... Нынешний епископ, видимо, из партии панславистов и послан сюда производить всемогущий дух реакции в учебных заведениях православных приходов. Если бы время позволило спокойно продолжать пашу деятельность в нашем духе, то наверное карелы поняли бы, что им счастливее жить при наших упорядоченных условиях, чем при русских порядках» (28 ноября 1900 г.).

Во время управления краем Н. И. Бобрикова все больные места русского дела в Выборгской губ. были исследованы, но не в силах одного человека было срыть гору тех порядков, которые не согласовались с «истинными пользами» Империи. Особая комиссия пересмотрела дело о Сердобольской семинарии и пришла к заключению о необходимости полного ее преобразования. Архиепископ Николай, с своей стороны, ходатайствовал об открытии особой православной учительской семинарии, в целях более твердой постановки православного школьного дела в епархии. Коснулись также вопроса о введении русского языка для учащихся всех разрядов Сердобольской семинарии (янв. 1904 г.), хлопотали об учреждении стипендий для семинаристов, подготовляющихся к преподаванию на русском языке. Делались попытки и иных преобразований в семинарии и губернии. Сенат неизменно стоял на страже местных интересов, почему переписка множилась и достичь каких-либо положительных результатов было нелегко. Первый русский губернатор Карельского края, Н. А. Мясоедов, работал энергично и последовательно, и едва не поплатился жизнью за то, что служил русским государственным началам. Высланный агитаторами убийца изранил его несколькими выстрелами...

IX. Министр статс-секретарь B. К. Плеве

Н. И. Бобриков при вступлении в должность начальника края, получив право присутствовать при всеподданнейших докладах Финляндского министра статс-секретаря, усматривал в этом достаточное обеспечение русских интересов. Но обстоятельства скоро показали, что он ошибся. Во время его отсутствия из Петербурга, финляндский статс-секретарь продолжал прежнюю политику. Мера терпения Николая Ивановича переполнилась, когда он узнал, что министр-статс-секретарь, несмотря на организованную оппозицию чрезвычайного сейма русским правительственным мероприятиям, стал хлопотать о выражении земским чинам признательности за исполненные труды, и, когда тот же министр, зная о существовании запрещения делать ссылки на Форму Правления 1772 г., тем не менее, пропустил новое законоположение с указанием на этот закон. После таких резких примеров генерал-губернатор убедился, что министр статс-секретарь «из финляндских уроженцев» всегда останется «краеугольным камнем» «государственного» строя Финляндии и тормозом объединительных мер, почему стал ходатайствовать о замещении должности докладчика лицом с более широким мировоззрением, а не смотрящим на все исключительно с узкой точки зрения одних только финляндских губерний.

В августе 1899 г. состоялось назначение государственного секретаря Вячеслава Константиновича фон Плеве министром статс-секретарем Великого Княжества Финляндского. Сообщая ему о соизволении Государя Императора на его новое назначение, Николай Иванович горячо поздравил его и высказал «твердую уверенность, что совместные труды наши сослужат русскому делу верную службу». Назначение B. К. Плеве дружно приветствовалось русской печатью, так как со времени Сперанского этот пост постоянно замещался финляндцами. Теперь вновь назначили русского сановника и этому обстоятельству нельзя было не придавать серьезного значения в финляндской объединительной политике.

Учреждение, во главе которого встал B. К. Плеве, возникло 18 октября 1809 г., и называлось первоначально комиссией по финляндским делам. — «Журналы рассуждений» этой комиссии докладывал Государю тайный советник, статс-секретарь M. М. Сперанский. Вскоре Сперанский поднял вопрос о преобразовании комиссии, предлагая ввести в нее особого «чиновника высшего разряда под именем статс-секретаря», на обязанности которого должна была находиться переписка с генерал-губернатором и надзор за общим течением дел, кои он представлял на Высочайшее разрешение, «а паче всего» он обязывался «знать людей, содержать между ними и правительством нужную связь». В преобразованную комиссию Сперанский хотел ввести «двух чиновников финляндских и двух здешних», т. е. русских. Но в дело вмешался тогда граф Густав Армфельт и, пользуясь своим положением, переделал проект Сперанского на свой лад. Без особой комиссии дела Финляндии, предполагал граф, всегда будут обсуждаться совместно с делами других русских провинций. В комиссию он ввел «финскую молодежь». Проектом графа Армфельта, как признается финляндский историк Эдвард Берг, «снесена с дороги, основанная в 1809 г., финляндская комиссия, большинство членов которой были русские». В 1826 г. комиссия была упразднена: ее заменил статс-секретари-ат. Подобными реформами финляндцы стремились к тому, чтобы их докладчик статс-секретарь во всякое данное время был «сильнее» генерал-губернатора и мог парализовать его русское влияние. В те периоды, когда борьба статс-секретариата с генерал-губернаторской властью становилась затруднительной, к статс-секретариату, в виде резервного депо, присоединили особый финляндский комитет. Последний комитет закрыт в мае 1891 г. С 1834 г. финляндские статс-секретари стали именоваться «министрами статс-секретарями». По объяснению финляндского историка Роберта Кастрена. этот «импонирующий титул» явился также вследствие желания Ребиндера поднять значение финляндского представителя в Петербурге.

С течением времени из статс-секретариата, вместо звена, связующего Финляндию с Россией, создался наиболее влиятельный разобщитель этой окраины от остальной Империи. Нет сомнения, что именно статс-секретариату мы обязаны в значительной мере тем, что Финляндия совершенно обособилась и что для нее утверждены были такие законоположения, которые не могут быть признаны соответствующими ее политическому положению и общегосударственным интересам России, как например, устав о воинской повинности 1878 г., уголовное уложение в ее первоначальной редакции и др.

Насколько министры статс-секретари из финляндских уроженцев содействовали обособлению Великого Княжества, настолько же потом, с назначением В. К. Плеве, надеялись, что он будет способствовать его государственному объединению. Все поняли, что русский деятель во главе статс-секретариата внимательнее станет уравновешивать часто сталкивающиеся местные и общеимперские интересы. На В. К. Плеве возлагали тем большие надежды, что он обладал большим государственным опытом, обширной юридической подготовкой и твердым характером. Финляндцы, напротив, остались недовольны его назначением и находили его противоречащим «основным законам» края. Лично к В. К. Плеве местная печать отнеслась неприязненно и даже неприлично.

После назначения министром статс-секретарем Вячеслава Константиновича, генерал-губернатор — этот ответственный за состояние края начальник — получил широкую возможность всесторонне выяснять текущие дела Финляндии. «Переживаю тяжелое время, но чувствую себя хорошо, благодаря Высочайшему доверию и твердости сознания, что дело творю по убеждению и совести. Местные заправилы уповают на непрочность современной системы и ожидают с уверенностью нового курса. Благодарение Богу, что у престола нет статс-секретаря финна... Надо быть в моей современной роли, чтобы понять и оценить по достоинству замену в указанном случае финна русским».

Благодаря новому назначению, произошла более благоприятная для русского дела группировка тех сил, которые находились в постоянной борьбе между собою. Вследствие удачного для финляндцев распределения этих сил они пользовались постоянным успехом. Н. И. Бобрикову удалось разомкнуть то кольцо финляндских учреждений, которым охвачена была со всех сторон русская власть. Финляндцы оцепили значение нового дипломатического хода генерал-губернатора и, конечно, не простили ему умного и предусмотрительного шага. Нет также сомнения в том, что В. К. Плеве очень много содействовал проведению главных объединительных реформ и распутыванию гордиевых узлов, «затянутых финляндскими интригами». Каждый новый проект подвергался им подробной критике и улучшению. Некоторые новые положения, как, например, инструкция генерал-губернатору, и целый ряд административных мероприятий, были выработаны под его непосредственным наблюдением и в совещаниях, под его председательством.

Нерасположение финляндцев к В. К. Плеве оставалось чрезвычайно интенсивным все время нахождения его у власти и выражалось часто в иностранной и подпольной печати. Когда же состоялось его назначение на пост министра внутренних дел Империи, то в стокгольмской газете «Aftonbladet» появилась из Парижа частная телеграмма следующего содержания: «Газете «Liberté» телеграфируют из С.-Петербурга, что министр внутренних дел фон Плеве получил от комитета революционеров письмо, в котором его уведомляют, что он приговорен к смерти».

Между тем к финляндским своим обязанностям он приступил с лучшими чувствами и намерениями, желая добра и преуспеяния тому краю, дела которого он докладывал Монарху. Стоя на общегосударственной точке зрения, он вместе с тем старательно охранял истинные интересы финляндцев. Одной из первых его забот было успокоить финляндское общество. Во время пребывания министра статс-секретаря B. К. Плеве в Гельсингфорсе, вице-председатель Финляндского сената К. Тудер, желая дать ему возможность ближе познакомиться с членами сената, пригласил его на завтрак, на котором Вячеслав Константинович, отвечая на тост хозяина, сказал между прочим: «Я был бы счастлив доложить Его Императорскому Величеству, что правительственные предначертания последнего времени не встречали в стране противодействия. Мне равным образом было бы отрадно удостоверить, что в населении ясно сознание того, насколько Государеву сердцу, среди Царственных забот о соразмерном удовлетворении всех вверенных Ему Провидением интересов, близко и дорого благо Финляндии... В заключение выражу пожелание, чтобы как вчерашнее ненастье, не оправдываемое временем года, сменилось солнечной погодой, так и в общественном настроении, взамен тревожных опасений, не оправдываемых достаточными причинами, водворилось разумное доверие к будущему».

На финляндский вопрос у B. К. Плеве было весьма цельное и определенное воззрение. Он имел случай высказать его неоднократно и в частных беседах, и во всеподданнейших докладах. «...Ни законодательного, ни административного самоуправления уничтожить не предполагается и денационализации в виду не имеется, — писал 8 сентября 1899 г. Вячеслав Константинович Плеве одному из своих сотрудников. Желательно лишь, чтобы автономия не исключала начала нашего государственного права, согласно коему Финляндия есть область государства, управляемого властью самодержавной. Что же касается культуры, то конечно желательно ее дальнейшее развитие, лишь бы она не поддерживала антагонизма по отношению к нам Финляндии»... Корреспонденту берлинской газеты «Die Post» B. K. Плеве сказал 10 февр. 1904 г.: «Громадное большинство среди финляндского населения отличается полной лояльностью и только самая незначительная его часть стремится к достижению сознательно поставленной себе цели отделения Финляндии от России. «Ни одно правительство, ни одно государство в мире не потерпит ничего подобного. Россия отнюдь не задается целью насильственной русификации Финляндии. Пока мое слово будет иметь хоть какой-либо вес — финны, безусловно, сохранят свой язык и свои национальные учреждения».

Наиболее полно и обстоятельно ему пришлось высказаться в ответе английскому публицисту Т. Стаду на его открытое письмо. Из этого письма, В. К. Плеве, появившегося в журнале «Review of Review» от 15 августа 1903 г., извлечем наиболее существенные положения, не повторяя уже приведенного нами (на стр. 103) отрывка.

«Враждебное к нам из-за финляндских дел настроение общественного мнения на Западе крайне прискорбно, но позволительно думать, что под влиянием большей осведомленности о делах Финляндии оно утратит теперешнюю остроту. К тому же мы привыкли, что Запад, приветствуя прогрессивное развитие России по готовым примерам пройденного им пути, не всегда одинаково дружелюбно относится к росту политического и культурного самосознания России и к совершенствующемуся в ней самобытному историческому процессу концентрации сил, для исполнения мирного ее призвания в судьбах человечества.

Отношение к России финляндского населения вовсе не так дурно, как это кажется при чтении статей, появляющихся в иностранной прессе и вышедших из-под пера враждебных нам публицистов. К чести лучшей части финляндского населения, следует указать на то, что для него очевидно, какого благосостояния, в течение минувшего столетия, достигла Финляндия под сенью Русской Державы: в Княжестве известно, что именно благодаря Русской власти возродилась к жизни финская народность, систематически подавляемая во времена шведского владычества. Благоразумные финляндцы сознают, что и в настоящее время местный уклад Финляндии остается незыблемым, что законы, обеспечивающие провинциальную автономию Финляндии, сохраняются, и что по-прежнему действуют учреждения, самостоятельно удовлетворяющие ее культурные и экономические нужды.

Некоторые принятые меры, «несомненно, отличаются суровостью, по таковы требования утилитарной политики. Впрочем, в общем итоге эти суровые меры выразились до сих пор в высылке из края 26 финляндцев и в удалении со службы, без пенсии, нескольких чиновников. Едва ли, однако, возможно было оставлять далее на государственной службе должностных лиц, не повинующихся своему начальству. Нельзя было также относиться равнодушно к существованию заговора, втягивавшего в борьбу с правительством спокойное и законопослушное население, и притом в то время, когда благоразумные люди в Княжестве стояли на стороне законной власти, вызывая против себя гонение со стороны тайных руководителей агитационного движения. Представители мнения о необходимости держаться примирительной политики с Россией подвергались насилию нравственному и подчас физическому; против них, в целях их дискредитировать, не стыдились вчинять скандальные процессы.

Едва ли кому известно на Западе, что история сбора подписей на массовый адрес-протест, посланный в Петербург весной 1899 года, имела своих мучеников из числа лиц, отказавшихся дать свою подпись под адрес. Есть лица, которые за такое мужество подверглись материальному разорению и нравственному ошельмованию, были посажены в тюрьму по обвинению в вымышленном поступке (дело учителя К. из местечка Сейняйоки). Агитаторы задавались целью заразить своею нетерпимостью и ненавистью к русским людям и низшие слои населения, но не имели в этом успеха. Всю западную печать обошла история с русскими коробейниками (сельскими странствующими торговцами), которых старались приравнять к диким зверям, за поимку коих, выдаются в Финляндии награды. В течение одного 1899 года около 2.000 этих людей было выслано из Финляндии и лишилось привычного заработка.

«После таких объяснений, я на ваш совет положить конец нынешней русской политики в Финляндии, которую вам угодно называть политикой генерала Бобрикова, — отвечу следующее. Неправильно связывать с теперешним курсом русской политики в Финляндии одно только имя нынешнего Финляндского генерал-губернатора, ибо с ним, в основной задаче его деятельности, вполне солидарны все причастные к делу финляндского управления советники и слуги Его Императорского Величества, твердо убежденные, что меры, принятые ныне в Финляндии, вызваны насущной необходимостью для Русского государства. По существу же вопроса, повторяю, что в делах правления следует различать временные явления от постоянных. Случайные проявления в политике, вызванные открытым мятежом против власти в Финляндии, несомненно, уступят место прежнему благоволению Монарха, лишь только в Великом Княжестве окончательно установится спокойное течение общественной жизни. Тогда все ограничительные меры будут, конечно, отменены. Но осуществление основной задачи, постановленной себе Русским Правительством в пределах Княжества, то есть работа по утверждению в стране общегосударственного принципа, должна продолжаться, и лучше всего, если она будет вестись при доверчивом совместном с нами труде местных деятелей под Верховным руководством Того, Кому Божественным Промыслом вверены судьбы России и Финляндии.

«Мы имеем право надеяться на возможность такого совместного труда, так как уже теперь отправление всех функций государственной власти происходит беспрепятственно при деятельном участии коренных финляндцев. Благоразумные элементы в местном населении, т. е. громадное его большинство, уже успокоились и стали доверчиво относиться к власти, в последний призыв к отбыванию воинской повинности явилось около 70% общего числа призывных, т. е. немногим менее обычного процента лиц, являвшихся в прежнее время к отбыванию воинской повинности в Финляндии. Наконец, в брошюрах, расходящихся по Финляндии, уже раздаются авторитетные голоса, заявляющие: «финскому народу надо признать, что интересы и требования его восточного соседа справедливы».

Имеются еще отрывочные сведения о том, как B. К. Плеве, в частности, смотрел на некоторые очередные вопросы, выдвинутые брожением последних лет. «Плеве находил необходимым замещение губернаторов русскими», «хотя бы не знающими местных языков. С местными уроженцами после последней истории, сказал он, едва ли можно сварить кашу»; иначе говоря, Плеве, «кажется, вполне разочаровался в шведских должностных лицах, покорных до назначения и несдержанных на службе». B. К. Плеве категорически присоединился к мнению Н. И. Бобрикова о том, что сейму не следует давать никаких сведений по распоряжениям о печати. «Законное основание для обращения к вам запроса весьма спорно, — писал он, — так как, конечно, генерал-губернатор не может быть отнесен к числу должностных лиц, упоминаемых в ст. 40 сеймового устава». Сейм, по мнению B. К. Плеве, вышел из круга своего ведения и ставил русскую власть в положение подследственное. Известно также, что Вячеслав Константинович Плеве держался мнения о необходимости упразднения гвардейского батальона и об издании русской официальной газеты при сенате.

«По поводу превращения «Финляндской газеты» в орган официальный, мое мнение вам известно. Я эту газету не представляю себе иначе, как официальною. Такой ее характер в будущем предрешает, на мой взгляд, ее отношения к сенату. Официальная газета должна издаваться при сенате, как его ведомости, и на том языке, на котором ведется делопроизводство сената, причем редактор ее должен находиться в ближайшем подчинении Председателя сената, т. е. Генерал-Губернатора»... Больший интерес представляет воззрение B. К. Плеве на домогательства сената по вопросу о манифесте. «Говоря о льготах для успокоения общественного мнения, некоторые сенаторы тянут свою излюбленную песню о необходимости пересмотреть манифест 3-го февраля 1899 года и о соответственных оповещениях об этом в рескрипте. Эта мысль, конечно, вздорная; единственный шаг, который можно сделать не для отмены, а для уяснения манифеста 3-го февраля, мог бы заключаться в указании при пересмотре сеймового устава более определительных признаков для определения предметов местного законодательства или демаркационной линии, отделяющей местное законодательство от имперского. В таком смысле я и высказывался Энебергу и Йонсону. Вообще шведоманская агитация сделала несколько полезных для ее дела ходов и их надлежало бы парировать».

Поддерживавшие среди финляндцев движение против манифеста 3-го февраля лелеяли сперва надежду на полную его отмену; но после мнение их изменилось и в конце года убедились, что их ожиданиям не суждено осуществиться. «На днях был у меня (назван видный финляндец). Из весьма интересного разговора с ним, — сообщал B. К. Плеве генерал-губернатору, — я особенно заметил его фразу о том, что он и его единомышленники считают манифест 3-го февраля таким актом, который взят назад не будет» (30 ноября 1899 г.).

Вверенное ему дело B. К. Плеве развивал широко и ставил дальновидно. Прежде всего понадобились люди и он привлекал их как из русской, так и из финляндской среды. От русских он требовал знание законов края и местных языков, доставляя возможность молодым людям изучить их. Статс-секретариат был при нем обновлен и расширен. В состав его было введено несколько новых молодых чиновников, из которых Э. А. Эрштрем — вскоре сделался товарищем министра статс-секретаря. — Для привлечения финляндцев, при статс-секретариат открыты были особые вакансии, кои остались, однако, не занятыми, в виду того, что край охвачен был идеей пассивного сопротивления всем русским мероприятиям, без различие их значения. По поводу сего бойкота, одна местная газета укорила фанатически настроенных сограждан, заявив: «следует ли нам с гордостью и слепой безрассудной отвагой отказываться от всех возможных случаев примирения?.. Право, было бы хорошо, если бы финляндским чиновникам представилась возможность не только ближе ознакомиться с политическими течениями в России и в правительственных ее кругах, но также давать сведения о финляндских условиях жизни там, где более основательное знание их могло бы в настоящее время приносить пользу нашему краю. Мы должны признаться в том, что у нас вообще слишком мало знают быть и направление мыслей в России. Ныне, во всяком случае, отсутствие нужных знаний в этой области неудобно... Здесь неуместны игра в самостоятельность или умышленная оппозиция. По нашему мнению, Благо отечества требовало бы, чтобы поехали именно честные люди».

Из полезных и хорошо задуманных нововведений В. К. Плеве необходимо отметить издание сборника «Финляндия. Обзор периодической печати». Обзоры эти составлялись при статс-секретариате очень старательно по большому количеству финляндских, иностранных и русских брошюр и газет. Для характеристики смутной эпохи Финляндии они являются прекрасным материалом потому, что редакция сумела сохранить полную объективность. Если бы в книжках «Обзора» не отсутствовали некоторые отделы (например, церковный и др.), то они являлись бы почти законченными очерками одного из интереснейших периодов финляндской истории. К сожалению, эти «Обзоры» не пускались в широкое обращение, тогда как они способны были пролить обильный свет на события в Финляндии, которыми тогда интересовалась русская публика. От финляндцев это издание не скрывалось, «чтобы, — как писал министр статс-секретарь, — они знали, что все ими публикуемое в газетах, известно Государю и, во 2-х, чтобы наша программа и наши требования были ясно формулируемы для тех, кто хочет быть лояльным, т. е. подчиняться нашей государственности».

Из других полезных нововведений B. К. Плеве следует указать комиссию по систематизации финляндских законов. В апреле 1899 г. Его Величеству благоугодно было повелеть статс-секретарю B. К. Плеве войти в соображение вопроса о делах Особого Совещания д. т. с. Бунге, насколько возбужденные сим совещанием вопросы не были разрешены Основными Положениями 3-го февраля 1899 года о составлении законов, издаваемых для Империи с включением Великого Княжества Финляндского. Во исполнение сего В. К. Плеве представил следующее заключение.

Означенное Особое Совещание посвятило свои труды исключительно обсуждению вопроса о порядке издания общегосударственных законов, дальнейшая же разработка внесенных в Совещание проектов и предположений признана была требующею отдельных подготовительных работ. Соответственно сему была учреждена 24 мая 1893 года, особая комиссия, под председательством т. с. Неклюдова. Сии подготовительные работы, лишь в общих чертах намеченные во всеподданнейшем докладе председателя Совещания, однако не были начаты и особая комиссия к занятиям не приступала. Надо полагать, что такое замедление было вызвано тем обстоятельством, что самое направление трудов особой комиссии не могло быть определено в точности, за отсутствием указаний о том, что именно, сверх правил сеймового устава 1869 года, названных основным законом в самом уставе, должно считаться основными или коренными законами Финляндии. Все соображения по сему вопросу, во множестве высказываемые в финляндской литературе и в заявлениях ведомств, не привели к сколько-нибудь определенному выводу. Действительное разрешение возникших по этому поводу недоразумений может воспоследовать лишь в будущем, как результат не только кодификационной, но и законодательной деятельности, направленной по тому пути, который установлен Основными Положениями 3 февраля 1899 года.

В виду вышеизложенного, восстановление состава и занятии особой комиссии с прежнею задачею не могли бы привести к каким-либо выводам практического свойства. Между тем, то благотворное направление законодательной деятельности, которое указано Основными Положениями 3 февраля, должно было вызвать в законодательных учреждениях насущную потребность постоянного обращения с актами финляндских законоположений и выяснения их отношений к законодательству Империи. Потребность эту В. К. Плеве находил наиболее целесообразным удовлетворить образованием при Государственной Канцелярии временной комиссии, с целью составления справок, сведений и соображений по финляндским законам, необходимых для производства дел, вносимых на уважение Государственного Совета.

Финляндский генерал-губернатор также признал образование подобной комиссии своевременной и необходимой. На учреждение комиссии последовало Высочайшее соизволение и во главе ее был поставлен статс-секретарь Государственного Совета, а ныне сенатор, профессор Н. Д. Сергеевский.

Комиссия по систематизации финляндских законов в короткое время, не смотря на свой ограниченный состав, успела напечатать более двадцати полезных изданий. В числе их находятся такие справочные книги, кои потребовали многолетнего труда и долгих разысканий. В предисловии к обширному труду «Собрание постановлений финляндских», комиссия заявила: «Русский текст финляндских узаконений вообще труднодоступен для русских юристов, проживающих вне Финляндии; что же касается до узаконений за время от 1808 по 1859 г., то они давно уже представляют собой величайшую библиографическую редкость. Сверх того, многие узаконения в русском тексте вовсе печатаемы не были». «Собрание постановлений финляндских» обнимет собой весь законодательный материал этой окраины. В нем будут воспроизведены все узаконения в русском тексте. Таким образом, мы впервые получим многочисленные законоположения, которые оставались совершенно неизвестными до сих пор юристам, не знакомым с местными языками края. Нечего и говорить, что такое издание крайне необходимо, как в интересах порядка управления, так и в видах научной разработки местного финляндского права. Русские тексты тех постановлений, кои до сих пор не были напечатаны, извлекаются для «Собрания» из архивов и дел местных учреждений.

Кроме того, на комиссию были возложены разные работы по очередным законодательным вопросам.

С должностью министра статс-секретаря B. К. Плеве соединял обязанности канцлера Гельсингфорсского университета. По отношению к этому высшему учебному заведению края он никаких серьезных нововведений не предпринял и даже во время общей смуты, в которой университету принадлежала весьма заметная роль, ничего существенного не сделал, чтобы уменьшить его вмешательства в политическую жизнь края. Свобода университетского преподавания была строго охранена.

В университетской сфере B. К. Плеве пользовался поэтому известным расположением, сказавшимся, между прочим, в том, что когда прошел слух об оставлении им поста министра статс-секретаря, депутация от университета просила его не слагать с себя звания канцлера. B. К. Плеве, конечно, трудно нести было ответственность за правильное течение академической жизни и за дисциплину, так как с профессорской средой не соприкасался, а дисциплинировать за глаза являлось делом мудреным.

В конце 1902 г. B. К. Плеве, обремененный делами по обширному министерству внутренних дел, задумал сложить с себя обязанности по статс-секретариату. «Я долго думал о возможных ваших заместителях, — отвечал ему Николай Иванович на запрос о кандидате (17 июня 1902 г.) — и пришел к заключению, что вы незаменимы». Это не были слова. Если бы он желал расстаться с ним, случай представился, но достоверно известно, что Н. И. Бобриков просил Государя Императора в Ливадии не лишать его сотрудничества B. К. Плеве. В ноябре B. К. Плеве вернулся из Ялты и сообщил генерал-губернатору: «Государю Императору угодно было повелеть еще в течение некоторого времени остаться министром статс-секретарем Финляндии».

Взаимные отношения Н. И. Бобрикова и B. К. Плеве, очень занимавшие общество при их жизни, не перестали интересовать его и после их смерти. Все понимали, что в зависимости от этих отношений находилась устойчивость направления русской политики в Великом Княжестве в практическом ее применении. Значительная частная переписка этих двух замечательных государственных деятелей удостоверяет, что отношения эти были вполне нормальные и потому русский «курс» на окраине проводился твердо.

Как люди умные и уравновешенные они «в прямой пользе дела», конечно, лучше других понимали, что их разногласием воспользуются финляндцы. Чтобы избежать лишнего повода к недоразумениям, они решили не допускать между собой непрошенных посредников из финляндцев, на каковые роли имелись постоянные охотники.

Поводов для обмена мыслей было много. В крае зрели дела одно серьезнее другого, почему Н. И. Бобрикову часто приходилось выдвигать новые проекты.

«...Мои заявления, — писал он, — исходят из самого течения жизни. Пропускать сами собой созревающие поводы к изменению местного законодательства, в смысле русских интересов или более правильного достижения правды, считал бы для себя недостойным... Русских интересов продавать я не могу и не хочу, считая для себя это бесчестным. Результатом моей политики должно быть неизбежное накопление вопросов, с которыми по необходимости приходится мне делиться с вами, и я благодарю Бога, что нашел в вас опытного руководителя. Усердно прошу не претендовать на меня за обилие дел и причиняемое тем вам беспокойство. Если решения не будут быстро созревать, я ведь на то сетовать не буду. Благоволите мои заявления вводить в очередь и систему. Могу легко впадать и в погрешности, за которые, пожалуйста, меня не вините; за наставления и указания буду всегда чрезвычайно благодарен, в особенности, если вы сохраните ту деликатность в форме, какой до сих пор отличались наши взаимные сношения. Здесь следят за нашими отношениями и, конечно, враги России были бы счастливы появлению даже каких-либо намеков на несогласие во взглядах. Со своей стороны сделаю все возможное к дальнейшему упрочению вашего ко мне доверия» (16 ноября, 1899 г.). «Простите, если я иногда повторяюсь, — говорит он в другом письме, — но финляндская рана меня глубоко пронизала» (13 февраля 1900 г.).

Для обоих дело стояло впереди личных интересов и потому Николай Иванович, устраняя вопрос честолюбия, часто обращался к Вячеславу Константиновичу за советом и с просьбой, которые были столь естественны при взаимном отношении их должностей.

«Был бы вам искренно признателен, если бы вы когда-нибудь лично побеседовали с этим кандидатом и сами затем высказали: можно ли доверить ему губернаторский пост?» (6 ноября 1899 г.). «Прошу усерднейше откровенно мне сказать, — писал Николай Иванович, — верно ли я смотрю на данный вопрос или ошибаюсь?» (15 марта.1900 г.). «Отнеситесь ко мне построже»...

... «Я последую вашему совету» (21 марта 1900 г.). «Подскажите мне более осторожное и беспристрастное решение вопроса»... (19 апреля 1900 г.). «Убедительнейше прошу прочитать прилагаемый проект и, ради пользы дела, подвергнуть его строгой критике». (9 мая 1900 г.). «За строгую критику моих заключений претендовать не буду и доверяюсь вашему опыту» (7 октября 1900 г.).

Вот отражение человека, всецело отдавшегося государственному делу и отодвинувшего личные чувства. Он ищет правильного решения вопроса и беседует с тем, кто мог и должен был ему содействовать. И B. К. Плеве на все отзывался своим опытом и юридической оценкой возникшего вопроса. В свою очередь Вячеслав Константинович искал случая обменяться мнением с Н. И. Бобриковым и получить его заключение по возникшим у него по статс-секретариату предположениям. «Жду с большим интересом возможности переговорить с вами по вопросам, нам по Финляндии общим, так как после вашего последнего отъезда редко удавалось обмениваться мнениями в письмах»... (9 июля 1902 г.). «Предварительно доклада окончательного, я желал бы получить ваше разрешение... я приспособлю ваши пожелания к закону по правилам законодательной техники» (6-го ноября 1899 г.). Плеве настолько внимательно следил за тем, что делалось и писалось в Финляндии, что свои советы соображал с местными взглядами». «Порадовался за вас, — писал он (15 ноября 1899 г.) генерал-губернатору, — что вы отделались от К. — Его преемника финляндцы очень бранят, поэтому полагаю, что в нем вы найдете лучшего исполнителя».

Деловые отношения обоих русских сановников, стоявших во главе финляндских дел, проникнуты были взаимным уважением и доверием. «...Я вам благодарен за откровенность, — отвечал В. К. Плеве, — так как только при таком образе действий мы в состоянии будем всегда идти рука об руку» (30 января 1900 г.).

Существовала еще одна специальная и серьезная причина частых письменных сношений генерал-губернатора с министром статс-секретарем. «Финляндские юристы отличаются односторонностью и стремлением к крючкотворству, — заявлял Н. И. Бобриков, — вследствие чего необходимо противопоставлять им особую осторожность и тщательную предусмотрительность. Вот почему я радуюсь, что вы подвергаете мои ходатайства строгой критике, за которую приношу мою глубочайшую признательность. Уверен, что и впредь так будет. Хлопочу исключительно о пользе дела и в этом случае поступаюсь самолюбием» (16 ноября 1899 г.). «С финнами система осторожности более чем необходима» (27 января 1900 г.). Того же мнения был и B. К. Плеве, почему он не раз подвергал очередной вопрос «предварительному рассмотрению русских юристов» (6 ноября 1899 г.). «Вопрос не лежал у меня без рассмотрения, а был соображен сведущими юристами» (3 ноября 1899 г.). О финляндском суде он был невысокого мнения. Но, видно, особенно его поражала казуистика агитаторов, утверждавших, что каждый финляндец может не исполнять закона, раз только он, по его личному мнению, издан неправильно. «Не было примера, — писал Плеве, — чтобы полицейские начальства или общественные управления были привлекаемы к пояснению Высочайших актов не в отдельных случаях встретившихся затруднений в применении Монаршей Воли, а в отношении общего ее смысла» (3 ноября 1899 г.).

Н. И. Бобриков, постоянно находясь в Гельсингфорсе, конечно, острее чувствовал на себе взоры финляндцев и это обстоятельство также отразилось в его письмах. «Прошу вообще поддержки в моих ходатайствах, которые зря не делаю, и отказы в которых могут дискредитировать мое положение, без того незавидное» (16 октября 1899 г.). «Если мои официальные заявления представлялись бы вам неправильными, то просил бы исполнение по ним откладывать до личного свидания, имея в виду, что мы должны быть во всем единодушны» (13 ноября 1899 г.). «Всякое отклонение моего ходатайства может только радовать статс-секретариат, который всем неприятным мне быстро делится с Гельсингфорсом» (24 января 1900 г.). B. К. Плеве вполне понимал обстановку и входил в положение генерал-губернатора, почему и сообщал ему: «Не желая, однако, входить с вами в какую-либо переписку, из которой финляндские чиновники могли бы заключить о различии наших взглядов, хотя бы и относительно второстепенных вопросов управления, я думаю обобщить весь вопрос о ваших полномочиях по делам печати и в непродолжительном времени сделать генерал-губернаторскую власть сильной в борьбе с печатью из-за государственных интересов» (20 октября 1899 г.).

Так как они стремились к одной общей цели, то Н. И. Бобриков «держал в курсе дела» B. К. Плеве по таким его сторонам, которые не сразу могли ему открыться. «Считаю долгом передать вам извлечение из газет, указывающее на существование в статс-секретариате вредных мышей» (19 ноября.1899 г.). Значительно позже Н. И. Бобриков писал: «Заслуживает особого внимания то весьма важное обстоятельство, что все последние распоряжения были известны крамольникам ранее их обнародования, чему имею неопровержимые доказательства» (17 апреля 1903 г.).

Со своей стороны B. К. Плеве просил Н. И. Бобрикова высылать ему статьи, «подвергшиеся взысканиям», так как мои шведы склонны скрывать от меня наиболее злостные статьи» (12 марта 1900 г.) и делился с генерал-губернатором теми сведениями, которые считал для него полезными. Так, из Москвы он сообщил: «Впечатление от финляндских распоряжений, действительно, в большинстве отрицательное, по в сердцевине московского общества и охранительной печати бодрое и хорошее» (7 апреля 1903 г.). «Прилагаю разные документы, прочтение которых может представить некоторый интерес», — отозвался Н. И. Бобриков (1 апр. 1900 г.). И в таком виде продолжался обмен мнений и услуг, со дня назначения B. К. Плеве министром статс-секретарем до кончины Н. Й. Бобрикова.

При таких только условиях возможна была успешная совместная работа генерал-губернатора и министра статс-секретаря. По закону взаимные отношения их нельзя считать удачно поставленными. Один управляет краем, а другой докладывает Верховной власти дела этого края. Один отвечает за край, другой, пользуясь своим положением, неизбежно соблазняется направлять политику этого края, не неся никакой ответственности за последствия своего вмешательства. По табели о рангах министр статс-секретарь поставлен ниже генерал-губернатора и в тоже время его положение, как докладчика, делает его как бы контролером начальника края. Создано такое положение двух крупных властей, при котором легко могут возникать столкновения или же одна власть обыкновенно подпадает влиянию другой. Держать их в равновесии и поставить их так, чтобы каждая из них функционировала вполне самостоятельно чрезвычайно трудно. Нам представляется, что Н. И. Бобриков и B. К. Плеве достигли сих редких условий.

Н. И. Бобриков дорожил мнением B. К. Плеве, но это не значит, что он поступался своими коренными убеждениями и находился под его влиянием. Одна часть западной печати почему-то изображала Н. И. Бобрикова послушным орудием B. К. Плеве. Это большое недоразумение. Оба, обладая сильным и независимым характером, а также определенным образом мыслей, оставались самостоятельными и стремились только к согласному действию в финляндском вопросе, для чего часто и подолгу совещались и много переписывались. Как люди умные, они понимали, что не всегда и не во всем возможно единомыслие. «Мне трудно, — писал, например, Н И. Бобриков, — прийти к полному во всем с вами соглашению, что, я уверен, вы не поставите мне в вину» (29 июля 1903 г.). Когда же тот или другой оставались при разных мнениях, то с ними отправлялись во дворец и каждый излагал Государю открыто свои думы и чувства. Из дневника И. И. Бобрикова видно, что во время совместных всеподданнейших докладов его мнения не раз расходились с воззрениями министра статс-секретаря и в подобных случаях Николай Иванович проявлял особенное упорство и настойчивость.

Н. И. Бобриков охотно советовался с В. К. Плеве и, судя по некоторым письмам, представляется гибким и податливым, но на деле он никогда не поступался своими основными убеждениями и, отстаивая их, готов был пожертвовать своей должностью. Не уступал он в подобных случаях ни финляндской, ни русской стороне. Двух способов действия у него не было. «Чувствую, что статс-секретариат надуется, — читаем в его письме, — но лучше объявить ему войну, чем сдаться на капитуляцию в таком важном вопросе, как манифест 3 февраля» (1 августа 1903 г.). Не сдался он статс-секретариату и по вопросу о возобновлении финляндского комитета... «Придется и по этому вопросу вступить в бой», — говорится в том же письме (1 августа 1903 г.). «В политике я, конечно, лично не сдам, но, пожалуй, придется уступить пост другому» (16 декабря 1902 г.).

Когда в Финляндии обозначилось брожение умов, то в статс-секретариате также обдумывались мероприятия для успокоения края. Из писем В. К. Плеве видно, что он был «непоколебим относительно сделанного уже в Финляндии, но желал достигнуть успокоения и очень рекомендовал мягкий образ действий, устраняющий раздражение отдельных лиц, хотя и не исключающий твердости и даже полезной суровости, если последнею можно достигнуть также успокоения» (18-31 марта 1902 г.). Наряду с неуклонным проведением в жизнь новых начал управления, — возвещенных Высочайшими Манифестами 3-го февраля 1899 г., об общеимперском законодательстве, 7 июля 1900 г., о введении русского языка в присутственные места Великого Княжества и 29 июня 1901 г., о новом порядке отбывания воинской повинности, — В. К. Плеве желательно было, чтобы правительство поставило себе особой целью успокоить взволнованные умы населения. По этому поводу он представил на Высочайшее благовоззрение особую записку, в которой наметил некоторые мероприятия, долженствовавшие, по его мнению, благоприятно повлиять на население Финляндии. Записка дальнейшего движения не получила. Генерал-губернатору она была, однако, показана и он имел случай представить Монарху свои замечания словесно. Не ограничившись этим, Н. И. Бобриков приготовил письменное возражение. Но и его записка никакого движения не получила: Верховной Власти она не была представлена. Тем не менее оба документа имеют исключительный интерес для характеристики виднейших деятелей того времени. Стороны стояли в боевых доспехах друг против друга и каждая из них, честно и открыто, проводила свои воззрения, которые по некоторым пунктам оказывались в данном случае совершенно противоположными.

Препровождая свою записку к Н. И. Бобрикову, министр статс-секретарь в частном письме (4 апр. 1902 г.) говорил: «В особом конверте вы найдете подписанную мной вчера записку, составляющую резюме того, что на трех последних докладах в разное время было высказано в развитие системы мер успокоения. Ни по одной из мыслей, изложенных в записке, категорических указаний... у меня нет. Если успеете до нашего свидания прочитать записку, был бы рад о ней с вами переговорить».

Главнейшие положения названных записок сводятся к следующему:

«Благожелательное отношение к управляемым, — писал В. К. Плеве, — не должно переходить в бездействие власти, так как колебания в принятии решительных мер против теперешних проявлений смуты надолго подорвут авторитет правительства и сделают невозможным осуществление на деле начинаний последнего времени. Так, отмена призыва нынешнего года будет равносильна отказу от закона о воинской повинности, а уступка в этом отношении даст агитации возможность сосредоточить все усилия на том, чтобы помешать в будущем году введению русского языка в делопроизводство сената.

«Современная смута в Финляндии, гнездившаяся до сих пор главным образом в крупных городских центрах, в последнее время с успехом распространяется и в сельских местностях. Возможно, поэтому, ожидать, что во многих местах будет оказано противодействие призыву...

Судебные места, наполненные ставленниками шведской партии, доходят в своем дерзком неповиновении власти до того, что привлекают к судебной ответственности тех представителей административной власти, которые при исполнении своей должности следуют предписаниям закона, а не внушениям шведоманов...

Вследствие сего, независимо от принятия тех или других мер успокоения края, предстоит крайняя необходимость привести в порядок администрацию и суд, очистив в особенности от пособников смуты губернаторский состав и суды. Чем надежнее по составу служащих будут администрация и суд, тем успешнее можно будет развить систему умиротворяющих способов управления...

Агитация нашла себе пищу, кроме манифеста 3 февраля, и в других распоряжениях правительства, как-то: в манифесте о признании русского языка языком государственным, а также в предпринятом пересмотре некоторых постановлений, касающихся управления края (генерал-губернаторской инструкции, учреждения сената и устава о службе гражданской). Кроме того, агитаторы обостряют положение толками и слухами о действиях генерал-губернатора, которому приписывают намерение уничтожить существующий порядок вещей в Финляндии, к чему должны привести замышляемые будто бы новые преобразования, в том числе учебная реформа...

Из приведенных соображений вытекает и программа будущей правительственной деятельности. Программа эта должна, по мнению B. К. Плеве, заключаться в следующем:

«Установление определенной границы между предметами общеимперского законодательства и местного. Проект такого постановления, следовало бы предложить сейму 1904 года, вместе с выработанными ныне предложениями об избирательной реформе».

Осмотрительное, хотя и последовательное, проведение в жизнь предположенной программы о делопроизводственных языках финляндских присутственных мест. Попечение о русском языке не должно переходить пределы, начертанные манифестом 7 июня 1900 г. Вместе с тем, не позднее лета нынешнего (1902) года надлежит объявить разработанное уже сенатом постановление об употреблении народных языков в официальной жизни Финляндии...

Сохранение при предстоящем изменении «Учреждения Сената» и некоторых других финляндских узаконений основных черт местного административного строя...

Финляндией и впредь следует управлять не через единоличную и бесконтрольную, по крайней мере по убеждению местного населения, власть генерал-губернатора, а посредством совокупной и согласной деятельности тех высших установлений края, кои ныне призваны творить в этом направлении волю Монарха, единого источника правящей власти в Великом Княжестве.

Необходимо приостановиться возбуждением каких-либо вопросов административных или законодательных, кроме тех, кои уже поставлены на очередь. В особенности желательно не тревожить населения подготовительными работами по преобразованию учебного дела.

Восстановление равновесия между финляндскими партиями по участью в управлении краем... Быть может было бы своевременно приблизить несколько к правительству шведскую партию... Возвращение в сенат представителей этой партии было бы в данное время вредно... но полное устранение шведской партии от совещательного, по крайней мере, участия в делах управления едва ли осмотрительно в политическом отношении...»

«В этих видах, — продолжает В. К. Плеве, — необходимо было бы восстановить существовавший до 1891 года совещательный комитет при министре статс-секретаре. Учреждение такого комитета с несколько измененным, соответственно теперешним обстоятельствам, устройством, явилось бы серьезной мерой успокоения общественного мнения Финляндии, а вместе с тем и новым способом проведения объединительных задач, предуказываемых Его Величеством.

Для сближения же финляндского управления с имперским в этот комитет могли бы быть призываемы представители имперских ведомств, что могло бы устранить надобность в особых комиссиях, в среде имперских установлений, образование которых всегда с тревожным недоверием встречается в Финляндии».

Н. И. Бобриков не разделял этих положений и написал:

«Вникнув в содержание записки, необходимо прийти к следующим заключениям:

Прежде всего, в записке обращают на себя внимание некоторые крупные противоречия, которые, таким образом, сами собой подрывают устойчивость предлагаемых ею мер. Так, например, в начале записки шведоманы совершенно основательно признаются главными виновниками происходящей смуты, а в конце — предлагается учреждение, преимущественно из них, особого комитета при статс-секретариате. Далее, установив вполне верное положение, что уступки и колебания в принятии решительных мер в период проявления смуты, надолго подорвут авторитет правительства и вредно отразятся на ходе дела, автор в то же время предлагает меры, которые в существе своем являются уступками и колебаниями.

Едва ли современно думать об уступках с русской стороны, особенно имея к тому же в виду Высочайший рескрипт от 8-го июня 1899 года, в котором, в ответ на прежние подобные же домогательства финляндцев, было с высоты Престола изречено обещание, что Манифест 2-го февраля должен остаться «непоколебимым и впредь».

Передача на сейм вопроса об установлении границы между предметами общеимперского и местного законодательства означала бы крутой поворот в принятой системе управления Финляндией. Если допустить вмешательство земских чипов в столь важное дело, то надо иметь, по крайней мере, полную уверенность в том, что оно принесет большие и благие результаты и прежде всего умиротворит край. Но подобной гарантии не имеется. Разве можно быть уверенным, имея перед собой историю прежних сеймов, что «вторая государственная власть», как финны называют сейм, непременно примет предложение Монарха? Имеется, напротив, основание теперь же утверждать, что некоторые вопросы (например: о войске, финской монете, таможне и др.) земские чины Финляндии не желают отнести к области общегосударственных. В таком случае, Верховной Власти придется Самой вписать их и у финляндцев явится новый предлог недовольства, так как не будут исполнены их желания и не будут соблюдены их воображаемые основные законы, которые, по их понятиям, требуют, чтобы Монарх принял решения сейма и при том в той именно редакции, которую установят земские чины.

Что касается разработанного сенатом постановления об употреблении народных языков в официальной жизни Финляндии, то, — в видах успокоения финнов и для поддержания сената, престиж которого значительно поколеблен агитаторами-шведоманами, — постановление это можно считать небесполезным.

Автор записки находит полезным «приостановиться» реформами. Едва ли подобной мерой можно достичь успокоения края, так как финляндцы прежде всего объяснят эту приостановку, как результат своего дружного отпора и противодействия, и как слабость русской власти, усомнившейся в своих правах и действиях. Полумеры, как свидетельствует история, всегда вредны, почему целесообразнее осторожно, но твердо и без колебаний идти вперед.

Особое внимание обращает на себя желание автора записки восстановить равновесие между финляндскими партиями и для той цели поддержать шведоманов.

Заслуги шведской партии по отношению к Финляндии очень сомнительны; для ограждения же русских интересов она ничего, конечно, не сделала. В последнее время эта партия сеяла лишь смуту в Финляндии, а ранее работала над ее обособлением от России. За что же ее в таком случае вознаграждать и поддерживать? Положением скромных советников в Петербурге шведоманы не будут удовлетворены, особенно после того, как они, в течении почти столетия, безраздельно заправляли краем.

Ошибка прежней политики заключалась именно в том, что были оставлены в Финляндии шведский язык, шведские законы и порядки. В крае преобладает финское население (85%), оно тяготится властью шведов и потому вряд ли справедливо и полезно русскому правительству продолжать навязывать финнам шведское влияние.

Два-три шведа — пусть даже не уступающих в своей противоправительственной деятельности бывшему сенатору Л. Мехелину — в комитете статс-секретариата слишком незначительное нововведение, чтобы оно могло существенно отразиться на настроении умов.

Самый комитет приходится признать совершенно бесцельным при статс-секретариате. Это достаточно доказано его прошлым, когда он усиливал лишь оппозицию генерал-губернатору.

Записка указала на ряд уступок и послаблений, кои правительству надлежит сделать для успокоения умов в Финляндии. Но где же залог того, что финляндцы будут удовлетворены сими уступками и прекратят свои требования и агитацию? Ведь еще имеется, помимо указанных в записке, много других вопросов, которые всегда рождали большие разногласия между финнами и русскими и к которым финны относятся, как к историческому своему наследию и потому не склонны к каким-либо по ним уступкам и ограничениям. Так, они смотрят на свою родину, как на отдельное государство, имеющее свой особый великокняжеский трон; они признают себя финляндскими подданными, ожесточенно не желают допускать русских людей в свои учреждения и в свою среду; они остаются при убеждении, что Форма Правления 1772 года и Акт Соединения и Безопасности 1789 года составляют конституцию Финляндии и т. д. Добившись, путем преступной агитации, дерзкого ослушания законов и грубого бойкота, известных благоприятных для себя результатов, они, очень естественно, пойдут далее и потребуют возможной независимости и закрепления навсегда своей монеты, таможни и т. д. При политике уступок совершенно невозможно охранить русские государственные интересы и предвидеть пределы дальнейших послаблений.

Что же касается Высочайшего Манифеста 3-го февраля 1899 года, то желательно, чтобы он оставался в полной своей силе и неприкосновенности, как важнейший и полезнейший акт, изданный со времени присоединения Финляндии к России. Если к сему закону потребны будут дополнения, то их надлежит составить в учреждении Империи, издать единоличной Самодержавной Властью, без участия в сем деле финляндского земского сейма и без всяких о том следов в сеймовом уставе Финляндии.

Кроме того, эта программа вовсе не имеет в виду обрусения населения. Финны, оставаясь финнами, могут быть в то же время хорошими русскими подданными».

Итак, по некоторым вопросам мнения И. И. Бобрикова и B. К. Плеве расходились коренным образом, но это не мешало им, как людям умным, поддерживать хорошие взаимные отношения, проявляя должную терпимость к чужому мнению. В Финляндской среде укоренилось иное воззрение: по существующему там представлению, кто не разделяет каких-либо их воззрений, тот их враг, финноненавистник и т. п.

В.К. Плеве был крупной политической силой, человеком системы и русским патриотом. Он всегда считался с национальными интересами и особенностями финского народа. Он стоял за сохранение местных языков в судебных и административных установлениях края. В применении русского языка в высших учреждениях Финляндии он усматривал символ русской государственной идеи. Духовной самобытности финнов он не касался. Финляндский вопрос был им хорошо изучен. Постановка на очередь вопроса о разграничении местного финляндского законодательства от общегосударственного была произведена при его содействии. Он обещал помочь в этом деле сенату и слово свое сдержал. Когда нужно было, он охотно выходил на арену свободного обсуждения политических вопросов и в печати дал английскому публицисту Стаду достойный ответ на его открытое письмо, ответ ясный, богатый мыслями и фактами.