Из новейшей истории Финляндии. Время управления Н.И. Бобрикова

X. Смута

Политическая жизнь в Финляндии началась после того, как край этот перешел в державное обладание Российской Империи, и жители ее восприняли навсегда свое место в «чреде народов, Скипетру Российскому подвластных и единую Империю составляющих».

В политической жизни края наибольшую роль играют две партии — шведоманы и фенноманы, при чем из последней, несколько лет тому назад, выделилась группа наиболее пылких патриотов и образовала партию так-называемых молодых фенноманов или, — применяя к ней западноевропейское название, — партию национал-демократов.

Так как эти партии «стоят на плечах финского народа» и с ними представителю русской власти постоянно приходится иметь дело, то естественно узнать, как они относятся к России, когда становятся лицом к лицу с ее государственными требованиями. Кто из них наши союзники? Что ими сделано для выработки прочного уклада совместной общеимперской работы? Эти вопросы неудержимо поднялись на поверхность в период 1898 — 1904 гг., когда Россия «за себя стала», как говорили в старину. Чтобы ответить на них необходимо заглянуть в программы партий.

Определить, в чем выражается, например, стремление фенноманов «к вящему скреплению уз» Финляндии с Россией нелегко.

Если свести к кратким положениям то, что разновременно было высказано представителями их лагеря о политических задачах, то получится следующее: они желают приобщить народную массу к европейской культуре, чтобы таким образом увеличить производительные силы края, как в материальном, так и в духовном отношении. Для этого они хотят сделать язык парода языком литературы, образования и администрации. Народ, — по их воззрениям, — должен быть движим одним чувством, почему нужен один язык, доступный всем. Фенноманы стремятся создать образованный класс, который бы говорил по-фински. Образование не должно быть монополией высшего класса и для того, чтобы оно проникло в низшие классы, необходимо признание права языка, на котором говорит народ. Господство одного языка и притом еще языка меньшей части населения Финляндии (т. е. шведского), вопиющая несправедливость и тормоз в деле развития парода. Такая несправедливость по отношению к языку главного населения края опасна также и для политического существования Финляндии: если народ не участвует в устроении общества, он делается равнодушным к будущей судьбе своей родины. Финский парод до тех пор не в состоянии будет выполнить своей исторической задачи, пока язык большинства не станет языком образованного класса; до тех пор не будет также сознания общности интересов. В малых странах надо поставить дело так, чтобы кандидаты на высшие посты могли вербоваться отовсюду. В Финляндии пока еще большинство служилого сословия — шведы, администрация направляется шведами, законодательные работы подготовляются по-шведски, правосудие отправляется преимущественно судьями из шведов — и все эти администраторы, законодатели и судьи остаются чуждыми массе парода, почему сильно страдает сознание финского единства. Извне могут нахлынуть разные бедствия, тогда при явной розни, отпор будет оказан недостаточно дружный и сильный. Будущность Финляндии требует единой культуры. Если борьба со шведами продолжится, то две народности Финляндии поссорятся навсегда и разойдутся, как немцы с чехами в Богемии. Следовательно, шведский язык необходимо отодвинуть на второй план. В Финляндии должны быть «один язык — одна душа». В период общего противодействия закону 3-го февраля 1899 года предложена была новая формула: «Один дух — два языка».

Еще яснее очерчены будут стремления и цели фенноманов, если к сказанному прибавить те пункты, которые вызвали в их лагере раскол и побудили национал-демократов сгруппироваться в особую «фракцию». Молодая финская партия усмотрела, что старо-фенноманы были не в меру податливы в вопросах, касавшихся интересов целого края: они нарушили основные законы Финляндии, опубликовав без решительного протеста манифесты об объединении почты и о временной приостановке действия нового уголовного уложения; кроме того, старофинская партия пропустила законы о статс-секретариате и канцелярии генерал-губернатора, в силу которых явилась возможность назначать на должности в названные учреждения, вместе с финляндцами, также и русских. В этих деяниях усмотрена прямая измена отечеству. В виду подобных обстоятельств, младо-фенноманы призывают соотечественников к сплочению в более крепкую оппозицию, в тех случаях, когда на очередь будут ставиться вопросы политического или государственного сплочения края с Россией. Помимо сего, национал-демократы желают, чтобы вопросы по разным реформам обязательно проходили через сейм, и чтобы как правительство, так и народ Финляндии, демократизировались, закалялись, дабы в потребных случаях они в состоянии были выставить внушительную и крепкую оппозицию, которой нельзя ожидать от нынешних чиновников. Молодые фенноманы опасались также применения закона, дающего преимущества тому кандидату, при соискании должностей, который владеют русским языком. Последствия такого закона совершенно нежелательны: в Петербурге могут сказать, что раз все чиновники знают русский язык, то пусть он и будет официальным языком края. «Надо, следовательно, действовать против введения русского языка в финские управления». Опубликованием манифестов о почте и уголовном уложении молодая партия осталась недовольна потому, что таким путем созидался опасный «преюдикат» для проведения любой объединительной реформы. Следовало тогда же заявить, что манифест противоречит основным законам. Это можно было сделать, по их мнению, или через посредство особой депутации, или вице-президента сената. Все это было заявлено в программе молодых фенноманов, опубликованной в конце 1896 г. Впоследствии, когда очередь дошла до манифеста о законе 3 февраля 1899 г. и постановления о русском языке, финляндцы уже действовали по этим указаниям.

В одном сходятся обе фенноманские партии: в желании добиться новых выборных прав для городского сословия. «Одним из важнейших вопросов для финской партии, — говорил проф. Даниельсон, — является, между прочим, требование об изменении в порядке производства выборов в сейм таким образом, чтобы право голоса законодательным путем распространено было на все классы народа более широко, чем теперь. Это требование есть последствие учения Снелльмана». Если фенноманам удастся понизить имущественный ценз, определенный теперь для выборов в это сословие, то они сделаются полными хозяевами на сейме, так как теперь уже в двух сословиях — крестьянском и духовном — большинство их почти обеспечено. Шведоманы, конечно, сильно противятся намеченной реформе, чтобы самостоятельности края и скандинавской культуре не угрожала серьезная опасность. Но существовала и еще причина, формулированная в письме Ф. Гартмана (янв. 1887 г.), так: «Тот реакционный, или по крайней мере, в высшей степени консервативный ветер, который дул на высотах, побуждал шведоманов ограничить свои стремления стараниями удержать существующее политическое положение, установить и укрепить его».

Успехи, достигнутые фенноманами, громадны во всех отраслях деятельности. Начали они скромно, но кончают несколько крикливо. В тридцатых годах, когда, собственно, положено было начало более правильной организации их национального дела, кн. Меншиков, — бывший тогда генерал-губернатором края, — рекомендовал меньше шума и толков, ибо Благо Финляндии, — по его мнению, — заключалось в том, чтобы о ней меньше писали и чтобы она была, насколько возможно, более забытой. В последнее время местная печать старается уже придать финским делам международный характер, а газета младофиннов «Päivälehti», устами Лейно, доказывала, что Финляндии пора выступить на всемирной арене, так как ей принадлежит будущее и она должна подарить мир свежей «финской культурой» и пр.

Политическими их противниками являлись шведоманы. Первая группировка шведских деятелей замечается на сейме 1863 г. В 1870 г. ultra-шведоманы сплотились около газеты «Vikingen» и только в декабре 1880 г. шведская партия разослала свою программу при газете «Helsingfors Dagblad». Программа оказалась либеральной. Либерализму приписывали тогда лучшие успехи XIX ст. «Мы желаем — значилось в их программе — более прочной и законченной конституционной системы для пашей страны». Следует поэтому добиваться, утверждали они: 1) сокращения вне сеймовых периодов; 2) права моций; 3) свободы печати; 4) расширения власти сословий, чтобы все расходы бюджета зависели от земских чинов; 5) большего контроля над административным законодательством; 7) большей определенности в униональном отношении к Империи. И т. д. В 1884 г. составлена была краткая «Pro menioria» для шведской партии, в которой добавлены следующие тезисы: свобода вероисповеданий, уничтожение государственной церкви, равноправность обоих полов, гражданский брак и т. н.

Уступки и податливость фенноманов, проявленные ими при приступе русского правительства к объединительным мероприятиям, по объяснению их политических противников, ставят страну на наклонную плоскость и подрывают представительный образ правления. Шведоманы решили в виду этого уступить что-либо из основных законов края только силе. Они на словах сознают, что в системе выборов нужна реформа, но в то же время находят финнов политически еще недостаточно зрелыми, чтобы передать дела родины в их руки.

«Мы либералы из предосторожности, — сказал однажды лорд Эбердер, — хотя, конечно так же мало желаем торжества демократии, как и тории». Эти слова в известной мере применимы к шведоманам, которые понимают, что при уступке с их стороны, они будут сметены демократией.

Шведоманам, как партии прогрессивной, свойственны все достоинства и недостатки либерального направления, с ее увлечениями и меньшею способностью к организации.

Шведоманская партия борется за сохранение шведских форм жизни и шведского образования на русской окраине среди финнов. На сеймах они выступали обыкновенно представителями интересов крупной буржуазии, мелкого чиновничества, «свободы промыслов» и т. п. Было время, когда шведоманы проповедовали воспрещение допуска фенноманов на какую бы то ни было влиятельную должность.

При посредстве шведской культуры партия желает отстаивать свободную Финляндию. Шведская культура, по их мнению, главней, шее препятствие к обрусению края.

Шведоманы вообще склонны значительно преувеличивать свое значение в истории развития Финляндии. В действительности не шведская культура помогла Финляндии подняться и развиться, а прежде всего проснувшееся в финнах чувство национальности. А это последнее, в свою очередь, обязано таким успехом благосклонности России. Развитие и укрепление финской национальности не противоречит русским государственным интересам, почему пользовалось подпой свободой и даже содействием.

Правительственная программа сплотила партии в оппозиции. Как только партии узнали о намерении России достичь большего государственного объединения Финляндии с остальными областями Империи, все помыслы их лидеров были направлены к одной цели, не допустить единения. Национальное кровообращение усилилось и энергия возросла. Орган фенноманов «Uusi Suometar» (1890, JNs 216) напечатал воззвание, призывавшее финский парод стать против объединительных преобразований, как один человек. Но особую оппозиционную энергию проявили в шведоманском лагере. Барон фон-Борн еще в 1881 г. основал в г. Ловизе свою газету («Östra Nyland»), в которой делались вылазки против русских коробейников и выражалось недовольство русским направлением министра статс-секретаря Бруна и генерал-губернатора графа Гейдена. Когда же в Бозе почивающий незабвенный Монарх России, Император Александр III, издал Высочайшее повеление о приостановке нового уголовного уложения, то барон Борн (в газете «Nya Pressen») выступил со статьей («С открытым забралом»), которая, в сущности, есть ничто иное, как открытое воззвание не исполнять Царских повелений и совет судьям продолжать судить по уложению, не признавая приостановки его действия.

В 1891 г. появилась статья профессора Гельсингфорсского университета барона Р. Вреде «Обзор положения в стране». Статья широко распространялась путем подпольной рассылки. «Чтобы спасти основные законы Финляндии, — писал Вреде, — необходимо, чтобы министр статс-секретарь не контрассигновал нежелательных финляндцам Высочайших повелений и манифестов, чтобы сенат не распубликовывал их, чтобы судьи не обращали внимания на отсрочку действия уголовного уложения». Кроме того, сейм обязан единодушно протестовать, общество не должно идти навстречу новым русским требованиям, родителям вменяется в обязанность не обучать своих детей русскому языку и тому подобное. По поводу положений этого нового политического катехизиса Финляндии, тогда же завязалась полемика, во время которой выработаны были дополнительные правила о том, чтобы все поголовно чиновники уклонялись от исполнения Высочайших повелений, не согласных с законами края, чтобы законный суд не смел никого осуждать из финляндцев, при их столкновении с русскими властями, чтобы сенаторы, в случае надобности, подавали в отставку, так как их заместители, русские генералы «без денег и бумаг» не в состоянии будут справиться со своими новыми обязанностями.

Набат первой и громкая тревога второй статьи не понравились более спокойным членам шведоманской семье. Прокурор сената Монтгомери не одобрил статьи «Nya Pressen» не по содержанию, а по соображениям выгодности ее для будущего. «Твое последнее воззвание было ошибкой», — писал он Борну. Это воззвание не будет истолковано в Петербурге иначе, «как попыткой создать в Финляндии терроризм мысли». Монтгомери стоял против уступок и за хладнокровную, настойчивую, упорную защиту «каждого дюйма нашего доброго закона», и против тревожных криков, пустых демонстраций; «и прежде всего ничего такого, — прибавлял он, — что указывало бы на то, что дома нужны энергичные действия», чтобы держать нас бодрствующими и готовыми к войне». Фон-Гартман, вопреки мнению Вреде, доказывал, что министры статс-секретари обязаны контрассигновать Высочайшие манифесты и повеления, а сенат их обнародовать. За судьями он также, ни в каком случае, не признавал права входить в обсуждение закономерности данного закона. Высочайшую приостановку уголовного уложения Гартман находил необходимой. В заключение он писал, что финнам надо «единодушно слиться, поддерживать и уважать правду и истину, где бы и у кого она ни проявлялась, «стойко и почтительно встречать противные мнения». Но, к сожалению, масса последовала более за крикливыми воззваниями, приведшими к пассивному сопротивлению, идее которого вышла из шведоманского лагеря.

Таким образом, рассмотрение программ наличных политических партий нашей окраины и их деятельности показывает, что у русского правительства нет среди них ни союзников, ни доброжелателей. Что же касается вопроса о совместной общеимперской работе, то даже самая мысль о ней бойкотировалась партиями. В фенноманском лагере произошел раскол исключительно вследствие того, что одна часть его членов не достаточно упорно протестовала против плана правительства. Партии Финляндии преследуют свои цели, не имеющие ничего общего с объединительными стремлениями России. Партии ищут русской поддержки только тогда, когда это отвечает их собственным интересам. «Общая государственная жизнь Финляндии с Империей, предуказанная самой природой вещей», партиями края отвергается.

Когда новый генерал-губернатор И. И. Бобриков приступил к осуществлению правительственной программы сплочения, то все партии оказались ему враждебными. Везде, где существует политическая свобода, охранительная партия является одной из действующих сил. Таковой же является, несомненно, и фенноманская партия в Великом Княжестве. Н. И. Бобриков был расположен к ней, но не отдавался во власть ее безотчетно. «С своей стороны, стремясь к умиротворению — писал он B. К. Плеве — я сочувствую фенноманам, но на уступки в ущерб достоинства Империи идти не могу» (18 декабря 1902 г.).

«Шведы, — писал он, — сильны своей талантливой интригой, благодаря которой достигли существенных для себя выгод. Могу ли я сочувствовать возврату к власти этих господ, испытав на деле их приемы? Все их обещания — чистейший миф. Стоит их взять обратно, чтобы убедиться в том, что они святую Русь по-прежнему презирают» (17 марта 1902 г).

Генерал-губернатор сблизился более с представителями фенноманов вследствие того, что их приемы противодействия были не столь резки и более совестливы, чем у шведоманов. Благоразумие, спокойствие и признательность к России скорее способны были проявить фенноманы, чем шведоманы. У шведов, как будто более унаследованного от предков нерасположения к русским. Финская культура зародилась исключительно под покровом России, а потому сохраняется слабая надежда, что сознание признательности скорее проснется в финском народе. Чувствуется, что мы легче в состоянии договориться и поладить с финнами, чем со шведами. Финны чаще признавали требования России естественными и справедливыми. Русское правительство приняло к сердцу участь безземельных, доведенных режимом шведоманов почти до духовного рабства. Участь народа всегда была более близка фенноманам. Лучшее расследование по торпарскому вопросу (Баррена) появилось на финском языке. «У финнов, имеющих под ногами солидный пласт родной земли, есть все-таки почва для примирения своих интересов с русскими, — у финляндских шведов ее нет». По взглядам, характеру и по духу финская партия более близка к нам.

Однако, все это приходится сопровождать очень существенными оговорками, так как нельзя забывать, что в программах обеих партий Финляндии выставлено признание ее особым государством и стремление к возможной обособленности от России, к сохранению своего войска, монеты, таможни и пр. В области политической фенноманы живут идеалами своих противников шведоманов. В основу политического бытия Великого Княжества фенноманы положили исключительно начала шведской государственности. Вследствие этого, фенноманы прониклись «враждебностью шведских политических начал к русской государственной идее». Это господство шведоманской идеи в политических воззрениях финляндского общества затрудняет для русской власти возможность пользоваться деятелями фенноманского лагеря при осуществлении общегосударственных задач. Шведоманы же в известных случаях имеют союзников в своих политических врагах финнах.

Русской власти, надеющейся иногда на поддержку фенноманов, надлежит помнить также следующие полные глубокого значения слова родоначальника этой политической группы Снелльмана, сказанные в сороковых годах. «Фенноманство пока еще терпимо свыше. Может наступить время, и оно придет, — пророчил Снелльман, — когда воззрения изменятся. Терпимость определяется политическими соображениями. Но политики всегда обманываются в своих расчетах, когда, давши пробудиться национальному духу, надеются направлять его впоследствии по своему произволу. История полна доказательств противного». Россия ио сих пор помогала фенноманам, но, очевидно, забывала, что когда они окрепнут, то неизбежно уйдут из ее рук и, имея за собой весь народ края, сделаются более трудно направляемыми, согласно требованиям России, чем шведоманы.

В годы усиленной борьбы против русских требований, шведская партия действовала весьма террористически. Лозунг шведской партии гласил: «всякий, повинующийся новому закону (исходящему от русской власти), будет бойкотирован, как участник в преступлении измены отечеству. «Суровую гегемонию шведоманов в общественных делах Финляндия испытала не впервые. Ласкающие слова в теории и тяжелая рука на практике всегда уживались среди либералов всех стран и народов.

Финская газета, выходящая в Николайштадте, коснувшись (в декабре 1901 г.) палочного режима шведоманов последних лет, пришла к тому выводу, что шведские господа лишь тонкими волокнами связаны с местным населением и потому им легко отряхнуть прах от ног и уйти в новую отчизну — ubi bene, ibi patria. Шведы сознают свой долг только перед своей партией.

«Шведская партия уже невероятно много повредила настоящему и будущему финского парода» своей партийной яростью. Неразумный образ действия этой партии причинил много вреда и причинил бы еще более, если бы она провела свои желания и «донкихотство». Снелльман давно уже назвал шведоманов — «отрицательной партией» и его определение оправдалось.

В период управления Н. И. Бобрикова партийная борьба вспыхивала несколько раз с яростной силой и при этом по адресу шведов высказано было много горьких слов. Вождь фенноманов 3. Ирье-Коскинен, предлагая (в 1900 г.) обновить программу своих друзей, советовал им прежде всего «прекратить всякие сношения с той группой, которая теперь известна под специальным названием шведской партии и для которой существование финского народа не имеет никакого значения рядом с господством шведского языка. Доктор Неовиус доказывал, что шведоманская партия препятствовала народному преуспеянию, и так как с ней примирение немыслимо, то подымался вопрос о необходимости ее уничтожения). «Uusi Suometar» находила, что шведоманская партия в Финляндии не только не имеет смысла, но даже опасна. Она чужда народу и действует во вред национальным стремлениям.

Шведская партия особенно скомпрометировала себя в период последней смуты. В ее среде родилась мысль о пассивном сопротивлении, о массовом адресе, об организации бюро для снабжения печати Западной Европы сведениями, нужными для агитации. — Шведская партия наиболее ретиво распространяла нелегальные брошюры о Финляндии и осуществила адрес ученых. Несомненно, следовательно, что она проявила наибольшую изобретательность в деле противодействия объединительным преобразованиям. Но так как вообще ее задачи были исключительно отрицательного свойства, то противникам она внушала одно нерасположение. Создалась необходимость поставить ей новые задачи. Газета (Helsingfors Posten) рекомендовала шведской партии идти на встречу той общей работе, которая предлагается ей лучшими элементами финской партии, — т. е. слиться с младофенноманами Так и случилось на сейме 1904 — 1905 гг. И в виду того, что новые союзники признавали себя строгими последователями конституции, новая политическая группа стала именоваться «конституционной».

Главнейшие реформы, над которыми генерал-губернатору Н. И. Бобрикову пришлось наиболее поработать в первые годы своего управления краем, вызвали наибольшее раздражение, не смотря на их неизбежность и справедливость. Мало того. Эти естественные мероприятия, направленные к государственному сплочению финляндской окраины с остальными частями Империи, повели вскоре к смуте, которая быстро охватила весь край. Финляндцы начали с того, что стали протестовать. Уже в то время, когда устав о воинской повинности подготовлялся для внесения на сейм, местная печать забила тревогу и резкими статьями возбуждала граждан к противодействию. Первая уличная манифестация произошла в Гельсингфорсе. На сенатскую площадь небольшая толпа притащила нечто похожее на кафедру и около нее выставила знамя с надписью: «Не убий». Этим способом она хотела яко бы высказаться против войны, по поводу Гаагской конференции, но нескрываемым намерением организаторов беспорядка явился, конечно, протест против увеличения тягости воинской повинности в Финляндии. На чрезвычайном сейме (1899 г.) голоса недовольных раздались уже весьма определенно и резко. Сеймовые ораторы сошлись в том, что выразили «решительный протест» против того воззрения, по которому Великое Княжество рассматривается не как «государство», а как «финляндские губернии». Дух всего их отзыва был «оппозиционный». Один из земских представителей, резюмируя стремления правительства, сказал: «Могущественный восточный исполин поднял свой кулак и грозит» невинному дитяти Финляндии. Другой поучал это правительство заявлением, что «народы управляются законом, а не нагайкой». И т. п.

В период сессии чрезвычайного сейма состоялось издание нового положения о порядке издания общегосударственных законов. Высочайший манифест об этом состоялся 3 (15) февраля 1899 года. Новый закон возбудил много толков среди финляндских деятелей. Возникли самые разнообразные предположения. Одни останавливались на мысли о необходимости выхода сената в отставку; другие советовали опубликовать закон в надежде, что он останется мертвой буквой; третьи обратили внимание на состав Особого Совещания, в котором он был выработан; четвертые сознавали, что в деле опубликования сенату не принадлежит никакого голоса.

Гельсингфорс пришел в движение. Решено было наскоро и устно созвать граждан на сходку в Атенеуме. Мнения на сходке склонились к тому, что манифест не должен быть опубликован сенатом. Затем бросились в клубы сеймовых партий, чтобы узнать, что думают земские чины по возникшему вопросу. Большинство из них высказывалось против распубликования. Прокурор сената хотел поехать в Петербург и добиться аудиенции, но затем решение изменил. Сенат собирался на частные заседания и, по примерному предварительному голосованию, 15 членов его высказались за распубликование и только пятеро советовали отложить опубликование и войти сначала с ходатайством к Монарху.

Первоначально среди сенаторов не возникало вовсе мысли о противодействии новому закону путем нераспубликования манифеста. Но депутаты от кагала-заправил, именовавшие себя просто «гражданами», явились после сходок в Атенеуме к сенаторам и прокурору сената с заявлением, или требованием, выраженным, по словам Ирье-Коскинена, в довольно неделикатной форме, о том, что распубликовывать манифеста не следует! 3. Ирье-Коскинен утверждал, что это заявление не осталось без последствий: под давлением депутации некоторые сенаторы склонились к тому воззрению, что долг повелевает им манифеста не опубликовывать во всеобщее сведение.

Члены сейма также поспешили на тайные заседания. В течении двух дней они совещались о том, как лучше поступить и затем послали депутацию уведомить сенаторов о своем решении, что ни манифест, ни приложенные к нему правила не должны быть публикуемы».

В официальном заседании сената из 20 его членов десять подали голоса против опубликования и если тем не менее обнародование нового закона состоялось, то только вследствие перевеса голоса председательствовавшего вице-президента. Прокурор сената (Седеръельм) остался при особом мнении, находя постановление сената незаконным, так как новый закон, по его мнению, противоречил конституции, выраженной в «форме правления 1772 года» и сеймовом уставе 1869 года.

Сенатор Ирье-Коскинен, горячо вотировавший за опубликование манифеста: указал своим сочленам, что от них в данном случае не требовали ни мнений, ни подписей, а одного только распубликования. Он находил, что благоразумнее и выгоднее было для родины огласить закон. Прокурора, взывавшего к протесту, Ирье-Коскинен в «историческом заседании» сената (6-го февраля) укорял в превышении власти, нецелесообразных действиях, в неуместных политических советах, и попутно уличал в неправильных ссылках на «форму правления» 1772 года. Мнение свое Ирье-Коскинен внес в протокол сената.

С своей стороны сейм, пользуясь тем, что он случайно находился в сборе, так же самовольно высказался о манифесте 3 февраля. По силе § 2 сеймового устава 1869 г, на чрезвычайных сеймах рассматриваются только те дела, «которые были причиной созвания земских чипов Государем Императором, а так же вопросы неразрывно связанные с такими делами». Сейму было тогда поручено рассмотреть проект устава о воинской повинности. Тем не менее, руководители сословий пытались установить неразрывную связь между уставом о воинской повинности и манифестом 3 февраля. После ряда секретных заседаний, земские чины пришли к заключению, что этот порядок противоречит «форме правления» 1772 года и сеймовому уставу 1869 года.

Манифест вместе с уставом о воинской повинности положены были агитаторами в основу всей той смуты, которая затем охватила край и привела к преждевременной гибели Н. И. Бобрикова. Вопрос о законе 3 февраля по ходу дела сделался так сказать центральным во всех последующих событиях. Финляндцы хотели настоять на своем и добиться «отмены манифеста». С этой целью они отправили в Петербург одну депутацию от сената, а другую от сейма. Николай Иванович с первого же дня заметил, что «неуместный патриотизм» усмотрел в манифесте коренное нарушение основных знаков края; он знал, что финляндцы открыто «высказывали подозрение в основательности представленного Его Величеству по сему важному вопросу всеподданнейшего доклада», но не потерял самообладания и надеялся, что скоро «благоразумие возьмет верх» у финляндцев и наступит успокоение. Он запасся терпением и решил приложить «все силы ума» для водворения порядка.

Депутации сената и сейма не удостоились аудиенции. Они вернулись в Гельсингфорс, где в то время принялись уже за антиправительственные демонстрации. Сейм устроил особое заседание, в котором выслушал гневный доклад своих посланцев и постановил сдать протест в статс-архив.

Впоследствии сенатор К. Тудер, находившийся в сенатской депутации, написал к Н. И. Бобрикову, что он отправился в Петербург лишь на тот случай, если там пожелают навести у него Какие-либо справки.

Имеется несколько оснований утверждать, что в Гельсингфорсе успел в начале 1899 г. организоваться «тайный патриотический союз». На это указывал Ирье-Коскинен, объясняя ход дела по публикованию манифеста сенатом. То же обстоятельство подтверждается следующей повесткой, попавшей в руки местной администрации: «Шведский союз, частное общество с патриотической целью, просить покорнейше вас, милостивый государь, соблаговолить присутствовать на его заседании 15-марта 1899 г. в 8 вечера в национальном доме нюландского землячества, Казарменная улица 40. Правление».

«Тайная администрация» края на неудаче депутаций не успокоилась. Ей нужно было найти способ произвести обширный и шумный протест. Она решила теми или иными средствами побудить русское правительство изменить свой «курс» и отказаться от государственно-политических объединительных реформ.

8 (20) февраля в Гельсингфорсе в здании Атенеума (соответствующем по своему назначению Академии Художеств) состоялась многолюдная тайная сходка, для организации задуманного дела. Собрание в Атенеуме единогласно постановило учредить комитет для обсуждения вопроса, каким бы образом можно было предоставить обществу случай высказаться о политическом положении, путем акламации. Избрало было 20 электоров, кои должны были в свою очередь избрать членов сего комитета. Составили циркуляр-воззвание. Разослали по краю агентов с литографированными подписными листами и с просьбами покрыть их возможно скорее именами. Руководители оппозиции остановились на мысли составить всенародный адрес — протест, в надежде общим движением в крае повлиять на русскую власть.

«...В воскресенье 5 марта н. ст. 1899 г. происходили собрания в городах, селах, имениях и крестьянских дворах. Где не было другого, достаточно обширного помещения, там собирались в церквах. Даже одна русская церковь в восточной части страны была предоставлена для этой цели — священником греко-русского прихода, который открыл собрание молитвой и разъяснением значения адреса, причем он убеждал слушателей всем подписаться под ним. Также и во многих других местах открывались собрания молитвой и пением псалмов, после чего произносились речи или читались доклады, кои очень часто совершенно совпадали с разосланным от комитета циркуляром, который гласил:

«Конечно нет во всей Финляндии ни одной хижины, как бы ни была она мала, где бы известие о политическом событии последних дней не вызвало печали и беспокойства. Финляндия в горе и она имеет основание печалиться. Повиновение законам было всегда верным оплотом для всякого гражданина в этой стране, и для всего нашего народа его основные законы, его монархами утвержденное конституционное положение, были краеугольными камнями и твердым основанием его существования и счастливого развития. Но горестно бывает обитателям дома, жилища, когда начинает колебаться его основание. В таком доме мы в настоящее время и находимся. Императорский манифест 3 (15) февраля, который опубликован совершенно неожиданно для нас, имеет целью поколебать важнейшие краеугольные камни конституции страны, драгоценнейшее наше достояние — право народа чрез своих представителей принимать участие в законодательстве — становится лишь кажущимся, призрачным; сильно потрясена наша внутренняя самостоятельность...Конечно цензура более строгая, чем обыкновенно, воспрепятствовала газетам откровенно высказаться, большинству вполне, все же ясно, что имеет в виду манифест и куда он ведет. Он отнимает у земских чинов Финляндии «право решать» вопросы об издании наших законов, кои так или иначе могут казаться затрагивающими Империю во всей ее целости. Как всякий легко усмотрит, это положение так растяжимо, что, согласно ему, все законодательство Финляндии, в особенности, что касается наших важнейших сеймовых законов, монеты и воинской повинности, неоспоримо могут быть установлены, как административные распоряжения. Проект применения русского воинского закона к нашей стране мог бы без дальних рассуждений быть издан, как действующий закон. Можно опасаться, что этот нарушающий наши основные законы манифест имеет в виду сделать из вопроса о воинской повинности — дело административное; и в силу манифеста, в случае приложения его к воинскому вопросу, можно было бы собрать в нашей стране сколько угодно войска и послать его в отдаленнейшие места России, прислать сюда русских офицеров и податную тягость страны увеличить для начала на 9 млн., причем не требовалось бы обращать внимание на мнение, высказанное сеймом. Но манифест касается и всего остального законодательства почти в неограниченной мере... Земские чины Финляндии будут лишены участия в законодательстве по всем тем делам, кои могут показаться затрагивающими «интересы Империи»... Законы должны будут издаваться исключительно одной государственной властью. Насколько манифест будет иметь применение, он должен будет лишить земские чипы их права моций. Отныне проекты новых законов могут возбуждаться лишь русскими министрами, с министром статс-секретарем и генерал-губернатором».

Цель циркуляра — возбудить народ к подписанию адреса. Составители циркуляра перетолковали в виду этого значение манифеста по своему, дозволив себе перейти пределы правды и действительности. Спокойное отношение к манифесту не позволяет сделать из него тех выводов, к которым они пришли, т. е. что манифест поколебал основы конституции, сделал представительство народа призрачным, лишил сейм право моций, ведет к отягчению податей и т. п. Все это явные преувеличения и ничем не вызванное недоверие к власти, намеренно пущенные в ход, чтобы запугать население.

Затее с адресом имела небывалый в Финляндии успех. Ни одна идее не принималась в Финляндии с большим энтузиазмом, чем идее народного адреса, говорит местный историк. Организовано дело было превосходно. Руководители не понадеялись на исправность почты. Кроме того, они приняли во внимание, что живой человек, прибывший из Гельсингфорса, возбудит больший интерес к делу, чем холодная бумага или письменное поручение, а потому решили послать во все концы своих агентов. Предельным пунктом на севере была назначена кирка Рованиеми, так как за полярным кругом зимой постоянное сообщение прекращалось. Но там агентов сменили искусные лыжники, вызвавшиеся передать подписные листы ближайшим соседям. В шхеры комитет также не хотел посылать листов, в виду трудности сообщения. Но там создался «летучий отряд», пробиравшийся от острова к острову; отряду удалось привезти до тысячи подписей рыбаков.

Много проявлено было революционной энергии, которая объединила участников плана. Волна энергии разлилась по краю и дала в результате груды подписей. Из истории подписания адреса финляндцами приводились в свое время красивые и трогательные эпизоды.

Рассказ о том «Как жители Педерсэрского прихода обратились к Монарху зимой 1899 года» обошел, кажется, весь свет, в многочисленных переводах. Вечером в избу вошел молодой человек и положил на стол писанный экземпляр адреса. После нескольких слов, он двинулся далее. Было 8 часов. На улице морозно; сверкали звезды. Среди высоких сугробов снега посланный добрался до следующего крестьянского двора и, передавая бумагу, сказал: Till Kungs! (Традиционный возглас у шведов: «к королю!»).

Созвали сходку. Прочли адрес. Он согрел и даже воспламенил слушателей. Надо идти с посланием к Монарху, решили собравшиеся, ведь это спокон века составляет право народа. Новых 99 имен стояли под адресом. «Да хранит вас Бог», сказал посланный. «Да хранит Господь нашу родину!» Всех воодушевлял клич «Till Kungs». Он быстро пролетал от двора ко двору, из края в край, собирая народ и пробуждая в нем надежду на лучшее будущее. Весть «Till Kungs» мчалась далее по льдам и лесам, вновь собирая жителей к подписным листам.

Наибольшие трудности представил Гельсингфорс. В нем не было достаточно большего помещения, чтобы произвести единовременную подписку; а главное — весь план мог сделаться преждевременно известным русской власти. Из затруднения комитет вышел, прибегнув к содействию дам образованного общества. Город разделили на участки и дамы, переходя из дома в дом, отобрали подписи. Их оказалось здесь 34 тыс.

5 марта состоялись единовременно сходки по общинам во всей Финляндии, а 12 (1) марта листы вернулись в Гельсингфорс.

К назначенному сроку агенты успели собрать 524.931 подпись. Агитаторы ликовали, видя в своем успехе «блистательное доказательство политической чуткости и зрелости финских мужей и жен», а в адресе подлинное выражение мыслей «всего финского народа».

Беспристрастная история такого мнения разделить, конечно, не может. К описанию финляндцев надо сделать весьма существенные поправки и оговорки, чтобы получилась верная картина февральских дней.

«Мысль всенародного адреса возникла внезапно из глубины общественного сознания», писали финляндцы для сведения Западной Европы... «Нам не удалось установить, кому первому пришла мысль о том, чтобы весь финский парод сам обратился к Государю — Великому Князю», писал автор книги «Ur Finlands nyaste historia» (т. I, стр. 117). Темное для финляндского историка начало дела по массовому адресу разъясняется письмом шведоманского видного деятеля к своему политическому единомышленнику. Это письмо, в числе других документов, было отобрано у одного агитатора, при его высылке из края. Письмо устанавливает, что план всенародного выражения мнения Финляндии разработан был до подробностей еще в 1892 — 1893 гг. Его тогда же применили к делу, но результаты оказались столь ничтожными, что о затее почти забыли. При новых обстоятельствах план получил иное развитие.

Вот это письмо, помеченное 26 января 1892 года: «Здесь, в более тесном кружке лиц с нашей стороны, по совещании с некоторыми младофенноманами, возникла мысль об организации массового адреса с разных частей страны, как сельских общин, так и городов, в каковом адресе жители страны, с выражением сожаления об этом проекте генерал-губернатора (гр. Гейдена), сошлются на все заверения, о сохранении святости наших основных законов и мн. др., будут ходатайствовать о том, чтобы они были оставлены ненарушимыми и в настоящее время не делались бы даже предметом проекта изменений; вместе с тем представят, что в тех частях, где формальное изменение признается необходимым, такое может последовать только при содействии земских чинов и на базисе существующего — не на основании какого-либо нового законопроекта, каким бы образом последний не возник и мн. др.».

«Редакцию можно предположить зависящей от многих точек зрения, но во всяком случае ее следует выдержать столь трезвой, деловитой и свободной от излишних слов, чтобы, когда, по всей вероятности, в конце концов адрес рушится, вследствие отказов властей представить его (например, министра статс-секретаря), он тогда мог бы быть напечатан в заграничных газетах. Чтобы дело не заглохло в самом начале, оно ведется тайно; по когда оно будет выведено на сцену, то может выступить, сообразно обстоятельствам, более или менее демонстративным способом. Если адрес и не дойдет до Высочайшей Власти, то молва о нем все-таки дойдет. Мы, таким образом, приготовляемся к вмешательству полиции и подлежащих губернаторов, но этого следует в начале избегнуть».

Самый трудный фактор— неизвестность о грозящем насилии, господствующая к сожалению во всей стране, а потом жалкое положение в столице» (Гельсингфорсе).

Чтобы подготовить территорию в провинции, приняты следующие меры: 1) Редактор Э. отправился в некоторые места в окрестностях Выборга и Кексгольма и мн. др., чтобы подготовить общественное мнение. 2) И. К. отправился сегодня с той же целью в Таммерфорс и Або.

Пока все должно держаться абсолютно в тайне, по за несколько дней до собрания здесь, было бы желательно, чтобы состоялось в Ловизе (в окрестностях которой жил адресат) собрание, слух о котором поспел бы сюда» к назначенному времени.

Проект адреса вырабатывается комиссией и будет предложен собранию. В один и тот же день будут потом созваны собрания в городах для подписания, а в сельских коммунах он будет предложен удобными, договоренными уполномоченными — эвентуально священниками после оконченного Богослужения для подписи простонародью.

Во всяком случае даже и в том, если ни один из принятых адресов не будет фактически представлен Высочайшей Власти, станет, однако, общеизвестным делом, что многие сотни общин в стране присоединились к этому протесту. А что дело потом будет доведено до всеобщего сведения по всей Европе, ясно».

Имея перед собой с одной стороны приведенный документ, а с другой — описанный ход развития дела по всенародному адресу 1899 г., необходимо признать, что из архива был вынесен старый план и осуществлен агитацией с замечательной точностью.

Мы отнюдь не отвергаем затем, что в некоторых местностях происходили сцены, подобные описанной в приходе Педерсэр, что на дальнем севере некоторые крестьяне, движимые искренним побуждением излить свои чувства и желания перед Монархом, мчались на лыжах от одного жилья к другому, в уверенности, что исполняют общее дело любимой ими родины. Но при всем том мы утверждаем, что сознательно адрес подписали местная интеллигенция, чины гражданского управления, полиции и суда и т. п., но главный контингент, — т. е. многотысячная масса крестьян, — конечно, не знала его содержания и не понимала его назначения.

Историк Финляндии, описывая события февраля 1899 г., говорит, что составление циркуляра и особой «рготетогии» признано было организационным комитетом необходимым, в виду того, что «во многих местах нельзя было рассчитывать на лиц, которые без продолжительной подготовки в состоянии были пояснить народу в чем собственно заключалось дело). Этим пояснением необходимости рготетогии историк Финляндии дает достаточную оценку того общественного мнения края, которое выразилось в массовом адресе. В адресе вылились, таким образом, думы и желания организационного комитета. Народ привлечен был к делу главным образом энергией и умелыми приемами распорядителей. Действующим лицом была подвижная группа гельсингфорсцев, а народ явился преимущественно статистами в прекрасно проведенном представлении.

Кроме того установлено, что организаторы затеи прибегали и к явному и тайному обману, к угрозам и даже насилию. Под адресом политико-юридического содержания подписался главными образом простой люд, а иногда даже несовершеннолетние и школьники, которые, конечно, не могли разобраться в его тексте. Пасторы с церковных кафедр, учителя в учебных заведениях, губернаторы, помещики, фабриканты и др. — каждый в подведомственных им круге и учреждениях — разными приемами воздействовали на подчиненных, на неопытных и материально от них зависевших чинов, рабочих, арендаторов, торпарей и служащих. «Народ зазывался в кирки, — писал один очевидец (1 марта 1899 г.), — дабы объявить ему, что Финляндия гибнет, и что нельзя отдаваться в русские руки. В силу исторически сложившихся условий, большинству населения Финляндии трудно свободно проявить свое мление. Как торпарям, рабочим, безземельным, служащим на фабриках и заводах пойти против своих арендаторов, патронов, господ и хозяев? Одних торпарей и безземельных в Финляндии 36%. В большинстве случаев крестьянам и рабочим предлагали расписаться по доверию к просившему подписей. Времени у агентов комитета было мало, его хватало только для беглых и внушительных указаний. «С введением русских законов, — говорили агитаторы народу, — в каждом доме поставят по одному русскому солдату, для обучения русскому языку, после чего все финны будут насильно присоединены к православию». Адрес в некоторых местах вовсе не прочитывался, а говорили, что в нем изложено «прошение Государю, чтобы финских юношей не брали на военную службу в Россию и не заставляли их переменять свою лютеранскую веру на православную». «Кислая капуста», «нагайка» и другие ужасы — не были при этом забыты, как средства воздействия. Темный люд верил и боялся. В иных местах население ободрялось слухами о том, что в случае вооруженного столкновения России с Финляндией, последней помогут Швеция и Англия. «История сбора подписей на адресе-протесте, писал B. К. Плеве в своем ответе английскому журналисту Стэду, имела даже своих мучеников: одни материально разорены, другие нравственно ошельмованы, третьи посажены в тюрьму по обвинению в вымышленном проступке (учитель К. из местечка Сейняйоки)».

В адресе выражено было, что манифест 3 (15) февраля возбудил смущение и скорбь по всей Финляндии, так как земские чины в тех вопросах, которые будут признаны касающимися интересов также всей Империи, не будут допущены к участью в законодательстве с решающим правом голоса. Таким образом, этот манифест колеблет фундамент общественного строя края. Финляндцам известно, говорилось далее, что у их родины за последнее время в России были враги, которые старались клеветой возбуждать недоверие к преданности и честности финского народа.

Когда адрес покрылся подписями, в Гельсингфорсе съехалось более 500 представителей из разных частей Финляндии, которые 3 (16) марта в экстренных поездах двинулись к Петербургу. Чтобы не возбудить к себе в столице особого внимания, отряд депутатов из Выборга был доставлен к месту назначения тремя колоннами. Автор книги «Ur Finlands nyaste historia», описывая эти события, прибавляет, что финляндцы подготовились отправить свою депутацию в Ниццу, для чего собрали поразительно скоро 460 тыс. марок и вошли в сношение с известной лондонской фирмой Кук (Cook) о заготовке особого поезда из Штетина. Но так как Монарх оставался в Петербурге, то поездка в Ниццу не состоялась, к особому огорчению руководителей затеи. — «К сожалению, поездка не состоялась... к сожалению (tyvärr), так как на глазах всего цивилизованного мира результат депутации был бы иной», писал финляндец). Адресом имелось в виду вызвать возможно больший шум в печати и обществе Европы и повлиять на либеральные круги России... Несостоявшееся путешествие в Ниццу, конечно, способствовало уменьшению всяких толков о «великой депутации».

Вся финляндская администрация поголовно и дружно молчала. Молчала и печать. Только тогда, когда главные силы депутации были уже на пути к Петербургу, к генерал-губернатору явилось пять человек ее представителей, с просьбой посодействовать успеху предприятия. От них он официально узнал об общем замысле. На обращенную же к нему просьбу, Николай Иванович, всегда бывший во всеоружии закона, указал на неисполнение депутатами постановления Великого Княжества Финляндского от 13 июня 1826 г., которое предписывало в подобных случаях просить предварительно разрешения губернаторов и начальника края.

Хотя заговорщики действовали весьма осторожно и прикрыли все тайной, хотя им содействовали администрация и печать, тем не менее начальник края не только получил сведения о том, что творилось в стране, но имеется основание предположить, что он успел обо всем поставить в известность и Петербург. Николаю Ивановичу, как это видно из его дневника, было известно также, что Гельсингфорсские дамы приняли деятельное участие в подпольной работе крамольников, что богатые лица шведоманского лагеря снабдили деятелей смуты значительными денежными средствами и пр. Он успел даже узнать, какими способами побуждалась часть населения к подписанию адреса. Он понял, что всей «преступной демонстрацией» имелось в виду добиться «изменения современного курса управления Финляндией». Мало того, генерал-губернатор очень прозорливо сразу определил существование в крае «особой тайной администрации», которая орудовала всем делом и сеяла по краю небылицы. «Договорились до такой небылицы, — читаем в его записках, — что русское правительство будто бы нарочно старается вызвать в Финляндии волнение для того, чтобы иметь предлог к принятию более решительных по отношению к Великому Княжеству стеснительных мер».

Военный министр, генерал-адъютант А. Н. Куропаткин, также был осведомлен о главнейших шагах оппозиции, ранее прибытия в Петербург финляндских уполномоченных.

«Великая депутация» в 500 чел. в Петербурге успеха не имела. «По всеподданнейшем докладе и. д. министра статс-секретаря о прибытии депутации. Его Величеству благоугодно было всемилостивейше повелеть генерал-лейтенанту Прокопе следующее: «Передайте этой депутации из пятисот человек, что Я, конечно, не приму их, хотя и не гневаюсь на них. Пусть каждый из них отправится домой, а потом они могут подать прошения своим губернаторам для представления их генерал-губернатору, который затем препроводит их к вам, для доклада Мне, если они заслуживают внимания». Узнав об этом высокомилостивом решении, один из депутатов, Евгений Вольф, ответил министру статс-секретарю речью, в которой от имени всех прибывших «требовал», чтобы генерал-лейтенант Прокопе тем не менее, постарался прочесть адрес лично Его Величеству.

«Великая депутация» вернулась в Гельсингфорс, где ее демонстративно чествовали обедами, речами и иными выражениями сочувствия и одобрения.

Легко понять, что такой последовательный и деятельный начальник края, как Н. И. Бобриков, не мог оставить дела об адресе без тщательного расследования. Н. И. Бобриков обратил внимание сената на то, что подобный сбор депутатов указывает на наличность подговора и на существование неведомой организации, нахождение которой не может быть терпимо в благоустроенной стране. «Установленными представителями населения, — говорил Н. И. Бобриков, — могут быть по законам края: земские чины, собрания коммунальных чинов в городах и приходах, а потому сборища, подписавшие адрес по призыву анонимов, не могут считаться легальными представителями края». Затем, чтобы успокоить умы, генерал-губернатор предложил сенату принять меры к разъяснению населению истинного смысла манифеста.

Не смотря на все это, в описанном движении, ни сенат, ни его прокурор, вопреки ясному смыслу постановления 1826 г., ничего противозаконного не усмотрели и потому, с своей стороны, отказали начальнику края в каком-либо содействии к раскрытию истины. Сенат отказался также принять какие-либо меры к успокоению умов, находя для себя невозможным разъяснять смысл и значение манифеста 3-го февраля.

Тогда Н. И. Бобриков сам сделал это особым циркуляром (от 22 марта 1899 г.) к губернаторам края, в котором пояснял, что впредь, благодаря манифесту, интересы финского народа будут оберегаться лучше, чем прежде, так как при рассмотрении законов общеимперских в Государственном Совете обязаны присутствовать, кроме генерал-губернатора и министра статс-секретаря, несколько сенаторов. Новый закон, но мнению генерал-губернатора, ничем не изменял существующего в крае внутреннего порядка и Государь Император, любя свой финский парод и доверяя его преданности, неусыпно заботится о его благе и не имеет в виду вводить в Великом Княжестве новых порядков, нарушающих его внутреннее управление и устройство. B. К. Плеве не вполне одобрил меру начальника края и высказался вообще против системы циркуляров, к которым любил прибегать Н. И. Бобриков. B. К. Плеве писал: «Циркуляр составлен прекрасно, но мое мнение о подобного рода обращениях вам известно. Подобными разъяснениями возможно направлять агентов, недоумевающих добросовестно или неосведомленных о взглядах высшего начальства, а не людей, не желающих или не имеющих возможности идти по правительственной указке. Практических результатов циркуляр этот не принесет, а приучит общественное мнение и ваших подчиненных к тому, что генерал-губернаторская власть пишет, а не действует»... (20 окт. 1899 г.). Циркуляр Н. И. Бобрикова, одобренный Монархом, подлежал рассылке губернаторами полицейским властям и во все общинные управления, с целью возможно большего распространения его содержания. Магистраты городов Гельсингфорса и Экенеса, не исполнив этого требования, а войдя в оценку действий генерал-губернатора, постановили: «не принимать со своей стороны никаких мер к распространению разъяснения начальника края среди населения».

В поведении названных магистратов прокурор также не усмотрел ничего противозаконного.

Одновременно с описанным мероприятием, Н. И. Бобриков особым циркуляром указал губернаторам на допущение местными властями нарушения порядка и предупредил их, что дальнейшее бездействие, или несвоевременное донесение о чрезвычайных происшествиях, подобных повсеместному сбору подписей, будет отнесено к личной ответственности начальников губерний. Но и это распоряжение не произвело желаемого воздействия.

Таким образом, у генерал-губернатора отнята была административная возможность содействовать успокоению тревожного настроения в крае, вызванного усиленной агитацией.

При таких условиях, разнузданность финляндских агитаторов стала принимать все большие и большие размеры. Они изобретали новые и новые способы противодействия русской власти, изыскивали случаи для демонстративных выходок, коими желали подчеркнуть свое осуждение объединительных реформ и, если возможно, остановить их дальнейшее развитие. Желая резче и нагляднее выразить негодование к русской политике последних лет, агитаторы устроили ряд манифестаций у памятника Императора Александра II. 1-го марта памятник окружили множеством венков с тенденциозными надписями, которые должны были договорить мысли коноводов. Траурные украшения и черные ленты у венков должны были знаменовать плач по сеймам, которые были возобновлены, в 1863 г., Царем Освободителем. Площадь вокруг памятника покрылась народом. Периодически туда же являлись разные корпорации для исполнения финляндского «гимна».

В знак общей народной печали женщины одели траур, а магазины устраивали траурные выставки в своих витринах. (То же самое проделали поляки в Западном крае, где Муравьев противодействовал этому штрафами). Всюду в Финляндии затевались сходки и произносились возбуждающие речи. Ораторы и публицисты говорили о «скорбно-беспокойном настроении, охватившем страну», о «грусти» и «удрученности». Причина такого настроения-пояснялась в общих выражениях; «с грустью мы думаем о том, что на нашу почву переносится чужеземное законоположение», «друзья отечества опечалены, видя, как прикасаются к святыне наших законов, святыне, унаследованной от предков» и т. д. Даже в надгробном слове этого смутного времени, ландмаршал сейма признал соответствующим сказать: «ему (покойнику) довелось уйти без разбитых иллюзий, без необходимости стать свидетелем того, как поблекнут будущие надежды столь любимой им родины». Излюбленные картины и сравнения, к которым прибегали ораторы, вследствие их частых повторений, производят впечатление чего-то заученного и искусственного; говорившие неизбежно упоминали о «снежных вьюгах», о надвигавшихся грозовых тучах «с востока», о «бесчисленных морозах, опустошавших бесплодные поля финнов», и т. п.

Успех первых выходок ободрил агитаторов и они стали расширять поле своей деятельности. Они явились уличной толпой в гостиницу «Société» и изгнали оттуда корреспондента ненавистных им «Московских Ведомостей» П. И. Мессароша. Среди патриотов, отметивших себя этим подвигом, находились: граф, барон, доктор, магистр, лагман и судья, т. е. цвет местной интеллигенции. Все они, конечно, ратовали за свободу слова и свободу мнения, но вместо того, чтобы побороть литературного противника в литературном честном и открытом бою, они предпочли воздействовать на него грубой физической силой. Затем финляндцы стали бойкотировать ни в чем неповинных и совершенно не причастных к политике русских и притом крайне беззастенчивым образом: их изгоняли из ресторанов, им отказывали в квартирах и дачах, на пароходах не давали кают, на иных, как, например, на духовенство, буквально плевали на улице; случаи оскорбления и нападения на отдельных чинов, расположенных в крае русских войск, участились. Чтобы в Финляндии ничто не напоминало о России и русских, печать подняла вопрос о совлечении с извозчиков их долгополых кафтанов, о снятии русских вывесок и т. п. Видя это растущее нерасположение, Н. И. Бобриков писал В. К. Плеве: «Политика сплочения окраины с центром не нравится Мехелину и К°, свою злобу вымещающих на русских невинных жертвах. История покроет позором современную интригу финляндских сепаратистов, переходящую пределы всякой логики» (21 марта 1900 г.).

Энергичный начальник края старался найтись в каждом новом затруднительном положении, чтобы облегчить гонимых, но это было нелегко. Жителям г. Вазы-Николайштадта роздано было воззвание, имевшее целью прекратить всякую покупку у русских торговцев. «Мы должны прийти к общему соглашению и решить, что на того, кто покупает что-либо у русских, следует смотреть, как на изменника своей родины. Пусть нам не говорят, что между ними имеются здравомыслящие, которые не одобряют мер, принимаемых против нас правительством. Ничего не должно принимать в расчет. Теперь со всеми этими иностранцами должно поступать одинаково, и все средства должны считаться дозволенными, чтобы только они убирались из нашей страны... Остерегайтесь коробейников, они состоят на жалованье у тех, которые ревностно работают над гибелью нашей страны... Ведь и в Остзейском крае прежний строй был сокрушен главным образом при посредстве коробейников... Остерегайтесь их, как чумы»...

В период гонения русских особенно пострадали паши коробейники и вообще разные мелкие торговцы в разнос. На них повели нечто в роде правильно организованной облавы: их выслеживали, подвергали арестам, лишали товара, штрафовали, н насильно изгоняли из Финляндии.

Источник того рвения, с которым производилось озлобленное гонение, надо искать в тех чувствах, которые правящие классы Финляндии питали к русским. Коробейники сделались жертвами этого общего нерасположения. К этому, специально в период смуты, присоединилось, как было уже упомянуто, (стр. 109) еще то обстоятельство, что агитаторы, занявшись широкой и нелегальной пропагандой внароде, пожелали отделаться от этих единственных русских глаз, видевших истинную картину того, что происходило в стране.

Побои, оскорбительные насмешки, выселение из края, охоту, как на диких зверей, все это должны были перенести русские коробейники в пределах своего отечества! За что? Бесчеловечную травлю пытались оправдать, между прочим, и тем, что коробейники суть «надежнейшее средство в руках русской власти для постепенного внедрения в Финляндии русской церкви и русской школы взамен лютеранской». Поэтому, — писали финляндцы в стокгольмской газете «Aftonbladet» (18 августа 1900 г.), — «никто не должен, ни при каких обстоятельствах, покупать у них что бы то ни было; никто не должен давать им ни крова, ни пищи... Их нужно гнать безжалостно от каждой двери... Не более милосердия, чем дикому зверю, должны мы оказывать этим людям»...

Видя подобные своеобразные проявления патриотизма своих соотечественников, местный житель — финн, иронизируя, писал: «Нам кричат: отечество находится в великой опасности. Надо его спасать! Какими средствами? Перестать танцевать, надо одеться в траур, необходимо отказывать русским коробейникам в ночлеге, разослать по краю неприличную рукописную песнь про генерал-губернатора», и т. д. Утверждают, — писала газета «Uusi Suometar», — что стоит народу выказать твердость, чиновникам — непоколебимость, новобранцам — непослушание и т. д. и власть признает необходимость уступить и восстановить прежний порядок.

Описанными выходками не ограничились протесты и манифестации. Как только генерал-губернатор подвергал кого-либо взысканию, то «пострадавшему» немедленно устраивалось чествование. Едва в Гельсингфорсе разнеслась, например, весть о каре, постигшей редакторов «Nya Pressen» и «Aftonposten» — этих столпов противоправительственной печати — как сейчас же явились члены певческого общества и устроили им серенаду с неизбежными «Бьернеборгским маршем», финляндским «гимном» и девятикратным, громким и обрывистым «ура». Затем следовали обеды «неустрашимым борцам», сочувственные письма, телеграммы и цветы «несчастным» собратьям, и пр. Один финляндец, — сообщал Н. И. Бобриков, — «до последнего времени был предметом издевательства», но «оппозиция русскому делу подняла его акции и он является в роли маленького апостола». Он раньше не только служил мишенью для нападок, но три раза привлекался к суду. Какой же он «поборник закона»? И тем не менее, после его удаления с должности, в его коляску бросали цветы с записками: «Господь благословит соблюдающего закон».

Одного английского вице-консула (Евг. Вольфа) уволили от должности за участие в агитации и другие вице-консулы, по подстрекательству печати, устроили стачку и подали просьбы об увольнении.

Тем временем массовый адрес был направлен в установленном порядке. 5 июня 1899 г. Государю Императору благоугодно было Собственноручно начертать: «Адрес оставляю без последствий. Ходатайство нахожу неуместным, так как Манифест 3 февраля касается общегосударственного, а не местного законодательства».

Через несколько дней (18 июня 1899 г.) последовал Высочайший рескрипт на имя генерал-губернатора, в котором сказано:

... «К прискорбию Моему, из речей ландмаршала и тальманов Я усматриваю, что земские чины не усвоили соображений общегосударственной пользы, коими необходимость этих мер (т. е. преобразование воинской повинности и обнародование Манифеста 3 февраля) обусловливается, и дозволили себе неуместные о них суждения. Поручаю вам объявить во всеобщее сведение, что суждения сии неправильны и не соответствуют установившемуся с начала нынешнего столетия положению дел, при коем Финляндия есть составная часть Государства Российского, с ним нераздельная.

«Я желаю также, чтобы финскому народу было известно, что. приняв при восшествии на престол священный долг пещись о благе всех народностей, Российской державе подвластных, Я признал за Благо сохранить за Финляндией особый строй внутреннего законодательства, дарованный ей Моими державными предками. В то же время, Я принял на Себя, как наследие прошлого, заботу об определении силой положительного закона отношений Великого Княжества к Российской Империи. В этих видах Мной утверждены основные положения 3 февраля сего года, определяющие правила об издании общегосударственных законов...»

Спокойное, милостивое и доброжелательное Царское слово не вразумило руководителей смуты. Неудача с депутациями и массовым адресом побудила агитаторов прибегнуть к новым способам противодействия мероприятиям объединительного характера. Высшего представителя русской власти в крае они пытались изводить разными демонстрациями, выходками, подметными письмами, грубыми карикатурами и угрозами. Каждый шаг правительства служил для них поводом к вызывающим выходкам; обыденные факты раздувались и им придавали характер демонстрации.

«Финляндцы ссылаются на свое уважение к закону, а это справедливо лишь в том случае, когда он говорит в их пользу», писал Н. И. Бобриков (20 окт. 1900 г.). Финляндцы усмотрели, что русская власть сделала отступление от их «основных законов» и нарушила некоторые местные постановления, а потому признали возможным и справедливым освободить себя от всяких требований и норм, обязательных для гражданина в благоустроенном обществе. Они отказались признать за манифестом 3-го февраля и новым уставом о воинской повинности «святость закона» и потому решились не исполнять их. Русская власть ограничила право сходок, вследствие тех злоупотреблений, кои были на них допущены; финляндцы, в обход запрещения, продолжали устраивать и явные, и тайные заседания. Свобода устройства лотерей была ограничена (постановлением 12 февр. 1900 г.); лотереи стали заменяться пакетными вечерами и «рыболовством». Новый закон обязали их, как русских подданных, употреблять в официальных случаях флаги русских цветов; они стали на местах гуляния выставлять одни голые шесты без флагов, пли же украшали место для празднества лентами. Закон запретил флаги негосударственных цветов, но не ленты. Цензура воспретила печатание несдержанной речи одного из вожаков беспорядка; газета «Nya Pressen» прибегла к обману и выпустила свой номер в двух видах: один без речи, а другой — с речью. Когда после «заговора чиновников» начались увольнения непослушных служащих, партия беспорядка выставила лозунгом: на места уволенных или ушедших чиновников не следует идти другим чиновникам. Террор в одно время был так серьезен, что финляндцы отказывались принимать должности по цензурному управлению. Один коронный ленсман, желавший остаться верным долгу, просил губернатора разрешить ему присылать секретные рапорты отдельно от остальной почты, лично на имя начальника губернии, чтобы, минуя губернскую канцелярию, они не могли дойти до агитаторов, которые мстили жестоким бойкотом. Перед тайными пропагандистами, удостоверял начальник края, «трепетали губернаторы, начальники главных управлений и, конечно, враждебный нам сенат.» (16 окт. 1899 г.).

Вводится в крае русская почтовая марка. Финляндия, потеряв свою почтовую марку, лишилась наиболее наглядного признака своей самостоятельности, а потому финляндцы пустили в ход всю свою изобретательность, чтобы обойти закон: письма отправлялись нефранкированными: выдумали особые траурные марки; на конвертах и почтовой бумаге печатали герб и другие государственные эмблемы края, а также географическую карту Финляндии, чтобы, так или иначе, обозначить, что письмо не из России, а из Великого Княжества. На конверты налепляли облатки в форме марок. Предлагали тонкие конверты, чтобы сквозь них просвечивались изображения финляндской марки или герба. Начальству пришлось, конечно, воспретить изображение на конвертах всего того, что носило политический и демонстративный характер. Узнав о новой реформе, одна иностранная газета вероятно для того, чтобы вызвать больше сочувствия к финляндцам, оповестила мир, что со дня уничтожения почтовой марки, «Финляндия более уже не существует»...

В период смуты, финляндцы особенно усиленно старались доказать, что действия их строго согласованы с законом. Обращаясь к шведской Форме Правления 1772 года, которую финляндцы считают своим основным законом, мы видим, что одна из коллегий (министерств) Швеции ведала заботами и попечениями о почтовых порядках всей страны, т. е. всего шведского государства. Другой основный закон Швеции — Акт Соединения и Охранения 1789 г. — также предписывал, чтобы почтовое управление велось путем, который король признал наиболее полезным. Иначе говоря, русское правительство имело полное основание, даже по шведским законам, возложить (31 мая 1890 года) заведование почтовой частью на министра внутренних дел.

В Финляндии, на отдельных больших и малых рисунках, на всевозможные лады стали изображать прежние свои почтовые марки. В пояснительных текстах к пим говорилось, что они нарисованы «не для беглого увеселения глаз, а для того, чтобы сохранить память об одной странице из нашей истории... Тут ты видишь собрание старых дорогих знакомых... По-видимому нашим противникам они казались слишком сильными свидетелями о финляндском государстве... «Еще настанет день, еще не все погибло»... Уничтожение простой почтовой марки превращено было «в великий вопрос дня» и обстоятельством усиленно пользовались для поднятия патриотического настроения. «Поучай (женщина) своих детей работать с чувством и жертвовать собой. Подобно льву на пашем красивом гербовом щите, стоящему с непобедимой решимостью во взгляде и готовящемуся разрубить узел... должны мы с острым взором принимать те готовящиеся тяжелые петли, которыми стараются задушить наше национальное самосознание»...

Проявление патриотизма подкупает нас и родит сочувствие, по только в том случае, когда патриотизм — чувство естественное и здоровое; финляндцы же в дни смуты портили и отравляли его, раздували его искусственно ложью, сочиненной в укор русской политике. Никакими петлями его национального самосознания, конечно, не душили; замену почтовой марки нельзя возводить в признак уничтожения целой национальности. Такие приемы со стороны вожаков, конечно, ходульны. В основу святого чувства любви к родине надо класть чистые помыслы и серьезные факты, а не измышления и явные преувеличения. Объединение почтовой марки никакой бедой Финляндии не грозило и, потому, было кощунством, по поводу реформы, молить Господа «о сохранении родины»!

Выдумки финляндцев по почтовому протесту одна европейская редакция назвала «просто ребячеством», прибавив: «Если бы финнам даже и пришлось слиться с большим государственным организмом, то в этом не было бы ничего унизительного, потому что далеко не позор быть русским. Финляндцам следовало бы постараться служить своему большому отечеству... а также прекратить бесплодную агитацию».

Но. они менее всего были склонны следовать подобному совету. Явилась необходимость увеличить денежный фонд тружеников печати. Сбор пожертвований финляндцы превратили в грандиозный «день печати», окрашенный таким задором, которому русские люди не могли выразить своей симпатии. «Дни прессы» явились общей по всей Финляндии манифестацией. По объяснению «Times», чествовались деятели печати, которые «так много сделали с целью противодействовать вмешательству русского Самодержавия во внутренние дела края». Гельсингфорс веселился и волновался три дня к ряду: в театре дали «spectacle gala», в гостинице «Societetshuset» устроили банкет. Патриотическая затея вполне удалась. Пенсионная касса финляндской печати приобрела около 145 тыс. мар. На сцене театра ставились тенденциозные картины. Представлена была мать (Финляндия) среди сожженных деревень, она зябнет в снежных сугробах; война, мороз, голод и смерть грозят ей гибелью. Но мрачным силам не удалось истребить ее. Финляндия пробуждается. Один из добрых гениев поясняет сказание об Императоре Александре II. После живых картин разыграна была пьеска на злобу дня. Выведены были редактор запрещенной газеты, цензор, английские консулы и пр. В студенческом доме г. Гельсингфорса устроено было развлечение для народа. И там на сцене мрачная осень. Финляндия в трауре; она грустно настроена и скрижаль закона едва держится в ее опущенной руке. Ее окружают печальные лица. Следующая картина залита ярким светом. Финляндия сияет в бриллиантовой диадеме; ее окружает слава. Картины сменяются пьесой на современную тему: «В Америку». В пьесе описана финляндская эмиграционная горячка.

Бывшему сенатору и одному из руководителей оппозиции, Л. Мехелину, в разгаре смуты исполнилось 60 лет. Случаем этим также воспользовались для нового проявления своего нерасположения к русской политике, не признающей финляндской «государственности». Одна из заграничных газет пояснила, что Л. Мехелин «чествовался демонстративно», ибо «это имя, — как выразился застольный оратор, — обозначает стремление финского народа к свободе и к внутренней самостоятельности». Мехелин «с энтузиазмом молодости боролся против власти тьмы и власти лжи». Чествовавшие Л. Мехелина видели в нем только хранителя финляндских привилегий. Но нельзя забыть, что он своими политическими брошюрами значительно замутил тихую, скромную и трудолюбивую жизнь финского парода. Мирно текли дела в крае; финны работали над своей культурой, не мечтая особенно о «государственных» правах Великого Княжества. Но вот вздумалось Л. Мехелину поведать Европе своими «Précis du droit public du Grand Duché de Finlande» и «La question finlandaise» о том, что на севере России народилось новое царство, которое лишь в силу договора имеет с Россией общего Государя и т. п. Современное беспокойное движение, видимо, нуждалось в героях и потому столь быстро приобрели известность Евг. Вольф, Люлю и др.; по той же причине решено было идеализировать Л. Мехелина. При других обстоятельствах и в иное время его таланты едва ли были бы столь повышены в значении. Время, очевидно, требовало, чтобы разбросанные лучи всего брожения были собраны в каком-нибудь фокусе. Избрание для этой цели Л. Мехелина являлось, конечно, знаменем времени. В честь Л. Мехелина была выбита медаль с его изображением, почему датская газета «Politiken» назвала его прирожденным вождем, а в поднесенной ему медали усмотрела корону за гражданские доблести.

В 1900 г. состоялся созыв очередного сейма. Пока заседали земские чины, они становились как бы центром антирусского движения. Лиц, успевших проявить наибольшую энергию в борьбе с правительственными требованиями, поспешили ввести в состав сейма. Таким именно образом в депутаты попал, отставленный от должности вице-консула, Евгений Вольф.

На сейме 1900 г. первое место дали вопросам политического характера и земские чины особенно ознаменовали свои заседания петицией о «неправильностях в системе управления».

Существующий строй не дает земским чинам права на управление краем, но тем не менее они присвоили себе положение верховного ценителя всех распоряжений правительства. Сейм, находя, что край управляется «не по законам страны, а по системе, ведущей к постоянным уклонениям от существующего порядка», обвинял правительственную власть: во 1-х, в учреждении в стране надзора при помощи жандармов; 2, в ограничении права частных лиц устраивать общества для распространения образования; 3, в ограничении прав сходок; 4, в произвольном притеснении прессы; 5, в введении русского языка, в качестве служебного, в высшие административные учреждения. Кроме того, в петиции содержался упрек правительству за назначение на должность министра статс-секретаря лица русского происхождения, что исключало будто бы для финляндцев всякую возможность непосредственного обращения к Монарху. Сеймовые чины отрицали существование в стране всякой пропаганды, исключая агитации, веденной коробейниками! О генерал-губернаторе говорилось, что он «вопреки истине позволил себе представить массовый адрес результатом преступной агитации»... Тон петиции-жалобы крайне несдержанный. Главный оратор сейма утверждал, что «целью большинства предпринятых за последнее время мероприятий правительства было нарушить спокойную, простую и разумную общественную жизнь в нашем крае». Во многом проектированном и предпринятом оказался, по мнению Л. Мехелина, «характер провокации».

«Петиция по своему существу явилась целым обвинительным актом против моих действий», — писал генерал-губернатор. Вместе с тем она указывала на домогательство, «сводившееся к отрицанию права Верховной власти управлять краем, помимо совещательных учреждений». Никакой политической власти или контроля за органами управления у сейма не существует. Следовательно, земские чины прежде всего перешли пределы компетенции, установленной законом. По существу же самой петиции достаточно сказать, что жандармы были учреждены в Финляндии в 1817 году и всегда проявляли свою деятельность. Они жаловались в свое время даже на генерал-губернатора гр. Адлерберга. Право разрешат общества с просветительной целью, со времени Императора Николая I, принадлежало Монарху. Вопрос о собраниях, согласно постановлению о сенате, подлежит ведению административной власти. Вопрос о печати изъят из ведения сейма. Что касается, наконец, русского языка, то со времени Императора Александра I, меры по его установлению также всегда вводились административным порядком. Другими словами, у сейма не было ни одного серьезного основания выступать с указанной петицией. По всеподданнейшему докладу всего дела Государю Императору, Его Величеству благоугодно было, 14 сего августа 1900 г. Высочайше повелеть: «Петицию земских чинов, как поданную в нарушение § 51 сеймового устава и заключающую в себе дерзкое порицание административных распоряжений и мер, в порядке верховного управления состоявшихся, оставить без последствий. Поставить в известность генерал-губернатора, что действия его признаны правильными и соответствующими полученным им Высочайшим указаниям.

Комиссия сейма, подвергшая критике правительственную деятельность, состояла преимущественно из служащих лиц, чиновников и духовенства.

Тронной речью земские чины 1900 г. призывались приложить все силы ума и сердца к наилучшему устроению дел внутреннего хозяйства. Сеймы продолжали, однако, тормозить правительственные предложения и тем держали финское население вдали от всякой нравственной связи с Россией.

Сеймам делались также упреки в том, что они не занимались коренными вопросами социального и экономического строя Финляндии, почему суды края до сих пор сохранили средневековые черты, общинная организация неудовлетворительна, земельное устройство запущено, барщина фактически существует, налоги не уравнены и само сеймовое устройство (как было указано на 184 стр.) далеко не соответствует требованиям времени. На последних сеймах отложены были вопросы о торпарях. неурожае, эмиграции и т. п. и проявлен исключительный интерес к политике и организации противодействия объединительным реформам.

С каждой новой сессией уклонения увеличивались и заседания сейма 1904 — 1905 г., — по заявлению газеты «Uusi Suometar» (1905, № 97), — перешли уже в непрерывное нарушение сеймового устава. Финляндцы подняли бурю протестов, исходя из положения, что русская власть нарушила местные основные законы. Следовало ожидать, говорила газета, что в таком случае партии оппозиции поставят себе задачей особенно строгое соблюдение святости сих законов. На деле оказалось обратное: сеймовый устав, являющийся основным законом края, по свидетельству редакции, «соблюдался строжайшим образом правительством, а шведоманской и младофинской партиями постоянно нарушался». Финляндцы жаловались на ограничение свободы собраний и свободы слова. Но сеймы собирались и действовали свободно и на них депутаты «порицали правительство гораздо резче, нежели когда-либо раньше». Устав предписывает членам сейма соблюдение «благопристойности и умеренности в своих суждениях», он требует, чтобы никто «не дозволял себе оскорбительных, насмешливых и вообще непристойных выражений о правительстве и частных лицах». Финская газета имела мужество сказать в лицо своим сеймовым представителям, что все эти правила они «нарушали более, чем когда-либо прежде». Сейм 1904 года своей задачи, требуемой по уставу, совершенно не исполнил, а сеймовая комиссия законов «не дала ни одного заключения». Сейм забастовал и прибег к обструкции. При этом он ссылался на ненормальные условия, которые якобы мешали его занятиям. «Собрание земских чинов, говорил Л. Мехелин, не должно прерываться до отмены всех временных постановлений». Финская партия не думает, заявила местная газета, чтобы «чувство законности требовало отменить политические беззакония последних лет прежде, чем можно отменить какое-либо общественное, от нас самих зависящее, беззаконие?»…

Таким образом, приходится признать, что сейм, в котором хотели видеть опору местной законности и первого блюстителя постановлений края, вышел в последние годы на путь произвола, неизбежно и сильно деморализуя тем население. Он своим голосом и примером мог сдержать всякое брожение в крае, но он предпочел сам встать во главе противоправительственного движения, ободряя и направляя «пассивное сопротивление».

5 (18) февраля (1900 г.), в годовщину объявления сенатом Высочайшего манифеста 3 февраля 1899 г., состоялся ряд манифестаций в Гельсингфорсе и других городах. Устроителями беспорядков были приняты меры к тому, чтобы погрузить главные части города во мрак. Огонь в уличных фонарях или тушился, или уменьшался; в 8 час. вечера магазины закрылись; окна на улицу во всех домах были завешены темными шторами. Вечером через эспланаду г. Гельсингфорса на проволоке протянули полотно с именами сенаторов, подавших голоса за опубликование манифеста. Сенаторы получили угрожающие письма за подписью «Тайный патриотический союз». Перед окнами некоторых из них исполнены были «кошачьи концерты». Всеми такими измышлениями имелось в виду выразить «народную скорбь».

Подобными манифестациями неизбежно колебалось должное уважение к власти; администрация же края, даже при желании прекратить беспорядки, ничего существенного сделать не могла, вследствие ее бессилия.

В противоположность «дню мрака» устроен был «праздник света» в день, посвящаемый обыкновенно памяти национального поэта Рунеберга (24 января). Закулисные устроители его приняли меры к тому, чтобы придать городу особый блеск. Окна были усиленно освещены. Для бедных производилась даровая раздача свеч. Магазины украсили свои витрины, стараясь придать общему виду их патриотический оттенок.

7 (20) июня 1900 года последовал Высочайший манифест о введении русского языка в сенате. Мера эта, истекавшая из государственной необходимости и являвшаяся естественным последствием принадлежности Финляндии к России, была встречена новым протестом со стороны местных властей и неблагонамеренных членов общества. Сенат уклонился от немедленного обнародования Царского повеления и представил всеподданнейший доклад о несоответствии нового порядка обычаям и основным законам края. Печать и агитация оказывали давление на сенаторов, желая, чтобы они не обнародовали нового закона и коллективно подали в отставку. Тех сенаторов, которые отказались следовать требованиям «тайного патриотического союза», клеймили изменниками. Их портреты, с надписью: «fosterlands-förädare», распространялись среди публики. Ходатайство сената осталось без последствий и 28 июня он опубликовал манифест. Недовольные этим, 79 членов бывшего сейма отправили депутацию к министру статс-секретарю. Местная администрация отказалась содействовать какими-либо соображениями и мерами к обеспечению успеха водворения русского языка. Финляндские чиновники не выразили желания практически усваивать русскую речь, путем прикомандирования их к статс-секретариату в Петербурге.

Легко себе представить, сколько хлопот и сношений подобные выходки причиняли начальнику края. К довершению всего, одиннадцать сенаторов пожелало оставить «свои портфели», недовольные тем, что дела в крае не идут согласно их желаниям. Они рассчитывали своими действиями поставить начальника края в безвыходное положение и остановить работу административного механизма Финляндии; но Н. И. Бобрикова нельзя было устрашить подобными приемами, и он представил всех желавших к увольнению.

Сенаторы не в первый раз прибегали к такому приему устрашения. При генерал-губернаторе гр. Ф. Л. Гейдене они хотели также приостановить приведение в действие одной очередной меры тем же способом; но граф совершенно хладнокровно ответил одному из сенаторов: «Прекрасно; сделайте, как признаете более целесообразным и, если все пожелаете выйти в отставку, то предупредите лишь меня и я распоряжусь перенесением текущего делопроизводства в мою канцелярию».

Гельсингфорсские газеты остались чрезвычайно недовольны тем, что не весь сенат в полном составе и единовременно подал в отставку. Чтобы отплатить должным образом оставшимся на службе, газеты отпечатали стихотворение Рунеберга «Свеаборг» и распространили его среди Гельсингфорсской публики, в виде экстренного прибавления, как о событии чрезвычайной важности. В этом патриотическом стихотворении речь идет об «измене» коменданта, сдавшего (в 1808 г.) крепость русским.

Министр статс-секретарь уведомил сенат, что «Его Величество выразил неудовольствие» тому поведению сената, которое выказано им при обнародовании последних узаконений.

На возможность и необходимость противодействия сената требованиям русской власти было обращено внимание уже тогда, когда шведоманские вожди обдумывали планы пассивного сопротивления. Один из этих вождей взвесил последствия сенатского ослушания, которое прежде всего могло привести к переходу его в русские руки. «Русский сенат», восклицает агитатор, звучит ужасно. Но с политической точки это сравнительно безразлично, финляндский ли, русский ли, когда он только промульгирует то, что Монарх прикажет. Практически для администрации страны эффекты, может быть, и не будут так ужасны, как в первую минуту кажется. Пойдем прямо к делу. Прибудут эти новые члены в коллегию, займут там свои места. Что дальше? Дела идут своим чередом, ибо в пашу чрезвычайно крепкую бюрократическую систему прорубить брешь очень трудно. Без подчиненных начальники — генералы не ступят ни шагу. Ни денег, ни бумаг не могут добыть. Я предполагаю, что, следуя примеру сената, все низшие служащие исполнять свой долг. Противоречащие закону предписания могут издаваться, но контрассигноваться или исполняться они не будут. В своих подписях новые сенаторы могут отказывать и ход дел может таким образом замедляться, но только в этой отрицательной форме они могут проявить свое бессильное владычество, которое им самим скоро надоест».

В сентябре 1900 г. бойкот был в полном ходу. В Гельсингфорсе открыли французскую выставку, куда отправился помощник генерал-губернатора, г.-лейт. H. Н. Шипов, со своей семьей. Выставка помещалась в Атенеуме. В момент их прихода, на выставке находилось человек 30-40, которые все вышли и остались у входа, не впуская других. При выходе помощника генерал-губернатора большинство публики повернулось к нему спиной. Эта глупая и мальчишеская выходка рисует положение того времени. С сенаторами избегали встреч и поклонов. «...Действительно, существующий в Гельсингфорсе политический терроризм, выходящий теперь на улицу и нарушающий не только благочиние, но и безопасность, едва ли может служить доказательством лояльности и преданности финляндцев»... — писал N несколько позже Н. И. Бобрикову (8 февр. 1902 г.).

Оппозиционное настроение Гельсингфорсского высшего общества оживилось после назначения Нюландским губернатором генерал-майора M. Н. Кайгородова. Агитаторы подстрекали общество и властей не признавать губернатором русского генерала. Ожидали протеста со стороны сената, но тот не взял на себя инициативы. Тогда гласные города Гельсингфорса выступили с заявлением; их примеру последовали 32 сельские общины, которые подали в сенат прошение о том, чтобы Его Величеству благоугодно было устранить генерал-майора Кайгородова и назначить финляндца.

Кроме того, общины решили обращаться со своими бумагами не к губернатору, а в губернское управление, и не принимать никаких бумаг, подписанных русским губернатором. Чины Нюландского губернского правления упорствовали, не желая скреплять переписку на русском языке и отправлять ее по назначению. Два докладчика-секретаря сената самовольно вернули в то же управление бумаги только потому, что они были изложены на государственном языке Империи. Секретный циркуляр губернатора, обращенный к полицейской власти, появился на столбцах местной печати. Подобное несоблюдение канцелярской тайны повторялось, впрочем, неоднократно. Секретное предписание С.- Михельского губернатора также появилось в газете.

Очень резко Гельсингфорсское общество высказалось против русского губернатора при следующей обстановке. Гр. Маннергейм задумал устроить (6 мая 1901 г.) концерт тайно от властей «для вспомоществования фонда народного образования» или, точнее говоря, — для политической пропаганды, так как известно было, что певица гр. Маннергейм собирала концертами средства для укрепления в финском пароде «силы сопротивления». Власти узнали о намерении и достали билеты для входа на концерт. По этим билетам полицеймейстер и губернатор, генерал-майор Кайгородов, вошли в зал. Увидя его, публика стала шикать, стучать, мужчины — палками, а дамы — зонтиками; раздались даже свистки. Граф Маннергейм грубо требовал, чтобы губернатор удалился. Губернатор просил присутствующих оставить зал. В ответ книгопродавец Хагельстам два раза крикнул: «здесь нет никакого губернатора!» По признанию «New-York Herald», власти вели себя замечательно сдержанно. Публика уступила только угрозе очистить зал силой. Граф Маннергейм простер свое вызывающее поведение так далеко, что подал прокурору сената жалобу, обвиняя губернатора и полицеймейстера в нарушении домашнего спокойствия, вторжением на его вечер семейного характера.

Поведение финляндских руководящих кругов не остановило, конечно, намеченных и начатых объединительных реформ и 29 июня 1901 года последовал Высочайший манифест о введении в Финляндии нового устава о воинской повинности и упразднении 8 армейских стрелковых батальонов. На этот раз сенат спокойнее принял новый закон. «Результат сенатского голосования и впечатления Высочайшего решения военного вопроса представляет для меня большой интерес, — писал из своего имения B. К. Плеве к H. И. Бобрикову (21 июля 1901 г.). Весьма был порадован внушительным большинством, оно знамение благоразумного поворота в умах правящих кружков Финляндии и дает надежду, что при продолжающейся настойчивости, мы достигнем полезных последствий без коренной ломки их административного строя, что было бы желательно, так как управлять краем через петербургских столоначальников весьма трудно». Ожидания министра статс-секретаря не оправдались. Оказалось, что руководители оппозиции были рассеяны по дачам, и как только они успели показаться в Гельсингфорсе, началась прежняя история. Вожаки устроили тайное заседание на острове Тургольме (недалеко от Гельсингфорса) и постановили: разослать призыв к новому массовому адресу, и просить духовенство не оглашать в церквах нового устава. При этом они в особой прокламации доказывали и желали внушить населению, со ссылкой на авторитет законоведа профессора Р. Германсона, что «существенной частью опубликования является не отпечатание закона в сборнике постановлений, а объявление его с церковной кафедры». Выходило так: кем бы ни был утвержден устав, каким бы образом он ни был распубликован (сенатом), в последней инстанции все будет зависеть от пасторов, быть ли ему законом или не быть. Манифест тенденциозно перетолковывался в печати, с целью поселить в народе к нему недоверие и озлобление. Магистраты задерживали рассылку нового закона, препятствуя таким образом его церковному оглашению.

Сенаторы, под влиянием общественного давления или, точнее говоря, «из опасения бойкота», решили войти со всеподданнейшим представлением, хотя отлично сознавали всю бесцельность своего ходатайства. B. К. Плеве предполагал, что протест сената «платонический» для очистки совести. «Гора родила мышь, и представление сената сочинено, очевидно, под страхом общественного мнения», — заявил он в следующем письме (от 30 июля).

В возникшей новой вспышке смуты, наиболее печальным фактом явилось вмешательство части прежнего сдержанного и миролюбивого духовенства в агитацию. Одна прокламация (августа 1901 г.) гласила: «Положение пастора таково, что его решение в этом деле будет иметь широкое влияние на точку зрения не только прихода, но всего вообще финского общества... Пасторы должны дать народу духовную поддержку и способность противодействия»... Пасторы откликнулись. 62 пастора подали в сенат прошения об освобождении их от обязанности опубликовать закон; другие составили очень резкие протесты, подав их местной полицейской власти. После настояния духовного капитула, большинство пасторов однако обнародовало закон. Были случаи прочтения манифеста в пустой кирке; иные пасторы до прочтения, делали протестующие оговорки; во многих местах агенты «кагала» успевали возбудить-толпу к беспорядкам и за криком, топаньем и пением «Бьернеборгского марша» в кирках не было возможности огласить закона. Случалось, что у пастора из рук вырывали манифест, а его самого выталкивали из церкви...

О том, что творилось в лютеранском соборе Гельсингфорса, финляндец. — корреспондент стокгольмской газеты «Aftonbladet», — писал: пастор отправлявший службу закончил ее импровизированной молитвой: «Бог, который есть истина, дарует в этой стране победу правде; Бог, который есть свет, не даст нам бродить во мраке и несчастий; Бог, который есть справедливость, защитит наше исконное право, наши законы и все, что мы наследовали от предков». Затем на кафедру взошел «странствующий пастор»,, разъезжавший по приказанию капитула из прихода в приход, для объявления манифеста. «Где бы он ни появлялся, его прогоняли почти со всех церковных кафедр; народ всюду его поносил; в одной церкви ему предложили 30 сребреников»... Едва он начал читать устав о воинской повинности, ему крикнул чей-то мощный голос: «Господин пастор, этого устава, в этой церкви и пред этим приходом нельзя читать, — никогда этого не будет!» Все присутствовавшие закричали: «нет, нет!» Раздались голоса, просившие пастора оставить кафедру; люди вскакивали на скамейки, стучали, грозили кулаками! Наконец, послышались первые аккорды, псалма «Господь наша защита»...

В Выборгской губ. нашелся пастор (Топпола), который, со ссылками на тексты Евангелия, доказывал крестьянам, что сопротивление правительству даже угодно Богу. Впоследствии явились пасторы, которые распространяли среди народа новый революционный «национальный катехизис».

Боргоский капитул навлек на себя нарекания за попытку опубликования в Гельсингфорсе нового закона. Ему подали резкий адрес за подписью 1,200 лиц. Участников Гельсингфорсского беспорядка полиция привлекла к судебной ответственности; но ратгаузский суд оставил дело без последствий.

Пасторы вмешались в борьбу, тогда как события нисколько не касались внутреннего строя церкви. Создалась таким образом церковная анархия. «Дошло до того, что епископы нашей церкви в «национальном катехизисе» назывались «изменниками» и их оплевывают, и оскорбляют на улице, а некоторые пасторы даже пишут своим епископам бранные письма», читаем в финской газете.

Подписка нового адреса производилась по всей Финляндии одновременно 26 и 27 августа. Чтобы настроить народ к подписанию, раздавались особые брошюры.

Подписка адреса происходила по приемам, выработанным в 1899 г. Подписи собирались особенно усердно в воскресенье, вблизи фабрик и заводов, даже между охмелевшими рабочими. На некоторых листах подписи были сделаны одной и той же рукой; нередко обозначались одни имена без фамилий. Среди сборщиков подписей выделялись студенты и народные учителя и учительницы. Как добывались подписи, показывает следующий случай. В одной Гельсингфорсской больнице врач сам обошел больных и, конечно, все безмолвно вывели свои имена на поданном листе. Народу текст адреса почти не показывали: его обязывали подписывать особые листы — «доверенности».

Чиновники сената и главных управлений, должностные лица и чины полиции, состоя на службе, признавали себя вправе выражать протест тому правительству, которому присягали. Такое крайне своеобразное отношение к своему служебному положению, конечно, недопустимо на государственной службе.

В адресе устав о воинской повинности признавался «коренным образом нарушающим основные законы Великого Княжества», в виду того, что издание его состоялось «без согласия земских чинов». Издание устава, по мнению составителей адреса, неминуемо должно поддержать все усиливающееся «недовольство, чувство всеобщего гнета и неуверенности и величайшего затруднения для общества и его членов в работе на Благо края». В заключении повторялась мысль сейма, что устав противоречит «торжественно удостоверенным основным законам Великого Княжества» и потому не может быть признан правовой нормой. Чтобы внести этот второй массовый адрес в сенат, пришлось уплатить гербового расхода 12 тысяч марок. Вслед за представлением адреса, среди народа ходили прокламации о том, что новый адрес не есть всеподданнейшее ходатайство, а адрес— протест, требующий восстановления попранных прав.

Адресы-протесты и адресы — порицания вошли в большую моду. Кто только не писал и не подавал тогда адресов: крестьяне г. Куопио, жители окрестностей Иматры, население Улеоборгской губ. и т. д. Уже в то время, когда устав о воинской повинности рассматривался в Государственном Совете, в Финляндии принимались меры к тому, чтобы устав не был объявлен в крае в русской форме, или, как выражались тогда, чтобы он не появился «незаконным образом». Такая просьба «народа» была выражена в улеоборгском адресе, который подносился порознь всем сенаторам. Большинство из них дало непрошенным наставникам достойный отпор, указав на то, что адрес— результат легкомыслия и достигнут путем агитации и ложных слухов. В настоящее время, — ответили они депутатам, — не трудно собрать 100 тыс. имен под любым адресом; а главное — кто дал вам право говорить от имени народа? спрашивали они... Замечания совершенно верные. Но раньше никто не имел мужества высказать их и под первым массовым адресом подписались даже некоторые сенаторы. Прошло некоторое время и массовые адресы превратились в «политическую комедию». Пасторы, содействуя им, повиновались анонимному правительству; молодые люди высказывали порицания и угрозы старцам, мужики учили сенаторов и т. п. Все извратилось.

Изобретая всевозможные способы устрашить правительство и побудить его изменить свою политику, «тайный союз патриотов» остановился на мысли усилить эмиграцию. Обстоятельства им благоприятствовали. Исполняя программу коноводов смуты, лондонский журнал «Finland» своими статьями стал звать финнов к переселению, хотя знал, что ни одно государство не предоставит своей территории для основания «автономной колонии». Газета младофиннов «Päivälehti» (1899 г., № 159) находила, что при известных условиях эмиграция является прямо обязанностью. «Представьте себе, что неблагоразумная политика самовластным словом введет устав о воинской повинности в том виде, к которому народ питает отвращение. Что стало бы в таком случае с финляндскими юношами?.. Их рассеют среди чужого неприязненного народа... среди грубой солдатчины... Они возвратятся на родину «после тяжких мучений»... Разве не полезнее для народа уклониться от такого безбожного и беззаконного насилия?»

Газеты края не только рекомендовали выселение, как средство избавиться от военной службы, но старались возможными способами облегчить его, для чего взывали к благотворительности, печатали адресы переселенческих агентов, указывали страны, удобные для заселения и пр.

Первоначально агитаторы лелеяли даже мысль основать в Северной Америке новую Финляндию. При этом взоры их были обращены особенно на Канаду. Туда отправлена была маленькая группа финляндцев, с целью высмотреть подходящие места для переселенцев и, если возможно, основания там «нового отечества». У обоих океанских берегов свободных мест для заселения не оказалось; внутри Канады отыскались подходящие пространства земли, кои местное правительство готово было предоставить в распоряжение финляндцев, но когда комиссия их вернулась в отечество, то нашла там общее положение настолько сносным, что мысль о переселении в Канаду была оставлена. По другим сведениям, в Канаде общественное мнение решительно высказалось против того, чтобы многочисленные группы иностранцев обособлялись, устраивая сплошные колонии и сохраняли свои права и обычаи. Канадцы требовали, чтобы иностранцы расселились повсеместно и в возможно короткий срок сделались добрыми английскими гражданами.

Волна эмиграции, благодаря явному подстрекательству, сильно росла. Печать пыталась объяснить ее рост исключительно страхом перед воинской повинностью. Весьма вероятно, что новый устав об этой повинности, заключавший в себе возможность назначения финнов в русские войска, содействовал усилению эмиграции. Но видеть в изданном законе единственную причину небывалого выселения, конечно, неосновательно. Если бы причиной выселения была исключительно воинская повинность, то эмигрировали бы только призывные. Статистика же показывает, что покидали родину и в ином возрасте. Главной причиной эмиграции были и остались экономические условия. Особенно неудовлетворительным являлось материальное положение финляндцев в Эстерботнии, откуда преимущественно выезжали в Америку и в соседнюю Швецию для заработков. На севере Финляндии труд земледельца всегда скудно вознаграждался и потому приходилось прибегать к отхожему промыслу. Допрос отъезжавших в Америку удостоверил, что эмигрантов гонит за море нужда и местные отжившие порядки. Хозяева неумеренно повышали арендную плату на скудную землю.

В конце 1903 г. В. К. Плеве получил из Берлина письмо от лица, которое говорить, что изучал население Финляндии в городах и деревнях и пришел к тому заключению, что к числу причин эмиграции надо отнести также деятельность местных обществ трезвости. Они угнетающим образом действуют на часть рабочего класса, который ищет свободы и желает быть самим собою. Народу хочется иногда провести время за стаканом вина, в оживленном разговоре и за танцами, а общество трезвости лишает его вина и сажает слушать утомительную лекцию. Кончается тем, что рабочий удовлетворяет свое влечение к вину тайно за камнем и кустом. В то же время из Америки ему пишут, что там свободная жизнь бьёт ключом среди его сородичей. Стесненная обстановка, складывающаяся часто из мелочей, ведет в конце концов к тому, что он покидает отчий дом. Излишне большая опека образованного класса тяготит крестьянина. На праздниках общества трезвости он не мог удовлетворяться одними возвышенными словами социалистического духа. Охотников подчиниться строгим предписаниям абсолютизма этого общества мало. Замечено, что финны выезжают временно, для поправления своих средств и, при благоприятных условиях, возвращаются на родину и только незначительный процент остается на чужбине. При таких условиях, эмиграция доставляет средства для уплаты всяких казенных и общинных сборов и повинностей социалистического духа. Охотников подчиниться строгим предписаниям абсолютизма этого общества мало. Замечено, что финны выезжают временно, для поправления своих средств и, при благоприятных условиях, возвращаются на родину и только незначительный процент остается на чужбине. При таких условиях, эмиграция доставляет средства для уплаты всяких казенных и общинных сборов и повинностей.

«Напрасно так много кричат об эмиграции, — писала финская газета рабочих. — Она не приносит краю никакого ущерба. В Финляндии именно эмиграция более всего способствовала повышению заработной платы и. увеличению значения рабочих в общественной жизни». Слепая вражда к русскому побудила в период смуты гнать население в Америку.

Статистика показывает, что эмиграция во все времена в значительной степени обусловливалась экономическими причинами, неурожаями, заработной платой и т. п.; воинская повинность являлась лишь второстепенным фактором.

Надо прибавить еще, что еврейские эмигранты, выселившиеся из России, также часто уезжали через Ганге.

Говоря о состоянии финского народа, нельзя обойти быстро раз-расстающегося в Финляндии социального вопроса, который в скором будущем обещает оказаться богатым серьезными последствиями. Для специальной агитации в крае этого вопроса учреждены уже особые курсы. Для стачек устраивается особый сбор денег. С пропагандой неразрывна, конечно, и политическая агитация.

В Финляндии создались рабочие союзы с целью содействовать «благу рабочих и хозяев». Однако слияния рабочих с хозяевами пока еще не только не произошло, но, напротив, фабричная инспекция признала в 1893 г., что «во многих местностях отношения между хозяевами и рабочими очень напряжены». Кроме того, рабочая партия составила резолюцию воспользоваться для проведения своих интересов нынешними затруднениями руководящих классов, т. е. капиталистов и крупных землевладельцев. Рабочие, по объяснению одного из их друзей, рассуждают так: когда верхние слои ощущают давление с какой-либо стороны, тогда обращаются с воззванием ко всему народу. Отсюда они делают тот вывод, что судьба Финляндии в гораздо большей степени, чем вообще думают, зависит в настоящее время от того, как будут себя держать рабочие. Несомненно, что во взаимных отношениях предпринимателей и рабочих за последние 10 лет произошли резкие изменения. Еще в начале 90-х годов на Финляндию указывали, как на страну, в которой, не смотря на развитие капитализма, удерживаются дружеские отношения между хозяевами и рабочими и сохраняются прежние мирные, патриархальные нравы.

Финляндские рабочие, державшиеся в стороне от социалистского и террористского движения в России, в последнее время вошли в сношение с русскими революционерами, с целью совместной борьбы против Самодержавия.

Почва для сближения подготовлялась преимущественно нелегальной печатью. «Fria Ord» «(12 сентября 1902 г.) указала на то, что финляндские сепаратисты ищут общения с русской революционной партией. «Так как поляки, малороссы, остзейцы, евреи и кавказцы не обладают способностью собирать вокруг себя остальные племена, то наше финляндское содействие может стать, и без сомнения станет, большой ценностью для русской оппозиции». Сближение между революционными элементами состоялось, и они не оставили уже без своего воздействия финских рабочих.

5 июня (23 мая) 1904 г. устроена была в Финляндии заметная манифестация среди рабочих. С трибуны в Дьюргордене (около Гельсингфорса) читалась прокламация, в которой говорилось: «Мы требуем отмены всех незаконных распоряжений... Мы требуем уничтожения диктаторских прав, предоставленных генерал-губернатору, возвращения наших изгнанных сограждан и созыва финляндского сейма... Мы требуем полной свободы собраний, речи и печати... Долой произвол и тиранию!»

«Долой Плеве и Бобрикова и помогающий им наш раболепный сенат». После сего свертки с прокламациями стали пролетать над головами собравшейся толпы.

Дальнейшею ступенью в развитии программы агитаторов явилось противодействие призыву. В этой области «тайный патриотический союз» достиг весьма значительных успехов. Призыв 1901 года производился еще на основании старого устава (1878 г.), но тем не менее его не желали допустить, чтобы «не подготовить почву для введения Самодержавия в Финляндии», как гласил протокол Боргоской сельской общины. Общины отказались от избрания членов в призывные по воинской повинности присутствия; финские военные врачи не пожелали свидетельствовать призывных; агенты смуты шныряли среди населения, отговаривая очередных от явки в присутствия, а там, где население тем не менее желало исполнить свою обязанность, руководителями противодействия устраивались уличные демонстрации, с целью силой воспрепятствовать явке в присутствие. На толпу воздействовали летучими листками, подговорами, ложными слухами и были даже случаи раздачи (например, в Выборге, Вильманстранде и др. местах) денег и дарового вина. Чтобы опорочить военную реформу, агитаторы говорили: но новому закону «всех вас увезут в Россию; там вас будут жестоко бить; там вас обратят в греко-католическую веру; там вас научат воровать и пьянствовать; оттуда вы вернетесь калеками». В народе, для ободрения, говорили еще «о каком-то русском министре, обещавшем будто бы свое благословение! Датский наследный принц и почти все великие мира сего на нашей стороне».

Число неявившихся к призыву в 1901 г. достигло 51%. в 1902 г. — 54%, в 1903 г. — 32%, и в 1904 г. — призыв прошел нормально. В последние два призыва, если принять во внимание неявившихся по законным причинам (около 4%) и выехавших в Америку ранее призывного возраста, вместе с родителями (около 17%), то число умышленно уклонившихся приблизилось к той норме, которая вообще установилась в Финляндии.

Изыскивая дальнейшие способы противодействия, подпольные листки «Fria Ord» и «Maanlaina» остановились на том, что «пасторы и уездные бухгалтеры — вот лица, которые могут запутать все дело призыва» отказом составить призывные листки; они могут создать столь значительные препятствия, что манифест нельзя будет привести в исполнение. «Произойдут такие беспорядки, смуты и затруднения, что, быть может, в конце концов, русские сами откажутся от всей этой затеи. Наше сопротивление придется по сердцу тем влиятельным лицам Империи», которые не разделяли мнение проводивших устава. Корреспондент стокгольмской «Dagens Nyheter», восторгаясь изобретательностью членов кагала и происшедшими беспорядками, писал: «Действительное сопротивление началось только теперь, и оно несомненно причинит генерал-губернатору и его сподвижникам еще много и много затруднений».

С приближением каждого нового призыва, усиливалась пропаганда, учащались тайные сходки и увеличивалась раздача подпольных изданий. От призывных отбирали подписку в обязательстве не ходить к призыву. Типографии отказывались печатать, а газеты рассылать при своих номерах списки призывных. — Магистраты не соглашались отводить, а обыватели сдавать в наем помещения для призывных присутствий, почему им приходилось заседать в манежах, даже на казенном пароходе. Бывали случаи, когда коронный ленсман лично уговаривал военнообязанных не идти к призыву, а вице-ландссекретарь отказывался скреплять и вести переписку по уставу о воинской повинности.

Весной 1903 года агитаторы послали каждому военнообязанному по пакету, заключавшему до пяти брошюр и прокламаций против призыва. Народу говорили, что «всех новобранцев пошлют в Сибирь, а население и молодежь обратят в православие. Все учреждения края будут уничтожены и все жители говорить по-русски».

Призыв 1902 г. ознаменовался значительными уличными беспорядками в Гельсингфорсе, Выборге и Таммерфорсе. Наибольшего размера они достигли в очаге смуты — Гельсингфорсе. 4-го апреля — в первый день призыва — толпа, собравшаяся около гарнизонного манежа, стала осыпать бранью некоторых чинов полиции, бросать в них камнями и льдинками, причем один из констеблей был ранен в голову. На следующий день толпа от 2 до 3-х тысяч заполнила площадь перед казармами л.-гв. 3-го Стрелкового финского батальона, где производился медицинский осмотр призываемых. Здесь лица, подстрекаемые интеллигентами, напали на жандарма и ранили помощника полицеймейстера кап. Максимова. Порядок восстановили конные полицейские. Толпа перешла на сенатскую площадь, где, руководимая вожаками, начала грозить полиции и сенату. Когда бунтовавшие сделали попытку ворваться в полицейское помещение, губернатор оказался вынужденным прибегнуть к помощи военной силы. На площадь прибыла сотня Оренбургского казачьего дивизиона и очистила ее от народа, который удалился в соседние улицы или разместился на огромных лестницах собора и сената. Прибытие на площадь губернатора, ген.-м. M. Н. Кайгородова, было встречено неистовыми криками и свистками. В улицах на казацкие разъезды посыпались градом каменья, куски льда, поленья и пузырьки с какою-то жидкостью, причем несколько казаков были ушиблены и один тяжело ранен в голову. Казаки прибегли тогда к нагайкам. «Последнее обстоятельство вызвало неуместное вмешательство» в распоряжения Гельсингфорсской власти, находившегося на площади абоского губернатора, ген.-м. фон-Кремера, за что ему впоследствии был объявлен Высочайший выговор. Так как толпа не расходилась, то вытребованы были сперва две роты 1-го Финляндского стрелкового батальона, а около 8 час. веч. две роты л.-гв. 3-го Стрелкового финского батальона. Однако, до прихода этих последних, путем уговора, удалось несколько успокоить волновавшуюся массу. Тем не менее, при возвращении казаков в казармы, на них были сделаны нападения и в одном месте им пришлось проложить себе путь силой, причем две лошади оказались ранеными. «Несмотря на вызывающее поведение толпы, ни холодное, ни огнестрельное оружие в ход пущено не было, благодаря чему водворение порядка обошлось без жертв».

Волнения продолжались 6 и 7 апреля, причем бунтовавшим удалось разгромить один полицейский участок. Губернатор обратился с воззванием к жителям города, но его объявления срывались с домов. Слухи грозили новыми беспорядками. Чтобы предупредить их, начальник края вызвал два батальона из Вильманстранда и Выборга.

Дерзкое противодействие призыву оказали еще города Экенес и Ловиза, причем некоторых призывных буквально удерживали силою, а другие, заявив протест в призывных присутствиях, удалялись демонстративно с криками «ура».

Ни от себя, ни от других генерал-губернатор не скрывал печального общего положения. «Финляндские дела, по моему глубокому убеждению, идут все хуже и хуже», — писал Н. И. Бобриков министру статс секретарю (11 мая 1902 г.). — Под давлением силы, уличные беспорядки хотя и прекратились, но подпольная работа шведоманов продолжает развиваться в уверенности, что нахальная дерзость в конце концов победит русское миролюбие. Высочайший рескрипт 7 апреля не произвел ожидаемого на умы воздействия... От народа тщательно скрываются законные распоряжения и, взамен того, в изобилии распространяются среди него подпольные издания самого возмутительного содержания. Народ не знает кого слушать и попе-воле поддается стадному началу... Сравнительно за нас фенноманы, но зато они и преследуются. Из среды их нередко появляются благоразумные голоса, но пока их не слушают».

Преследовать неявившихся к отбыванию воинской повинности представилось бы напрасным трудом, так как суды стали политиканствовать. В Выборге привлекли несколько лиц и суд их оправдал.

Сенат предписал гофгерихтам края представить списки подведомственных им лиц, состоящих на службе и зачисленных в запас и ополчение. Гофгерихты ответили, что требование сената не будет исполнено вследствие того, что устав о воинской повинности издан не в порядке основных законов Финляндии.

Примеру гофгерихтов последовала статс-контора в Гельсингфорсе, которая «покорнейше донесла», что все должны отбывать воинскую повинность и потому со стороны конторы не последует никаких распоряжений. Таким образом «финляндцы открыто обвиняли нашу государственную политику относительно Великого Княжества в несправедливости. Столь же открыто они апеллировали общественному мнению цивилизованного мира». С русской стороны совершалось якобы насилие над нравственным и материальным правом целого народа. Финляндцы выставляли себя при этом народом, борющимся против насилия и отстаивающим свои нравственные права, но вне всякой опоры материальной силы.

1 августа 1902 состоялось Высочайшее постановление о новом порядке привлечения должностных лиц к судебной ответственности. Сенат предписал гофгерихтам прекратить производившиеся у них дела о служебных преступлениях. Абоский гофгерихт отказался подчиняться Высочайшему повелению и поручил Гельсингфорсскому ратгаузскому суду произвести публичное следствие по жалобе на Нюландского губернатора. Этим действием гофгерихт признал себя выше закона. Такое своеволие не могло остаться не наказанным и 7 февраля 1903 г. Н. И. Бобриков писал B. К. Плеве. «Сопротивление Абоского и Выборгского гофгерихтов перешло границы всякого приличия. Решительный отпор их своеволию окажет благотворное влияние на умиротворение края... Все, что высказываю в переписке, вполне разделяется сенатом и г. N придает выдающееся значение отмене, во что бы то ни стало, опроса свидетелей по делу Нюландского губернатора, назначенное в Гельсингфорсском ратгаузском суде 13 (26) сего февраля»...

67-летний президент Абоского гофгерихта, т. сов. Стренг, не примкнул к оппозиции, и за это его (в феврале 1903 г.) встретили в Гельсингфорсе свистками, криками «изменник» и разными ругательствами. В гостинице ему отказали в номере. Подобная же безобразная уличная сцена повторилась с ним в Або, где к манифестации привлечена была учащаяся молодежь.

«Дело дошло до того, что на предписание генерал-губернатора (12 ноября 1902 г.) всеми законными способами содействовать успешному призыву, четверо губернаторов (ф.-Кремер, Мунк, Фуругельм и Бьернберг) ответили прямым и резким отказом». Они донесли, что «злополучный» устав о воинской повинности 1901 г. «не есть закон», почему финский народ «не считает себя обязанным подчиниться ему», а они, губернаторы, не хотят штрафами и иными «средствами насилия» побуждать его к исполнению и противодействовать тому чувству, который «у народа таится в груди». По их мнению, неуспех призыва 1902 г. объясняется, следовательно, не подстрекательством, а правовым сознанием народа. Губернаторов уволили без пенсий.

Чтобы пыл финляндцев к противодействию не остыл, руководители подогревали его резолюциями, выработанными на тайных сходках. В конце октября (12 ноября) 1902 г. в Гельсингфорсе состоялась сходка 235 сторонников «пассивного сопротивления». Собрание носило вполне революционный характер. Постановлено было с упорством и энергией пробуждать в широких народных слоях сознание необходимости пассивного сопротивления. «Если новый порядок в крае установится без всякого затруднения, — говорили руководители сходки, — то исчезнет всякая возможность избавиться от него в будущем». Пассивным сопротивлением желали «поддержать в стране конфликт, и, образумив им властей, заставить их переменить политику». Весьма характерно, что в своем решении крамольники сами дважды упомянули о несолидарности с ними народа, который они решили, поэтому, усиленной агитацией вовлечь в революционное брожение.

За этой сходкой последовали другие (всего до 30) в уездных городах, которые приняли резолюции Гельсингфорсских руководителей.

На съезде в Лахти собирались «многочисленные юристы г. Гельсингфорса», и при том «absolut confidentielt». Приглашение разослано было от отставного капитана, звавшего их якобы к себе на обед. Съехалось около 200 лиц, которые обсуждали, между прочим, проект учреждения особого третейского суда, куда хотели ввести членов, уволенных из гофгерихтов. Проект разработал бывший сенатор. — Агитаторы имели в виду создать свой суд, постановленный вне зависимости от правительства и содержимый на средства, собранные для пассивного сопротивления.

18 декабря 1902 г. Николай Иванович в письме к В. К. Плеве сообщал, что «агенты свекоманов разъезжают по краю и, пользуясь сочувствием местной администрации, устраивают сходки и постепенно растравляют народ. Сборища достигали в отдельных случаях до 200 чел. и состоялись, уже в Кексгольме, Або, Нейшлоте, Николайштадте и пр. на глазах безмолвной полиции. Здесь ежедневно распространяется все новый и новый слух, один другого нелепее, но все-таки способный оказать свое вредное влияние. Теперь Н. А. Мясоедов доносит, что в Выборгской губ. распространяется слух о том, что Государь отменит в Финляндии воинскую повинность и отзовет меня, если предстоящий призыв пройдет неудовлетворительно».

Против правительственных требований революционеры действовали системой обширного и пассивного сопротивления, первые идеи которого развивались в статьях шведоманов баронов ф.-Борна и проф. Р. Вреде. Так как со стороны финляндцев сила не применялась, то они признавали себя стоящими на законной почве. Такое воззрение едва ли правильно. Пассивное сопротивление огромного количества населения, например, при неявке к призывам, само по себе есть уже факт материального отпора. Система пассивного сопротивления развивалась и наслаивалась исподволь, по мере предъявления новых русских требований. Разными обходными путями финляндцы хотели отделаться от русской почтовой марки, чиновники разными способами избегали русского языка в переписке, судьи придумывали предлоги для освобождения от законной кары виновных и т. д. Те преступные советы, которые нельзя было высказать в открытой печати, развивались в подпольных листках и изданиях, среди которых первое место заняли брошюра «Народный Катехизис» и газета «Fria Ord».

Агитация велась самым оживленным образом интеллигентными классами и под их влиянием проникала в парод. Нам пришлось прочесть историю преступной деятельности агитации в одном финляндском приходе. Агенты кагала раздавали в нем брошюры революционного содержания, распространяли слухи о благоприятных для Финляндии политических комбинациях и подстрекали к непослушанию, уверяя народ, что «генерал-губернатор не в состоянии ничего сделать господам». Субсидии «господ» дали возможность устроить в приходе тайное стрельбище и распространить, путем льготной продажи, немало ружей... Долгие годы систематической пропаганды идеи сепаратизма в школах, редакциях, семье и даже в церкви не прошли бесследно: почва была подготовлена и теперь один вызов власти следовал за другим. От манифестации перешли к жалобам, протестам и, наконец, к противодействию, когда удалось привлечь к делу часть парода. Толпа ничего сама не начинает; без вожаков она представляет тело без головы. Без вожаков масса самостоятельно двигаться не может. Масса не рассуждает. Она все принимает на веру. Слово «свобода» всегда имеет для парода магическое значение. Указание на «насилие» всегда электризует его. Чувство законности не умирает в его груди. Эти старые струны были хорошо известны агитаторам, и они старались их натянуть и настроить на свой лад. И, наконец, мысль, что народ действует сам, что ему предоставляется самостоятельно что-то сделать, всегда льстит ему. Все это подымало общее настроение, и масса шла к подписным листам адресов-протестов и обходила призывные присутствия, желая избавиться от тяжелой повинности, отрывавшей ее от дома.

Одна заграничная газета, приведя примеры пассивного сопротивления, увольнения чиновников и пр., говорила: «Являя такое упорство, Финляндия тем самым давала России повод с особенной энергией осуществлять свои планы русификации в финском крае. Пожалуй, даже и в случае большей уступчивости со стороны финляндцев, Россия не изменила бы своей политики, но русские, все же, не действовали бы с такой быстротой и настойчивостью; можно возложить на ответственность деятелей оппозиционного направления те успехи, которых достигла до сих пор Россия. Напрасно стремится финляндская печать представить дело в более выгодном для финляндцев освещении. Не зачем скрывать, что пресса часто подливала масла в огонь в тех случаях, когда сдержанность была бы скорее уместна». Другая иностранная газета писала: «Финляндия имела основание быть довольной, но таковой она все же не была: самыми ребяческими выходками в ней раздражали и затрагивали самолюбие русских».

Когда началась японская война, подпольные элементы края ожили. Особенно воспрянули духом административно выселенные в Стокгольме. Они взялись за перья и полились новые потоки лжи и грязных излияний по европейской печати. Их надежды сводились к тому, что настал час возмездия для России! Война окончится освобождением финнов от русского ига. В статье «Начало конца» говорилось, что «занавес поднялся наверное для последнего акта трагедии царства». В подпольных изданиях утверждали, что в Америке организованы из финнов отряды в 50000 человек, что Англия, Америка и Швеция помогут финнам освободиться от «варварского владычества России».

«Fria Ord» 22 февраля 1904 года напечатала, что генерал-губернатор Бобриков посетил Свеаборг и держал офицерам речь об отечестве, чести и усиленном окладе в военное время. Он поощрял офицеров ехать в восточную Азию. «Но ни один не изъявил желания». Основываясь якобы на вышеизложенном, Бобриков телеграфировал в Петербург «о необыкновенном подъеме духа среди коренных русских в крае». Прочтя все эти измышления, Николай Иванович отметил карандашом: «Год не был в Свеаборге».

Едва весть о войне разнеслась по свету, как бывший сотрудник шведоманской газеты «Nya Pressen», Конни Циллиакус, выпустил листок «Новости войны». «Цензура — писал Циллиакус — будет держать общество в неизвестности», — почему он обещал доставлять Финляндии самые достоверные сведения. Для начала он спешил оповестить финляндцев о полном разгроме русского флота. Он уверен, что неудача русского оружия вызовет изменение русской политики на финляндской окраине. «С оружием в руках мы не можем вмешаться в ход событий и ускорить их развитие; но если мы тщательно будем за ними следить, то мы можем выбрать настоящий момент для предъявления наших требований»... После вероломного нападения японцев на наши суда у Порт-Артура, по Финляндии циркулировала телеграмма такого содержания: «Русский флот уничтожен. Крепость в пламени. В Петербурге большой переполох». Патриотические манифестации, бывшие в разных городах России, финляндские корреспонденты скандинавских газет описали, как дело полиции, действовавшей по приказанию министра внутренних дел. — Воззвания агитаторов в это время сводились к напоминанию: «Друзья! Бдите день и ночь, чтобы приобрести одним ударом свободу».

Кое-где в крае не обошлось без пирушек и ликований в надежде на японскую победу. На донесении об этом Н. И. Бобриков приписал сбоку: «Это все представители шведоманов».

На вопрос о том, почему финляндские революционеры особенно обрадовались русско-японской войне, ответил особой статьей редактор нелегального издания «Fria Ord» Арвид Неовиус (псевдоним А. Вернер). Его статья «Перед войной» начинается обвинениями России в том, что она вызвала осложнения. Затем следует его заявление, что «никто не будет оплакивать ее потерь», и что «надо желать, чтобы Россия потерпела полное поражение, как можно скорее». «Но какое же значение эта война будет иметь для нашей страны? — спрашивает он. — Надо, — говорит автор, — пользуясь обстоятельствами, не только не идти на уступки, а с удвоенными силами добиваться восстановления нарушенных прав Финляндии и вырвать «гарантию относительно дальнейшего существования этих прав». Наведя справки в истории последнего полувека, он пришел к тому выводу, что «русское правительство никогда так не старалось идти навстречу нашим желаниям и нуждам нашей автономии, как во время войны и разных мятежей». А. Вернер, очевидно, имел в виду, что в период польской смуты были возобновлены финляндские сеймы, что во время последней восточной войны (1877 — 1878 гг.) финляндцы провели свой устав о воинской повинности с конституционными вставками, перешли к золотой валюте, изменили верноподданническую присягу и прочее.

Радуясь войне, иные надеялись на возможность осложнений между Швецией и Россией, во время которых Финляндия, быть может, будет возвращена в братские объятия скандинавов. Вот отрывок из шведской газеты «Fäderneslandet» (№ 15). «...На днях я нечаянно столкнулся с другом... В патриотическом раздражении он бил об стол кулаками и кричал: «Шведы настоящие сапожники! Они не пользуются случаем напасть на русских в то время, когда те терпят поражение за поражением. Теперь или никогда! Если мы имели бы хоть немного прежней отваги, то настало самое удобное время захватить русских врасплох. Их флот почти весь истреблен, а войска высланы в Восточную Азию, ежели не замерзли в степях Сибири. Нам не следует упускать этого удобного случая, а бомбардировать Петербург и отобрать Финляндию»...

Противоправительственное движение, охватившее все слои общества и распространившееся по всему краю, не могло, конечно, долго удержаться в пределах «пассивного сопротивления» и постепенно стало переходить в сопротивление активное и даже в явно революционное. Впервые стремления к активному противодействию были раскрыты процессом сенатора В. Шаумана, бывшего генерала генерального штаба.

Разбор дела начался чтением обвинительного мемориала, составленного адвокат-фискалом и представленного в абоский гофгерихт. Из этого документа видно, что во время обыска, произведенного полицией в квартире подсудимого 4 (17) июня 1904 г., в день кончины финляндского генерал-губернатора, генерал-адъютанта Н. И. Бобрикова, убитого сыном подсудимого, Евгением Шауманом. помимо целого ряда книг и брошюр революционного содержания, был найден, вложенный в книгу «Finlands Grundlagar», собственноручно написанный бывшим сенатором Шауманом план устройства по всей Финляндии тайных боевых стрелковых обществ следующего содержания:

«Весь наш общественный строй и все основные столбы сметаются, происходит разрушение, имеющее целью привести наш народ в состояние совершенной беспомощности. Таким образом хотят отнять у него всякую способность сопротивления и ввести состояние беззакония, при котором останется лишь господство своеволия власть имущих.

Наша старая культура должна быть уничтожена, а самих нас хотят возвратить к варварству.

Мы не должны, однако, считать себя погибшими, ибо если мы погрузимся в апатичное и рабское подданство, то сами нанесем себе смертельный удар.

Самосознание народа следует всеми средствами поддерживать, так как мы должны быть готовы и с полным самосознанием встретить тот день, когда закон и правда снова окажутся победителями. Тот, кто претендует на пользование правами свободного человека, никогда не должен чувствовать себя беззащитным, так как чувство полной беззащитности усыпляет и ведет к рабскому подчинению. Если мы не имеем тех средств защиты, которые дает наш на законах основанный правовой порядок, то нам следует изыскать другие средства.

Наше право оскорблено, и мы предоставлены неответственному генерал-губернатору и полному своеволию его послушных орудий. Вследствие последних обнародованных постановлений мы фактически лишены всякой законной безопасности жизни, чести и имущества.

Настало, следовательно, время, когда мы сами должны взяться за защиту самих себя и наших семей.

К несчастью, мы в настоящее время чересчур слабы, чтобы с оружием в руках сбросить иго и отомстить за беззаконие. Мы лишены средств к этому и должны преклониться перед этим фактом. Но приближается время и, если Господь захочет, то оно и не далеко, когда нам уже не придется страдать и терпеть, так как и в России самодержавная власть сделалась ненавистной и те средства, которыми теперь она поддерживается, ускорят ее падение. К этому времени мы должны приготовиться. Мы должны вселить нашему народу сознание, что ему не следует в то время стоять обезоруженным и что наш долг тогда, по мере способности, содействовать низвержению тиранства. Надежда на то, что такое время настанет и забота о том, чтобы тогда оказаться достойными сынами своей страны, должна во время промежуточной тьмы поддержать храбрость нашего народа и усилить его любовь к отечеству. Чтобы достичь этой цели, каждый человек, способный носить оружие, должен в этом отношении упражняться в стрельбе пулей. Это достигается устройством стрелковых артелей во всей стране, в каждой деревне, при каждом промышленном предприятии. Руководителями и инструкторами должны приниматься опытные в деле и, в смысле любви к отечеству, вполне надежные люди, желательнее всего из рядов ныне расформированных войск. Стрелковые артели не должны иметь между собой непосредственной связи, по быть в сношении с одним общим центром; таким образом, чтобы артели одной общины посредством своего руководителя связывались с одним в общине выбранным поверенным, эти же в свою очередь с одним стоящим во главе от нескольких соседних общин избранным поверенным. а эти последние чтобы сносились с губернскими поверенными, которых может быть один или два в каждой губернии. Губернские же поверенные корреспондируют с центральным комитетом, состоящим из четырех, самое большее из пяти человек, под руководством одного председателя.

Обязанности поверенных следующие…

Обязанности центрального комитета следующие...»

На этом закончилась найденная у Шаумана часть плана организации, направленной к свержению русского ига.

Поясняя мысли Шаумана, его защитник, бывший сенатор барон Лангеншельд, писал: Шауман «в своем карандашном наброске, по изложении общего политического положения в Финляндии, указал на наше бессилие в настоящее время вынудить свои права... а затем отложил наше содействие завоеванию права и свободы впредь до той предсказываемой всем цивилизованным миром минуты, когда в России с неукротимой силой проявится требование иной формы правления». Тогда финнам, как достойным сынам страны, надо быть в состоянии действовать. «Для достижения этой цели надо было распространить искусство стрельбы, путем устройства повсеместно в стране стрелковых обществ».

Изложив это пояснение по документу адвоката, «Финляндская Газета» (1904 г., № 168) прибавляет: «Нельзя ярче подчеркнуть революционный характер задуманной Шауманом организации».

Сам Шауман заявил суду, что «писал набросок, как пишут вообще, когда не взвешивают слов». С яркой характеристикой Шаумана, вытекающей из его собственноручной записки, интересно сопоставит несколько строк письма Н. И. Бобрикова, написанного еще 12 ноября 1899 г. к В. К. Плеве:

«Начальника милиционной экспедиции Шаумана полагал бы не трогать, так как он злой враг России.

Шауман не один. В бумагах доктора философии Юлиуса Люлю (в Выборге) найден подпольный циркуляр, тождественный с набросками Шаумана и указывающий на центральный и областные комитеты. Люлю, как и Шауман, своим циркуляром имел целью возбудить ненависть к существующей системе (русского) управления, вызвать любовь к стрельбе и снабдить население оружием, дабы финскому народу «не стоять при случае без всякой защиты легкой добычей врага».

Люлю действовал под покровом большой тайны. С ним вели большую переписку деятели движения в крае. Люлю приглашался на разные тайные совещания в Улеоборг, Таммерфорс и Гельсингфорс. К нему обращались за высылкой брошюры «Как защищали право Финляндии». Он состоял, наконец, в сношениях с темными элементами России.

Люлю находился в Берлине в то время, когда ему сообщили об обыске его бумаг. Узнав об этом, Люлю немедленно покончил с собой самоубийством в Тиргартене. Прах привезли в июне 1903 года в Выборг и похоронами воспользовались для новой манифестации. На могилу возложили до 150 венков. Речи отличались особой несдержанностью. В них говорилось, что Люлю пал жертвой «наших угнетателей». «Но не падайте духом, непреклонно боритесь, настанет еще время, когда мы победим своих угнетателей и изгоним их из нашего края».

Дело Шаумана не могло, конечно, пройти незамеченным для иностранных изданий, и они высказались о нем весьма определенно. «National Zeitung» было того мнения, что «результат первого заседания абоского гофгерихта является формальным опровержением ошибочных взглядов, распространяемых в Европе финляндскими агитаторами, которые изображают себя жертвами неправомерного угнетения... Дело Шаумана является убийственным обвинением шведоманских агитаторов (ноябрь 1904 г.). «Berliner Tageblatt» обратил внимание на то, что план Шаумана вышел далеко за пределы его кабинета. «Правительством найден у некоего доктора философии Люлю выработанный Шауманом план возмущения Финляндии против России, который, во всяком случае, заставляет задуматься, ибо подобные вещи ради шутки не вырабатываются. Сверх того, найден план организации тайных стрелковых обществ, назначение которых было произвести вооруженное восстание против России... Сын Шаумана, Евгений, убийца генерала Бобрикова, вел переговоры со шведскими фирмами о поставке ружей и патронов, тогда как его брат, Павел, в своих письмах открыто говорил о предстоящем восстании в Финляндии».

«Председатель отдела гофгерихта, разбиравшего дело Шаумана и адвокат-фискал получили угрожающие письма, в которых им указывали, как действовать в этом деле, если они желают избегнуть мести».

Шаумана, содержавшегося под предварительным арестом, отпустили на свободу, и он поехал в Гельсингфорс, где многотысячная городская интеллигенция устроила ему — обвиняемому в государственной измене и отцу убийцы Н. И. Бобрикова — шумные овации на улицах и дома!

По прошествии некоторого времени, суд оправдал В. Шаумана, в виду того, что за мысли закон не карает. Но значение его записки не изменилось. Она удостоверяет, что он носился с мыслью создать боевые стрелковые общества для борьбы с русской властью.

В корреспонденциях из Гельсингфорса в иностранные газеты изредка продолжали попадаться сведения о том, что сыновья лучших финляндских семейств образовали тайный союз, с целью устранения высших русских чиновников, что производился якобы ввоз оружия в Финляндию, что финляндцы надеются, при наступлении ожидаемой общей катастрофы в России, быть готовыми к восстанию и т. п.

Картина перехода финляндских агитаторов от пассивного к активному противодействию была пополнена расследованиями по тем политическим убийствам, которые быстро последовали друг за другом в Финляндии.

Криминал-комиссар Гельсингфорсской полиции, исследовав дело по обвинению Карла Хогенталя в убийстве прокурора сената Ионсона (Сойсалон-Сойнинен), пришел к заключению, что убийства генерал-губернатора, прокурора сената и покушение на жизнь Выборгского губернатора, явились последствием продолжительной агитации против правительства в Финляндии и России.

В подтверждение своего положения он привел длинный ряд фактов и соображений. Февральским манифестом, писал он, воспользовались для возбуждения недовольства к правительству и разъяснили его в большинстве иностранных газет умышленно, как coup détat.

Для того, чтобы «действовать на общественное мнение заграницей», а на самом деле, в целях возбуждения в Финляндии оптимистических представлений о заграничных симпатиях к финляндской политике сопротивления, уже с 1899 года стали тратить большие суммы собранных денег на иностранные газеты, чтобы иметь возможность помещать в них агитаторские статьи.

В 1899 г. в Стокгольме стали издавать «Отголоски из Европы» (Kaikuja Europasta). С августа 1900 г. приняты были меры к подготовлению издания «Fria Ord», которому первоначально вменялось в обязанность развивать противодействие законным путем и при помощи законных средств.

«Fria Ord» приобрела большую власть над умами в Финляндии и это объясняется тем, что в крае «относились сравнительно без критики ко всякого рода политической агитации» и смотрели с упованием «на всякое предприятие с патриотическим именем». «Fria Ord» говорила от имени финского народа и именем шведоманской партии. И партия эта никогда не возразила. Выпуски «Fria Ord» составлялись под руководством Конни Циллиакуса, а затем переводились на финский язык и распространялись заботами Эро Эркко, под названием «Свободные Листки» (Vapaita Lehti). В течение 1902 и 1903 гг. в Стокгольме издавались еще «Новости Недели» (Veckans Nyheter). С 1903 г. во главе «Fria Ord» стал высланный д-р Аренд Вернер Неовиус.

Произведения русских анархистов и социалистов переводились и рекламировались в «Fria Ord», причем старались убедить своих читателей, что будущность Финляндии зиждется на ближайшем союзе с русскими революционерами. Сведения о русском революционном движении старались также распространить среди финляндцев. Кроме того, руководители подпольного листка старались объединить оппозиционные элементы и выставить для них одну общую программу.

Несколько лет назад армянская газета «Дрошак» («Знамя»), издававшаяся в Лондоне, призывала наши окраины сплотиться против общего врага — России. Особенно ласково газета взывала к финляндцам, обнаружив среди них недовольство реформами последнего времени. «У нас с вами одна задача, уничтожить этого врага», интересы финнов и армян тождественны: нас притесняют, мы терпим от русских всякие насилия. Кто же желает своей гибели? «Конечно одной Финляндии, или одной Польше, или одним армянам ничего не сделать, но соединенные силы всех нас представят собой нечто такое, что заставит Россию преклониться перед нашими грозными требованиями».

Эта мысль была воспринята финляндцами. Их газета «Fria Ord», печатающаяся в Стокгольме, выступила с подобным же воззванием в статье «Русская оппозиция и будущность Финляндии». Автор этого воззвания говорит, что Финляндия до сих пор боролась собственными силами, но сознает теперь, что их у нее недостаточно. «Нас поддерживало одобрение всего цивилизованного мира, высказанное его передовыми носителями культуры». «Рассчитывать на политическое созвездие такого рода, чтобы оно вернуло нам не только то, что мы потеряли, но и дало бы нам также гарантию для будущего — это значило бы строить воздушные замки. Нет, мы не можем рассчитывать на сильных мира, нам помогут лишь малые наши тысячи, братья по несчастью». Кто же эти братья? Люди разных национальностей, вошедших в состав России: «поляки, малороссы, жители Остзейского края, евреи, кавказцы — все эти национальности в одинаковой степени, как и либеральные элементы между великороссами»...

«Финляндцы, — продолжает автор рассматриваемой статьи, — воздерживались до сих пор от соединения с русской оппозицией. Одна из причин, по коей они сторонились ее, нерешительность, происходившая от сомнений в возможности оказать существенную поддержку оппозиционному движению в России». Однако, обдумав новый план противоправительственного действия и взвесив все шансы, автор пришел к тому заключению, что, напротив, финляндцы не только могут оказать большую помощь русской оппозиции, но даже встать во главе ее и объединить все разрозненные ее группы.

Изучение оппозиционного движения в России привело финляндских агитаторов к убеждению, что у этой оппозиции нет общей прочной организации. «В виду сего финляндское содействие может стать, и без сомнения станет, большой ценностью для русской оппозиции. Мы имеем общественный строй, составляющий органически развитое, крепко сплоченное целое. Нам не нужно заново основывать, а лишь сохранить возможность продолжать свободно строить на имеющейся почве. Нам не нужно водворять новый общественный порядок, между нами не могут возникнуть различие во мнениях о том, что мы можем и должны требовать. Поэтому для нас нет препятствий выставить ясную и твердую программу». Национальностям, принадлежащим теперь России, «должно быть предоставлено самим решать, по их усмотрению», собственные их дела и установить у себя новый свободный общественный строй.

«Настало время соединиться оппозиционным элементам». Должна быть составлена общая программа, вокруг которой могла бы собраться вся оппозиция России; надо поставить одну цель для совместных стремлений.

«В Финляндии мы врагов не имеем; наш враг в России, и мы сумеем стать ядром, вокруг которого соберутся остальные оппозиционные элементы; мы можем способствовать к организации сил, к составлению практически выполнимой программы и плана общей политической работы».

После смерти статс-секретаря Плеве связь между русскими революционерами и финляндской оппозицией становится все яснее и интимнее.

Не раз говорилось, что пассивное сопротивление ведется лишь, пока активное еще не сделалось возможным. Название «пассивное сопротивление», — сожалела редакция, — неудачно выбрано. Исправляло оно дело заявлением, что пассивное сопротивление не исключает действия.

Финляндскому сенату «Fria Ord» пытался внушить, что его задача должна состоять в оппозиции Монарху (18 июля 1901 г.), и что сенат, с прокурором во главе, должен взять на себя руководство сопротивлением. Говорилось о том, что лучшего времени возможно ожидать лишь тогда, когда в России произойдет перемена системы. Тут же доказывался вред единодержавия и необходимость его свержения. В утешение прибавлялось, что «час спасения — великий день правосудия и мести — может настать каждую минуту». Оппозиция стремилась, следовательно, к упразднению единодержавия. «Монархический дух должен быть истреблен» (июнь 1903 г.).

Статьи «Fria Ord» отличались грубостью, разнузданностью и безумной злобой. В ноябре 1902 г. газета писала: «Пусть негодование граждан и народа постигнет, прежде всего, наших русских палачей, Бобрикова и Плеве... Пусть наши сенаторы примут в соображение, что государственная измена получает свое наказание... Пусть нашим лозунгом будет — на тиранов! К народу редакция обращалась с воззванием «прибегнуть к кулачному праву»; она напоминала о чествовании на заре веков финского ножа; она призывала, наконец, к освободительной работе».

Уже 5 ноября 1902 г. в «Fria Ord» велась речь о том, что господа Плеве и Бобриков за свои деяния должны быть постигнуты праведным судом.

«Fria Ord» доказывала, что есть разница между рабским повиновением и верноподданнической преданностью свободного гражданина, которая может требовать даже сопротивления и мятежа против власти.

Несомненно, что диктаторские статьи «Fria Ord» сильно влияли на молодые умы. «Fria Ord» дороже золота за многие свои статьи — определил убийца прокурора сената и тем установил значение этого нелегального издания. «Fria Ord» в свою очередь, не защищая деяния этого убийцы, развивала патриотические его мотивы.

Другой орган агитаторов «Новости Недели», подводя в конце 1903 г. итоги пассивному сопротивлению, остался доволен результатами. «Скоро будет пять лет, как мы его выдержали. Мы держались закона и отказывались подчиняться беззаконию. Даже злейшие враги не могут сказать, что мы хватались за незаконные средства». Но весной Бобриков получил самодержавную власть... Два гофгерихта не следуют другим законам, кроме повелений Бобрикова... Поэтому листок рекомендует новые способы противодействия: «всеобщий отказ в уплате податей, при взимании денежных штрафов. Сопротивление общин... стачка при явке к призыву... могут продолжаться… «Что мы должны делать? Мы можем в отдельных случаях прибегнуть к необходимой обороне. Наш закон дает нам право обороны... Если, например, кто-либо подвергнется попытке быть незаконно арестованным, то он имеет полное право защищаться... Он должен только избегать излишества»... Совет очень прозрачен. Однако, полагая, вероятно, что не все поймут намека, листок договаривает свою мысль до конца. «Мы можем перейти от пассивного к активному сопротивлению, а все же оставаться на законной почве... Мысль о необходимой обороне — мысль будущего. Из этой мысли когда-нибудь выйдет новое активное сопротивление». Статья заканчивается весьма определенно: «Настанет день, когда народ, униженный до пределов отчаянности, подымится для защиты страны своих предков. Да подготовим путь для этого дня».

Примерно, осенью 1903 г. в Финляндии организовался кружок, состоявший «из многих лиц», которые решились противопоставить силе силу. Об этом говорили тогда «всюду», почему члены кружка вербовались, видимо, легко. Организация напоминает организацию бывших польских повстанцев, так как каждый из участников кружка знал только несколько лиц. «Богу известно, — показал на допросе один из участников кружка, Альбин Коллан, — как много имеется поклявшихся убить генерал-губернатора (Бобрикова). Газеты уверяли, будто Евг. Шауман был одинок; но в этом отношении они лгут. Почти все образованное общество было решительно враждебно генерал-губернатору». Другой участник кружка-магистр Гуммерус — удостоверил, что мысль об убийстве Н. И. Бобрикова и активных действиях усвоена была в кружках местных студентов и других молодых политиков. Подобных кружков существовало несколько и все они стремились лишить жизни генерал-губернатора Бобрикова.

«Угрозы этого воззвания, направленные против других высших представителей власти в Финляндии и России, изумительно быстро перешли в исполнение». Финляндские революционеры видимо хотели отличиться перед своими русскими новыми союзниками.

В конце 1904 г. в Париже собралась первая конференция делегатов всех оппозиционных партий и организаций, направленных против русского единодержавия, в видах обсуждения совместного действия. Конференция была созвана по почину чинов финляндской оппозиции. Такая попытка объединения оппозиционных и революционных групп делалась впервые. Участие в ней приняли представители польской национальной лиги, партии русских и грузинских революционеров-социалистов, армянской революционной федерации и финляндской партии активного сопротивления. Они признали необходимым уничтожение самодержавия и отмены всех мероприятий, нарушивших конституционные права Финляндии. Они признали также «законами гарантированное право национального развития для всех народностей».

В декабре 1904 г. «Fria Ord» напечатало первое воззвание «финляндской партии активного сопротивления», в котором говорилось, что «единовластие фактически введено в Финляндии путем издания и применения манифеста 3-го февраля 1899 г.», что вследствие введения единовластия «граждане освободились от своих обязанностей к Монарху», что «одно пассивное сопротивление оказалось недостаточным». Тут же оповещалось, что «финляндская партия активного сопротивления всеми силами и совместно с русскими оппозиционными элементами будет работать для уничтожения самодержавной власти в Финляндии».

В ноябре и декабре 1904 г. в Гельсингфорсе были распространены объявления об основании финляндской партии активного сопротивления. Местные газеты пытались протестовать против наличности активной партии в Финляндии. Напрасно. Существование революционной партии активного сопротивления в Финляндии не подлежало уже более никакому сомнению.

Общение между финляндскими и русскими революционными элементами не только установилось на словах и в принципе, по они действовали сообща и волнения вызывались в России и Финляндии одновременно и с одинаковыми целями. Так январские беспорядки (1905 г.), происходившие в Петербурге, повторены были в Гельсингфорсе, где многотысячная толпа, в которой некоторые были вооружены револьверами, кричала: «Да здравствует революция», «долой Россию», «долой русскую тиранию», «долой русского генерал-губернатора».

На агитацию такого размера, которого она достигла в Финляндии, нужны были значительные средства. По сведениям, заслуживающим доверия, средства собирались, помимо пожертвований, путем тайного сбора с населения, а главным образом с разного рода крупных предприятий — редакций, гостиниц, промышленных и торговых заведений и т. п. Летом 1902 г. в г. Або состоялось тайное собрание, которое в числе других вопросов, занято было также состоянием «патриотического фонда». Из доклада выяснилось, что подписная сумма в течение отчетного года достигла солидной цифры 2.000.000 марок. Правда, что многие из подписавшихся неаккуратно исполняли свои обязательства. Особенно много недоимок считалось за Вазаской и Улеоборгской губ. Собрание решило поэтому послать туда дополнительных сборщиков. По Або-Бьернеборгской губ. числилось недобору в 2 тыс. мар., но лицо, ведавшее там сбором, удостоверяло, что деньги эти будут исправно внесены. Деньги, значить, на агитацию имелись. Из другого источника известно, что сборщикам этих нелегальных податей платили по 4 мар. в день.

«Я прилагаю также переписку о сборе, — писал один агитатор другому, вероятно стоявшему во главе какого-нибудь денежного учреждения «кагала». — Собранные в Элиме и Анъяле деньги я, вместе с чековой книжкой, перевел К. Маннергейму. Из Иттила и Яла я не получил обратно чековой книжки, равно не получил и каких-либо денег. Пастор М. один из немногих славных пасторов, которых мы имеем в стране, принял на себя производство сбора в Иттиле и Яле, но в том отчета еще не дал. Он делает это в связи со своими экзаменационными поездками. Как только я от него получу чековую книжку, тотчас же перешлю к Маннергейму».

Из писем, разновременно полученных генерал-губернатором, можно предположить, что тайная организация состояла из центрального комитета и филиальных отделов (к Н. И. Бобрикову от г. N. 24 июля 1903 г.).

Для сбора денег имелись особые патриотические копилки с надписью «за закон», «за право». Копилки эти в течение 1902 и 1903 гг. рассылались по Финляндии при циркуляре, в котором делался призыв к пожертвованиям, для противодействия незаконному превышению власти, и указывались способы ограничения своих расходов. В копилку предлагалось опускать «подать роскоши».

Имеется основание утверждать, что в 1903 г. уволенные члены Абоского гофгерихта получали пенсии из тайного революционного фонда. «По-моему, — писал генерал-губернатору очень осведомленный местный житель, — агитаторы в настоящее время напрягают все силы к собранию пособий тем чиновникам, которые были так отуманены, что отдались фальшивому антиправительственному направлению».

В виду же того, что не существовало фактического русского контроля за некоторыми учреждениями Финляндии, родилось предположение, что суммы агитаторов могли храниться даже в банках края. Последняя догадка основана, однако, на одних, хотя и упорных, слухах.

Напрасно, конечно, гадать, к чему привели бы все описанные противодействия, если бы продолжалась сильная и умелая деятельность представителей русской власти. Мы склонны думать, что Н. И. Бобриков и В. К. Плеве вразумили бы и успокоили финляндцев; другие с немалыми основаниями, могут настаивать на противоположном. Одно несомненно: поразительное сходство всего, что делалось в Финляндии в последние два десятилетия, и особенно в годы Бобриковского управления, с тем, что происходило в Польше накануне последнего восстания. Сходство простирается до мелочей.

Станислав Козьмян («Rzecz о токи» 1863 г.), выясняя причины, вызвавшие восстание, указал на следующие обстоятельства. Принцип народностей, провозглашенный Наполеоном III. «Сестра Франции» — Польша, по новой тогда теории, имела право, подобно Италии, требовать единения. Европа не раз подстрекала Польшу к этому во время Крымской войны. Франция, исходя из этого положения, подымала польский вопрос. Полякам помогали гр. Валевский (побочный сын Наполеона I от польки), принц Наполеон (Плон-Плон) и императрица Евгения. Австрия поддерживала их иллюзии. В Англии — в парламенте не раз возбуждался вопрос о Польше. Канцлер кн. Горчаков, не считаясь с национальными интересами России, заботился лишь о том, что скажет о нас Европа. Наместник Польши кн. М. Д. Горчаков вел политику колебаний и послаблений. Сильная рука Сухозанета правила Польшей недолго и случайно. Его сменил гр. Ламберт, не знавший ни России, ни Польши.

В самой России поляки ожидали проявления внутренних междоусобий и крестьянских восстаний.

Главное же, что поддерживало поляков в их политических иллюзиях и вожделениях, это была кроткая и гуманная личность Государя Александра II, миролюбивейшего из Царей. На «уступках» с его стороны и сооружалось величественное здание будущей Польши — «от моря до моря»».

Всему этому имеются аналогии в истории Финляндской окраины. Затем известно, что пламенную фантазию поляков поддерживали: сельскохозяйственное общество (с графом Андреем Замойским во главе); маркиз Велепольский, добивавшийся в Петербурге согласия на все проектированные им реформы и устроивший свое положение подобно финляндскому статс-секретариату, независимо от русских властей.

Тайный комитет «ржонд народный» на русские требования ответил рядом покушений на жизнь высокопоставленных лиц.

Добрые мероприятия русского правительства парализованы были пассивным отпором, а также тайным и явным многоначалием, существовавшим в Варшаве.

В Париже работал центр революционеров — Отель Ламбер. При отеле основана особая газета «Парижское Бюро». «Особая Краковская община» посылала, по требованиям отеля, французскому правительству и заграничным газетам, телеграммы и письма о происходившем в Польше; сведения эти не всегда были правдивы, но их признавали необходимыми для того, чтобы «подогревать» общественное мнение Европы.

При таких условиях голоса благоразумных и правдивых окончательно заглушались.

Польская смута, не имея достаточной физической силы, искала опоры в силе нравственной и потому поставила себя под особое покровительство Бога и Божией Матери.

Фанатическая бескорыстная любовь к отечеству нашла, прежде всего, отклик в молодежи. Молодежь требовала, поэтому, особого надзора и попечения. Русская власть к ней, однако, не приблизилась. Вся она оставалась в руках местных деятелей.

Церкви были обращены в места революционных собрании.

Проступки оставались без всяких взысканий и потому естественен был переход от ненависти к презрению.

Революционный факел был высоко поднять над головами всех. Мины мятежа заложены повсюду.

В Польше думали обойтись средствами обыкновенного времени — судопроизводством. Но виновных с цинизмом оправдывали.

Что не согласовалось с желаниями поляков, того они не исполняли. Все подымались во имя угнетенной будто бы национальности.

Все это до такой степени повторилось в истории Финляндии, что местами достаточно вместо Варшавы вписать Гельсингфорс, вместо поляков назвать финляндцев и картина будет отвечать действительности.

В непоследовательности русских представителей в Варшаве поляки усмотрели особенно подходящее для них условие продолжать минировать край всеми доступными им способами. В годовщину восшествия на престол (1862 г.) объявлено было помилование большому числу политических преступников. Возвращение их в Варшаву явилось триумфальным шествием. Лошадей выпрягли. Женщины осыпали их цветами. Тоже повторилось в Финляндии (в 1904 г.) в дни возвращения административно высланных агитаторов.

Тон польской печати по отношению к России ничем не рознился от тона финляндских изданий. Прием ее, замалчивать положительные явления русской жизни и распространяться об отрицательных, практиковался всеми финляндскими редакциями. На польской сцене ставились враждебные места из поэмы Мицкевича «Дяды»: на финляндской сцене — наиболее «патриотические» стихотворения Рунеберга из «Рассказов прапорщика Столя».

Под аккомпанемент примирительных окраинских речей всегда росло стремление выговорить побольше льгот и разрешений. Если это не удавалось, то тон менялся и утверждали, что проектируемая правительством мера «может взволновать поляков», «удручить финнов», вызвав среди них общую скорбь и т. п.

Продолжать параллель надобности не представляется.

Пылкий поляк нервно ухватился за оружие и, недостаточно сорганизованный, ринулся в бой с русскими. Хладнокровные финляндцы сказали: «К оружию мы не прибегнем, но задуманному вторичному покорению края мы противопоставим наше пассивное сопротивление, более действительное, нежели партизанская война, и гораздо более упругое, чем враждебные нам силы».

История смуты, однако, показала, что финляндцы перешли пределы пассивного сопротивления и стали группировать свои силы для активного противодействия. Более горячие из финляндцев выбежали вперед из строя с револьверами и бомбами в руках. После некоторых уступок со стороны русской администрации, тон агитаторов повысился и требования возросли. Дурное предзнаменование для будущего... Представители финского населения, собранные на очередной сейм (1904 — 1905 г.), оказались во власти «тайного патриотического союза» и выступили на открытую борьбу с русским правительством забастовкой и обструкцией, требуя немедленной отмены всех объединительных и ограничительных мероприятий времени Бобрикова.

Петиция сейма заключала в себе 34 пункта. Земские чины, прежде всего, добивались «немедленной отмены призыва и прекращения дальнейшего применения устава о воинской повинности». Желание их было исполнено, призыв отменен и устав приостановлен впредь на неопределенное время. Таким образом отстранен закон, бывший в течении нескольких лет предметом борьбы между представителем русской власти и финляндской оппозицией. Тогда же восстановлена была несменяемость судей. Взамен воинской повинности постановлено уплачивать в Государственное Казначейство ежегодно 10 млн. мар. Сейм на это согласился, хотя в его рядах многие остались недовольны исходом дела и вслед, состоявшимся постановлениям, неслись заявления: денег не следует давать, так как эта «контрибуция» пойдет в пользу Империи, и «для целей дальнейшего поддержания системы, враждебной (финскому) народу». Внести «контрибуцию» значило бы запечатлеть свое рабство и унижение. Финские деньги, внесенные «в иностранную военную кассу, послужат пособием русскому шовинизму и правительственной системе, виновной в том, что у нас ограблена наша национальная армия...» Не поддерживать надо русскую правительственную систему, а «как можно скорее устранить ее». По поводу приостановки устава о воинской повинности некоторые члены сейма говорили: «Правительство не может выбраться из опасного положения, в какое попало, видя себя не в состоянии осуществить устава о воинской повинности»; правительство новой отрицательной мерой освободило себя самого от забастовавшей молодежи» и т. п.

Прошло еще несколько месяцев и в августе 1905 г., по докладу петиции земских чинов, состоялось повеление переработать дисциплинарный устав для служащих в Финляндии, составить проекты постановлений о возбуждении судебного преследования, о публичных собраниях, о порядке созыва церковных соборов и о «переустройстве полицейской части в Финляндии, которое давало бы возможность возложить на финляндские полицейские органы функции политической полиции, с освобождением от таковых чинов корпуса жандармов».

В виду же того, что призывы не производились и нечем было пополнять оставшейся воинской части, повелено л.-гв. 3-й стрелковый финский батальон расформировать. Таким образом закончилась история финских войск, просуществовавших 93 года.

XI. Финляндские ходатаи

Газеты и журналы Европы и Америки воспользовались обострившимся финляндским вопросом для того, чтобы подогреть старое нерасположение к России. Финляндские агитаторы с своей стороны старались всеми доступными им способами восстановить общественное мнение Запада против русского правительства. Новые союзники повели кампанию по обдуманному плану весьма дружно и энергично, пользуясь подходящими случаями. По обыкновению, наименее международной деликатности проявили англичане. Так, например, когда в 1899 г. на Кавказе производились опыты передвижения наших стрелковых частей, то в газете «Times» сейчас же появилась статья, выражавшая свое неудовольствие по этому поводу и ставившая вопрос о том, чтобы «сказали в России, если в виде опыта, они, англичане, послали десант в Финляндию»?

В Англии, Соединенных Штатах и в Венгрии сделаны были в парламентах ориентирующие заявления и интерпелляции по финляндскому вопросу. В Голландии и Швеции (25 марта нов. ст. 1899 г.) общественное мнение выражено было в многолюдных собраниях. Летом 1899 года в английском парламенте член палаты общин г-н Отли Джонс сделал запрос по финляндскому вопросу, желая вызвать протест усилению военной тягости в Финляндии. Запрос делался под видом участия, по на деле он сводился к возбуждению неудовольствия к России. Лидер палаты общин (г. Бальфур), однако, ответил, что у англичан в этом вопросе нет никакой почвы под ногами.

Вне парламента в Англии агитировала самостоятельная финляндская делегация. В начале марта 1899 г. в Лондон приехали три финляндца Гельсингфорсского сейма и назвались «финляндской делегацией». Разнесся слух, что они присланы «сеймом и нацией». Их принимали, чествовали, как будто они были представители самостоятельной нации. Делегаты излагали своим слушателям теорию финляндской конституции и перечисляли «обязательства» России. Печать предоставила в распоряжение псевдо-делегатов свои страницы. Один «Daily News» решился выставить другую точку зрения на финляндский вопрос и подвергся за это негодованию своих собратьев.

Чтобы сильнее ударить по нервам читателя Европы, делегация не жалела красок. По Англии распространены были отдельные листки, на которых большими буквами значилось «Комитет о Финляндии». В них говорилось об ударе, который наносился трудолюбивейшему и бережливейшему народу Европы. Эти удары следующие:

— уничтожение национальных школ и университета;

— присоединение национальной лютеранской церкви к церкви греко-православной;

— исключение из администрации финнов, не знающих по-русски;

— введение бюрократии вместо конституционно-парламентского режима. Листки были подписаны Гарольдом Перротом. Из Лондона агитация перешла во Францию. Недоброжелатели России и там воспользовались ею. У одного из местных журналистов финляндец держал речь, рисуя положение Княжества в самых мрачных красках. Центром финляндских агитаторов в Париже являлся дом одного финляндского профессора.

Внушениям английской политики оказались покорны швейцарские журналы.

В С. Америке, — где в одном Нью-Йорке насчитывается более 7 тыс. финляндцев, — собрали (в 1899 г.) митинг, предпослав ему особый меморандум о притеснениях, якобы испытываемых их сородичами. Тогда же издали особую брошюру «Russian Perfidy in Finland», которой желали протестовать против «обрусения Финляндии» и вызвать «сочувствие» американцев.

Летом 1899 г. в Риме состоялся международный конгресс журналистов. Узнав о запрещении некоторых органов печати в Финляндии, они опубликовали «постановление», с выражением братского сочувствия финляндской печати. Съезд высказался против «терроризирования» печати в взволнованной уже стране. Постановление подписали 74 человека.

Финляндцы носились по редакциям Запада с самыми разнообразными идеями. Эм. фон-Квантен, например, развивал мысль о создании постоянной европейской лиги для Финляндии, или нечто в роде интернационального народного суда. Лига эта, исследовав дело Финляндии, должна была объявить свое решение. Сочинитель проекта принял во внимание чуткость России к западноевропейскому мнению и потому рассчитывал, что решение лиги не прошло бы бесследно.

Один из финляндских агитаторов часто переписывался со своим стокгольмским знакомым. В письме от 5-го ноября 1898 г. последний указывает способ, каким образом, под благовидной личиной, можно командировать за границу, с целью вести там противоправительственную пропаганду, несколько лиц за счет самого финского правительства. «Не существует ли теперь какого-нибудь назначенного сенатом комитета, который мог бы встретить нужду ознакомиться через экспертов с положением подлежащих его обсуждению дел в наших европейских странах (Германии, Англии, Австрии)? В этом случае, таким способом, под маской, могли бы быть отправлены настоящие послы, которые вступили бы в сношения с руководящими государственными деятелями и возбудили бы общественное мнение в пользу Финляндии».

Для выяснения закулисной работы агитаторов по изданию нелегальной литературы, по рассылке брошюр, по заграничной пропаганде и т. п. имеется в Финляндии маленький, но весьма ценный архив. «Дело в том, что руководители финляндских партий и истинные творцы местного пассивного сопротивления переписывались между собой и часть их бумаг попалась в руки русской власти в то время, когда они подлежали выселению из края». Материалы этого архива с точностью устанавливают некоторые интересные факты, о коих ранее русская власть более догадывалась, чем имела сведений.

Упомянутый выше знакомый финляндского агитатора, шведский подданный, проявлял удивительную заботливость о Финляндии и являлся едва ли не более агитатором, чем его финляндский приятель. Живя в Стокгольме, он организовал политические лекции о Финляндии, заботился о тайном архиве агитаторов, сочинял проекты адресов для ученых мужей Запада, писал в газетах, пропагандировал среди высшей шведской знати сочувствие к финляндцам, хотел создать на Скандинавском полуострове «финляндский союз», подобный Гельсингфорсскому «Alliance française». Всеми подобными заботами полны его письма за десятки лет. «Не забудь, что ты обещал сделать что можешь, дабы мы, предпочтительно осенью, имели в Стокгольме финляндско-политическую лекцию. Помни, что узы между нами не должны ослабевать, тем менее — изнашиваться. Здесь, к сожалению, теперь, как интерес к Финляндии, так и знание ее, очень слабы... В связи с этим мы ударим в газетах в барабан за Финляндию и если возможно образуем финляндский союз в Стокгольме. Я говорил об этом с Норденшельдом и Г...»

«Солнце нового года восходит для финляндского народа покрытым облаком, но «еще не все погибло». Вы (финляндцы) еще слишком тяжело перевариваемый кусок для русского орла, еще что-нибудь да значит против восточного варварства высокая культура, вековые общественные формы и спокойная крепкая выносливость финляндского народа». — Та же мысль повторена в другом письме: «О если бы все были столь же мужественны (как ты), тогда бы «Nashebratten» (наши братцы) имели в Финляндии окуня, которого им никогда не ошелушить».

18 сентября 1902 г., швед спрашивал финляндца: «вопрос, который ставится не для ответа. Вы наверно охранили ваши тайные архивы. Не было ли бы разумно вне страны учредить нечто в роде центрального архива для важных документов, дабы они были ограждены от уничтожения и в то же время под руками, когда понадобятся».

Архив агитаторов устанавливает, что они проявили особенно выдающуюся энергию по заграничной пропаганде. В марте 1902 г. «Мехелин дал блестящий банкет, на котором сказал великолепную речь». Известный Норденшельд много хлопотал о том, чтобы разные статейки, напечатанные на иностранных языках, были разосланы лицам, имевшим большое влияние. В апрельском письме (1899 г.), швед сообщал в Гельсингфорс: «Я как раз теперь в разгаре работы по отправке тех брошюр, рассылку которых я принял на себя. они выпускаются в маленьких изящных изданиях и посылаются всевозможным влиятельным лицам Европы в области политики, дипломатии, литературы, науки, журналистики и пр.». — По рассылке же брошюр, составленных финляндцами для создания общественного мнения Запада, трудились очень многие, вплоть до одной европейской дамы, которую в письмах называют «принцессой». Она распространяла их целыми тюками, заботясь о том, чтобы они попадали в руки знатных особ и, между прочим, лиц «княжеских домов Германии». О ее рвении в одном письме (от 11 июля 1900 г.) говорится: «Но знаешь ли, есть женщина, которая в деле создания этого (европейского) мнения сделала гораздо более, чем многие мужчины... Если твоя жена с ней в переписке, то попроси ее передать ей от меня, что если общественное мнение Европы не могло повлиять на положение дела, то это ни в каком случае не ее вина».

Сама о своей деятельности, она писала в двух письмах, относящихся к 1899 г., следующее: «Я пришлю тебе на этих днях несколько номеров «Reinischer Kurier»; это одна из немногих немецких газет, которая приблизительно неделю тому назад не имела ни одной статьи о Финляндии; это меня печалило, и я попросила редакцию этой газеты перевести одну отличную статью от 30 марта из «Journal de Genève»; сперва не совсем-то были согласны, ибо говорили, это могло бы задеть значительное число русских, находящихся здесь; я провела все-таки свою волю и теперь чувствую себя очень гордой тем, что сегодня утром я увидела уже третью статью в этой газете о вашей стране».

«Несколько дней тому назад я получила от Адольфа Норденшельда 40 из тех брошюр, которые ты наверно знаешь и напечатаны в Стокгольме: «Le droit de la Finlande et le manifest du Tzar». Эти брошюры Адольф просил меня раздать, если представится случай. Я отправила уже некоторые монархам разных стран; один знатный голландец, который теперь находится здесь и которого мы знаем, живо интересующийся делом Финляндии, содействовал этим посылкам. Он был прежде придворным в Голландии и знает весь свет. Высокопоставленной русской даме, имеющей благородные либеральные воззрения, я также послала экземпляр, а из газет — «Journal de Genève». Мой муж, который всем своим горячим сердцем и присущим ему чувством справедливости страдал вместе со мной за Финляндию, написал со мной сообща г. X... длинное письмо, в котором он так тепло просил склонить сердце к Финляндии и в то же время с полным знанием дела, никого не запевая, нарисовал г. Z... полную картину бедственного вашего положения»...

«Мой муж и я, после последнего письма к тебе, написали еще массу писем разным лицам, писем, которые мы считали полезными для блага Финляндии я всегда прилагали к ним известную брошюру на французском или на немецком языке; некоторые газеты также получили маленькие статейки. Во всем, что делаешь, необходимо быть очень осторожным, чтобы продолжать приносить пользу, а не раздражать. Мой муж имеет такой необыкновенный талант и в речах, и в письмах выражать свои хорошие благородные мысли, а он исполнен ведь горячего участия к Финляндии. Когда-нибудь я с путешествующим пришлю несколько его писем, ибо начинаешь ведь бояться привидений, при мысли, что письма так часто вскрываются. Как тебе известно, посылается на Гаагскую конференцию профессор С., он получил письмо и полон сочувствия к Финляндии, но полагает, что финляндский вопрос не может быть возбужден на самой конференции, но вне ее, вполне естественно, и может быть будет не бесполезно, если здесь соберутся вместе все эти хорошо подготовленные и большею частью не сочувствующие несправедливостям к Финляндии».

В начале 1900 г. та же сотрудница финляндских агитаторов-пропагандистов сообщила: «Я часто анонимно получаю целые партии брошюр из Парижа и Брюсселя и стараюсь их распространить, по это не всегда так легко; нельзя также надоедать».

Из заграничных выдумок наиболее нашумело посольство ученых. В июне 1899 г. в Петербурге неожиданно появилась своеобразная депутация, во главе которой находился француз сенатор Трарие (L. Trarieux). Депутация привезла 12 адресов, покрытых 1050 подписями, и пыталась проникнуть во дворец Всероссийского Монарха. Она обращалась к министру Двора, к министру внутренних дел и к дворцовому коменданту, но безуспешно. Никто не пожелал оказать своего содействия странному представительству. Трарие горячился на невнимание министров к депутации, но ничто не помогло. Аудиенция была, конечно, отклонена. Представители от Европы хотели просить, чтобы у финнов, «самых лояльных и самых законопослушных русских подданных», не отнимали их вольностей и основных законов, которым якобы угрожал манифест 3 февраля.

В истории этого своеобразного адреса, составленной финляндцами, говорится, что «среди цвета интеллигенции» Запада возникла одновременно мысль составить международный адрес. Можно ли поверить такому заявлению, об одновременном возникновении мысли об адресе в разных государствах? Вскоре движущие пружины обнаружились. Оказывалось, что и идее, и исполнение ее принадлежали самим же финляндцам.

Посольство ученых вернулось домой через Финляндию, где его сочувственно встречали и провожали обедом и речами, а печать в своих отчетах называла депутацию то «международной» и «культурной», то, наконец, «великой».

В Гельсингфорсе в честь международной депутации дан был завтрак. В своей речи на французском языке статский советник Estlander высказал между прочим: «Даже на родном языке мне не достало бы слов выразить вам те чувства благодарности, удивления и почтения, кои вызваны у всех граждан этой страны решением вашим... внести слово образованной Европы в наш жизненный вопрос. Мы не можем представить в нашей истории никаких военных подвигов, не сделали мы также никаких важных вкладов в культуру, но все же мы сделали, что могли, чтобы воспользоваться плодами западноевропейской культуры». Сенатор Трарие начал свою ответную речь провозглашением тоста в честь Великого Князя Финляндии. «Мы не имели намерения, говорил оратор, проехать по вашей прекрасной стране, в качестве горячих агитаторов; мы прибыли, как мирные посланники интеллектуального мира Европы. Нам, правда, не посчастливилось в пашей миссии, но мы сделали, что могли. Мы посланники правосудия, представители вечных принципов истины и просвещения. Мы, свободные, привыкшие любить свободу, знаем, как приходится страдать, когда предстоит лишиться свободы, лишиться своей личности»... Профессор Söderhjelm, принимавший особенно горячее участие в адресе, пил — «за защитников слабого в мире».

После совещания в Стокгольме депутаты составили протокол о своей одиссее и постановление, полное тончайшего яда их дипломатического ума, о том, чтобы сдать адресы на хранение в Гаагский архив.

Один из депутатов, профессор ван-дер-Флюгт, выпустил особую книгу «Pour la Finlande», в которой чрезвычайно напыщенно описывает 34 часа пребывания в Финляндии. Этот короткий срок богат, по его словам, «самых захватывающих событий». Население, благодаря сети телефонов, успело приготовиться к «манифестации национальной скорби». Манифестация поражала «своим сдержанным пафосом и была «величава» единодушием; благодарность Европе была выражена населением благородно, грандиозно и трогала до «слез». Финляндцы встречали представителей Европы, маханием платков, пением «гимна», подношением цветов. В Або дамы были в трауре, бургомистр молча пожал руку Трарие. Опять гимн. «Ах, если бы мое перо, — восклицает автор, — было в силах передать точно этот момент, описать это зрелище, заставить эти звуки снова раздаться». «Само небо захотело Припять участие в этом концерте». По словам восторженного голландца, прием в Мариегамне оказался еще более задушевным. «Тщетно ищешь в истории нечто, соответствующее виденному нами здесь»...

Среди подписавших адрес находятся несколько специалистов международного н государственного права, но большинство представителей «высшей умственной культуры», — химики, физики, богословы, композиторы, адвокаты, смотрители музеев, библиотекари, директора железных дорог и т. п. Все они пожелали возвысить свои голоса «во имя начал права и справедливости».

Финляндские писатели поспешили оповестить мир о небывалом явлении и придать исключительное значение «культурному адресу». Теперь, однако, выяснилось, что осуществление адреса «ученых» принадлежит финляндцам, преимущественно Конни Циллиакусу и известному путешественнику А. Норденшельду. Кроме того, известно, что в Германию и Англию посылался финляндский профессор, для окончательного уяснения, в каком положении находилось там дело международного адреса. Имеется основание утверждать, что они же очень предупредительно составили для знаменитостей Запада трафарет текста для адресов. Наше заявление основано на изумительных совпадениях, встречающихся в адресах разных стран. В адресе Франции говорится, например, о «чувствах скорби и удивления», испытанных французами при чтении петиции от 21 февраля 1899 г., в которой больше полумиллиона финляндцев просили о сохранении в целости прав и привилегий, гарантированных в Борго в 1809 г., а также Фридрихсгамским договором и, наконец, подтвержденных всеми Императорами при вступлении на престол. В адресе Англии значится: «С живым волнением узнав о петиции 21 Февраля 1899 г., с которым более полумиллиона финляндских мужчин и женщин обратились к Монарху с просьбой о сохранении их прав и привилегий, удостоверенных... на сейме в Борго и при мирном договоре в Фридрихсгаме, а затем подтвержденных всеми» Императорами России... В адресе Венгрии сказано: «с живейшим волнением и братским сочувствием прочли мы адрес более чем полумиллиона финляндских граждан от 21 февраля 1899 г.».

Возьмем еще адрес Германии. В нем отмечено: — «(финский) народ находится ныне под угрозой серьёзной опасности лишиться своей индивидуальности, а этим и важнейшего двигателя экономической и духовной своей деятельности. Венгерцы тоже дрожат, «видя в проектируемых реформах опасность, угрожающую правовому сознанию и могущую в самом основании подорвать все жизненные интересы финнов» и т. д.

Более чем очевидно, что все это слова и мысли не англичан, немцев и мадьяр, а самих финляндцев. Они неоднократно повторяли их на множество ладов. Во всеподданнейшем представлении финляндского сената читаем, например: «... такое отступление вызовет глубокую скорбь и уныние в среде финского народа и ослабит ревность в деле развития образования и благосостояния»... Титул Государя в адресе также финляндской формы «Император. Великий Князь».

Вообще, прочтя подряд адресы ученых Европы, нельзя не заметить, что они проникнуты духом финляндцев ии внушены одним и тем же источником.

Но помимо приведенного нагляднейшего доказательства, имеются письма стокгольмского знакомого известного финляндского агитатора, в которых сообщается (6 мая 1899 г.): «Как ты знаешь, (спроси, впрочем, финляндца С. хорошо осведомленного), готовится адрес Царю от интеллигенции всей Европы, адрес светил с небольшим числом имен. Об этом я теперь ежедневно совещаюсь с А. Норденшельдом и другими. Идее представляется мне величественной. Когда Конни Циллиакус прибудет сюда, дело будет поставлено на серьезную почву». В письме от 16-го того же мая швед писал из Стокгольма: «Я как раз в разгаре работы по большому адресу Царю. Я послал С. составленный мной и Гейденстамом проект шведского текста. Не совсем доволен концом. Подумай с С. и пришли возможно скорей ваш проект».

Из истории возникновения адреса известно еще следующее: корреспондент из Вены в «Standard» (7 апр. 1899 г.) предупредил, что финляндская агитация работает заграницей и чтобы не оказывать ей поддержки, и что меры по русификации находятся в связи с отделением Норвегии от Швеции.

В статье «Ungam fur Finland» (в газете «Budapester Tageblatt») говорилось, что финляндские женщины просили участия Европы и приняли меры у влиятельных особ всех стран, чтобы они ходатайствовали перед могущественным Царем за маленькую свободолюбивую Финляндию. Примерно шесть недель тому назад во всех больших европейских городах появились таинственные дамы, кои организовали комитеты, чтобы создать большое движение. Центром движения является Стокгольм, где во главе стоят Норденшельд и Нансен (?).

Вся депутация состояла из шести человек: по трое из них — Норденшельд (из Стокгольма), Бреггер (из Христиании) и Норман-Хансен (из Копенгагена) — представители скандинавских стран, а Норденшельд кроме того, как известно, финляндец но рождению и воспитанию, перешедший затем в подданство Швеции. Следовательно, в Европе нашелся один сенатор Дрейфуссар и два ученых, пожелавших рекламировать свое имя поездкой в Россию.

Члены депутации громко и развязно именовали себя «вестниками идеи справедливости», «мирными послами европейской интеллигенции», «носителями гуманных идей» и т. п. Самозванных послов в России не приняли, так как нашли невозможным дозволить вмешательство иностранных подданных в дела внутреннего управления.

Норман-Хансен не желал признать всей неуместности поступка депутации и впоследствии пытался дать доказательство правоты своего поведения. Он придумал следующее, вызывающее улыбку, объяснение. «Всякое вмешательство во внутренние дела России, — писал он, — совершенно чуждо нашим намерениям, но мы усматриваем в вопросе о существовании или несуществовании целой нации дело, касающееся всего человечества»...

Профессор ван-дер-Флюгт в речи, произнесенной в Гельсингфорсе, выразил мысль, что так как они напрасно стучались в дверь русского правительства, то обратятся к «ее величеству европейской печати». Печать не заставила себя долго ждать и откликнулась. Достойный ответ себе, Норман-Хансену и товарищам своим Флюгт прочел в независимых и правдивых суждениях той же Европы, непрошенными представителями которой явились «ученые».

Одна французская газета укоряла г. Трарие, поехавшего поучать русских, как надо управлять Финляндией. Другая — говорила, что двери перед этими «навязчивыми» господами закрылись с презрением, ибо нельзя же в самом деле дозволить всяким чужеземцам вмешиваться в свои внутренние дела. Ta же редакция признавала, что урок сим странствующим профессорам был дан вполне заслуженный (une leçon méritée). С юридической точки зрения такие депутации совершенно недопустимы, прибавляет французская газета («La Fronde»). Некоторые французские органы высказали свое неудовольствие в весьма резком тоне: «Спрашиваешь себя, что преобладает в республиканцах: глупость или дурное воспитание, так как они остановились на мысли вмешаться в следующее дело»...) затем идет описание депутации. — Из немецких органов печати также многие возмущены «неуклюжей выходкой представителей умного мира». Одна газета разразилась по этому поводу весьма ядовитой и меткой статьей, озаглавленной «Pilgerfahrten politischer Delettanten» («Паломничество политических дилетантов»). Газета называет это паломничество «грандиозным политическим безобразием» и «очень вредной манифестацией», которые никоим образом не согласуются с принятой международной вежливостью. Далее та же газета справедливо задается вопросом о том, куда могла бы завести вообще эта дипломатия адресов? В виде примера газета продолжала: представьте себе только международную депутацию, которая год тому назад явилась бы к императору Вильгельму, по поводу высылок из Шлезвига. Этих примеров можно привести сколько угодно. — Почему ученое посольство не снарядилось в Великобританию для вразумления англичан, как им следует относиться к ирландскому вопросу и к Трансваалю? Почему представители правды и справедливости не поехали в Стокгольм для поучения шведов, как вести себя по отношению к Норвегии? Почему эти, болеющие за финляндцев, мужи науки не подняли своего голоса за угнетаемых Австрией славян, за эльзасцев, которым Берлин навязывает свои порядки?». Газета «Berliner Neueste Nachrichten» (бывший орган Бисмарка) осудила германских ученых, не желая верить, что они настолько лишены здравого государственного смысла, и признала, что «с точки зрения государственных русских интересов совершенно понятны мероприятия, кои имеют целью покрепче привязать Финляндию к России». «Что, в самом деле, сказали бы эти же господа, если бы, например, чешские и галицкие ученые, соединившись с англичанами и французами, пожелали бы поднести Германскому императору адрес, насчет отношений польских или датских подданных к Прусской короне. Они бы негодовали и предали поступок порицанию».

Попутно между немецкими и английскими газетами возникли некоторые счеты. Император Вильгельм хотел принять бурских генералов Бота, Девета и Деларее. Лондонские газеты возмутились одним слухом о возможности такого события. «Какое дело Германии, — писали они тогда, — до наших Трансвааля и Оранжевой колонии?.. Что было бы, если бы мы приняли в Лондоне поляков из Познани? На это «Berliner Tageblatt» ответила указанием на «удивительную забывчивость» англичан. «Разве года два тому назад депутация из Финляндии не встретила в лондонском обществе хорошего приема и помощи в доведении ее жалоб до общего сведения».

Министр народного просвещения Австрии выразил ректору венского университета «порицание за то, что некоторые профессора подписали международный адрес».

Миланская газета «Perseveranza» также осудила вмешательство международной депутации во внутренние дела России, назвав его «безусловно неприличным и бестактным». Можно ли сравнить процветающую Финляндию с нищенствующею Сицилией. Ученому профессору Италии Брусу поэтому ответили: там более места «могущественным симпатиям ученого мира».

Даже высокопоставленные русские друзья финляндцев считают, что, выписав эту иностранную депутацию, они учинили «великую глупость».

Остается прибавить, что ученые Запада не вполне бескорыстно устроили демонстрацию против России своими адресами. Немцы находили, что шведы и финны Великого Княжества выработали духовную культуру, которая в основе вполне германская. Мысль о подписке на адрес в пользу Финляндии вызвана была негодованием против русской политики. Но для германских участников этого предприятия к указанной причине присоединилось сознание, что Финляндия является на севере последним оплотом для германской культуры против славянского натиска, по направлению к Северному морю: славянство стремится достичь открытого моря, сокрушив скандинавские государства... Тот, кто верит, что истинный мировой прогресс обусловлен поступательным движением и победой германских идей, тот поймет смысл проявления участия к народу, национальный писатель которого, Рунеберг, заставляет германское сердце биться столь же сильно, как и лучший из немецких поэтов».

Финляндцы жаловались, что европейская печать в начале не уделила делу депутации столько горячего сочувствия, сколько оно заслуживало. Когда депутация покинула Петербург, публицист Финляндии со вздохом воскликнул: замолкли погребальные звуки еще над одной разбитой надеждой. Но общими результатами своей новой выходки финляндцы тем не менее остались довольны. Главная цель ученых была достигнута: их воззрения сделались известными и благодаря этому опечаленные финляндцы получили сильную нравственную поддержку, писал их историк).

Петербург, видимо, был смущен неожиданным прибытием небывалого посольства «от принципов справедливости, истины и просвещения» и несколько растерялся. Редакции, исключая одной, молчали. Тут, вероятно, сказалось давнишнее раболепное преклонение русских перед всем, что исходит с Запада...

Петербург был и остается «операционным базисом» всех окраинских политиков, а потому в почве этой космополитической столицы Империи также необходимо искать корней того партикуляризма и той сепаратистской тенденции, которые сильно разъедают наш государственный организм. В Петербурге недостаточно внимательно относились к политической истории России и мало считались с национальными чувствами и потребностями, всех в свое время воспламеняла национальная идее, но менее всего членов петербургских сфер. Все предъявляли требования, исходившие из этой идеи, но только не Петербург. В нем всегда царило или какое-то безразличие, или путаница во взглядах особенно на наши главные окраины.

В северной столице Русского Царства никогда не хватало нравственной силы, при больших материальных средствах, для поддержания своего господствующего значения. Петербургские сферы готовы были идти чуть ли не в услужение к культурным окраинам и отказаться от своей собственной политики, так как им «мысль о русском государстве для русского народа» казалась узконациональной. Они точно просили у окраин снисхождения к России разными уступками.

Так повелось у нас со времени Императора Александра I, который, по словам Императора Николая I, сделал для поляков «более, чем следовало сделать русскому Императору; Он был расположен к ним более, чем к собственным подданным». С тех пор в Петербурге не прекращались жалобные речи о «угнетенных» поляках и «бедных» финляндцах. Некоторые там находили, что «Россия слитком варварская, и по самодержавию, и по своему православию, чтобы иметь право подчинять себе национальности более либеральные».

Поэтому в известные периоды достаточно было появления в Петербурге одного умного и энергичного поляка или финляндца, вроде Адама Чарторыйского, гр. Густава Морица Армфельта, маркиза Велепольского и др., чтобы направить деятельность некоторых учреждений и даже политику России, согласно своему желанию. Велепольского, например, всюду принимали. Он удостоился аудиенции у Государя, он появлялся в домах лорда Нэпира, Фурнье, кн. А. М. Горчакова, канцлера Нессельроде, гр. Д. Н. Блудова, и наконец, во дворцах великой княгини Елены Павловны и великого князя Константина Николаевича. Ранее отвергнутый его проект, об отделении военного управления от гражданского, прошел при его петербургских хлопотах благосклонно, хотя несомненно был написан в польском духе. В Царстве Польском сидел русский наместник, а в Петербурге интриговал польский магнат. На пост главноуправляющего гражданской частью предполагался Н. А. Милютин, которого уже вызвали из-заграницы, но Велепольский быстро отодвинул этого кандидата и выдвинул новую комбинацию: великий князь Константин Николаевич— наместник, а он, Велепольский, во главе гражданского ведомства. Через пять дней после выстрела в Лидерса, великий князь находился уже в Варшаве и на следующий день в него стреляет польский фанатик. Князь А. М. Горчаков спешит утешить Велепольского письмом, что мы, русские, не смешиваем нации с преступлением, опозорившим Варшаву. «Прошу вас выпрямиться во всю высоту вашей энергии... вы обеспечите себе прекрасную страницу в истории»...

Валуев в свое время носился с проектами Старжинского о восстановлении Литвы, уверяя, что иначе края нельзя успокоить.

Поляки победоносно продолжали шествие по пути, расчищенному заботами их соотечественников в Петербурге. Петербург хотел успокоить Польшу уступками и поляки вынуждены были, наконец, крикнуть своим недогадливым радетелям: Да мы не хотим вовсе уступок! Мы добиваемся разрыва!

Петербург противодействовал трудной работе гр. M. Н. Муравьева, не умея при этом различить, что он боролся против изменников, а не поляков, против врагов государства, а не мирных жителей.

Петербург, в котором всегда чувствовалась «слабость национального духа», склонен был к политике «примирения» и полумер, почему возникали постоянные колебания, нерешительность и дряблость в окраинской политике. Представители нашей дипломатии не желали, чтобы Россия рисовалась в глазах Европы каким-то варваром, вечно давящим окраины, почему Петербург занят был преимущественно наблюдением барометра европейской общественности и почти утратил истинный практический патриотизм.

А между тем замечено было, что по мере уступок со стороны России, требования окраинцев становились смелее и обширнее. Игра в великодушие ни разу еще не дала хороших плодов в политике. Даже часть поляков сетовала на неуместную галантность и колебания русских властей, и польский историк Козьмин не раз указывал в своем сочинении («Rzecz о токи 1863») на удивительный факт постоянных расшаркиваний русских властей перед поляками в Варшаве, накануне восстания. И нельзя не поражаться, видя эти неуместные послабления, робкие заигрывания и даже искательства, недостойные сильной власти, — прибавляет русский критик польского историка.

Все кончилось тогда восстанием, пламя которого пришлось гасить обильными потоками русской крови.

Дела Финляндии также вершились в Петербурге, почему поездки финляндских деятелей в столицу Империи установились давно и учащались особенно в те периоды, когда у генерал-губернаторской власти стояли лица энергичные и умные, или когда выдвигались наиболее серьезные для края вопросы. В те дни, когда гельсингфорсские политики узнали, что А. А. Закревский — лицо влиятельное при дворе и что статс-секретариат отодвинут им на второй план, — сенаторы решили чаще наведываться в Петербург, чтобы поддержать значение молодой конституции. Разгон между Гельсингфорсом и Петербургом был так велик, что дал повод одному финляндцу сказать: «весь экономический департамент сената находился в настоящее время на большой дороге». Период времени с 1899 по 1904 г. был полон реформ, а у власти стоял редкий по энергии деятель Николай Иванович Бобриков, почему финляндские визиты почтения к петербургским особам и администраторам не прекращались. Некоторые финляндцы создали из посещения Петербурга род специальности и особой службы, которую исполняли настолько ретиво, что иногда отлучались для этого из Гельсингфорса без разрешения начальства.

В Петербург финляндские ходатаи действовали разными способами. Одни развозили книги и брошюры, полезные для поднесения высшим и влиятельным особам, другие — искали новых покровителей, но главным приемом являлась устная пропаганда финляндских идей, сеяние слухов и принесение жалоб. «Здесь (в Гельсингфорсе) все кричат о предстоящей поездке Карамзиной в Петербург, с целью мольбы об удалении ненавистного генерал-губернатора. С каким бы наслаждением, прибавляет Н. И. Бобриков, я удовлетворил такому по-видимому единодушному финляндских главарей желанию» (19 апреля 1900 г.). Разнося по Петербургу нужные вести, враги генерал-губернатора уверили, напр., своих слушателей, что он воспретил исполнение финляндского «гимна» «Вортланд». «Очевидно нелепость подобного слуха есть следствие интриги финляндских крыс и мышей, — писал Н. И. Бобриков к В. К. Плеве. Считаю долгом приложить при сем документы, способные опровергнуть эту наглую клевету» (22 февраля 1900 г.). Документы устанавливали, что генерал-губернатор распорядился, дабы военные оркестры не принимали участия в политических демонстрациях. Газеты же края сообщили, что генерал-губернатор запретил исполнение патриотических пьес. Стокгольмский орган пошел далее и выпустил статью «Бобриков в качестве цензора музыки», с широкими комментариями. Поднятый шум оказался политическим маневром, с целью возбуждения финского населения и петербургских особ против русской власти. «В Петербурге много слухов один другого нелепее, читаем в последующем письме Н. И. Бобрикова. Говорят, у меня в доме стекла побиты, говорят, сейм отказался от работы и т. п. Все это чистый вздор»... им рассчитывают достигнуть «перемены курса». Что некоторые представители финляндской политики прибегали к «сочинению» историй, видно еще из следующего письма генерал-губернатора к B. К. Плеве. «При встрече с министром X.. я не удержался, чтобы не спросить об известной на него ссылке (финляндцев) гг. N. и М. Министр решительно отвергает самое свидание с этими господами за последние шесть месяцев. Хороши гуси? Их надо разоблачать и приводить к одному знаменателю». (19 июля 1901 г.).

По возвращении в Гельсингфорс, ходатаи пускали в ход новые толки. Излюбленными темами в подобных случаях являлись рассказы о полном «fiasko генерал-губернатора», о скором его удалении, о «перемене курса», о сочувствиях русского высшего и либерального общества финляндцам и т. п. В Финляндии жили надеждой на перемену курса и говорили, что генерал-губернатором будет назначен А. О. (20 октября 1902 г.).

Походы, которые велись в союзе с русскими влиятельными деятелями, несомненно, портили кровь начальнику края и отнимали у него немало времени, хотя в письмах Н. И. Бобрикова и встречаются указания на то, что «петербургский штаб финляндской интриги» его не тревожит. Интрига могла не тревожить его только потому, что он не позволял себе ничего противозаконного и безнравственного. Но для человека нашей же плоти и духа, она не могла проходить бесследно. «Пожалуйста, принимайте только к сведению доходящую до вас в Петербурге критику современной финляндской политики, писал Н. И. Бобриков генералу, подпавшему, вероятно, под влияние столичных салонов. Чтобы быть серьезным и полезным критиком, надо близко изучить дело, а многие ли из них представляют себе верно здешнюю современную обстановку? Я действую строго по закону, по совести и в интересах только правды. Такое направление продлится столько, сколько Богу угодно будет держать меня в Финляндии» (16 марта 1900 г.). «Совесть меня ни в чем не упрекает, — значится в большом письме Н. И. Бобрикова к В. К. Плеве, — и я осуществляю лишь мне данную Его Величеством программу. Если Государь мной недоволен— это другое дело. Проявление со стороны Его Величества недоверия заставит меня, нисколько не колеблясь, уступить занимаемый пост другому, более достойному и способному. Два года я уклонялся от оказанной мне чести, хорошо сознавая всю трудность, а подчас и полную невозможность, удовлетворить современным от края требованиям. Я имел счастье обо всем докладывать Государю еще до назначения. С тех пор ничего не случилось мной не предусмотренного. Вот почему все невзгоды переношу с терпением. Петербургских критиков-крикунов я хорошо знаю по своей в столице службе. Эти непризванные критики много говорят и нередко кричат о деле, которого близко не знают и не понимают. От клеветы, конечно, застраховаться весьма и весьма трудно и поэтому я дорожу лишь только доверием Государя и собственной совестью» (1 апреля 1900 г.). «Скажу совершенно откровенно, сообщал Н. И. Бобриков другому лицу, что самую злую критику я перенесу с полнейшим равнодушием, опираясь на спокойствие совести. История скажет свое правдивое слово».

В Петербурге, среди знати и среди высшей администрации, финляндцы всегда имели сильных покровителей. Это хорошо было известно генерал-губернатору. Без петербургской помехи русские дела в Финляндии, несомненно, шли бы значительно успешнее. «Смею думать, — писал Н. И. Бобриков (7 сентября 1901 г.) к B. К. Плеве, — что если бы финляндцы не имели покровителей свыше, то и никогда не смели бы решиться на столь дерзкое противодействие». Несомненно, что во многих случаях союзники финляндцев в Петербурге являлись более опасными для русского генерал-губернатора, чем «заговоры» Гельсингфорсских чиновников и вся интрига сторонников пассивного сопротивления. «Я, поверьте, понимаю всю тяжесть вашего положения, — сообщал Н. И. Бобрикову его знакомый. Сциллы и Харибды петербургские мне известны. Финляндские шхеры ничто в сравнении с ними и страшны они только благодаря Петербургу. Имею полную надежду, что при вашей твердости и умении русское государственное дело... будет доведено, вопреки всему, благополучно в тихую гавань» (21 мая 1902 г.). Шведоманы работали «во всю», очевидно, рассчитывая на поддержку в Петербурге, писал Николай Иванович... «В Петербурге мало кто знает истинное положение наших здешних дел и потому у финляндцев (там) масса защитников... (2 апреля 1900 г.). Финляндцы продолжают упорствовать, но я убежден в неизбежности их сдачи, лишь бы петербургские политиканы не мешали», утверждал и надеялся Николай Иванович.

Своими советами и действиями Петербург очень ободрял оппозицию и нередко наводил уныние на тех финляндцев, которые решались примкнуть к русской власти. В книге шведского писателя Вальфрида Спонгберга имеется указание на то, что известный русский писатель и многие высокопоставленные лица (flera högt stående ryssar) рекомендовали финляндцам «протестовать, протестовать и не сдаваться»; а один из сановников якобы предостерегал их только от уличных беспорядков и грубой бестактности. Впоследствии о том же влиятельном администраторе Н. И. Бобриков получил от своего знакомого из Петербурга другие сведения, которые совпадали с характеристикой, сделанной шведским писателем. «Господин X. меня предупредил, что г. Z. orbi et urbi ругает финляндское управление... и говорит там, где ему не надлежит говорить... Но г. Z. при этом не знал и знать не хотел, что происходило в Финляндии. Должно произойти или полное отступление от нынешнего направления лишения финляндцев их прав, или введение военного положения... Одно ясно, что у финляндского народа отбирают то, что он имел в течении ста лет и что он привык считать своим правом... Есть только «официальная» русская литература о Финляндии. Пускай министр внутренних дел только на один месяц разрешит русским газетам свободное обсуждение финляндских вопросов и тогда мы бы увидели, как смотрит Россия на Финляндию... Уничтожьте в Тамбовской губернии, например, земство и увидите, сколько будет выстрелов. Финляндцы же до сих пор не позволили себе никакого насилия. Это удивительно. Господин Z. говорил, как самый убежденный свекоман и не хотел слышать не только опровержений своих доводов, но и фактов... Это говорил не русский государственный человек, а финляндский... Выйдя от него, я думал, что вышел из кабинета Мехелина или другого вождя агитации антирусской» (17 января 1903 г.).

Неудивительно, что такие воззрения некоторых русских сановников подымали дух сопротивления одних в Финляндии и разбивали надежды других. «Имел со мной — делился со своими новостями генерал-губернатор с министром статс-секретарём, — продолжительный разговор N., видимо озабоченный переменой петербургской политики. Он опасается за успех интриги шведоманов против финского современного сената и за усиление в крае брожения, с минуты возвращения господ А. и Б.» (21 марта 1902 г.). В строках Н. И. Бобрикова, очевидно, наблюдается отражение ходов столичных союзников финляндцев.

К петербургским настроениям по необходимости внимательно присматривались и прислушивались также русские люди, несшие тяжелую службу среди нерасположенных к ним финляндцев. Русских, конечно, радовало определенное направление в исполнении намеченной программы; при иных условиях положение их становилось невыносимым. Иногда Н. И. Бобриков сообщал в Гельсингфорс свои петербургские впечатления и всякое благоприятное известие неизменно рождало сочувственный отклик радости в его немногочисленных сотрудниках. «Знайте, что свыше указанное направление твердое, — писал начальник. — Очень счастливы, что курс тверд». «Очень счастлив, что вы довольны Петербургом и твердостью курса. Это известие придает бодрость и увеличивает энергию», отвечали ему ободренные подчиненные (9 марта 1903 г.). «У вас надо всем учиться твердости и стойкости в проведении раз намеченной программы» (22 апреля 1902 г.), — признавались чистосердечно его сотрудники. Благодаря таким качествам, Н. И. Бобриков не раз доставлял своим помощникам и русской колонии удовольствие и полное удовлетворение по перенесенным трудам.

В свою очередь и они спешили поделиться с ним хорошими вестями. 30 декабря 1903 г. Николай Иванович получил из Петербурга следующее сообщение: «Общее мое впечатление такое — в настоящее время уже достаточно много лиц, которые громко говорят, что ваша политика приносит плоды, что успокоение края очевидно и что поэтому нужно признать, что вы идете по верному пути. Год тому назад таких голосов почти нигде не было слышно». Настроение в непостоянном Петербурге часто колебалось и менялось, не только у представителей аристократии, но и в среде администраторов. Сегодня особы были одного мнения, завтра — другого. То они негодовали на новые разоблачения по финляндскому вопросу, то горячились, что с финляндцами продолжают разговаривать «в белых перчатках» и запрашивают их мнения по вопросу об обороне края. С шумом и толками частных людей можно было еще мириться. Хуже влияла неустойчивость административных верхов. «Самое опасное в такое время, которое вы переживаете, — писал к Николаю Ивановичу (12 марта 1899 г.) один из его доброжелателей, — это — колебания, как на месте, так в особенности в Петербурге»...

9 ноября 1903 г. Николай Иванович получил из Петербурга письмо от своего знакомого B. В., в котором заключалось серьезное указание, вполне подтвердившееся впоследствии: «Перемена направления в финляндском и еврейском вопросах была бы несчастием потому еще более, что оба они связаны с революционным движением в России».

Сам Николай Иванович не проявлял ни малейших колебаний и совершенно не склонен был к изменению того направления, которого он держался и которое считал единственно правильным и потому его положение являлось особенно трудным среди разных веяний и течений. Он видел также, что в Петербурге финляндцы прочно укрепились в своем форпосте — статс-секретариате. Туда стекалось все недовольство на него; там обдумывались наиболее опасные планы противодействия его начинаниям. А всего печальнее было то, что в степах этого ближайшего к Верховной власти финляндского учреждения в течении многих десятилетий не было души, сочувствующей государственно-объединительным реформам. Со времени Ребиндера и графа А. Армфельта статс-секретариат был неизменным оплотом финляндских политиков.

Гр. А. Армфельт и Шернваль-Валлен, по признанию финляндских писателей, отличались большими способностями лавировать среди столичных течений. Финляндцы, ведшие политику окраины в Петербурге, должны были отгадывать, что по времени является модным.

Иногда вернее было эксплуатировать «народное недовольство», в других случаях — «неразрывное соединение Финляндии с Российской Империей». Снелльман придумал указывать на обязанность России быть великодушной по отношению к Финляндии и не разорять ее. Армфельт и его помощник особенно заботились о том, «чтобы со стороны финляндцев не допускалось ничего, что могло бы вызвать неудовольствие гуманного Монарха, от доброй воли которого в столь значительной степени зависело дальнейшее развитие края». «Как Армфельт, так и Шернваль-Валлен, — пишет финляндский историк, — в высокой степени обладали той находчивостью и теми изящными манерами, которые столь необходимы для людей высокопоставленных, почему им и удавалось осуществить многое, что для иных, менее светских людей, поставленных в такое же положение, могло бы оказаться не по силам, хотя бы последние и обладали более солидными познаниями.

Видимо, что статс-секретариат выработал известные традиции, которым неуклонно следовали финляндские дипломаты, и, кроме того, он ревниво оберегал свое положение, как центра окраинской политики.

Таким он оставался и в первые годы бобриковского генерал-губернаторства. Из переписки руководителей финляндской смуты видно, что в статс-секретариат обращались нередко какие-то таинственные личности за справками о проектируемых правительственных мероприятиях. Все, что делалось в статс-секретариате, неизбежно становилось общим достоянием финляндских политических деятелей и редакций. Даже В. К. Плеве не удалось вполне пересоздать этого оплота обособленников. «Считаю необходимым, писал генерал-губернатор, передать вам выписку из стокгольмской газеты «Aftonbladet», из которой очевидно, что из состава статс-секретариата еще не изгнаны все изменники... Поверьте, что пока будут шведы — держать секреты немыслимо». Дело на этот раз было столь секретно, что о нем не знал даже директор канцелярии генерал-губернатора (16 октября 1901 г.). Сенатор, предназначенный к высылке, узнал об этом, хотя официальной переписки о нем еще не было. «Я наверное знаю, — говорил сенатор двум своим коллегам, — что обо мне был доклад Государю, откуда же я это знаю, не считаю себя в нраве вам сказать». Бывали и такие случаи, что заграничные агентства узнавали о распоряжениях русской власти ранее, чем сведения о них доходили до главного начальника края. При содействии бывшего товарища министра статс-секретаря графа К. Армфельта, агитаторы надеялись поднести Монарху так называемый адрес ученых Европы, который они сами прозвали «международной бомбой». Гр. К. Армфельт принимал близко к сердцу и другие дела финляндцев, за что ему «сограждане, депутации финских людей и сеймовые депутаты» выразили «горячую благодарность за пламенные патриотические чувства и за благородный порыв содействовать разрешению вопроса, который разбился о роковой формализм.» (20 марта 1899 г.).

Иногда действия «петербургских шведов», как называл их генерал-губернатор, очень существенно подрывали русские интересы. Во время голода в северных губерниях Финляндии (1902 — 1903 г.), в Гельсингфорсе действовал какой-то своеобразный центральный комитет. Во главе его находились лица, ушедшие демонстративно в отставку. Неизвестно, кем комитет был организован и кем утвержден, так как устава он не имел. Петербург, с своей стороны, пожелал оказать посильную помощь бедствующим финляндцам. В статс-секретариате остановились на мысли учредить особый комитет для сбора пожертвований. Когда генерал-адъютанту К. О. Кремеру, председателю Российского Красного Креста, «предложили встать во главе комитета при статс-секретариате по сбору пожертвований, то он поставил условием своего согласия, чтобы деньги направлялись прямо в центральный Гельсингфорсский комитет. Это условие было принято (16 января 1903 г.). Оно, видимо, очень огорчило начальника края, так как он писал по этому поводу: «Петербургские шведы, интригуя против генерал-губернатора, направляют пожертвования в пользу голодающих финляндцев не в мою канцелярию или в отделы Красного Креста, что было бы естественно, а неведомому центральному комитету, действующему без разрешения моего и даже без устава». А он (центральный комитет) «способен русские жертвы употребить во вред их жертвователей, на поддержку брожений». Если бы деньги шли через русские руки, «бедняки знали бы своих русских благодетелей»... (20 февраля 1903 г.). Вскоре выяснилось, что даже среди финляндцев Гельсингфорсский центральный комитет не пользовался полным доверием сограждан. Такое недоверие было открыто выражено в полемике, возникшей по вопросу о его бесконтрольной деятельности. В «Hufvudstadsbladet» отмечено было, что среди рабочих раздавались жалобы на то, будто бы «господа» присвоили себе часть денег, собранных в крае в пользу голодающих.

Несмотря на все это в Гельсингфорсский центральный комитет были переданы 25 тыс. рублей из Российского Общества Красного Креста. Мы уже не говорим о других крупных пожертвованиях.

Русское чувство, конечно, было уязвлено подобным распоряжением. В Финляндии существовало десять отделов Российского Красного Креста, и председатель его обошел их своими прямыми действиями по благотворительности! Для целей же сближения финнов с русскими было бы особенно полезно передавать русские деньги через русские же учреждения. Неудивительно, что генерал-губернатор писал тогда: «Дело шло бы лучше, если бы... не кидали в колеса палок».

Периодическая печать, как орудие политической борьбы, не была обойдена и забыта. В Петербурге имеется уже польский орган «Край», немецкие «Zeitung» и «Herold» для того, чтобы давать тон русскому общественному мнению. Финляндцы не раз добивались того же (в восьмидесятых годах В. Головин и Фразер, в последнее время Гренгаген); но так как это им не удавалось, то они пользовались русскими изданиями. Во всех почти либеральных редакциях Петербурга сотрудничали финляндцы. В «Вестник Европы» посылали свои статьи Л. Мехелин, Р. Германсон, И. К. Ирье-Коскинен, Игельстрем; в «Северном Курьере» и в «Вестнике Всемирной Истории» работал Сандр (Тавастшерна); в «Русском Труде» — Укко, в «Мире Божием» — Фирсов (Форселлес); в «Петербургских Ведомостях» в одно время печатались дословные переводы статей «Nya Pressen» и т. д. Кроме того финляндские идеи распространялись в нашей печати довольно многочисленными русскими перьями. Вообще в течении 1898 — 1904 гг. финляндцы старались ознакомить Россию со своими политическими воззрениями и приняли меры к тому, чтобы русское общество и русские власти смотрели на финляндские дела финляндскими глазами. С русской точки зрения финляндские дела освещались относительно редко и робко. — «Сметь свое суждение иметь» дерзали немногие...

XII. Печать

«Лучшей и наиболее деятельной особенностью агитаторов явилась местная печать. Ее едва ли даже правильно назвать пособницей, так как она в сущности представляет собой один из главных очагов всех беспорядков в крае. Газеты поддерживали и пропагандировали недовольство, развивали ложный патриотизм, подготовляли оппозицию, скрывали от русской власти разные преступные затеи, подстрекали народ к выселению, а также к преследованию коробейников и вообще к мелочному, но крайне назойливому, гонению против всего русского». В этих строках отчета (15 октября 1902 г.) генерал-губернатора заключается краткая характеристика финляндской печати.

В другом документе того же 1902 г. Н. И. Бобриков, коснувшись печати, писал: «На первых же порах управления краем, мной было замечено, что наиболее вредит Финляндии ее собственная периодическая печать. Все редакции газет ставили себе обязанностью, при каждом удобном случае, воспроизводить учение о финляндской «государственности» и напоминать, что требования и интересы Финляндии совершенно различны от требований и интересов России. В последней всегда старались видеть иностранную державу. Сведения о ней давались газетами в самом ограниченном размере, причем они печатались обыкновенно в особом отделе, который помещался на последней странице перед объявлениями. Россия часто даже не называется по имени, а отмечается, как «восточная соседка». Все это до такой степени усвоено финляндцами, что Петербургскую губернию они часто называют Ингерманландией. К этому надо присоединить еще дерзкий и заносчивый тон, усвоенный газетами, который крайне дурно влиял на постоянных читателей. Из печати Империи систематически и тенденциозно выбиралось только то, что могло внушать нерасположение к русскому делу, русскому народу и к православной вере). Затем я заметил, что крупнейшие исторические события России, ее политические торжества и т. п. никогда не делались событиями и торжествами Финляндии.

«По отношению к высшим финляндским властям газеты держали себя весьма непристойно. В очень прозрачных иносказательных рассказах встречались грубые издевательства над сенаторами и статс-секретарем Финляндии. Не говорю уже о тех карикатурах, в которых они делали намеки на меня, так как все, касавшееся моей личности, я оставлял без всяких взысканий».

Таково было первое впечатление, полученное генерал-губернатором Бобриковым, при ознакомлении с финляндской повременной печатью. Оценка его, по обыкновению, верная, так как основана на большом материале и вполне подтверждается дальнейшим расследованием направления политической литературы края.

Перебирать и характеризовать статьи газет не имеется, конечно, возможности, а потому необходимость побуждает перейти к литературным сборникам. Обзор их даст представление о том направлении, которое господствовало во всей местной печати. Вся она походила на одно лицо и разнилась большей или меньшей резкостью тона.

Одному из издателей пришла мысль устроить нечто в роде плебисцита и допросить публицистов и политических деятелей о современном положении Великого Княжества и о тех мерах, которыми следует, по их мнению, исправить недочеты «государственного корабля» Финляндии, сделать его более устойчивым в бурю, которая внезапно налетела, и добиться его возвращения в тихую гавань. Составился сборник патриотических статей «За Родину» (För Fosterlandet). Поступившие статьи и заметки полны указаний на «беспокойное время», на «крестовый поход», воздвигнутый на Финляндию, на «восточные» вихри и морозы, грозящие уничтожить конституционные посевы, на реакцию, поставившую «силу выше закона» и стремящуюся «уничтожить национальное существование финнов» и т. п. «Так мы. финны, понимаем нынешнее положение». «В этих стремлениях мы видим огромную несправедливость, совершаемую великой нацией, так как мы не погрешили перед человечеством и не нарушили своих обязательств по отношению к России».

Современное положение Финляндии один из виднейших писателей края, Э. Эркко, обрисовал в этом сборнике в рассказе «Что предстоит сделать»? в таком виде: «Финский народ похож на проезжего ограбленного юношу... Он ехал в город по светлой дороге, думая о любимом клочке земли и о родных... Он мечтал о счастье, он пел о будущем и о надежде. Он знал, что по соседству находились завистливые люди, которые ненавидели его. Он слышал, по пути угрожающие крики и иногда вздрагивал, но не боялся, ибо верил в людское добро... Стемнело; начался подъем в гору; неожиданно несколько разбойников напали на юношу и избили его, отобрали лошадь и повозку и уехали, презрительно смеясь... Юноша очнулся; он сохранил жизнь. Что предстояло делать? У него осталась светлая голова, добрая воля и две сильных руки. Он выстроил свой дом, оправился и вновь принялся за культурную работу»...

Советы, предложенные авторитетами, к которым обратился составитель сборника «За Родину», не идут в большинстве случаев далее общих мест и слов. Все признают необходимость отстаивать прежние устои общественной и политической жизни, необходимость оберечь доставшееся народу наследство и ни под каким видом не уступать ничего из положений основных законов. Далее выражены пожелания улучшить социальное положение, прекратить пьянство, поднять нравственность, расширить образование и т. п. Одни радовались и утешались тем, что события последнего времени обратили на Финляндию внимание Европы и Америки. Другие утверждали, что русские умышленно разослали по краю коробейников, которые, «подобно стае голодных волков», рыскали по Финляндии и, слухами о наделе землею, смущали народ обещаниями и подкупами, угрозами и наказаниями, т. е. темными и сомнительными средствами русские желали вызвать смуту и беспорядки в Финляндии. Третьи не без наивности писали: «Мы, малый парод, мы ничего иного не желаем в мире, как развивать, под кровом наших законов, паши особенности, дарованные нам Богом».

В то время, когда все финны заняты были патриотической работой, направленной против русских требований, самый талантливый из финских беллетристов Иогани (Юхани) Ахо (Бруфельт) не пожелал, конечно, сидеть сложа руки и потому написал ряд басен и мелких нравоучительных рассказцев отчасти для ободрения сограждан, отчасти для характеристики отношений к ним русских.

Там, где сознательно вводится политическая «тенденция», напрасно, конечно, искать прелестей свободного творчества и поэтических красот; деланность и искусственность неприятно сквозят весьма часто на его страницах и нет возможности отделаться от «белой нити», которой все они сшиты.

Два сборника мелких рассказов Ахо назвал «Можжевельником». Свойствами можжевельника автор характеризует финский народ. Можжевельник приютился на каменистом пригорке. Молния дробит в щепы сосны, но можжевельник ею не повреждается. Боевые кони тончат его, колеса лафетов пригибают к земле, можжевельник не переламывается и по прошествии некоторого времени можно видеть его крепкий ствол вновь выпрямленным. Финны умно сделали, что выбрали для себя каменистую местность, на которой в состоянии расти только можжевельник. «Что касается восточных друзей финнов, то они (русские) прошли плугом только до тех мест, где можно было развести огороды и они удовольствовались тем, что понастроили себе каменных оград с церквами... Для чужих поселенцев наша земля была слишком твердым орехом»...

«У тех из наших братьев, которые выбрали себе для жилья мягкие луга, чужие колеса врезали в эти луга глубокие колеи... Моисей, приведший финнов на их настоящее местопребывание, очевидно, знал ту можжевеловую натуру, которой обладал его народ», поясняет автор...

«Можжевельник» — сборник маленьких поэм в прозе; написаны они в иносказательной форме и дышат оппозиционным настроением. Сами финляндцы признали сборник «вкладом в публицистику по великим вопросам и событиям дня». Годеньельм) в своем учебнике по истории финской литературы говорит, что «поводом к этим рассказам послужили нынешние политические события», т. е. события последних лет. Под влиянием минувших событий, автор выясняет силу сопротивления и твердость духа своего народа. Чтобы составить себе представление о духе и направлении рассказов И. Ахо, передадим краткое содержание некоторых из них.

Помещик владеют двумя имениями: Пелтола (поле, равнина, Россия), и Корпела (лес, Финляндия). В Корпела несколько лет не имелось управляющего; наконец, барон решился послать туда управляющего (Н. И. Бобрикова), который раньше заведовал значительными имениями у высокопоставленных господ. Управляющий обещал завести новые и лучшие порядки. Приехал он в Корпела и был встречен мужиками подобающим образом. Мужики ждали от него благодарности за содержание дороги в надлежащем порядке; но вместо того они получили «нагоняй». Управляющий нашел дорогу не в меру длинной и предложил выпрямить ее. Кроме того, он усмотрел, что обыватели Корпела чересчур долго жили по своему усмотрению и стали даже считать землю своей собственностью. Между тем, барон приказал, чтобы пограничное владение Корпела было тесно объединено с Пелтола, чтобы между этими имениями установилась неразрывная связь, чтобы обыватели Корпела также горячо любили ширь земель Пелтола, как любят клочки своей маленькой землицы. «Чтобы облегчить вам это дело и чтобы внушить вам надлежащее понятие о том, чего требует ваше положение, — говорил управляющий, — я предприму пересмотр ваших контрактов и вычеркну из них все параграфы, которые не согласуются с интересами и достоинством Пелтола»...

Вероятно, опасаясь, что мораль сего рассказа для многих окажется недостаточно ясной, И. Ахо присоединил к нему еще несколько других в том же роде. Так в рассказе «Хозяин и работник» (торпарь) автор повествует о том, что владелец «Русского двора» (Ryssgård), усмотрев, что его работник Finnbacke Finne (финн из «Финского пригорка») излишне засиделся на одном месте, порешил выселить его, несмотря на то, что он аккуратно платил аренду и исправно отбывал поденщину. «Здесь мы — говорил работник своей жене — расчистили пустыню, возделали луг, вспахали поле, высушили болото... Трудно жилось здесь в первые годы, а теперь, когда место устроено, когда начинаешь пожинать плоды своих трудов, хозяин намерен отнять у нас место... Напрасно надеяться, ибо таким же образом он поступил с прежними своими работниками»... Жена отказывается верить, ссылаясь на договор, закрепленный рукопожатием. — Да! договор был заключен, но на словах, а теперь — возражает муж— требуют предъявить письменный контракт, а такого не было составлено, и если поэтому хозяин захочет выслать нас, то ни плач, ни жалобы не помогут. Сила на его стороне...

«Мороз с востока». Мороз появляется обыкновенно с севера, но не всегда, иногда говорят о морозе с востока (т. е. из России). Один из крестьян Финляндии объяснял автору рассказа, что здесь постоянно надо опасаться мороза, так как сюда он приходит с востока и притом почти всегда неожиданно. Около усадьбы болото. А разве нельзя его высушить? Кто же в состоянии осушить бездонную лужу и расчистить столетнюю пустыню. Средства нашей усадьбы для этого совершенно недостаточны. И если теперь нас посетит мороз, то последний посев будет уничтожен...

Большой популярностью пользовался рассказ И. Ахо «Если ты потушишь, я засвечу». Темная зимняя ночь. В маленькой и низкой избе виден свет лампы и люди радостно ждут наступления утра. Злой бес тьмы бросился, однако, в избу и потушил огонь. Явился гений света и сказал: если ты потушишь, я зажгу. Засветили свечку. Дух тьмы вернулся и потушил ее. Зажгли лучину. Дух зла погасил ее. Зажгли огонь в печке. Дух тьмы хотел потушить, но чем более он дул, тем более разгоралось пламя. Пока он возился у печки, настало утро. Засияло солнце...

Но особенно грубой тенденцией и недоброжелательством к русским отличаются рассказы Ахо «Тройка» и «Лесная ворона». Разыгралась вьюга. Финны на лыжах совершали свой путь. Вдруг они заслышали шум, гам и звон курьерского колокольчика. В сугробе застряла кибитка, широкая, как барка; всю корму занимал очень полный бородатый господин с блестящими пуговицами. Лошади также утопали в снегу; оглобли были переломлены, вожжи спутаны. Господин что-то рычал на своем непонятном языке. Кучер несколько говорил по-фински. «Что же вы стоите, — кричал кучер финнам, — поставьте сани на дорогу! Помогите лошадям!» — «Валяйся тут, пока твоя кровь не остынет. Здесь проходят только с ласковыми словами и приличным поведением». — «Черти, протяните руки и вытащите меня хотя на дорогу». Кучера вытащили лишь тогда, когда он заговорил с ними ласковее. «Вот так хорошо!» Теперь кучер принялся разглагольствовать. Он объяснил, что барин выехал только для того, чтобы похвастать упряжкой, досадуя на финнов, восхваляющих своих лошадей. «Я-де предупреждал барина, что в Финляндии с такой кибиткой и такими лошадьми не справиться даже в обыкновенную зиму, не только в такую, как нынешняя. Барин заупрямился, и мы поехали. Теперь ему не позволяет его гордость и достоинство повернуть назад. Попросите его, покланяйтесь ему, встаньте на колена — и вы избавитесь от него. Так я поступаю с ним». Финны, конечно, на это не согласились. «Попросите нас, как следует, тогда, пожалуй, поможем вам; но принудить нас нельзя! Здесь (в Финляндии) не дозволяется ездить в таких широких санях, как ваши; по нашему закону полдороги следует оставлять для встречных». «Не будьте глупы, — говорил кучер, — в Петербурге господа не будут справляться с вашими постановлениями и не уменьшат ширины своих саней, а заставят вас уширить ваши дороги». Однако, финны не послушались, так как старший в их среде заявил, что нельзя уступить: уступите сегодня одному, завтра десять других будет на вашей шее. Крестьяне собрались уйти и оставить путешественников в сугробах. Господин заговорил тогда мягче и дружественнее, а кучер пояснил, что «вас ведь просят!» «Так бы и повели себя с самого начала», — заметил финн. Господину была оказана нужная помощь; ему одолжили лучшие сани с ближайшего двора, а кучер, не предупредив барина, незаметно повез его обратно, навесив, однако, свои колокольчики и бубенчики, дабы встречные не подумали, что они едут на финской подводе. Кучер же уверял крестьян, что барин, проученный ими, более не приедет к ним. Едва кучер очутился в санях, как не замедлил крикнуть: «С дороги!!! Погодите, в другой раз мы себя здесь покажем! Будете нас по дорогам встречать, снявши шапки и козырять!» «Ладно, — думали крестьяне, — приедете тихо, будете приняты друзьями, а с дерзкими мы...» На этом обрывается рассказ.

«Лесная ворона», которая правит и властвует в отдаленных от селений местах, слишком падка на птичьи гнезда. У нее, правда, было бы довольно и другой пищи, но раз попробовав сладкого, она не хочет ничего другого, кроме голых птенчиков — еще лучше, если у них уже появился пушок, так что они слегка в глотке производят щекотание. Она привыкла проглатывать их целиком. «Ведь я их не убиваю, а глотая живьем, помещаю лишь в более теплое гнездо» — говорит она обыкновенно в свое оправдание, если кто выражает ей свое порицание за это. Когда такая пища в лесу оскудела, лесная ворона направилась в село, выжидает удобный момент и похищает одного птенчика. Но ласточки двора поднимают такой крик, такую тревогу, что не только присоединяются к ним ласточки из других дворов, но также и другие птицы: Тучей кружась около вороны, они даже осмеливаются наносить ей удары клювами и когтями. «Мало однако она обращает внимания на клювы и когти: они не проймут ее через ее толстый серый кафтан, но эти голоса, этот крик ее раздражают. Они вызывают внимание всего света, обращают взоры всех на неудавшуюся попытку... Она думала сделать это втайне и вдруг такой позор... даже курицы кудахчут, петухи покрикивают, гуси гогочут». Ворона не знает, куда скрыться от позора. Из этого рассказа вытекает такое нравоучение, что, если все маленькие птички вполне единодушны, вороны ничего не могут сделать им».

Есть в этом рассказе и другой вывод: нужно прокричать на весь мир о чинимых якобы притеснениях и тогда дело будет спасено.

И. Ахо типичный представитель того направления, которое решительно господствует в финляндской литературе. С одной стороны мечты о великом будущем Финляндии (как в «Снах молодости»; стр. 54 сей книги), с другой — напряжение всех духовных и материальных сил для того, чтобы не допустить государственно-политического сближения ее с Россией. Вне этих тем, нет ничего — достойного для разработки финляндских художников. Иными сюжетами внимания публики края нельзя привлечь. — Финнов «одушевляет мысль о том, что их племя должно развиться в особую нацию, которая сама определит свою историческую судьбу и создаст себе свою собственную культуру... необходимую также для Европы». В то же время финны восторгаются всяким указанием на возможность борьбы с русскими, чтобы не подпасть их губительному влиянию.

«Uusi Suometar», в статье «Какова истинно финская точка зрения?», — говорится о рассказах Ахо так: «Каждый из нас еще помнит, с каким восторгом в 1899 году было встречено появление «Можжевельника».» Каждый чувствовал, что в этих рассказах говорит чисто финская душа. Наиболее всего в них нам понравилось изображение финской стойкости, финского стремления найти возможность к существованию и работать в пользу этой возможности во время противодействия и угнетения» (причиняемого русской властью). Описывая здания Гельсингфорса в рассказе «Домой» (Kotiin), Ахо говорит: «Все они имеют основанием финский крепкий серый гранит, который не сыплется в море, а, напротив, шаг за шагом отгоняет волны моря все дальше от себя». «Все здания, действительно, малы, но за то они свои и прочны. Мы велись изо всех сил в земную кору, что вереск, и у того, кто вздумал бы нас отодрать от нее, остались бы в руках верхушки, корни же притаились бы в земле для того, чтобы пустить новые ростки. И когда это знаешь, и взглянешь на этот спокойный, теплый, синий небесный свод над твоей головой, тогда и почувствуешь, что Финляндия вовсе не слабее других стран, и что положение ее вовсе не так уж безнадежно»...

Некоторые рассказы Ахо ставятся финляндцами наряду с «Книгой о нашей родине» («Maamme kiija») Топелиуса и «Рассказами прапорщика Столя» Рунеберга. Сенат (в 1905 г.) постановил выдавать Ахо (и Эркко) пенсию за литературные заслуги. — Рунебергу воздвигнут памятник; Ахо награжден национальным даром. Оба они войдут, конечно, и переполнят собой хрестоматии. Подняли они значение своих произведений в глазах финского народа, прежде всего, несомненно, большими талантами. Это бесспорно. Но также бесспорно, что в крае их особенно ценят за горячий патриотизм. Основа же этого патриотизма у того и другого — борьба с русскими и противодействие правительственным мероприятиям, исходящим из Империи и имеющим в виду интересы России. «Легко себе представить то поколение финнов, которое возрастет на идеях, коими проникнуты сборники рассказов «Фенрика Столя» и «Можжевельника».

Приподнятый патриотизм свойствен малым народностям, дорожащим самостоятельным развитием своих духовных сил. Самым «необузданным выразителем этого патриотического чувства является Иоганн Ахо». У него это чувство сквозит во всем, в описании природы и в картинах финляндской жизни. «Говорит ли он о холодном восточном ветре, несущем губительный мороз на поля, только что покрытые вешними всходами, — вы чувствуете в этой реальной картине аллегорию иных отношений, общественных и политических; находит ли он в кармане клочок старой газеты, она начинается словами: «тяжелое время переживает теперь Финляндия; уныние наполняет душу»...

В Финляндии трудно назвать выдающегося писателя без «тенденциозного творчества». Все они возводят в культ любовь к своей национальности и в этом отношении не знают, кажется, меры. Браузеветгер утверждает даже, что «любовь к родине у финляндцев в наивысшем своем развитии приводит к отрицанию всемирной культуры». Они, кажется, не допускают и не признают ничего более высокого, чем идее национальности. В атмосфере узкого национализма некоторые финляндцы уже почувствовали себя дурно. Одному из них, талантливому писателю К. Тавастшерна, жизнь финнов начала казаться мелочной и бедной идеями; он жаловался «на узкость и ограниченность идеалов и умственного их кругозора». Узконациональное направление может явиться помехой к дальнейшему развитию. Опасно замыкаться в любовании одними собственными добродетелями.

Кажется литературой стали уже злоупотреблять для политической пропаганды. «Одушевление теми или иными политическими планами, — доказывал К. Тавастшерна, — нередко имеет своим источником только эгоизм или жажду известности». «Народничество иногда mot d'ordre известной партии, в котором участие сердца не имеет почти никакого значения»». Узконациональное чувство заставляет их относиться враждебно к чужеземному. А сознание мнимого или действительного превосходства перед русскими усиливает это чувство. Весь патриотизм финляндцев — патриотизм провинциальный, своего прихода, почему не может пользоваться особым русским сочувствием. Кроме того, он подогрет одним источником — противодействия стремлениям России приблизить финнов к остальным подданным Империи и желанием финнов создать из Великого Княжества нечто самостоятельное, которое бы «само определило свою историческую судьбу».

Любовь к родине у финляндцев начинает проявлять признаки болезненности и нетерпимости. «Их ревнивая любовь к этой бедной родине в каждом неприветливом слове, в каждом резком приговоре видит оскорбление единственного сокровища, ради которого живут и готовы умереть».

Естественно, что в период реформ 1898 — 1904 гг. острие сатиры было направлено на все русское. Сатирические журналы «Fyren» и «Matti Mekkäläinen» запестрели карикатурами на злобу дня. Легким игривым остроумием финляндцы никогда не отличались; добродушного и участливого отношения к русским в них не наблюдалось. Все это привело к тому, что высмеивание русского направления и наших деятелей носило отпечаток какой-то особой тяжеловесности, а шутка нередко граничила с грубостью, злобой и неуважением. Редко текст и рисунки юмористических листков попадали в цель, редко были изящны и соответствовали своему назначению. «Matti Mekkäläinen» (1899 г. № 19) поместил карикатуру следующего вида: священник о трех головах: на средней голове цилиндр; на груди наперсный крест, а из-под рясы виден хвост и нога с копытом.

Россию и Финляндию изобразили в сказке «о Медведе и Скале». Старый, большой, сильный медведь, с грубой шерстью, гордость которого росла с тяжестью лапы, обшарив юг, устроил себе берлогу на севере, которую пытался расширить и углубить. Во время этой работы он наткнулся на скалу. Медведь пренебрежительно толкнул ее мордой. Скала не подалась. Он налег всем телом; но она не пошевельнулась. Он нашел упор для ног и тем не менее скала оставалась на прежнем месте. Желчь вскипела в нем. Он принялся кусать и царапать, поносил и злословил скалу — ничто не помогало. Лесной пригорок засмеялся. Медведь, однако, в конце концов, подкопал камень, расшатал и сдвинул его, но сам был придавлен его тяжестью: лапа попала под утес и, по прошествии некоторого времени, медведь лежал мертвым...

Подобные сатирические рассказы занимали и авторов, и публику.

Еще образчик финляндской сатиры того времени. Одна газета писала: «Долой оружие! (Ned med vapen!). 21 августа в Красном Селе 1070 молодых людей произведены в офицеры». Эти строки появились вскоре после Гаагской конференции.

Вопрос о печати и цензуре многократно рассматривался в повременных изданиях и на сеймах. Пререкания из-за печати с властью никогда не прекращались. Не было царствования, не было генерал-губернатора, которыми подцензурная печать осталась бы довольна. В период времени с 1898 по 1904 гг. отношения между печатью и властью особенно обострились вследствие того, что правительство проводило реформы, которые финляндцы решились не принимать.

Сейм 1900 г. «заявил о потребности в издании, при участии земских чинов, закона о свободе печати». Сейм желал изменения устава о печати в том смысле, чтобы издатели не лишались права на издание иначе, как по суду. В своих мотивах земские чины указали на вред и неуместность цензуры в стране, где население пользуется общинным и политическим самоуправлением. Цензура, писали они, порождает недоверие между правящими и управляемыми, «она ослабляет чувство ответственности у власти», «она — учреждение враждебное просвещению». Сейм указывал затем на ненормальность права лишать финляндского гражданина административным порядком предоставленного ему разрешения издавать периодическое издание, и кроме того сейм находил, что законы эти (31 мая 1867 г., 18 июня 1871 г. и 29 января 1900 г.) «применялись с излишней беспощадностью и непониманием истинных нужд и пользы края». Сейм поднялся также против того особого совещания по делам о печати, которое было учреждено при генерал-губернаторе, исходя из предположения, что русские члены его плохо владеют местными языками, незнакомы с духом и направлением финляндской печати, а у «высокого сановника» — генерал-губернатора «слишком много служебных обязанностей», чтобы он был в состоянии охранить права свободного слова, «будучи незнаком с местными языками, воззрениями населения и правовым порядком».

«Взаимодействие, которое должно существовать между правительством и народом в конституционной стране, осуществляется естественно через посредство бодрствующей и полной патриотизма периодической печати». Поэтому сейм усматривал в цензурных взысканиях «непонимание задач периодической прессы» в Финляндии. Особенно недовольны были земские чины тем, что воспрещено было газетам касаться вопроса о политическом положении Финляндии, которое они систематически и предвзято перетолковывали далеко несогласно с исторической правдой.

Ораторы сейма, — поясняя положение печати в крае и основания своего ходатайства «не лишать прав на издание органов печати иначе, как по суду», — говорили, что, «заглушая печатное слово, власть подрывает доверие к себе, столь нужное ей для осуществления многосложных обязанностей», что «общее мнение больше не даст себя руководить таким грубым средствам, как цензура». Другой признал, что «не самое право приостанавливать газеты вредно, а злоупотребление этим правом». Третий оратор выступил с филиппикой против совещательного комитета, сказав, что «как бы безжалостно он ни действовал, не в состоянии подавить финляндское общественное мнение: оно рвалось бы из уст каждого человека, хотя бы не осталось ни одной газеты». «На официальные газеты будут смотреть с величайшим недоверием и считать орудием для скрывания истины». Вспомнили депутаты и слово английского государственного деятеля: «если бы лишили народ всех его прав и преимуществ, но оставили бы ему свободу печати, то все было бы еще спасено. Некоторые депутаты выразили свои мнения в весьма резкой форме, хотя при этом отнюдь не вещали какой-либо непререкаемой истины. «Нынешний генерал-губернатор, кажется, не считает себя финским должностным лицом. Этому именно и следует, по всей вероятности, приписать то обстоятельство, что он не желает применяться к существующим в крае законам... Тот способ управления, который теперь применяется генерал-губернатором, вполне очевидно доказывает его неспособность понять то положение, которое он занимает, а также неспособность следовать Высочайше данным ему Монархом предписаниям».

Сейм, рассмотрев вопрос о печати, высказал много правильных положений, но весь его обзор и все его заключения не могут быть признаны всесторонними и беспристрастными. Тон его речей вышел далеко за пределы дозволенного. Сеймовый устав «не давал права депутатам подрывать доверие населения к представителям власти в крае и тем совершать проступок против закона». Сейм Финляндии не есть парламент, «пред которым ответственны и критике которого подлежат все власти в крае». Весь вопрос о печати и цензуре совершенно не подлежал ведению сеймовых представителей. Они постоянно говорят о необходимости соблюдения закона и в то же время сами подавали нежелательный пример его открытого нарушения). В рескрипте 1872 г., по поводу подобного же домогательства земских чинов, указано было, что «законы о печати должны быть причислены к тем, которые зависят исключительно от Верховной Власти и не подлежат ведению сейма»). Но помимо всего этого, в вопросе о финляндской печати имеется целый ряд весьма серьезных обстоятельств, которые обойдены сеймом и не принимались во внимание другими критиками, неблагоприятно настроенными против русской власти, каковые обстоятельства история не вправе замалчивать. В данном вопросе, как и во всех других, кроме стороны местной, исключительно финляндской, имеется сторона более существенная — общегосударственная.

Уже гр. Берг, управлявший краем в пятидесятых годах, указал на трудность регулировать печать Финляндии, вследствие расположения края между Россией и Швецией. Швеция старалась поддержать и воскресить скандинавские воспоминания и симпатии. Кроме того, самый режим управления финляндской окраиной очень своеобразен и во многом различается от русского. Согласовать требования сторон поэтому крайне затруднительно.

Финляндия давно и сильно рвалась к свободе слова и к освобождению печати от административной власти; но в то же время ее издания вели политическую агитацию, которую русское правительство не могло одобрить. Постоянный газетный поход, с желчными осуждениями всех нововведений нашей власти, конечно, влиял на неопытную молодежь и впечатлительных читателей, доверявших печатному слову. В газетных редакциях загоралась уже заря будущей смуты и неповиновения. Тон, также давно усвоенный местными изданиями, не мог располагать русскую власть в пользу финляндских домогательств. Еще в шестидесятых годах один москвич, друг гр. А. Армфельта, писал: «Трудно одобрить ту страстность, с которой ваши публицисты принялись проповедовать сепаратизм и обособление Финляндии, допуская при этом выражения, долженствующие убедить каждого во враждебном отношении местного населения к русским, т. е. к тому народу, который до настоящего времени вовсе даже не вмешивался в дела края. Финляндия — страна, покоренная русским оружием, уступленная России Швецией на основании формального договора и составляющая, следовательно, нераздельную часть великой державы. Император Александр I оставил неприкосновенными некоторые законы края, равно как внутренний порядок его управления, и Россия одобрила благородный и великодушный образ действий своего монарха. Но Россия никогда не будет смотреть хладнокровно на попытки проповедовать сепаратизм и обособление; таких домогательств не потерпит русский Государь и не можем допустить мы, верные подданные русского Царя».

Другая особенность финляндских газет заключалась в следующем: «У нашей печати, находящейся в руках высшего класса, — писал финн, — вошло в обычай утаивать все то, что исходит хорошего с русской стороны, и в то же время изображать чернее черного все теневые стороны». Любимой темой финляндских газет было нанизывание отрицательных сторон русской жизни и государственных неурядиц, чиновничьих злоупотреблений и т. п. Мутной пены в обширном океане русской жизни было много и тема оказалась поэтому благодарной. Оборванцы и хулиганы Максима Горького явились также желанными гостями для издателей. Газеты по всем вопросам государственной жизни вели дело так, что возбуждался лишь антагонизм к России. «Степень политического беспристрастия и приемы финляндской печати заставляли вообще желать многого».

Когда главная шведоманская газета «Nya Pressen» была воспрещена навсегда, длинный обвинительный акт ее провинностей был напечатан. Оказалось, что она постоянно порицала действия Верховной власти и пыталась противодействовать им, призывала к агитации, возбуждала неприязненные отношения к русским, тенденциозно подбирала известия из России, составляя нечто в роде уголовной хроники, стремилась бойкотировать группу лиц, принадлежащих к власти и т. п. В той же большей или меньшей мере повинны были остальные издания края.

На местную печать жаловались генерал-губернатору сами финляндцы. «Сенатор Тудер пишет мне, что оскорбления, наносимые лицам, преданным правительству, тем для них чувствительнее, что остаются совершенно безнаказанными».

Печатью пользовались и для того, чтобы дискредитировать русскую власть. «Сейм, — сообщал генерал-губернатор министру статс-секретарю, — поспешил отпечатать свои преступные претензии и направленный против меня обвинительный акт; он сообщил их в газеты для обнародования к прямому ущербу генерал-губернаторской власти и достоинства»... (24 мая 1900 г.). Подобные обстоятельства неизбежно требовали вмешательства цензуры. «Хотя преследование газет и цензоров не даст существенных результатов, но все-таки мы должны карать виновных, руководясь только указаниями совести», находил Н. И. Бобриков, обсуждая вопрос со своим помощником. «Строгость к печати есть Благо финского народа», — прибавил он в другом письме (18 августа), так как находил, что газеты прежде всего вредили своими выходками интересам края.

Русская власть желала, чтобы печатным словом не злоупотребляли, чтобы слово не направлялось в целях политики сепаратизма, чтобы оно не вырывало пропасти между коренной Россией и Финляндией, наконец, власть требовала большей сдержанности в выражениях. Циркуляром воспрещено было (в 1900 г.) цензорам пропускать статьи, толковавшие отношения Финляндии к России несогласно с манифестом 3 (15) февраля 1899 г. Но цензорами были финляндцы и они сочувствовали своим газетам. «Пришлось мне, писал начальник края к В. К. Плеве, уволить председателя главного управления по делам печати, мной неоднократно уличенного в измене русским интересам» (16 ноября 1899 г.).

Газеты часто не подчинялись предъявленным требованиям. Редакторы пытались игнорировать даже самые запрещения. Временно приостановленные газеты в первое время стали выпускать «летучие листки» под разными названиями, преимущественно птиц. Появились «птичьи листки». «Нам надо исподволь устранить эту насмешку», писал Н. И. Бобриков 7 июля 1899 г. H. Н. Шипову. Пришлось новыми распоряжениями пресечь обход закона. Решено было подвергать ответственности также и типографии за печатание подобных «летучих листков».

Когда же газеты после того подверглись каре, они стали доказывать несправедливость ее тем, что к области печатного слова русская власть не применяла основного принципа свободы промышленной деятельности, священного права собственности и права на труд. «Газеты упускали при этом из виду, что агитация печати могла сказаться для страны худшими бедствиями, чем основанное на законе нарушение права собственности того или иного редактора, или хотя бы временное материальное неудобство для читателей газет».

Изобретая средства для борьбы с властью, некоторые редакторы просили об утверждении устава нового акционерного общества страхования финских газет от цензуры. Этим, очевидно, имелось в виду нейтрализовать наказание. Генерал-губернатор, в силу местного закона, имел право карать и потому попытки частных лиц облегчить наказание являлись сами по себе противозаконными. Проект не удостоился, конечно, утверждения.

Для воздействия на русскую власть, местные деятели прибегали к депутациям, которые, однако, к цели не приводили, хотя финляндцам представлялось, что они яко бы смягчили «инквизиционное рвение» генерал-губернатора. После запрещения одной северной газеты, к генерал-губернатору явилась депутация крестьян. Начальник края спросил их: дорог ли всем ее членам закон и желают ли они быть во всем послушными его требованиям? Они ответили, конечно, утвердительно. Генерал-губернатор продолжал, что и ему лично закон дорог и именно этот закон вызвал применение карательных мер. Финляндские писатели поспешили заявить, что закона генерал-губернатор не понимает и неправильно толкует его. Депутации от крестьян умножились. Зная их происхождение и желая прекратить подобные хождения, генерал-губернатор предложил им обращаться к начальникам губерний, а сам стал принимать лишь их письменные заявления. Как создавались депутации, можно догадаться из следующего примера. Генерал-губернатор запросил мнение сената об официальных губернских ведомостях. Об этом, конечно, всюду узнали и сейчас же явились представители от крестьян, в уста которых вложен был отрицательный ответ по делу.

По запросу о губернских ведомостях в Финляндии воздействие при посредстве крестьянской депутации было совершенно излишним. Вопрос был возбужден генерал-губернатором. Местные власти и учреждения ответили отрицательно, ссылаясь весьма основательно на то, что старые официальные органы никогда не пользовались успехом в Финляндии, не смотря на дававшиеся им преимущества. «Газета, которая издается по приказанию начальства и которая не может свободно обсуждать общественные вопросы, встречает недоверие в обществе». «Без живого общения между газетой и читателем ничего нельзя достигнуть в Финляндии». Подписчиками официальных изданий оставались только казенные учреждения и должностные лица. Взаимодействие между печатью и обществом возникает при свободной конкуренции органов печати. Ответы убедили генерал-губернатора в полной нецелесообразности официальных губернских ведомостей для Финляндии и он сейчас же отказался от своего плана.

В период объединительных государственных реформ, отзывчивость печати возросла и вся она, по заявлению финляндского публициста, перешла в оппозицию, разоблачая несостоятельность и «нечестность русских софизмов».

Когда предупреждения и запрещения сыпались на головы одних редакторов, то другие видели в этом напоминание и устрашение и, не желая прослыть трусами, упрямо продолжали свои резкие критики и задорные заявления.

Все вновь и вновь вызывало вмешательство генерал-губернатора, считавшего себя ответственным за край. При перечисленных условиях, он вынужден был усилить цензуру.

Об этом Н. И. Бобриков рассказывает следующее: «Прежде чем прибегнуть к карательным мерам, я пытался воздействовать на редакторов советами и предупреждениями. Затем мне пришлось терпеливо делать предостережения; но все напрасно. Чтобы избегнуть упрека в строгости, я доходил до того, что не прекращал издания по пятому, шестому и даже седьмому предостережению. Я уже стал опасаться, что такая мягкость может подорвать престиж власти. Убедившись, наконец, что мерами кротости нельзя образумить финляндские газеты, я решился приостанавливать их издание временно и навсегда».

«Прежде чем перейти к этим мерам взыскания, по моему ходатайству, учреждено было (в феврале 1899 г.) особое совещание по делам печати, на которое возлагалась обязанность рассматривать местные газеты и докладывать мне свое мнение о более выдающихся по дерзости статьях. Это коллегиальное учреждение своими заключениями должно было содействовать мне в оценке газетных статей и оградить от возможных ошибок.

Такое простое и с добрыми намерениями учрежденное совещание вызвало недовольство финляндцев. Совещание находили незаконным. В нем, говорили они, генерал-губернатор искал новую опору: «точно лакеи могут уменьшить ответственность своего барина». Финляндские взгляды просто смешны, — писал по поводу совещания Н. И. Бобриков. «Меня критикуют за учреждение совещательного комитета по делам печати, указывая тем как бы на обязательность генерал-губернатора даже и за советами обращаться исключительно к местным учреждениям» (29 мая 1900 г.).

Частные письма Н. И. Бобрикова свидетельствуют, что местная печать причиняла ему не мало забот и огорчения. «Прессой я недоволен, но стараюсь, при всем том, быть к ней снисходительным» (22 февраля 1900 г.). «Несмотря на мое миролюбие и снисходительность, чуть ли не переходящие в слабость, приходится ссориться с газетами, позволяющими себе наглую ложь и дерзость, рассчитывающими на безнаказанность в силу сеймового периода» (февраль 1900 г.).

В числе первых изданий, подвергшихся запрещению, находились газеты «Wiborgsbladet» и «Nya Pressen». Газете «Wiborgsbladet» в 1899 г. было объявлено три предостережения, в 1900 г. — два предостережения, а затем заменен ответственный редактор, и наконец, приостановлена на один месяц. В 1901 г. вновь она получила предостережение и, наконец, вынуждены были закрыть ее, т. е. снять этого часового, охранявшего «пост против Востока», как выразилась сама редакция. Главный орган шведоманов «Nya Pressen», по словам генерал-губернатора, «стоит близко к сенату... Газета вообще крайне вредная и поэтому уже подвергалась до 8 раз взысканиям» (11 марта 1900 г.).

До принятия столь строгой меры, как прекращение газеты, Н. И. Бобриков советовался с министром статс-секретарем. «Некоторые статьи «Nya Pressen» — отвечал В. К. Плеве, — конечно, имеют вполне агитационный характер». Газета эта давала тон «всему оппозиционному движению. Временное приостановление, следовательно, этой газеты, как предвестник совершенного прекращения, весьма желательно. По моему темпераменту я сторонник сильных мер, изредка принимаемых, и противник частых вивисекций, иногда мелкого калибра. Мне думается, что первые отрезвляя, устрашают, а вторые, медленно раздражая, приучают к недовольству (?) к власти и, в конце концов, вполне к ней отрицательному отношению. Поэтому тронуть столп газетной революции очень хорошо». Водной статье «Nya Pressen» Вячеслав Константинович усмотрел «иппологию противоправительственной демонстрации и деятелям ее она придает характер народных героев». (12 марта 1900 г.).

«За критику моих распоряжений, даже основанную на клевете, я еще не покарал ни одной газеты, — писал Н. И. Бобриков министру статс-секретарю, — что вам может служить подтверждением моей к ним снисходительности в то время, как эта же пресса считает меня своим злейшим врагом» (28 ноября 1899 г.). Не карая газеты за несдержанное отношение лично к нему, Н. И. Бобриков рассуждал так: «Мы с вами (т. е. помощником генерал-губернатора) занимаем боевые посты и поэтому не должны огорчаться мелкими уколами» (22 сентября 1900 г.).

У Н. И. Бобрикова в первое время мелькала мысль о необходимости опровергать нелепые газетные статьи особенно заграничной печати, чтобы восстановить истину, но мысль эту скоро он оставил, «сознавая, что даже и такое разъяснение не вразумит заблудших и едва ли положит конец агитации». В своем органе — «Финляндской Газете» — он, избегая всякой полемики, приказывал иногда, в виду ходивших нелепых слухов или особенно злостных извращений фактов, дать правдивое описание события.

Бывали краткие периоды, когда казалось, что печать готова сбавить тон и следовать голосу благоразумия. О подобной надежде сообщил однажды помощник генерал-губернатора. «Очень буду рад умиротворению печати, ответил Н. И. Бобриков, но откровенно говоря, ее миролюбию не верю» (17 июля 1900 г.).

Постоянное недовольство газетами естественно привело к мысли о необходимости пересмотра законодательства о печати. Генерал-губернатор возбудил этот вопрос, но надлежащего решения он не получил, несмотря на то, что и B. К. Плеве тогда же предлагал пересмотр цензурного устава, «чтобы выйти из лабиринта темных текстов и разных крючков» (30 мая 1900 г.).

«Нельзя отрицать, сознавал сам генерал-губернатор, что более строгие цензурные меры содействовали увеличению нелегальной подпольной литературы. Это можно было предвидеть; но из двух зол приходилось избрать меньшее. Вред, приносимый подпольными листками, несомненно, менее того, который приносили разнузданные местные газеты своей ежедневной открытой пропагандой. На подпольных изданиях все-таки лежит печать противозаконности и это обстоятельство побуждает население менее следовать их указаниям. Кроме того, в видах ограничения распространения таких изданий, мной были приняты возможные меры».

В течение 1902 г. среди народа распространены были брошюры: «Различные меры обрусения», «Большая политическая опасность на севере», «О некоторых постановлениях, изданных 20 сентября 1902 г.» «Положение должностных лиц», «Разговор на церковной горе», «Вертоград Моава», «Вон из Финляндии», «Будущность Финляндии зависит от народа». Из брошюр, распространенных нелегальным образом в 1903 г., известны: «Несколько слов о теперешнем положении», «Не на том пути», «Беда в руках», «Святость закона», «Народный Катехизис», «Советы и наставления, касающиеся призыва», «Что ожидает финского солдата в русских войсках» и др.

Было и другое последствие стеснения общественного слова. С одной стороны оно усилило заграничные симпатии к финляндцам, а с другой — сами финляндцы увеличили свое расположение к «пострадавшим» редакторам, коих чествовали «банкетами симпатий». Подписка росла на воспрещенную газету, чтобы тем субсидировать ее. Это скоро вошло в обычай. В «дни печати», устроенные во всей Финляндии, 145000 марок поступило в пенсионную кассу публицистов. «Благодаря преследованию, значение прессы, наверное, возросло в Финляндии»), заключает публицист края. Сторонники свободы слова убеждены, что «ничто так не содействует распространению дурной славы, как скованная по рукам и ногам пресса». Они, конечно, правы. В «преследовании» печати надо, поэтому, искать одну из главных причин непопулярности Н. И. Бобрикова среди западноевропейского общества и либеральной части России.

Приговор общества основан на голом факте. Общество не вникает в подобных случаях в подробности дела и не желает знать действительных мотивов, побудивших начальство прибегнуть к карательным мерам. Общество в таком вопросе ни на что не обращает внимания и ничего не желает принять в расчет. Свободы печати оно ждет давно и болезненно. «Запрещение некоторых газет, писал Н. И. Бобриков, вызвало ряд упреков на меня в печати, которая не желала заметить, что в общем выводе я разрешил к выпуску большее число изданий, чем запретил их. Сейм (1904 — 1905 г.) подсчитал, что в 1899 г. было запрещено навсегда 4 газеты и 17 газет постигло временное запрещение; в последующие года (до 1 февраля 1905 г.) запрещено было навсегда 20 газет и 47 раз последовали приостановки разных периодических изданий. Далее тот же сейм указывает, что с 1900 г. по 1905 г. из 190 прошений о разрешении издавать газеты и разные повременники уважено было 95. Следовательно, закрылось навсегда 24 газеты, а дано было разрешение на открытие 95 новых изданий.

Заграничная литература о Финляндии периода смуты весьма обширна. Но огромное большинство книг и статей, появившихся в это время в Европе и Америке, принадлежит финляндским авторам или непосредственно внушены ими.

Финляндцы не в первый раз сами создавали общественное о себе мнение Европы и прибегали к помощи заграничной печати. Прием этот для них не новый. Он практиковался в пятидесятых и шестидесятых годах, когда Эмиль фон-Квантен (под псевдонимом Peder Särkilax) выпустил свои брошюры «Fennomani och Skandinavism», а затем серию политических статей «Finska förhållanden». Позднее M-r le colonel Becker издал в Париже свою брошюру «La Finlande indépendande et neutre», в которой рекомендовал финнам серьезно подумать о своем положении. В 1863 г. финляндцы фабриковали тенденциозные корреспонденции о своих и русских делах и рассылали их по иностранным газетам: «Times», «Morning Post», «Siècle», «Temps» и др. Косвенными союзниками их были в одно время анархист Бакунин и Герцен (сын).

В 1890 г. в Финляндии вновь возникла мысль основать общество для распространения за границею правильных понятий о политическом положении Финляндии и ее правах. После распубликования манифеста о почтовом объединении, в Гельсингфорсе и других городах ходили по рукам листки и брошюрки: «Взгляд на положение в крае» и «Возражение» («Blick på ställningen i landet», «Bemötande» и др.), в которых указывалось, как на достойное патриотическое дело, основание союза писателей, с целью опровержения неправильных сведений о Финляндии. Подобные воззвания и затем появление огромного числа заметок и корреспонденций в иностранной печати показывают, что мысль эта была осуществлена в период управления Н. И. Бобрикова, если не в виде особого бюро или союза писателей, то усердного снабжения заграничных изданий всякого рода сообщениями. Благодаря присущей энергии, своим богатствам и родственным связям, шведоманы могли собрать сообщников и поддерживать международную пропаганду, которая заставила принимать их чувства за чувства всего населения. (L’Eclair 23 июня 1904 г.). Заграничная печать никогда не отличалась особым расположением к России, почему охотно стала распространять всякие сведения, рисующие в неблагоприятном освещении наши порядки и наших властей. Финляндия дала заграничным газетам лишний повод для нападок. С наибольшей готовностью и постоянством отнеслись к делу Финляндии социалистические и анархические издания разных стран. При всяком новом русском узаконении они дружно кричали: Finis Finlandiae! Усердие поставщиков известий и их заграничных вестовщиков не знало часто должной меры. Всякая мелочь местного финляндского муравейника превращалась в событие европейской важности. Не только смена губернатора, но даже гельсингфорсского полицеймейстера, приравнивалась к событиям едва ли не равным смене лондонского лорда-мера или назначению нового наместника в Эльзас; закрытие ничтожного газетного листа оповещалось специальной статьей н т. п. Вопрос об эмиграции в течении двух месяцев не сходил со страниц некоторых немецких органов, тогда как Германия нисколько не могла быть заинтересована подобным делом. Небылицы в заграничных изданиях в изобилии чередовались с крупицами правды.

Заграничные редакции многократно указывали на истинный источник литературной пропаганды на Западе, но в русском обществе, по свойственной ему беспечности, этому обстоятельству не придали в свое время надлежащего значения. В распространенной парижской газете «Le Journal» (16 — 28 июня 1899 г.). А. Seiscy писал: «С некоторого времени начались старания вовлечь французскую печать в решительную кампанию против России и ее Государя по поводу Финляндии. Попытки такого рода сделаны были в каждой газете; документы и записки были раздаваемы людьми, в общем, весьма симпатичными и потому приветливо принимаемыми. Образ ведения этой кампании английской и немецкой печатью, характер важнейших органов, поддерживавших притязания финляндцев, заставили нас, однако, быть настороже. Мы захотели осведомиться, выслушав обе стороны, и составить себе обоснованное суждение. Мы полагаем теперь, что недальновидность Гельсингфорсских патриотов, пример «соседней шведо-норвежской унии, воспоминания о посредничестве по делу Польши, повели к неточным выводам и ожесточили распрю, не уясняя дела». «Saturday Review» не раз благодарила финляндцев за присылки в редакцию разных брошюр и «документов по истории борьбы в 1899 г. маленького финляндского парламента с русским всемогуществом». Из Вены было сообщено о том, что там по редакциям разносились статьи и брошюры преимущественно финляндцем, посвятившим себя ученым изысканиям). Немецкие издания также не скрывали, что письма получались ими «Из Гельсингфорса», «Из Финляндии». «Königsberger Hartungsche Zeitung» (августа 1900 г.) удостоверила, что «из Финляндии вновь посыпались в западноевропейскую прессу жалобы на русские притеснения. Такая пропаганда велась с большой ловкостью с самого начала применения русских мероприятий, и, в результате, повсюду скорбели о судьбе маленького народа, у которого отнималась свобода и национальное чувство которого оскорблялось распоряжениями, имевшими целью окончательное претворение финской национальности в русском народе».

«Когда, почти год тому назад, читаем в «Gaulois» от 23 июня 1904 г., было предложено объяснить действительное положение Финляндского вопроса, столь мало понятного, так неточно известного за-границей, особенно благодаря старательному искажению его революционным элементом Финляндии, мы не задумались поддержать то мнение, что причины финляндской агитации не следовало искать в патриотическом негодовании народа, оскорбленного будто бы в своих исконных правах, по вернее в скрытной и продолжительной деятельности известных заграничных течений, изощрявшихся над неуравновешенными умами, испорченными ошибочными взглядами на жизнь, вследствие недостаточного образования, неутоленного честолюбия и, быть может, постоянных неудач».

Необходимо сказать, что и помимо сих указаний заграничных газет, самп финляндцы часто не скрывали того, что они являлись авторами статей и корреспонденций европейской печати. Нередко они подписывали статьи полными именами; например, Л. Мехелин и Эдв. Берг в «Revue Politique et Parlamentaire», И. H. Рейтер в «The Nineteenth Century» и «Contemporary Review», барон Виллебранд в «Indépendance Belge», Эдв. Вестермарк и H. Р. ав-Урсин «Lhumanité Nouvelle», проф. Ренваль в «Nouvelle Revue» и др. В других случаях под статьями также определенно значилось: «Finländer» («Times» февр. 1899 г.), «Von einem Finländer» (DieZeit — в Вене), «Fennicus» («National Review» 1900 д.) и т. п.

Наконец, чтобы устранить малейшее сомнение относительно того, кому Россия обязана созданием общественного мнения Европы по финляндскому вопросу, достаточно привести несколько строк из писем известных уже знакомых, которые часто писали друг к другу. В ноябре 1898 г. шведский подданный писал своему приятелю в Финляндию: «Не находишь ли ты, что наступило время хорошо организованным газетным походом обратиться к Европе. Правда, что Мехелин и другие пишут брошюры и ученые журнальные статьи, но здесь следовало бы, представляется мне, в популярно изложенных статьях в газетах и журналах и маленьких брошюрах обратиться непосредственно к общественному мнению». 11-го марта 1899 г. он вновь напоминает: «Не следует ли теперь предпринять энергичный поход в Европу».

Поход этот был правильно организован и велся долго и упорно. Финляндцы, конечно, лучше других знали, когда для них было полезно усилить боевую тревогу. После массового адреса, во время сейма, при прибытии интернациональной депутации, в момент усиления эмиграции, во дни Гаагской конференции и т. п. поток статей и телеграмм усиливался. Финляндские агитаторы рассылкой корреспонденций имели в виду приобрести симпатии для Финляндии среди населения западноевропейских государств, воздействовать общественным мнением цивилизованного мира на русское правительство и поддержать в своих согражданах дух сопротивления. «Нам остается — (писали финляндцы, например, в «Daily Graphie») просить помощи у Англии и Европы, в надежде, что ваши протесты окажут воздействие на русское общественное мнение и помогут понять то зло, которое совершается именем монарха». В корреспонденции из Або, была выражена надежда, что «Европа не останется праздной зрительницей происходящего ныне уничтожения финляндских прав».

Финляндцы упорно преследовали свою цель, не желая знать, что невмешательство во внутренние дела других государств сделалось основным принципом европейской политики.

Симпатии западных народов к Финляндии обусловливались в значительной мере их расположением к конституционной форме правления и родством культур, а также традиционным нерасположением в России. Но кроме того, финляндцы знали, чем можно было «взять» Европу и купить ее расположение и потому они перед либеральным Западом обильно сеяли либеральные слова, рисуя себя сторонниками свободы слова, бойцами за национальные начала и культурные успехи, страдальцами за справедливость, угнетенными насилием, произволом и варварством русского бюрократизма.

В начале подъем оппозиционных чувств в Финляндии и симпатий в Европе были столь велики, что Харри (Гаральд) Перроту удалось основать в Англии журнал «Finland an English» (Journal devoted of the cause of the Finnish people). Статьи его были почти сплошь финляндского происхождения.

Чтобы не дать ослабнуть интересу к Финляндии и будить внимание Европы, брошюрам и статьям давались кричащие заглавия: «Финляндский разгром» (1900 г.), «Русская политика насилия в Финляндии» (Берлин 1902 г.), «Растление Гельсингфорсской полиции», «Ужасное положение» — (Ett ödesdigert läge, Uppsala, 1899 г.), «Государственный переворот в Финляндии 1899 г.» — (Statskuppen i Finland Stockholm. 1889 г.), «О неправильных действиях в финляндском управлении» — (Om missriktningar i Finlands förvaltning, Stockholm, 1900 г.), «Перелом», (Brytningstider. En historia från Finland. Pekka Malm. Stockholm 1901 г.), «Сцены из февральской революции в Финляндии. Насилие и закон» (Våld och lag. Scener från februarirevolutionen i Finland, Stockholm 1902 г.) и т. n.

Под подобными же зазывающими заглавиями появлялись и статьи в журналах и газетах Запада. «Le droit des faibles», «Finland in Gefahr», «Finlands hämd» (Месть Финляндии), «Une nation en deuil», «Un coup dEtat», «Storm-Glouds in Finland», «Finlands Ende», «Finland and the Czar», «Le tzar et la Finlande», «Statskuppen i Finland och den nationella ryska eröfringspolitiken». («Государственный переворот в Финляндии и русская национальная политика завоевания»). «В стране, покрытой трауром».

В названиях, конечно, отразился тот дух, которым прониклась заграничная литература. Содержание оправдывало боевые заголовки. Чего только не распространили тогда заграницей! Утверждали, что в Гельсингфорсском университете преподавание введено на русском языке, что сенат высказался за опубликование «манифеста 3 февраля под сильным внешним давлением», ибо русским войскам розданы были боевые патроны и люди держались в казармах в полной готовности к выступлению по первому приказанию). Было сообщено, что «поход против свободы финляндской печати дошел до того, что осталась только одна маленькая шведская газета, выходящая в Гельсингфорсе». Мир был оповещен телеграммами о том, что учительская семинария в Сердоболе и Политехнический институт в Гельсингфорсе закрыты, что сорок три пастора уволены от должностей, что все власти и суды подверглись обрусению. Описывая уличные беспорядки 18 апреля, журналист называет событие «казачьим насилием» и по этому поводу изощряется в исторических выводах, говоря, что благословением объединительных реформ является в Финляндии русский язык, гнилое русское чиновничество, глупая и жестокая полиция 3-го отделения... Писали, что Россия ставит казаков в каждый финляндский город, пли даже на каждую железнодорожную станцию и расправляется со всем и вся нагайкой. Рассказывалось, что в финляндских деревнях ходили тревожные слухи о том, что скоро будут закрыты все школы, что чиновники и газетные деятели, защищающие конституцию, подвергнутся тюремному заключению, что жизнь финского народа становится все более и более невыносимой и т. и.). Континентальные газеты утверждали, что удар финляндской автономии явился последствием личных счетов между тремя русскими государственными деятелями. В западных изданиях повторяли затем, — отчасти, вероятно, со слов, сказанных Л. Мехелиным на сейме 1900 г., — несообразность о том, что генерал-губернатор стремится озлобить жителей своими распоряжениями и вызвать в них раздражение»), что Россия «готовится нанести последний смертельный удар Финляндии»). Мероприятия русского правительства называли агрессивными и разрушительными. «Грубой силой против физически слабого и официальной ложью заграницей — вот какими средствами русское правительство желает достичь цели — уничтожения политического и национального существования Финляндии», — писал Axel Lille. И так далее.

Картина Финляндии получалась исключительно мрачная; состояние населения рисовалось невыносимо тягостным. Все верили подобным сообщениям, так как знали, что они исходили из финляндского источника. Получалось удручающее впечатление. А в действительности все являлось недобросовестным измышлением, сочиненным, для возбуждения чувства сострадания к финляндцам.

Финляндцы трудились не напрасно. Силу и значение печатного слова онп знали. Благодаря собственным стараниям и обильной помощи их друзей, финляндский вопрос сделался столь же известным в Европе, как любая война или иной большой политический конфликт. Число туристов в Финляндии увеличилось и их описания вновь умножили литературу о крае. Сведения о Финляндии достигали Южной Америки и Южной Африки).

Сочувствие к Финляндии было возбуждено. А «симпатии заграницы, — пишет финляндец, — всегда были для нас всех большим благотворным утешением во многих трудных минутах»).

Финляндцы добились, следовательно, того, что их пожалели и о них узнали повсюду. Но какова цена всего этого в глазах тех спокойных и беспристрастных, мнение которых только и может иметь значение при рассмотрении финляндского вопроса?

На весах неподкупной истории вся шумиха западной печати будет значить очень мало. Издания Европы сыграли плохую роль, отразив не свое, а чужое мнение. «Благодаря этому, спорный вопрос получил крайне одностороннее освещение. Везде бесконечные повторения одних и тех же мотивов и тем, в легкой переработке, достаточной, однако, для указания на общий источник, разбросанных по всем иностранным газетам заметок и статей». Эхо финляндских голосов раздавалось повсюду. Их преимущественно интересовали разные параграфы «основных законов», и они комментировали их словами Гельсингфорсских редакций. Нередко встречаются дословные переводы фраз и положений, которые можно назвать избитыми и трафаретными.

Не вся, конечно, западноевропейская печать подпала влиянию финляндцев и не все ученые и публицисты были враждебны России. Многие писатели и редакции разбирались в нашумевшем вопросе самостоятельно и высказали ряд мыслей и заключений, в которых финляндцы прочтут осуждение своего поведения.

Как только появлялась статья, говорившая не в пользу финляндцев, они обязательно утверждали, что она инспирирована русскими. Перья, писавшие за Россию, назывались подкупленными (lejda pennor). Мы, напротив, знаем безразличие русского правительства в подобных делах и упрекали его в бездействии и равнодушии к собственным интересам. Когда «Kölnische Zeitung», «Berliner Lokalanzeiger», «Journal des Débats» и «La Dépêche» стали толковать реформы с русской точки зрения, то они, конечно, потеряли всякое значение в глазах финляндцев.

Из отдельных лиц, имевших мужество своими глазами взглянуть на финляндские дела, а не через подставляемые местные очки, назовем Генри Нормана («АП the Russian»), немецкого публициста П. Рорбаха, Стада, барона фон-Фалькенегга, проф. Рема (из Эрлангена) и др.

Henry Norman сначала в журнале «Scribner Magazine», а затем в книге «АП the Russian», коснулся разных сторон финляндского вопроса. Сущность недоразумений, по его мнению, заключается в столкновении противоположных интересов щ понятно, Россия, в качестве великой державы, является собственным судьей в этом вопросе. В политике все зависит от «категорического требования национального интереса... Но кто же может определить, что требует национальное благополучие и безопасность России? Очевидно, сама Россия». Не надо забывать, — писал он, — что под русской властью Финляндия достигла большего преуспевания. Финляндия не испытала тягости, связанной с обязанностью национальной защиты. Если бы Финляндия была независима, и ей приходилось бы держать наготове всю армию и флот, то ее бюджет представлял бы иную картину»...

«Нет, конечно, сомнения в том, что военная служба в России окажется не по вкусу финляндскому крестьянину. Но совершенно также не мила она и для всякого другого русского крестьянина. Нет страны, где бы мужик радовался принудительной военной службе». Финляндцы, кроме того, избалованы были изъятиями, совершенно неизвестными ни русским, ни немцам, ни французам. «Но лишение этого изъятия следовало бы скорее понимать в смысле уничтожения допущенной привилегии, чем как проявление несправедливости. Положительно непонятно, почему финляндцы должны, в силу своей конституции, составлять такое изъятие из общего государственного порядка?»

Стараясь быть беспристрастным, Генри Норман делает замечания обеим сторонам. Он находит, что русская администрация допустила не мало ошибок и не проявила должного такта, а «финляндцы показали себя столь упорными, относились с таким пренебрежением к русским чувствам и нуждам, обнаружили в действительности, такую враждебность к русским, что дали оружие в руки тех, кто объявлял их и раньше несомненными врагами России». Английский публицист осудил поэтому финляндцев «за их нетерпимость и неуважение чувств русских» и в тоже время он взывает к англичанам, прося не ухудшать положения Финляндии своими подстрекательствами и нападками на Россию. «Не забудьте, что русские также мало любят брань и обвинения, как и мы сами и, как и мы, лишь утверждаются ими в своих решениях».

Говоря о «нарушении финляндской конституции», Норман напоминает порицателям России некоторые эпизоды из истории Европы, а именно о том, что Германия нарушила свои обещания по отношению к Дании, Франция не исполнила своих обязательств по отношению к Мадагаскару; Англия много раз клялась очистить Египет, Соединенные Штаты торжественно обещались даровать полную независимость Кубе и т. д. В делах, касающихся жизненных вопросов государства, «все заключается в результате, или, вернее говоря, в force majeure, называемой национальными интересами чрезвычайной необходимости. Перед лицом таких причин все обещания ветер и все трактаты лишь чернильные пятна на белой бумаге», — рассуждает член великобританского парламента.

Другой англичанин — B. Т. Стад, — рекомендующий себя старым испытанным другом России, — нашел сперва законодательный акт 3 февраля 1899 г. «безупречным по отношению к Финляндии», а впоследствии рисовал русскую политику в Финляндии «плачевной». Прежде, говорит Стэд, доброжелатели России всегда указывали на Финляндию, как страну, где принцип Самодержавия прекрасно уживался с самым широким местным самоуправлением. Потом «политика Бобрикова испугала Европу видениями «казацкого деспотизма», и Россия большой ценой будет платить в течении многих лет «за революцию, недавно происшедшую в русско-финляндских отношениях». При помощи генерала Бобрикова финскому населению навязали военный закон, который ежегодный контингент рекрут увеличил во много раз. Финляндия была единственной страной «избавленной от проклятия милитаризма», а новый «налог крови» сделал то, что в Гааге имя Финляндии произносится с большой грустью. Лично Стэд не придал значения тревоге, возникшей во всей Скандинавии по поводу «русификации Финляндии», но тем не менее говорит, что генерал Бобриков, благодаря своей деятельности в Финляндии, побудил несчастное население Швеции подвергнуться тяжелому обложению для оплаты новых вооружений. И, наконец, Стэд опечален тем ущербом, который причинит России во всем свете эмиграция из Финляндии.

В. К. Плеве ответил на это письмо (стр. 103 и 219). Возникла полемика, которая наглядно показала, что заграницей не только не понимают «финляндского вопроса», но и не желают вникнуть в него. Н. И. Бобриков усмотрел, что Стэд — «непризванный судья, обнаружил отсутствие самых элементарных о нашей финляндской политике сведений» (15 авг. 1903 г.).

Недавно русская публика ознакомилась с книгой Фрэнсиса Скрина «Рост России». Изучая историю России, этот англичанин старался вникнуть также и в дела Финляндии или «Русской Шотландии». Он признает население отважным и прославившимся культурностью и деловой настойчивостью. «Финляндцы, по крайней мере, на тридцать лет опередили своих русских соотечественников во всех приложениях материальной цивилизации». В числе преимуществ, которыми из всех принадлежащих Империи стран, пользуется одна только Финляндия, Скрин отмечает представительные учреждения и сравнительную легкость военного и фискального бремени. «Но благодаря преувеличенному национальному чувству, раздутому уступками Александра II, любимцы последнего не всегда помнят о щекотливости своих соседей и покровителей. Справедливо гордясь высшей цивилизацией, они стали склонны третировать гигантскую Империю, как равную себе или низшую... Православие стало роптать против свободы, которой пользуются лютеранские пасторы... Армия и бюрократия стали требовать себе доли в привилегиях, которыми пользуются финляндские подданные Русского Царя. Купцы стали жаловаться на вред, приносимый им контрабандистами...

«Вообще у Царя были серьезные причины для того, чтобы прислушиваться к сетованиям консервативной печати. Финляндия тайно, но сильно симпатизирует Швеции... а в войне России с Германией Швеция, конечно, окажется не на стороне русских». Финляндия может сделаться «самым слабым местом в обороне Империи».

Генералу Бобрикову поручено было объединить Великое Княжество с Империей. «Выбор деятеля для такой деликатной задачи был не особенно удачен. Ген. Бобриков — человек чисто-военный, незнающий ни языка, ни обычаев Финляндии и притом непосвященный в дипломатические хитрости. Таким народом, как финляндцы, можно управлять только с помощью такта и симпатии... «От такой страны силой невозможно добиться повиновения».

...Во всей Европе началась бумажная война. Новой литературой вопроса можно наполнить целую библиотеку.

...Нечто похожее на положение Финляндии встречается только в индийских феодальных владениях, «терпимых англичанами по необходимости».

Партизанам финских претензий, по мнению Скрина, «не хватает умеренности»; по и сторонники русской власти едва ли вполне правы... «Адвокаты русской власти стали бы на более твердую почву, если б оперлись на правило: Salus populi suprema lex, и заявили, что привилегии, данные одним из русских государей, могут быть вполне законно отняты другими, если общее Благо потребует более тесного соединения между пародами, подвластными его скипетру».

«Вообще нельзя не признать, что в финляндском вопросе обе стороны наделали много ошибок. Перегретый патриотизм заставил финляндцев позабыть о старых благодеяниях и о необходимости жить в мире с своим могучим соседом. А Россия несомненно могла бы достичь своей цели чисто легальными средствами, взывая к непоколебимой верности финского народа».

Политический писатель Германии барон фон-Фалькенегг, постоянно отзывавшийся на «злобу дня», высказался также и по финляндскому вопросу в брошюре «Die Finnische Frage in Volker und staatsrechtlicher Beleuchtung», в которой первые страницы посвятил рассмотрению принципиальной проблемы о политической справедливости. «Macht geht vor R.echt», a потому в политике, по его мнению, надо быть сильным и никто не станет оспаривать затем и права народа. Завоеванные провинции должны роковым образом подвергнуться ассимилирующему процессу. При этом не обходится без страданий, вызываемых противоречиями между требованиями государственного единства и самолюбием покоренных народностей. У всякой нации имеется свой «вопрос», своя «заноза в теле»: у Пруссии — польский вопрос, у Англии — ирландский, у Австрии — чешский и т. д. Берлинский публицист смотрит на финляндский вопрос, как на вопрос шведо-финский и говорить, что «русификация» страшна шведам Финляндии, не желающим потерять своего политического верховенства в крае. Но раз жребий войны поставил Финляндию в подданнические отношения к России, то государство, имеющее все законные, верховные права, т. е. права суверенитета, может осуществлять их в присоединенной провинции. Отсюда — финляндский вопрос сводится бароном Фалькенеггом к вопросу русского управления, «Финский вопрос, — говорит он, — это русский административный вопрос».

Из самостоятельных мнений, высказанных в периодической печати, некоторые заслуживают быть отмеченными. «Daily Chronicle» доказывала, что на финляндский вопрос установился неверный взгляд у англичан, и что у финляндцев нет оснований быть недовольными и они не проявляли бы никакого недовольства, если бы не были подстрекаемы немецкой дипломатией... Россия была вправе поступать так, как поступала... Когда все закончится, положение Финляндии в будущем окажется очень хорошим. После начала войны с боерами, интерес в Англии к Финляндии сильно охладел.

«Конечно, писала норвежская «Morgenbladet», нынешнее отношение к Финляндии не делает чести России. Но разве европейские нации, которые считают себя более культурными, чем мы, не имеют своих грехов, может быть, крупнее наших? Я только повторю слова, сказанные мне недавно одним датчанином: «Если бы жители Шлезвига пользовались такой свободой, какая предоставлена ныне Финляндии, то они на коленях благодарили бы Провидение!»

Нередко иностранцы защищали дело нашего правительства с большей энергией и аргументацией, чем собственные газеты особенно космополитического лагеря. В 1901 г. возникла полемика между шлезвигской газетой — «Flensborg Avis» и датской — «Politiken», которая по непонятной нам причине относилась к России с шипящим озлоблением. Первая из них вспомнила то время, «когда началось сближение между Швецией и Германией, когда шведская и отчасти также финляндская печать заодно с германской не находили конца возмутительным сетованиям на то, что пришлому классу немецких помещиков более не дозволяется притеснять коренного населения в русских прибалтийских губерниях, и когда, в то же время, некоторые финляндцы обнаружили склонность относиться к России, как самые красные норвежцы относятся к Швеции, то следовало ожидать, что в России не пожелают оставить Финляндию в положении почти полной независимости. Такая политика могла бы, при случае, создать враждебное государство под самыми стенами русской столицы. Таким образом, симпатия Швеции к Германии сыграла роль гвоздя к гробу политической свободы Финляндии... Следовательно, шведам не приходится ожидать особой предупредительности со стороны русских к финляндцам шведского происхождения... Шведы бросили огонь в соломенную избушку финляндской свободы.

В политике России «Flensborg Avis», ничего угрожающего местной национальности и языку не усматривала. Печать края не подвергнута запрещению, но запрещаются из политических оснований лишь некоторые отдельные газеты. Процессии, публичные чтения, празднества, пение и т. п. действительно запрещаются, но не с целью преследования национального языка, а опять-таки из политических соображений. Во всех этих мероприятиях, хотя они и достойны осуждения, все же нет и признака того, что можно было бы назвать притеснением родного языка населения... Русский язык преподается, как иностранный... Заведя речь о новом законе по русскому языку, «Flensborg Avis» заявила, что постановления его не касаются самого населения. Дойдя до манифеста 3 февраля 1899 г. газета отметила: «па основании сеймового устава рассмотрению сейма подлежат специально финляндские вопросы». Остается спорным, какие вопросы следует считать специально финляндскими и какие — общегосударственными: при этом финляндцы обыкновенно основываются на старых основных законах Финляндии, т. е. на шведских основных законах, по которым сословия Финляндии имели право участия на риксдаге Швеции. Так, как никто в данное время не решится утверждать, что финляндцы имеют неоспоримое право, согласно основным законам, участвовать на риксдаге в Стокгольме, то с полным основанием можно сказать, что эти старые шведские законы не являются действующими основными законами Финляндии, даже если бы можно было заявлять, что и под владычеством России объем финляндских прав должен остаться прежним».

Не лишено серьезного смысла, наконец, и следующее замечание шлезвигской газеты. «Финляндцы не должны забывать, что русская власть должна также оставаться верной принципу исторического развития государства, нераздельную часть которой составляет Великое Княжество».

В 1904 г. «Flensborg Avis», вновь вернулась к финляндскому вопросу и провела параллель между Финляндией и северным Шлезвигом. «Финляндия гораздо более свободна и самостоятельна, чем любая иная часть Российского Государства. Можно покамест сказать только, что теперешний русский крутой режим еще долго не достигнет прусского насильственного режима в Шлезвиге.

Нередко органы печати Запада предостерегали финляндцев от увлечения оппозицией России и рекомендовали своим правительствам известные меры предосторожности.

«Neue Preussische Kreuz-Zeitung» писала: «Ни одно правительство не согласится ради Финляндии стать в натянутые отношения с Россией. Невмешательство во внутренние дела других государств давно уже сделалось основным принципом европейской государственной политики. Финляндцы слишком высоко оценивают (überschâtzen) свое значение в мире, если хоть на одну минуту верят в нечто более, чем платоническое сочувствие к ним... К тому-же, нельзя сказать, чтобы политика русификации Финляндии выразилась до сих пор в каких-либо особенных крайностях. Неоспоримого вреда до сих пор еще не принесено, так как самостоятельность финляндского государственного устройства (Staatswesens) с формальной стороны еще не подверглась нападениям и страна еще не вошла в русский таможенный союз (Zollverein)».

«Perseveranza», держащаяся либеральных принципов, заявила, что финляндцам нет причин— ни в прошлом, ни в настоящем — видеть Какие-либо угрозы их положению со стороны России.

Кроме статей в периодических изданиях, возник целый поток брошюр и книг (перечень их приводится в примечании).

Некоторые из сих брошюр— дословный перевод финляндских статей; в других — сосредоточены были грубые инсинуации по адресу России и сведения о «насильственном обрусении» Финляндии, производящемся якобы по внушению русской реакционной партии, требующей уничтожения края. Эта категория — сплошные памфлеты. Третьи брошюры — переводы на разные языки финляндских официальных постановлений и изданий: манифеста 3 февраля 1899 г., заключения чрезвычайного сейма и т. п.

Огромное число заграничных изданий составлены по одной программе. В начале обыкновенно обрывки из финляндской истории, преимущественно из периода покорения края, затем рассказы о сейме в Борго. о клятвенном утверждении «великой хартии», об основных законах 1772 и 1789 гг. Все это в иностранных брошюрах служит канвой рассказа; исторические справки и даже самое изложение — тождественны с тем, что находится в финляндских газетах и книгах. Те же выражения и мысли, даже заглавия одинаковы («Поход против Финляндии», «Национальный адрес» и т. п.).

Повторяя доводы и воспроизводя воззрения финляндцев, заграничные издания неизбежно повторяли и разные их измышления о том, например, что сенат края не был запрошен по уставу о воинской повинности, что устав этот преследовал не военные, а политические цели, что русские притесняли лояльнейший народ в мире, который в 1812 г. своими войсками охранял северную столицу... Даже писатели с такими именами, как Anatole Leroy Beaulieu, поддались общему искушению и переписывали своими руками несообразности о том, что «нынешняя политика русских в Финляндии направлена к уничтожению финской нации», что русское правительство «делает всевозможное для подстрекательства финской и шведской национальностей друг против друга» и т. п.

Типичным заграничным изданием периода финляндской смуты представляется книга «Россия накануне двадцатого столетия» (Russland am Vorabend des zwanzigsten Jahrhunderts), которую молва приписывала перу видного русского ученого. Она появилась в Берлине и сплошь неблагоприятна для русской политики. Одна треть книги посвящена «финляндскому вопросу», причем почти рабски воспроизводятся положения финляндских писателей. Со слов финляндцев автор сообщает, что Финляндия не Россия, что «при Николае I Финляндия была вовлечена в Восточную войну, во имя интересов совершенно ей чуждых», что в 1878 г. устав о воинской повинности был введен по договору, на основании обоюдных уступок, что Ордин был возведен в придворный чин за то, что начал поход против Финляндии, что русских шпионов, рассылаемых по всей стране в виде странствующих торговцев, население не хочет принимать, а финская казна принуждена кормить их на свой счет... «Если бы в двенадцатом году недовольная область стремилась вновь присоединиться к Швеции и русское правительство принуждено было бы держать там большее или меньшее количество войска, то исход войны мог бы быть иной». И так далее.

Последнее положение явилось ходячею монетою, которой пользуются и русские и иностранные наши недоброжелатели, при оценке исторических заслуг финляндцев, заслуг недостаточно якобы признанных в России. Фактически безопасность со стороны Финляндии была обеспечена Абоским трактатом; кроме того, войной страна была разорена, и она имела только 3600 чел. войска, незадолго перед тем сформированного, из которого 1200 чел. находились в Петербурге для гарнизонной службы. Такая горсть мало обученных солдат не могла поколебать больших политических весов того времени.

Исходная точка автора «Россия накануне двадцатого столетия» в финляндском вопросе та, что история Великого Княжества «с полной очевидностью доказывает преимущество конституционного правления перед неограниченным монархическим». Тезис, выраженный в этих словах, давно уже является тайной и явной причиной особого внимания к «финляндскому вопросу». Поэтому создается догадка, что книга написана программно, с целью пропагандировать конституцию на примере Финляндии. Для ясности необходима маленькая справка.

В 1896 г. главный штаб революционной пропаганды в России основал в Цюрихе журнал «Russische Zustände, unparteusche Monats-Revue. Зарубежная агитация выступила тогда с новой программой, предназначавшейся в руководство не только зарубежным агитаторам, но и в назидание «всем представителям русской оппозиции». Программу обнародовали в Женеве. В ней указывались не только цели легальной агитации, но также техническая сторона и способы ее ведения. Цель пояснялась изречением: delenda est Carthago. Под этим нужно было разуметь, конечно, абсолютизм. Рекомендовалось не попадаться на удочку либеральных реформ, а, «опираясь на уступки и послабления правительства, вести по всей России усиленную агитацию».

Приемы рекомендовались как активные, так и пассивные. Пример активной агитации: надо дразнить общество, указывая на Какие-нибудь специальные льготы одной части населения. Такими подходящими objectum ad demonstrandum признавались болгарская и финляндская конституции. Руководители рассуждали так: надо напоминать, насколько дарование Императором Александром II конституции болгарскому народу содействовало тогда развитию и распространению в русском обществе конституционных идей и требований. Для Тверского и Харьковского земства болгарская конституция послужила исходной точкой для требования всероссийского земского собора. Чем мы, русские, хуже болгар? кричали тогда; а теперь надо кричать: «чем русские хуже финляндцев?» Эту фразу надо повторять везде, популяризируя эту идею в печати, салонах, беседах. Повторение и напоминание о финляндской конституции признавалось особенно полезным среди русской интеллигенции. Надо при всех подходящих случаях «наглядно выставлять на вид перед своими читателями или слушателями тот порядок и благоустройство, которым конституционная Финляндия, как известно, так выгодно отличается от России с ее неурядицами и анархией. Первая задача, следовательно, такова: нужно расхваливать на все лады «образцовый порядок» и «благоустройство Финляндии, начав хотя бы с железных дорог и, идя далее, при посредстве «эфиопского языка», пояснять, что вся финляндская благодать проистекает из «правового порядка».

Положения этого политического катехизиса, видимо, глубоко запали в сердца многим русских и в том числе составителя компилятивной книги «Россия накануне двадцатого столетия».

Нашим либеральным органам рекомендованный прием был известен и практиковался именно на Финляндии. Во время одной полемики ветеран либералов писал: «...Мы думаем даже, что слишком настаивать на документах и обязательствах прошлого на буквальных толкованиях исторических актов, манифестов и обещаний, — было бы ошибкой со стороны финляндских публицистов. К области публичного права, государственного и международного, господствует элемент целесообразности, движения и развития; нет таких торжественных обязательств и соглашений, которые не уничтожались бы и не изменялись бы с течением времени, даже независимо от внешних политических событий и переворотов. Где теперь обязательная сила актов венского конгресса, относящихся к тому же периоду, как и акты, касающиеся основания нынешнего Великого Княжества Финляндского? Что сталось с постановлениями парижского трактата, с обязательствами Пруссии относительно северной части Шлезвига, даже с некоторыми важными решениями последнего берлинского конгресса, например, относительно Восточной Румелии, реформ в Армении и др.

«Финляндские публицисты имеют пред собой легкую и благодарную. задачу, несравненно более важную, чем такое или иное истолкование текстов: они могут указать на экономическое и культурное развитие, достигнутое Финляндией) при действии существующих особых законов, на образцовое финансовое состояние страны, на ее железнодорожные и иные порядки, на процветание ее учебного дела, на общий быт ее населения, и затем сопоставить с этим положение других областей империи, несравненно более богатых по природе (как, напр., Кавказ) и однако поглощающих ежегодно десятки миллионов из общего государственного казначейства, без особенной пользы для благоустройства и благосостояния населения. Уже один тот факт, что бедная Финляндия, развиваясь более или менее самостоятельно, не требует никаких приплат от казны и доставляет государству одни лишь выгоды, тогда как богатый Кавказ дорого обходится всему народу и дает лишь дефицит, а малонаселенные области, вроде Туркестанского или Амурского края, просто разоряют казну при обычной системе нашего сложного бюрократического управления, — уже этот один факт решает спорные вопросы в пользу Финляндии с гораздо большей несомненностью, чем всякие исторические документы, истолковываемые теперь г. Ординым и его оппонентами. Финляндские законы и учреждения оказались в высшей степени целесообразными и выгодными, не только с финляндской, но и с русской точки зрения, — вот тот главный и непоколебимый довод, на который могут твердо опираться финляндские публицисты».

Специальная литература о политическом и автономном положении Финляндии также возросла в период 1899 — 1904 гг. Этому тоже содействовали сами финляндцы. Сперва они заботливо переводили свои сочинения на иностранные языки, а затем, благодаря наличности готового материала, в изобилии появились дешевые компиляции. Труды Л. Мехелина «Précis du droit public du Grand Duché de Finlande» (1886 r.), «La question finlandaise», профессора И. Даниельсона — «Соединение Финляндии с Российской Державою», «Внутренняя самостоятельность Финляндии» Р. Германсона, «Государственно-правовое положение Финляндии», были распространены по Европе и ими преимущественно воспользовались западноевропейские ученые и публицисты. Самостоятельной и всесторонней разработки вопроса почти ни у одного из западных писателей не наблюдается. Норвежец Гетц, датчанин Нюхольм, француз Фр. Деспапье и др. компилировали и переписывали по финляндским источникам; но даже составители более солидной по объему книги, как «La situation politique de la Finlande», изданной журналом, претендующим на авторитет в международных вопросах — «Revue de droit international et de législation comparée» (за 1900 г.) — признаются, что у них находились «перед глазами сочинения J. R. Danielsona в английском переводе».

В тех, крайне редких случаях, когда ученые Запада самостоятельно принимались за исследование юридической природы отношений Финляндии к России, неизбежно открывалась какая-нибудь интересная особенность, неуказанная в заготовленных для Европы финляндских комментариях. В виде примера можно указать на выводы Рема («Deutsche Juristen-Zeitung»).

В период усиленного противодействия объединительным реформам, своего рода обетованной землей для финляндцев явилась Швеция: она расположена около Финляндии и в ней находился готовый печатный станок на языке культурных финляндцев; в Швеции имелся, наконец, готовый и обширный круг давно сочувствовавших им людей. Все это делало соседнюю Скандинавию исключительно удобной для перенесения в ее пределы центра литературной оппозиции.

Вскоре Финляндия наполнилась запрещенными произведениями стокгольмского книжного рынка. Некоторые издания печатались, в видах удобства пересылки, на шелковистой бумаге; другие предназначались исключительно для распространения в Финляндии «среди широких народных масс». Брошюрки и листки печатались нередко в значительном количестве. Известно, что возражение на статью шведского профессора Гаральда Иерне было напечатано в 20 тыс. экземплярах.

В Стокгольме появилась брошюра «Реляция об обрусительных мерах лета 1900 г.», в которой Борн, К. Маннергейм, И. Кастрен, Аренд Неовиус и Евг. Вольф давали советы относительно противодействия русским требованиям и способов обхода всех последних законоположений. Вместо публичных собраний они рекомендовали устраивать частные сборища; коробейников предлагали бойкотировать; почтовых марок нового образца не наклеивать; жандармов игнорировать и т. п. По воззрениям этих учителей безнравственности и беззаконности, чиновники, до применения постановлений и указов, имеют право и обязанность исследовать, насколько законно их происхождение. Если постановления и указы, по личному воззрению чиновника, противозаконны или изданы не в том порядке, в каком ему представляется, что они должны быть изданы, он может не исполнять их. Эта своеобразная теория насаждалась в Финляндии профессором Р. фон-Вреде уже в 1897 г. в сеймовой аудитории среди представителей Финляндии.

В Стокгольме была напечатана также брошюра анонимного финляндского автора «Призыв к защите родины», в которой Россия названа «наш старый, вечный, восточный враг». Все предлагаемое автором можно резюмировать так: «не содействовать, не слушаться, не признавать» русского правительства.

Член шведоманской оппозиции Nemo (за каковым псевдонимом скрывался бывший финляндский сенатор) издал в Стокгольме маленькую брошюрку «Vika eller stå?» («Стоять или уступить?»). Он исходил из того положения, что русская политика по отношению к Финляндии не случайного характера и, с уходом со сцены деятелей русского агрессивного направления, она не изменится. Русская политика имеет своим краеугольным камнем принцип государственного единства. Этот принцип совершает свое торжественное шествие по всему свету и называется империализмом. Тому же принципу приносят жертву Англия, Америка и другие высококультурные государства. По мнению Nemo, русский государственный механизм в своем движении сокрушает всякую автономию, уничтожает всякое национальное самосознание, финскую гражданственность, «общественное бытие — все финские посевы». Отсюда Nemo приходит к тому выводу, что Финляндия должна бороться и противодействовать, а не идти на уступки. «Надо сохранить в нашем пароде, — пишет он, — желание и способности «воспользоваться изменившимися обстоятельствами, если они когда-либо настанут».

Как далеко заходили вожделения финляндцев, показывает журнал «Nordisk Revy» (1903, № 3), основанный в Швеции и редактированный сперва бывшим издателем газеты «Nya Pressen» — Акселем Лилле, и затем главным его сотрудником — Конни Циллиакусом. В статье «Касается ли обрусительная политика в Финляндии Скандинавского Севера?», автор ее, — рекомендованный особым примечанием журнала, как выдающийся финский офицер и дипломат, — доказывает желание России приблизиться к Атлантическому океану у Норвежского берега. Прежние попытки и дипломатические походы России в этом направлении не удались, почему она задумала достичь цели путем обрусения Финляндии. «В будущей войне русские силы неизбежно перейдут границу Швеции у Торнео. В дальнейшем движении они наткнутся на крепость Боден. Но ее мало! Необходимо, — советует финский патриот будущей союзнице Швеции, — воздвигнуть вокруг Бодена временные укрепления. После реформы, армия Швеции возрастет к 1908 г. до 100.000 штыков.

7.000 сабель и 288 орудий. Но и этого мало! Надо организовать партии добровольцев зимой — на лыжах, летом — на велосипедах. Сильный ледокол должен бороздить лед в замерзающем Кваркене; Швеция обязана примириться с Норвегией, и только при таких условиях нашествие русских, при их плохом интендантстве, не явится опасным. Таким образом, финский патриот и русский подданный давал соседке Швеции военный совет, как одолеть Россию. Ясно, что у автора статьи было уже потеряно сознание различие между патриотизмом и изменой.

Шведы, с своей стороны, также занялись планами будущей войны «с восточной жадной (glupska) соседкой Россией» и популяризовали свои мысли путем романа Эрика Драке — «С оружием в руках» (Med vapen и hand, 1902 г.). Читатель предупреждается автором, что описанное событие может последовать в любой день. Что же касается военной стороны дела, то Драке признается, что разрабатывал ее в сотрудничестве с опытным шведским стратегом. Война эта должна сильно поднять патриотизм шведов; русские потерпят неудачи на суше и воде, несмотря на то, что им первоначально удастся захватить Стокгольм и проникнуть далее вглубь страны. Морские силы шведов будут объединены с флотом Англии и русские суда подвергнутся полному уничтожению. Норвегия примкнет к Швеции и при отступлении русским придется очутиться между двух огней. На обратном пути русские войска застанут Финляндию охваченной пламенем восстания. Финнам помогут, кроме того, фанатики-поляки. Десант англичан, высаженный на берега Финляндии, пройдет по краю до Выборга, который, после недолгой осады, вынужден будет сдаться. Дорога к Петербургу освободится, и Россия вынуждена просить мира, чтобы спасти свою столицу. Финляндия объявляется республикой, наподобие швейцарской.

Прибавим кстати, что воинственные клики раздаются не только в беллетристических произведениях Швеции, но и в книгах ученых. Недавно известный путешественник Свен Гедин поднялся во весь рост и громко стал взывать к соотечественникам о необходимости скорого вооружения армии и флота, так как Россия готова не сегодня, так завтра двинуться на Скандинавский полуостров, нуждаясь в доступе к Атлантическому океану.

В «русификации» Финляндии шведы также усматривают систематическое приближение России к их областям. Это побудило их правительство строить крепости и вооружаться. Так как в Швеции даже крестьяне заняты политикой, то население воспитывается в виду этого в духе нерасположения к России.

Периоды общественного брожения всегда отмечены быстрым развитием нелегальной литературы. Так случилось и теперь. Разновременно было основано несколько подпольных изданий, выходивших в виде летучих листков: «Vårt Land» (1899), «Cirkulär bref» 1899), «Nyländska Posten». Особенно благоприятной для роста этих плевел литературы оказалась общественная почва Швеции. Из периодических подпольных изданий более известны: «Свободное Слово», «Безцензурные Сообщения», «Новости Недели» и др. («Fria Ord», «Censurfria Meddelanden», «Veckans Nyheter», «Maanantaina», «Keskioilkona» и «Vapaita lehti»). Имеется основание предполагать, что на финском языке издавалось только одно нелегальное периодическое издание, которому меняли название. В этих нелегальных изданиях не останавливались, конечно, перед уклонением от истины, перед клеветой и запугиваниями, так как статьи их предназначались преимущественно для такой среды, которая мало была подготовлена к критической оценке печатного слова.

Между этими периодическими изданиями наибольшую известность приобрела газетка «Fria Ord» (Свободное Слово). Ее редакция объявила русское правительство и финляндский сенат вреднейшими врагами Великого Княжества, а «пассивное сопротивление», с постепенным переходом к необходимой обороне и активному сопротивлению, она признала наиболее целесообразным орудием борьбы с ними. «Лишь более широкое применение принципа сопротивления может спасти страну, — писала она в 1900 г...Наше сопротивление должно заключаться в систематическом вытеснении всего русского, а именно: следует избегать употребления новых марок, нужно обходить магазины, имеющие русские вывески, надо воздержаться от употребления предметов, носящих русские этикета; обиходные русские слова «извозчик», «лавка» и т. п. следует заменить другими... Единодушием сопротивления листок надеялся повлиять на русскую власть и показать ей всю бесполезность изданных ею постановлений. Очень часто «Fria Ord» жаловалась на сенат, говоря, что его уступчивость, вместе с партийными распрями, ослабляет, энергию народа.

Чтобы повлиять на косную массу населения, нелегальная печать взапуски распространяла небылицы о том, что русское правительство уничтожает финскую государственную самостоятельность, финское гражданское существование, в качестве отдельной нации, готовится изводить финнов назначением их в русскую военную службу и т. д. «Всякой уступкой будет, в сущности, одобрен манифест 3 февраля и признана власть самодержавия в общем законодательстве. Нечего бояться раздражения. Эти власти не вечны. Нам свидетельствуют многие признаки, что они находятся накануне крушения, и каждая неудача, каждое осложнение, вызываемое их политикой, в состоянии лишь ускорить их падение, тогда как уступчивость придает их политике вид успешности в глазах тех, кому принадлежит право санкционировать образ действия этих властей».

На страницах «Fria Ord» появился «Народный Катехизис», совершенно напоминающий собой революционный катехизис Польши 1863 г. Финляндский катехизис (1902 г.) также составлен в вопросах и ответах и с молитвой кощунственного характера. О направлении катехизиса и его цели можно судить по следующим его наставлениям.

«Разве конец общего разрушения финских законов так близок? Да, решай сам! Раньше ты законы для себя сам издавал — теперь настало другое время! Раньше ты свободно мог говорить под защитой своих законов — теперь за это наказывают! Раньше ты мог говорить на своем родном языке — теперь везде слышится чужой язык! Раньше тебя судили судьи, которых нельзя было устранить — теперь невинно тебя могут посадить в тюрьму задариваемые, низменные должностные лица! Раньше ты один торговал в своей стране дозволенным товаром — теперь же устраняют тебя алчные чужестранцы! Раньше защищали страну собственные сыны страны — теперь проживают, в украденных у нас казармах, чужие войска. Раньше у нас процветала правда и честность — теперь же открылся прямой путь для лжи и закононарушения.

«...Запечатлей, прежде всего, в своей памяти очертания Иуды, но мни его не только дома, по и в дороге, а также когда ложишься спать и когда встаешь со сна.

«Приобрети себе фотографию изменника для того, чтобы при встрече его, поступить с ним, как сказано будет ниже.

«Что же касается до чужестранных купцов, которые у нас, на основании незаконного постановления, повсюду в крае производят торговлю, а равно тех русских торговцев, которых ныне так много расплодилось на Гельсингфорсском рынке и на площадях, то тебе не следовало бы иметь с ними никакого дела. Особенно надо на все это обратить особенное внимание наших школьников. Проходи ты, школьник и школьница, мимо его яблок и мороженного, щекочущих ваши нервы, а вы, хозяйки, прекратите покупать у этих, грязно-сальных, восточных пришельцев.

«Необходимо, чтобы наши власти прекратили бы бесчинства, которые происходят во время прогулок русских войск, так как они, во время прогулки мимо мирных домовладельцев, позволяют себе горланить свои безнравственные песни.

«Городскому начальству следует также настойчиво требовать, чтобы городские площади и рынки не уступались бы русским войскам для обучения солдат, что во многих местах случается. Этот слабый надзор вообще порицаем.

«С подлым чужеземцем, который действует против своей совести, нужно обходиться как с прохвостом.

«В разговоре с чужеземцем будь осторожен, не доверяйся ему слишком.

«Если ты заводчик, фабрикант, оптовый торговец и т. п., то не унижайся, для собственной выгоды, вступать в сделку с восточными соседями, это умаляет паши принципы и направлено против финляндского закона и постановлений.

«Если ты любишь родину, то никогда не бери стипендии для изучения русского языка. Прохвост тот человек, который протягивает руку к подобным деньгам. Но таких в настоящее время много.

«Крепко верь в то, что Финляндия еще раз, как неоднократно и раньше, сделается свободной и облагороженной от нынешнего гнета.

«Катехизис» кончается молитвой... Соотечественник преклони колени и проси о даровании защиты нашей родине, «где дома разрушены, жены похищены, дочери посрамлены, сыновья и внуки застрелены».

«Хороши лояльные финляндцы с им данным катехизисом! — воскликнул генерал-губернатор. — В Империи о них не имеют понятия. Слава Богу, что удалось снять покровы» с этих господ (29 янв. 1903 г.).

Враждебность к России на страницах периодических изданий финляндцев приняла вскоре такие размеры, что власть Швеции вынуждена была подвергнуть судебной ответственности редактора «Veckans Nyheter». Эта газета, глумясь над русскими, открыто проповедовала восстание в Финляндии. Ей казалось, что настал самый удобный момент для свержения «русского ига». Шведы приглашались воспользоваться тяжелыми обстоятельствами России и вернуть себе Финляндию. Против таких статей восстали некоторые шведские и норвежские газеты и напомнили финляндским революционерам, что им не следует нарушать своими преступными подстрекательствами законов гостеприимно приютившей их страны. Когда же министр юстиции возбудил против газеты уголовное преследование, то те же издания одобрили это распоряжение, находя, что давно пора положить предел преступной агитации против России. Такое отношение серьезной шведской и норвежской печати к финляндской агитации возмутило финляндских выходцев и они стали в своих органах обвинять эту печать в трусости и раболепстве перед Россией.

Тон «Nordisk Revy» был настолько раздражителен, что шведская газета признала за лучшее отказать от квартирования этому агитационному очагу в Швеции. Другая шведская редакция нашла невыгодным впускать энергичных борцов в Швецию, чтобы не дать России повода вмешаться во внутренние дела Скандинавии. Они не должны пользоваться нашею страною, как базисом для своей агитации. Третьи высказали осуждение шведской поддержке агитации, «которая по многим причинам неудобна и не может служить Финляндии на пользу». Шведские типографии печатали для финляндцев явно революционные произведения, тогда как по шведскому закону печатание их запрещается под страхом наложения на ослушников соответствующей кары.

В шведских газетах появились (в 1902 г.) статьи: «Опасные финны», «Неприличная финская агитация» и т. п., в которых взывали к своему правительству, с увещанием обратить внимание на «волну финской литературы», которая поднялась в Швеции и разливается по Финляндии. Мы должны «пещись о согласии» с соседом, говорила газета. «Мы того убеждения, что подобное агитаторское поведение финляндских граждан в Швеции не должно иметь места. Каждый должен помнить, что интернациональные условия чувствительны. Наше правительство должно тщательно заботиться о доказательствах, что мы строго нейтральный народ, желающий стоять в дружественных отношениях ко всем нациям и не менее к великому соседу на Востоке». «...Мы должны избегать вмешательства в это дело, — читаем в другой шведской газете, — ибо помочь Финляндии мы не можем и только напрасно вносим разлад в наши отношения с русским народом, что не может быть нам желательно».

Подобные заявления особенно приятно было слышать русским, более других желающим добрых отношений ко всем, а в том числе и к близкой Швеции. Но, к сожалению, далеко не все газеты Швеции проникнуты были благоразумной сдержанностью и элементарными правилами приличие к соседнему государству.

Швеция сочувствовала Финляндии в ее борьбе против русских объединительных мероприятий и свои чувства и воззрения высказала весьма определенно. В дни нашего домашнего спора с Финляндией, большая часть шведской печати была к услугам наших окраинских политиканов и агитаторов, и сама сочилась враждебностью к России. Публика в городском ресторане Стокгольма демонстративно требовала исполнения «Бьернеборгского марша» и «Вортланд». «Финская народная песня печальна, писали в Стокгольме, она плачет. Финскую плачущую народную песнь мы понимаем».

«О Финляндии стоит подумать Швеции» (Finland der är något att tänka på för Sverige). «Беззакония в Финляндии», «Новые превышения власти в Финляндии», «Финляндия под кнутом», «Суд под лапой русского медведя» и т. п. — таковы заглавия, коими привлекалось внимание читателей к финляндским делам. Губернатор N. N. «грозит нагайками и штыками» — оповещали газеты, сами отлично зная цену подобным сообщениям. «Nya Daglig Allehanda» не забыло, конечно, что оно писало о «Русских сановниках» (13 октября 1902 г., № 235). Многие статьи газет не могут быть нами даже названы здесь... Г. Georges в брошюре «Politiska retlektioner», указывая на подобные же вылазки, производить им свою правдивую оценку. «Если бы симпатии Швеции родственному краю Финляндии внушались только горем и сочувствием, то против них нечего было бы возразить; к несчастью, здесь нельзя было заметить ни капли горя, а только злобу и издевательство... В эти дни озлобления говорились слова прямо невероятные, такие, которых никто не дерзнет повторить в здравом уме. Если правительство соединенных королевств не подавало голоса во время финляндских событий, то это понятно; но в видах полного беспристрастия ему следовало бы по мере возможности препятствовать бессовестной дерзости некоторых органов. Правительство отнюдь не должно терпеть, чтобы ежедневная печать оскорбляла иностранные державы»... «Рассмотрев в сжатом виде прошедшее время, мы должны установить, — пишет Georges, — что несмотря на все услуги, оказанные нам Россией, несмотря на ее неизменно доброжелательное отношение, население и печать Швеции и Норвегии непрерывно держались системы поругания, каковая система сама по себе недостойна, но прежде всего опасна».

В виду хороших отношений России к Швеции, в нашей печати высказано было желание, чтобы стокгольмские и другие издания оставили свой нередко задорный тон и перестали вмешиваться в наши домашние дела с Финляндией. «В порядке природы, — справедливо сказала одна шведская газета, — что мы должны прийти все в более и более близкое сношение с Россией в области торговли, мореходства и вообще мирного развития. Доброе соседское согласие — национальное богатство, которому каждый, по мере своих средств, обязан содействовать. Эта наша национальная политика не препятствует нам обсуждать внутренние условия России и русские стремления, насколько такая критика согласуется с интернациональным тактом. Но она возлагает на нас обязанность быть на страже по отношению к разным слухам и обвинениям, оскорбительным для этой державы: если оскорбления будут продолжаться беспрепятственно, то, в конце концов, они должны породить неудовольствие и недоверие там, где шведское имя встречало доброжелательство и доверие...»

Несмотря на то, что Россия в течении целого столетия ни разу не дала ни малейшего серьезного повода соединенным королевствам Скандинавии сомневаться в ее самой искренней и миролюбивой политике, периодическая печать Швеции и Норвегии тем не менее неустанно пугала своих читателей «привидениями среди ясного дня» и «каждый вечер указывала пальцем на восток в туманное море и выкликивала воинственные, вызывающие речи». Шведы и норвежцы до такой степени привыкли к подобным статьям, что если бы они неожиданно прекратились, то население вероятно растерялось. Нигде в России нельзя наблюсти ни малейшего проявления вражды к Швеции и Норвегии: во всей нашей печати нет ни одного периодического издания, недружелюбно настроенного против них. Напротив, всюду у нас распространено чувство полного уважения к немногочисленным, но высококультурным народностям Скандинавии; все органы русской печати с охотой отмечают их успехи, особенно в области народного образования и борьбы с пороками. Описания путешествий (доктора А. В. Елисеева, Ев. Маркова, Коптева, Л. Л. Толстого и др.) по скандинавским странам согреты самыми теплыми чувствами симпатии и расположения. Но шведы нас не переводят и не читают. Они систематически культивируют у себя чувства озлобления к Востоку. Главная их издательская фирма «Альберт Боннье» в течение долгих лет подбирает книги с неодобрительными отзывами о России; некоторые их газеты, как например, «Aftonbladet», начиная с пятидесятых годов, изо дня в день разводят свои типографские чернила желчью; в публичных чтениях звучит дурная нота резкой критики; беллетристика угощает широкий круг читателей романами, в которых Россия и русские рисовались не в привлекательном свете; политические брошюры кричат «О величайшей опасности, угрожающей Северу», о «Праве и насилии» и т. п.

«Aftonbladet» оставаясь верной своей традиции, первая отправила в дни финляндской смуты специального корреспондента в Гельсингфорс и вскоре стала печатать на французском языке «Un coup dEtat» (апр. 1899 г.). Другая газета («Dagens Nyheter») также отправила своего представителя, дабы он был свидетелем ожидавшейся революции, но газета эта скоро и честно предостерегла своих читателей от увлечения финляндскими делами.

XIII. Особые полномочия

Исполнение правительственной программы поставило генерал-губернатора в весьма затруднительное положение. На государственно-объединительные требования в Финляндии ответили пассивным сопротивлением, которое временами переходило в активное противодействие и повергло страну в смуту. Начальнику края надо было проводить реформы, унимать крамолу и оберечь неповинное население, а надлежащей власти у него не было. Магистраты и воинские присутствия, чиновники и судьи громко и вызывающе заявляли о своих отказах исполнить самые умеренные от них требования. В крае «безнаказанно., существовало темное общество». Сенат, губернаторы и прокурор отказывались расследовать нити агитации. Генерал-губернатору доносили о ежедневных почти демонстрациях. Некоторые сенаторы, успокаивая его, говорили, что они «прекратятся с окончанием сейма и по выяснении бесцельности достижения желаемой вожаками перемены в управлении краем». Статс-дама Аврора Карамзина, пользуясь своим положением и обширными связями, приняла меры против генерал-губернатора, написав в Петербург слезное моление.

Что оставалось делать генерал-губернатору? Как и чем было заставить чиновников исполнять их обязанности? Назначить расследование? Но его будут производить их единомышленники и приятели. Предать суду? Но старый, формальный и политиканствующий суд их оправдает и «скандал» увеличится. Кроме того, нужно было предать суду целые гофгерихты, магистраты, призывные присутствия. В письме к министру статс-секретарю генерал-губернатор признал, поэтому, свое положение «беспомощным» (11 марта 1900 г.). Все видели в нем какого-то Чингиз-хана, готового превратить Финляндию в пустыню. Между тем, Н. И. Бобриков жил надеждой, что «избранный им» путь «все-таки когда-нибудь приведет к желанному умиротворению и без применения чрезвычайных мер», — как значится в его скромном дневнике. «С Божьей помощью надеюсь на постепенное умиротворение», — писал он В. К. Плеве 4 октября 1899 г.

Легко себе представить, что передумал и перечувствовал генерал-губернатор, когда вокруг бушевали мутные волны новой для него финляндской жизни. Он весь — со своими думами, заботами, чувствами — в своих письмах. Занимавшие его вопросы неизбежно отражались в них. Обращаясь к письмам, мы видим, что смута в крае явилась для него кошмаром, лишившим его покоя, почему она заняла видное место в его переписке. Перед генерал-губернатором проходили новые и новые ухищрения агитаторов. Предупредить зло обыкновенными средствами оказалось невозможным. Он проявил много терпения, уговаривал и убеждал, но слова не помогли. Пока обдумывалась одна мера пересечения зла, нарождалась необходимость второй, третьей и т. д.

Пример неповиновения был подан сенатом, который тормозил распубликование царских повелений. «Противодействие сената должно быть сломлено во чтобы то ни стало», настаивал Н. И. Бобриков в письме к В. К. Плеве (31 декабря 1899 г.). Генерал-губернатор вступил в переписку с сенатом, но указания официальных бумаг пользы не принесли. Нужно было отыскать меру, могущую остановить сенат. «Считаю святым долгом сломить упорство бессмысленное и с этой целью предлагаю, в случае его доведения до дерзости, уволить от службы сенаторов, голоса которых будут принадлежать оппозиции», читаем в его письме к министру статс-секретарю (14 июня 1900 г.). В это же время у Н. И. Бобрикова возникла мысль о замене финляндских сенаторов русскими людьми.

Изводящая волокита, которую сенат начинал против каждого нового закона и замедления по распубликованию Царских повелений, конечно, не могли нравиться Н. И. Бобрикову, как человеку деловитому и аккуратному. «Недаром я все хлопотал об отмене вообще порядка обнародования законов; предчувствие меня не обмануло, писал он. Пока сила сената в крае не будет уничтожена, до тех пор русские интересы будут проникать в окраину крайне медленным ходом».

События быстро чередовались и лавина беспорядков катилась и росла. Это обстоятельство вызывает новую мысль в начальнике края и он разновременно пишет к В. К. Плеве: «Ограничение сепаратизма Финляндии лучше совершить при сравнительно нам благоприятном состоянии политического горизонта. Наше дело правое — я в том искренно убежден» (февраль 1900 г.). «Пора уже, в самом деле, указать финляндским заправилам на их преступные заблуждения, причиняющие однако же нам заботы в мирное время и способные усложнить нашу оборону в минуты войны» (3 марта 1900 г.). «Так или иначе, но крамола и мятеж должны быть уничтожены, это тем легче сделать уже в настоящее время, т. е. пока настроение народных масс скорее направлено в нашу сторону» (26 июля 1900 г.). «Необходимо показать, что честные люди находят в крайнем случае поддержку в русской государственной власти»... (14 октября 1900 г.).

Итак, надо ограничить сепаратизм; необходимо оградить честных... Но какими средствами? «Власть моя неминуемо должна быть усилена настолько, чтобы ее боялись члены тайного враждебного нам ржонда» (18 июля 1900 г.). Власть эту тем более необходимо увеличить, находил генерал-губернатор, что «сила оппозиции коренится в неуязвимости Мехелина и К°» (26 июля 1900 г.). Наконец, 10 октября 1901 г. Николай Иванович написал В. К. Плеве: «Современное положение Финляндии вполне оправдывает введение самых строгих административных мер: крамола зашла слишком глубоко и погасить ее нелегко. Сепаратисты рассчитывают на наше великодушное снисхождение и совершенно убеждены в своей безнаказанности. Наступает решительный момент, которым мы должны воспользоваться в интересах России. За усиленную охрану, может быть, мне и придется сложить здесь свою голову, но я готов жертвовать жизнью в твердом убеждении неизбежности строгих мер. Враги наши полагают, что у нас не хватить силы воли дать сильный отпор, вследствие чего они так и напирают».

Наличные обстоятельства все чаще и неизбежнее стали наводить начальника края на мысль о чрезвычайных полномочиях. «5 (18) февраля 1901 г., во вторую годовщину обнародования манифеста о порядке издания общеимперских законов, в Гельсингфорсе произошли уличные беспорядки, обнаружившие недостаточность обычной полицейской и судебной охраны общественного спокойствия». События, происшедшие летом 1901 г., показали, что агитация пыталась вовлечь население Финляндии в преступное противодействие правительственным распоряжениям. «Факт появления второго (массового) адреса освещает и подтверждает основательность соображений, требующих введения усиленной охраны (22 октября 1901 г.). «Желая проверить свои воззрения на современное положение края и вызываемые им мероприятия, я неоднократно беседовал (названо четыре имени) и все единогласно признают положение серьезным и необходимость строгих мер» (7 ноября 1901 г.).

Дело зашло так далеко, что генерал-губернатор представил, наконец, официально свои соображения о необходимости принятия мер к постепенному введению в Великом Княжестве усиленной охраны. Статс-секретарь В. К. Плеве не разделил сперва его мнения и полагал, что предстоящий пересмотр законоположений, касавшихся главного финляндского управления, даст достаточные способы оградить общественный порядок и спокойствие, не прибегая к чрезвычайным мерам. Генерал-адъютант Бобриков не настаивал на немедленном осуществлении сделанных им предположений и потому решено было не ранее осени с особой осмотрительностью приступить к рассмотрению вопроса об исключительных мерах, дабы не вызвать в населении напрасной тревоги.

В ноябре 1901 г. министр статс-секретарь составил обстоятельный доклад «о предоставлении финляндскому генерал-губернатору особых полномочий по охране общественного спокойствия».. В кратком историческом очерке указывалось, что «Финляндия составляет провинцию России», но с течением времени в крае возникло учение, считающее Великое Княжество отдельным государством, а потому в объединительных реформах в последних лет финляндское общество усматривает колебание коренных устоев этой государственной жизни Великого Княжества. Объединение армии, введение русского языка в администрации и т. п. признаются в Финляндии явным посягательством на учение о финляндским государстве, почему в общественных группах края меры правительства были встречены упорным противодействием. Протестуя против новых узаконений, агитаторы подали два коллективных адреса будто бы от имени всего населения. В статьях финляндской и заграничной печати появились многочисленные статьи в духе резкого осуждения финляндской политики русского правительства. Демонстрациями выражалась якобы скорбь населения. Устроители протестов воздействовали на сенат, устраивали дни мрака и света, подстрекали народ к массовому выселению, побудили духовенство принять участие в сопротивлении, издавали листки и брошюры с дерзкими воззваниями и т. д.

«В виду приведенных обстоятельств, — говорилось в докладе, — нельзя не согласиться с мнением финляндского генерал-губернатора о том, что Финляндия охвачена в настоящее время смутою. Государственная власть не может оставаться равнодушным зрителем подобных беспорядков, так как непринятие решительных против них мер, ободрив враждебные существующему направлению элементы, побудит их к более энергичной деятельности. Кроме того на правительстве лежит нравственная обязанность оказать защиту остающимся верными своему долгу финляндцам, разумея в их числе нынешних членом сената, равно как и состоящих на службе в Финляндии русских должностных лиц».

«Между тем по существующему порядку главный представитель государственной власти в Финляндии не располагает сколько-нибудь действительными способами для охраны общественного спокойствия». Полиция принимала участие в противоправительственных демонстрациях, обращение к суду не достигало цели, ибо бойкотирование не подходило под действие уголовного закона, а лиц, неявившихся к призыву, или производивших беспорядки, суд или оправдывал, или облагал ничтожными денежными штрафами.

1 и 6 февраля 1902 г. состоялось в Петербурге два заседания Особого Совещания, в составе которого находилось восемь высших сановников Империи, и в их числе Н. И. Бобриков и B. К. Плеве. Во время прений останавливали внимание на разных соображениях, примкнувшие к большинству высказались в том смысле, что организация в Финляндии требует особой осторожности и предусмотрительности в применении новых мер, что Великому Княжеству надлежало бы дать как бы отдых от новых преобразований, дабы не усиливать народного брожения, что высылки из Финляндии могут вызвать разные затруднения, что пока лучше ограничится удалением неблагонадежных чиновников, и что, наконец, обязательные постановления второстепенного характера излишни, в виду закона, дающего губернаторам право широкого наложения денежных штрафов в административно-полицейской области. Этих соображений не разделил генерал-губернатор. В своих речах и своей «Памятной записке» он, в числе других возражений, заявил, что долго обдумывал вопрос; совесть, опыт и долг обязали его, наконец, высказать свое ходатайство об усилении его власти; ходатайство истекало из положения дел в крае. Брожение усилится, но, получив власть, он с ним справится. Намеченные исключительные меры вызывались «не обычным состоянием мирного общежития, а прискорбными событиями чрезвычайного свойства», «горькой и неизбежной необходимостью». Н. И. Бобриков указывал, что эти меры направлены против тайных злоумышленников преимущественно образованных классов и не коснутся трудолюбивого и мирного финского народа. Порядок применения высылки должен быть всесторонне обдуман, чтобы не повел к серьезным затруднениям. Чтобы не переутомить край реформами, по инициативе Н. И. Бобрикова, было уже ранее приостановлено рассмотрение вопросов о монете и таможне. Что же касается второстепенных мероприятий, то они вызываются обнаруженной уже несостоятельностью судов и явным пристрастием их приговоров. Воспрещением же пребывания в крае генерал-губернатор надеялся поднять авторитет местной русской власти и предупредить осложнения в многотрудном государственном управлении и потому, по мысли Н. И. Бобрикова, надо было стремиться к тому, чтобы предупредить возложение на Монарха каких-либо новых карательных обязанностей, ибо священная особа Государя должна оставаться по выражению Бобрикова «только источником высшей справедливости и беспредельной милости».

Члены Совещания особенно внимательно и осторожно отнеслись к своей задаче, имея в виду, что чрезвычайные уполномочие должны приостановить действие некоторых существующих в Финляндии порядков, внести известные стеснения в жизнь целых общественных групп, а высылка из края встанет в резкое противоречие с правосознанием финского парода.

После долгого обмена мнений, Особое Совещание признало, что наличное положение дел в Финляндии вызывает необходимость принятия некоторых исключительных мер, для ограждения общественного порядка и на первый раз оно склонилось к тому, чтобы предоставить генерал-губернатору, в виде временной меры, право увольнять от службы должностных лиц; вопрос же о высылке Совещание признало необходимым подвергнуть еще специальному рассмотрению.

Вследствие указанного разногласия и в видах большей осторожности, докладу министра статс-секретаря «о предоставлении финляндскому генерал-губернатору особых полномочий по охране общественного спокойствия» не было дано, в течении 1902 г., дальнейшего движения и Николай Иванович преклонился пред голосом большинства этих двух заседаний.

Финляндские руководители движения узнали, конечно, о том, что в Петербурге не согласились на введение усиленной охраны и потому стали действовать смелее. Агитация велась уже столь дерзко и упорно, что «в магазинах раскупили весь запас ружей и револьверов!», писал Н. И. Бобриков 16 апреля 1902 г. «Лояльные финляндцы продолжали пропаганду и, на день Св. Пасхи, устроили скандал в католической церкви». Ожидались волнения на 3 мая (1902 г.), когда освидетельствованные должны были являться к жребию. Шумел главным образом Гельсингфорс «с подонками горожан». Генерал-губернатор усилил Гельсингфорсский гарнизон войсками из Выборга и Вильманстранда, «что оказало на умы доброе влияние и порядок на улицах был восстановлен».

Всякого рода демонстративные выходки и проявления пассивного сопротивления продолжались широкой полосой. Терпеливый и осторожный Н. И. Бобриков внимательно осматривался, чтобы избежать опрометчивых распоряжений. Противоправительственное движение изучалось им во всех его проявлениях, о чем свидетельствуют обстоятельные ежегодные печатные записки, которые подавались ему канцелярией генерал-губернатора. Вновь и вновь он приходил к прежнему выводу, что «успех управления требует строгой системы и безусловной законности, не мнимой, но действительной», как выразился он в письме к В. К. Плеве (от 19 марта 1902 г.). «Настаивая на твердости системы управления... верьте, — писал он министру статс-секретарю, — я буду первый из тех, которые падут пред всероссийским Самодержцем и будут молить Его о разных для Финляндии милостях. Надо выдержать наступление этой отрадной минуты, а до тех пор надлежит крепко держать курс» (28 марта 1902 г.). «Лучше паду, чем дам свое имя на посмеяние. В правоте и соответственности своих действий я проникнут от головы до пят. Если меня ругают теперь, то, может быть, оценят после смерти. Под влиянием этих убеждений, я решительно против уступок до тех пор, пока их дерзко требуют и, к тому же, осмеливаются нахально нам грозить. У сенаторов узкие и односторонние взгляды на политику, которых я не могу разделять, за исключением, впрочем, двух-трех»... В таком виде изливал свои думы и чувства перед В. К. Плеве (28 марта 1902 г.) начальник края.

4 и 5 апреля 1902 г. произошли уличные беспорядки. В Гельсингфорсе произведено было нападение на жандармского унтер-офицера, помощник полицеймейстера был сильно ранен в голову; на сенатской площади произошло такое скопление народа, что создалась необходимость потребовать войска. В Таммерфорсе и Выборге уличные беспорядки носили также весьма угрожающий характер. Противодействия чиновников во всех учреждениях увеличивались, сходки агитаторов постановили поддерживать «в стране конфликт», чтобы «образумить властей и заставить их переменить политику». Все подобные обстоятельства точно роковым образом побуждали Н. И. Бобрикова идти к крутым мерам, которые совершенно не согласовались с его природным характером. Не доверяя себе и желая избежать ошибок, он часто по текущим вопросам обменивался мыслями с многочисленными администраторами. Лица, с которыми Н. И. Бобриков в это время советовался и которые хорошо знали положение дел в крае, в один голос поддерживали его. «Крутые меры необходимы по отношению к отдельным личностям... Своевременно принятые они спасут сотни жертв (12 марта 1899 г.)». 8 Февраля 1902 г. другое лицо, само стоявшее у власти, писало Николаю Ивановичу: «Необходимость применения строгих административных мер, для восстановления порядка в крае, сознается здесь (в Гельсингфорсе) не только русскими людьми, но и финляндцами, не сочувствующими агитации. Справедливость моего мнения, вероятно, подтвердят вам (следуют имена)». «Я здесь (в Гельсингфорсе) сижу в уединении, наблюдаю и думаю, как вы тысячу раз правы, говоря, что без мер решительных ничего сделать нельзя... Пропагандируют неповиновение закону, администрация не слушается, суды бесчинствуют, студенты и их вдохновители пропагандируют так, как я думаю нигде в самых революционных странах не может быть допущено, а власть молчит, ибо сама себя обезоружила»... (2 августа 1902 г.). Третий высокопоставленный чиновник Финляндии писал: «Да иначе и нельзя было рассуждать, так как положение в крае было революционное» (5 января 1903 г.). «Без репрессивных мер нельзя прекратить брожения», — сказал B. К. Плеве (21 января 1903 г.). К принятию решительных мер склонялись даже сторонние наблюдатели. Белый террор доказывает возмутительное коварство и гнусность политики шведоманов, писала в то же время французская газета. Автор уверен, что во Франции, даже при республиканском образе правления, не допустили бы и сотой части тех поступков, которые были совершены вполне беспрепятственно в течении последних трех лет финляндскими агитаторами.

«Вообще лично я враг крутых мер», — писал Н. И. Бобриков еще в марте 1899 г. В то время, когда шла речь об административной высылке, Николай Иванович, как это видно из письма его к В. К. Плеве (23 декабря 1902 г.), не терял надежды на то, что ему почти не придется применять ее. «К самой высылке, вероятно, вовсе не придется прибегать, если я буду облечен на то правом, или если такая мера была бы признана. Мехелины и его сообщники сами уйдут, если я буду облечен действительной властью, так как они доверяют силе моего характера».

Обстоятельства в то же время настойчиво требовали, чтобы власть, так или иначе, проявила себя. «Темная масса, очевидно, может поддаться на удочку, а момент для уловления избран довольно удачно... Изучая обстановку и еще ближе знакомясь с развитием агитации, я в предстоящий приезд в Петербург, доставлю свои подробные предположения в отношении дальнейших действий. Сенат (далее названы и другие лица) и им подобные фенноманы просят подкреплений русской власти. Со своей стороны, стремясь к умиротворению всею силой ума и сердца, я сочувствую фенноманам, но на уступки в ущерб достоинства Империи идти не могу»... (18 дек. 1902 г.).

Изучив преступную агитацию и обдумывая мероприятия для успокоения умов, Н. И. Бобриков 15 февраля 1903 г. представил небольшую записку «О противоправительственном движении в Финляндии и о мерах к его прекращению».

В исторической части записки, в которой давалась краткая характеристика общего состояния края, говорилось, между прочим, что движение «поднято и раздуто местными газетами и обособленниками, а после упразднения финских войск к нему примкнуло немало финляндских офицеров. Упраздненные батальоны разошлись после ряда демонстративных выходок, прогулок и концертов... Духовенство превратило церковь в арену политической борьбы. В Доме Божием раздалась политическая проповедь, полились звуки военных маршей и песен возбуждающего характера... Законопослушных пасторов выталкивали на улицу... Общины и города, примкнувшие к оппозиционному движению, оказались почти неуязвимыми, так как ни административными мерами, ни судебным порядком их нельзя было преследовать. Общины перестали выбирать членов в состав призывных присутствий. Секретари и врачи легко уклонялись от исполнения своих обязанностей; школьные учителя и студенты появлялись около присутствий в дни его заседаний, противодействуя набору раздачей денег, советов, эмиграционных билетов и паспортов, на случай необходимости укрыться от преследований полиции. Пропаганда агитаторов ведется повсюду: в частных обществах и среди политических партий, в школе и университете, между духовенством и чиновничеством. Частных обществ в Финляндии более тысячи и теперь большинство из них превращены в политические клубы. Некоторые пасторы запятнали себя сбором денег для тайного фонда, а иные призывали свою паству к упорной борьбе за родину с врагом, который «отнимает последнее от Финляндии».

Преподаватели устраивали лекции, собрания и театральные представления, с целью внушения слушателям разных заведомо неверных сведений и содействовали рассылке нелегальной литературы. Особенное рвение в деле пропаганды проявили студенты. Ректор внушал им, что «политические условия нынешнего положения не могут быть оставлены университетом без внимания». В Стокгольме агитаторы стали издавать нелегального характера орган «Свободное Слово» («Fria Ord»). По Финляндии в чрезвычайно большом количестве распространяли всякие брошюры, отдельные листы и тенденциозные картины. Всю воспрещенную литературу местная таможня свободно пропускала в Финляндию, а почтовые отделения рассылали по домам. Цензура небрежно относилась к своим обязанностям. Толки о подготовке восстания усилились. С населения были собраны огромные деньги, прямое предназначение коих оставалось невыясненным. Продажа оружия усилилась. Народ обучали стрельбе»...

Впоследствии, в другой официальной «записке» (от 21 февраля 1904 г.), дорисована общая картина смуты по статистическим данным. Оказывается, что в течении 1903 г. «около двухсот человек, кои могут быть названы поименно, занимались агитацией, со специальной целью не дать осуществиться призыву. Тайных сходок произошло до 22. По разным случаям произведено было до 30 демонстраций. Подпольной литературы, в виде брошюр, книг и — главным образом — отдельных листков, конфисковано 1.973 экземпляра. Известно 93 отдельных названия сих нелегальных изданий. Сумма денег, собранная на агитацию, не установлена, но известно, что сенатор N. роздал из нее 3.208 мар., а один граф и один коммерции советник пожертвовали по 20.000 марок каждый. Среди духовенства замечено было 6 случаев содействия противоправительственному движению, в университете — 26, в школах — 31, среди служащих на железных дорогах — 12, на почте — 8, таможня задержала 14 раз запрещенные книги и вещи, цензура 10 раз обнаружила свою небдительность, 18 чинов администрации содействовали крамоле. Суд допустил 6 нарушений и из его членов уволены за противодействие законам последнего времени 34 человека. Из отдельных членов общин провинилось также 34 человека»... Главному начальнику края, не имевшему никакой фактической власти, приходилось быть зрителем этого общего настроения и лишь удостоверять совершившиеся события.

«Значительным утешением, — писал генерал-губернатор в записке от 15 февраля 1903 г., — является поведение населения: в огромном своем большинстве оно не сочувствует революционному движению и не высказывает недовольства реформами последнего времени».

«Все вышеизложенное ясно показывает, что местная русская власть, по-прежнему, остается бессильной перед нарастающей и крепнущей крамолой, которая за истекшее время успела приобрести средства, организацию и опытность. Суды, администрация, университет, городские магистраты и сельские общины, духовенство — все находится под значительным влиянием и воздействием тайного патриотического союза агитаторов».

Далее в записке идет перечень общих мер, кои генерал-адъютант Бобриков признавал соответственными для противодействия крамоле. они, в сущности, сводятся к развитию и подкреплению в некоторых частях известной его политической программы, так как тут отмечено было: введение в администрацию русских людей, преобразование судов, реформа учебного дела и т. п. В ряду же карательных мер названо: увольнение чиновников без пенсии, усиление власти губернатора, а далее говорилось: «Продолжаю утверждать, что без временного, хотя бы и ограниченного, распространения на Великое Княжество положения об усиленной охране, а также без увеличения чинов корпуса жандармов в крае, особенно в портовых городах, едва ли явится возможность пресечь нынешнюю крамолу, которая обладает значительными интеллектуальными и материальными средствами».

С этой немногочисленной официальной перепиской чередовался частный обмен мнений... «Пока не будет высылки, нельзя отделаться от злых гениев Финляндии». Так рисовалось Н. И. Бобрикову положение дела в ноябре 1902 г. Но вновь обдумав тяжелую меру, он писал В. К. Плеве (12 марта 1903 г.): «За высылку я не так стою, как за все прочие мной намеченные (в записке 15 февраля) меры, хотя и уверен в ее действительности»...

С декабря 1902 г. в Петербурге определенно стали склоняться к усилению генерал-губернаторской власти. 22 декабря 1902 г. В. К. Плеве писал Н. И. Бобрикову: «При моем последнем докладе я имел возможность всеподданнейше доложить, что бороться с агитацией шведоманов без мер строгости немыслимо». О высылке особенно решительно заговорили в январе 1903 г. Один из финляндских деятелей тогда же высказался, что «без мер строгости обойтись невозможно и когда ему сказали, согласен ли он, чтобы в разговоре с Плеве, сослались на такое его мнение, то он уполномочил на это помощника генерал-губернатора» (2 января 1903 г.). Однако воздействовать на Вячеслава Константиновича не представлялось уже надобности. «В это время Плеве заявил, что он совершенно присоединился и теперь присоединяется к проектированной генерал-губернатором мере, в силу которой начальник края был бы уполномочен на административную высылку»... «Отказ прошлой весной генерал-губернатору в правах административной высылки, — по мнению Плеве, — надлежит признать ошибкой, так как главари воспользовались предоставленной им свободой во вред порядку... (21 января 1903 г.).

Генерал-адъютантом Бобриковым по-прежнему руководило в данное время желание умиротворить край с наименьшими жертвами. С переходом к намеченным мерам высылки, лишения пенсий и пр., а также создания кадра чиновников — «я не сомневаюсь, — писал он, что Финляндия постепенно войдет в желаемое русло именно на Благо финского народа, в своей массе мирного и преданного Самодержавному Царю» (9 января 1903 г.). «Чем будет жертв меньше, тем, конечно, лучше. Я был бы счастлив, если их совсем не было бы. Выгонять не очень-то отрадно, но приходится оберегать близкую нашим русским сердцам Финляндскую окраину (8 апреля 1903 г.). «Чем с меньшими жертвами, повторяет он, удастся достигнуть умиротворения края, тем более буду чувствовать себя счастливым. Никогда не был зверем и впредь им быть не хочу... (21 апреля 1903 г.). Но «сознавать свое бессилие при виде нечестных негодяев, согласитесь, нелегко» (19 марта 1903 г.).

27 марта (9 апреля) 1903 г. последовал следующий Высочайший рескрипт на имя финляндского генерал-губернатора: «В заботах о теснейшем государственном сплочении Державы Нашей, Мы предначертали мероприятия по объединению Великого Княжества Финляндского с коренными частями Империи, но исполнение этих мер встретило в части населения Финляндии дерзновенное противодействие. Злонамеренные люди, с целью увлечь на путь сопротивления правительству мирное население, не склонное следовать их наущениям, дозволили себе действия, нарушившие спокойное течение жизни и даже не остановились перед открытым насилием в отношении лиц, верных своему долгу. При обычных условиях, поколебленный подобными действиями порядок мог бы быть восстановлен привлечением виновных к судебной ответственности и другими, указанными в общих законах, способами. Ныне, однако, сии способы являются неприменимыми, так как некоторые должностные лица, а в особенности судебные установления не только не содействуют охранению общественного порядка, но нередко сами подают пагубный пример неповиновения закону. Желая восстановить порядок в Финляндии и оградить законопослушный народ от влияния крамолы, Мы признали за Благо временно, на три года, предоставить высшим правительственным властям Великого Княжества Финляндского особые полномочия по охранению государственного порядка и общественного спокойствия.

Полномочие эти перечислены в Постановлении, Нами 20-го марта (2-го апреля) сего года утвержденном»... В силу этих полномочий генерал-губернатору предоставлялось закрывать гостиницы, книжные склады и вообще торговые и промышленные заведения, воспрещать общественные и частные собрания, закрывать частные общества и главное — «воспрещать пребывание в Финляндии лицам, признанным им вредными для государственного порядка или общественного спокойствия».

Четыре года боролись с агитацией и так как главари ее оставались безнаказанными, при невозможности достичь их, то в народе поселялось уже убеждение в законности их действий. После Царского слова политические тучи разрешились накопленным электричеством, воздух очистился и многие вздохнули свободнее. «С чувством глубокого удовлетворения прочитал я ваше письмо и временное Высочайшее постановление о расширении прав генерал-губернатора, писал один из близких к Н. И. Бобрикову администраторов, много выстрадавший в Финляндии во время беспорядков. Выражения удовлетворения получены были также из финляндской среды. Вот несколько строк из письма финляндца: «Не могу не выразить свое искреннее сочувствие и свою радость, по случаю данного Вашему Высокопревосходительству Высочайшею волею усиленного права, давно — давно желанного и ожидаемого для счастья и успокоения края и его мирных жителей и для усмирения и уничтожения дерзких бунтовщиков, для блага и восстановления власти России и законности и порядка в Финляндии и, наконец, для поддержки законной власти Царя и поддержки преследуемых, угнетенных и беззащитно страдающих верных подданных и слуг Государя»... (6 — 19 апр. 1903 г.). В виду этого генерал-губернатор имел основание написать министру статс-секретарю: «Высылка производит свое впечатление, и честные финляндцы подняли свои головы» (2 мая 1903 г.). «Политическое в крае брожение постепенно затихает, и я вполне уверен, что современная система управления, назло крамольников и Стэдов, должна дать благие результаты» (1 декабря 1903 г.)

И она давала их. Край, несомненно, успокаивался. Многие почувствовали облегчение. Только не начальник края. Новая мера легла на него всею тяжестью своих последствий. Он все это знал и все предвидел и сознательно, в силу крайней необходимости, обрек себя на страдания. В одном официальном документе от 21 февраля 1904 г. читаем по этому поводу следующие знаменательные его строки: «За долгие годы смута успела пустить столь глубокие корни, что обычной власти генерал-губернатора оказалось уже недостаточно для обуздания крамольников, которые ходили с поднятыми головами, бросая вызывающие взгляды на местных властей, клеймя сенаторов «изменниками» и грубо бойкотируя русских, уверенные в том, что если полиция привлечет их к ответственности, то суд их оправдает. В этих крайне неприятных и стесненных обстоятельствах, видя, что лояльный финский народ сбивается с толку и краю грозит серьезная опасность от постоянного пренебрежения законом и властями, я вынужден был возобновить мое ходатайство о предоставлении генерал-губернатору временных чрезвычайных полномочий, чтобы избавить правительство от необходимости применения более серьезных мер, для охранения государственной цельности и безопасности. Трудно мне было решиться на этот шаг, так как я отлично понимал и значение чрезвычайных мероприятий, и то неблагоприятное впечатление, которое они всегда вызывают в обществе. Но другого исхода не представлялось. Крайность положения настойчиво требовала экстренных и решительных мер. Все это было взвешено и принято мной во внимание, но верноподданнический долг обязывал меня испытать все средства, для предотвращения зла, которое стало грозить гибелью целой окраине, расположенной у самых ворот столицы Империи и потому требующей особенного попечения и внимания. Я твердо помнил также, что большинство членов Особого Совещания, состоявшегося 1 и 6 февраля 1902 года, высказалось против своевременности применения чрезвычайных мероприятий. Но сгруппировавшиеся новые обстоятельства все нагляднее, все яснее показывали, что если не приступить теперь же к искоренению зла самыми решительными средствами, то будет поздно и всякое уважение к власти окажется в Финляндии потерянным».

Ни малейшей жестокости или суровости в характере Н. И. Бобрикова не было. Только сознание необходимости побуждало его прибегать к взысканиям. Это видно из следующих его строк, адресованных (4 ноября 1899 г.) к В. К. Плеве: «Повторяю, наказывать никого не надо, так как было бы уже поздно и не принесло бы особой пользы. Был бы счастлив наступлению момента, когда бы я мог, по совести, просить у Государя для Финляндии милости и снисхождения» (2 марта 1903 г.).

Одно очень известное в Петербурге лицо (ныне покойное) рекомендовало Н. И. Бобрикову в разгаре смуты попытаться, тем не менее, достигнуть цели «некоторыми миролюбивыми мерами». На это последовал ответ, ярко обрисовывающий Николая Ивановича, как государственного деятеля: «Рад следовать вашему совету, совпадающему и с моим личным на дело воззрением, но покупать мир ценой недостойных уступок и поблажек — выше моих сил. Стараюсь девствовать мягко и применяю бархатные формы, но против рутины и клеветы всего этого мало. Орудующая здесь партия свекоманов, пользуясь непорядками в некоторых местностях Империи, грубо требует унизительных для русского имени уступок. Чтобы отвечать желаниям сепаратистов, надо жертвовать интересами России и Ее Державного хозяина. На подобную мерзость я не способен и лучше переберусь в свою новгородскую деревушку, испросив об избрании мне преемника, более соответствующего условиям обстановки. Я никогда не был злым и, верьте, мое сердце и совесть теперь более спокойны, чем когда-либо»... (3 мая 1902 (?) г.). Те же мысли встречаются в одном письме Николая Ивановича к B. К. Плеве: «От природы я человек не злой и искренно рад был бы здесь всех восхищать предупредительной любезностью, но мешает мне чувство долга, преданность Царю и России, вынуждающие следовать указаниям не сердца, а ума» (19 марта 1903 г.).

Расчет Н. И. Бобрикова не оправдался. Ему представлялось, что мера устрашит революционеров и ее почти не придется применять. Однако, список удаляемых из края быстро увеличивался, вследствие упорства финляндцев и их ложного патриотизма. Борьба утомляла его и ему хотелось снять и с себя, и с других гнет новой кары.

Строгая, хотя и вынужденная, мера русского правительства дала западной печати новый повод для злобы и негодования. Наиболее свирепствовали, по обыкновению, социалистические органы. Представитель их в Швеции писал: «Не только в Финляндии, но и во всем мире, а в особенности, в Скандинавии, фамилия Бобрикова составляет понятие о грубости и жестокости в самом беспощадном смысле этих слов». Однако среди хора негодовавших слышались иногда и противоположные мнения. «La Figaro» поместила статью «Aux dé-tradeurs de la Russie» («Хулителям России»), в которой, коснувшись высылки, газета заявила: «Удивительно не то, что русская власть решилась наконец прибегнуть к этой мере, а то, что она не применила ее еще три года тому назад. Партия оппозиции ввела белый террор. Старофинны объявлены были «врагами и изменниками родины». Глава их Ирье-Коскинен обесславлен...

Оппозиционные элементы, удаленные из края, водворились преимущественно в Швеции, где они пытались заручиться содействием влиятельной газеты, предлагая ей большие деньги, но безрезультатно. Аксель Лилле, И. Кастрён, Конни Циллиакус вступили сотрудниками в разные издания и повели систематическую кампанию против русской политики.

Поведение поселившихся финляндцев было такого рода, что шведское правительство предложило официальным газетам вежливо, но в решительной форме, предупредить финляндских гостей, что шведы «не видят возможности принять участия в проявившихся попытках нравственного воздействия на русские правительственные сферы, не желая ни в каком случае оказывать содействия систематической травле против России».

Газета Швеции «Ledstjärna» написала: «Никто не мешает финляндцам поступать, как им угодно для блага своей страны, но что мы в Швеции можем и должны требовать от этих наших финских друзей, это — чтобы они не компрометировали ту страну, в которой они живут и которая для большинства из них более уже не может быть и никогда не станет, чем раньше была — их отечеством»). Другая газета Швеции напомнила финляндским застрельщикам тот исторический факт, что в сфере политической отношения между финляндцами и шведами никогда не были отмечены со стороны первых особенной уживчивостью и патриотизмом.

В ответ появилось «открытое заявление», за подписями 9 изгнанных, из которого видно, что они старались отвергнуть обвинение «в заговоре против государственной безопасности и общественного порядка». Но из объяснения в то же время выходило, что они руководились идеей «личной унии» России и Финляндии. А эта идее ведет к разложению установленного государственного порядка. Оправдывавшиеся явно показали затем, что не признают русской государственной власти и ее прав в пределах Финляндии. Эту-то свою точку зрения они и пытались распространить среди финского населения. У одного из финляндцев, оправдывавшегося в норвежских газетах, появилось довольно бестактное заявление о том, что попытки русских уничтожить финляндцев встретят такое же упорное сопротивление, какое финская нация оказывала своим скандинавским угнетателям, в течение семи веков зависимости от них». Такое откровение, конечно, пролило свет на современное их дело и показало удивительную растяжимость их политических вероучений. При наличности такого самовозвеличения, которому предавались господа финляндцы, нельзя было претендовать на желание хозяев-шведов дать понять покровительствуемым ими финляндцам, что не подобает «вести себя под чужой кровлей с такой же непринужденностью, как в четырех стенах, своего собственного дома».

О тоне, в котором объяснялись тогда финляндцы, дают понятие следующие отрывки: В открытом письме Конни Циллиакуса к B. К. Плеве, этот публицист заявил: «Это вы открыли нам, финнам, глаза на необходимость грядущей революции, которая покончит с тем пятном для человечества, которое называется Русским Царством». В другой газете значилось: «Высылка применяется теперь в Финляндии без разбора. Бобриковский режим можно уподобить пьяному человеку, который в диком бешенстве бьет все вокруг себя, бьет, чтобы бить, не разбирая, кого и за что»...

Финляндцы в Швеции очень развязно говорили «от имени Финляндии». «От имени Финляндии» они благодарили Бьерншерне-Бьернсона за постыдно грубое стихотворение «При получении последней почты из Финляндии». От «имени Финляндии» они протестовали, узнав о выражении сенатом верноподданнических чувств.

В столице Швеции высланные образовали нечто в роде подпольного революционного правительства. Из Финляндии туда вызывались единомышленники за приказаниями. Изгнанники придумывали способы для поддержания эмиграции из Финляндии и пассивного сопротивления, для широкого распространения нелегальной литературы и т. п. В сентябре 1903 г., в Стокгольме состоялось совещание об образовании особого синдиката или «кредитного общества», для служения антиправительственным политическим целям. Наконец, одна часть стокгольмского кружка обдумывала «боевую организацию», по образцу созданной русскими революционерами.

В конце 1904 г. удаленным разрешено было возвратиться в Финляндию. Некоторые добровольно остались заграницею, продолжая издание «Fria Ord» и содействуя развитию активного сопротивления, в союзе с русскими социал-революционерами и представителями от польских, армянских, грузинских, литовских и белорусских федераций, демократических партий, «громады» и т. п. Одна прокламация следует за другой от сих объединенных подпольных центральных комитетов. Финляндия имеет в виду сохранить «за собой положение автономно-конституционного государства» и достигнуть созыва «учредительного собрания», выбранного согласно всеобщего, равного, прямого и тайного голосования (Proklamation № 6).

XIV. Признаки замирения

Брожение умов в Финляндии привело к «великому расколу», т. е. к тому, что в крае ясно обозначилось два течения, кои нельзя было скрыть ни от заграничных друзей, ни от «восточного соседа». Одни объявили себя сторонниками «пассивного сопротивления» и всяческого противодействия объединительным реформам, а другие — сторонниками политики сената и готовыми на известных условиях примириться с русскими требованиями.

В виду этого, действительное положение в Финляндии, за рассматриваемый период 1898 — 1904 гг., будет тогда лишь правильно и полно представлено, когда к нашему описанию присоединим еще очерк того, что сделано было самими финляндцами для прекращения брожения. А в этом направлении ими было сделано немало существенного.

Агитаторы в 1899 г. выросли точно из земли. Они с такой силой вырвались наружу и «бросились спасать отечество от мнимой опасности», что общество, не успевшее опомниться и оглянуться на первых порах, вполне и безмолвно покорилось их требованиям.

Оппозиционному направлению, подготовленному печатью, поддались в первое время все, даже сенат и часть духовенства. По указке кучки руководителей исполнялось все: организовалось дело массового адреса, преследовались коробейники, устраивались разные манифестации, праздник печати, демонстрации и т. п. Одни оказались точно загипнотизированными, другие — явно терроризированными. Обычное благоразумие финляндцев точно куда-то скрылось. Но с течением времени беззастенчивость крамольников приняла такие размеры, что дальнейшее безмолвное преклонение перед ними стало оскорблять даже непритязательную совесть тех, которые в первое время были их союзниками.

В «Финляндскую Газету» (1901, № 178) прислано было письмо из Стокгольма, в котором говорилось: «Нет достаточно сильных слов для осуждения деятельности агитаторов, коей плоды проявляются в противодействии всему, что называется порядком, и всем властям лишь потому, что они — власти, и хотя бы их мероприятия являлись самыми мудрыми и полезными. Все это свидетельствует о печальной и доходящей до абсурда спутанности понятий. С сознанием собственного превосходства, не признающего никаких границ, эти господа присваивают себе судейскую власть над всем прошедшим и настоящим, и с крайне характерным для них своенравием изрекают приговоры над всем, кого сами в своей непогрешимости признают виновными, клеймя их «преступниками против финляндского закона и права», забывая о всех требованиях упорядоченной жизни, труда и долга, пренебрегая законами здравой логики».

Из оцепенения финляндское общество выведено было отчасти чрезвычайными полномочиями, данными начальнику края, отчасти проснувшимся благоразумием самих финнов.

Когда главарям смуты, по силе нового закона 20 марта 1903 г., предложено было оставить край, «тон всей агитации сразу понизился», как писал Н. И. Бобриков. «Видно было, что безнаказанно орудовавшие крамольники тяжело приходились самому населению, которое по собственному почину не могло, однако, поднять против них своего голоса. Ни протестов, ни малейших попыток отстоять выселяемых не было сделано, что убеждает, — прибавлял генерал-губернатор, — в слабой органической связи их с народной массою. Выезд их сопровождался только обычными демонстративными выходками кучки их сторонников, чему я даже не препятствовал». Иначе говоря, главари смуты настолько сразу потеряли почву под ногами, что беспрекословно выехали из страны, по первому приказанию властей, хотя эти агитаторы все время проповедовали неповиновение и сопротивление. Отсюда начальник края вправе был заключить, что первое же применение строгого закона «произвело отрезвляющее впечатление на население и глумление над распоряжениями власти прекратилось. Многие в Финляндии вздохнули свободнее».

И действительно, после закона 20 марта 1903 г. примеры демонстративных выходок значительно сократились; чиновники перестали вызывать прежние осложнения, о политиканствовавших судьях сведения уменьшились. В Нюландской губернии, после применения (в декабре 1903 г.) энергичных мер и высылки двух лиц», противодействовавших призыву, на другой же день не только состоялось призывное присутствие, по выражена была признательность за изгнание членов, смущавших общину. Весть о высылке одного деятеля принята была окрестными крестьянами с радостью, которую выражали местному ленсману. Сельские общинные собрания вновь сделались людными. Магистраты Ганге, Борго и Ловизы ранее отказывались предоставить помещение для призывного присутствия, а после обнародования закона 20 марта 1903 г. по первому требованию па-ходили нужные помещения. Призыв во всей Финляндии прошел в установленном порядке. И так далее. Все это произошло вследствие того, что полномочиями, данными генерал-губернатору, удалось рассеет главные гнезда революции и у начальника края оказались в руках средства побудить всех исполнять требования закона.

Власти помог, следовательно, закон, правда, суровый, но неизбежный, так как иного выхода из положения, созданного смутой, не было, когда чиновники противодействовали распоряжениям власти, губернаторы скрывали происходившее движение, судьи не судили, пасторы агитировали, офицеры демонстративно оставили полк.

Добровольное содействие благоразумных элементов финского общества явилось не сразу.

Первыми опомнились фенноманы. Они увидели, что «народ начал терять всякую веру в законопослушание» и поняли, что Россия ответила так, как финляндцы не ожидали: должностные лица стали терять свои места, некоторые чиновники лишились пенсии, а главное — явилось опасение за созыв будущего сейма. «Мы из трехлетнего опыта ясно видим, куда нас ведет упрямство». Орган фенноманов «Uusi Suometar» имел смелость заявить, что уличные беспорядки были делом «некоей кучки». «Теперь, однако, кажется, будто изнутри, продолжала газета, хотят поколебать равновесие. Мы не знаем, Какие силы тут действуют, но их влияние все яснее выступает наружу, так что напрасно замалчивать их и тем обманывать себя и других... Неужели мы намерены и далее сносить, чтобы какая-то неведомая партия своими распоряжениями стесняла дозволенные действия в нашей частной жизни… Уже второй год некая кучка сосредоточила свои усилия на полной терроризации убеждений граждан»...

За Гельсингфорсской газетой последовали другие. «Uusimaa» и «Uusi Aura» также признали, что в крае орудует «кагал», «тайная власть», «агитаторы», «шведоманы — викинги».

Заявление главной финской газеты вызвало со стороны нескольких представителей «викингов» (К. Аятель, Т. Седергольм, 3. Шюбергсон, Р. А. Вреде и др.) протест, в котором они утверждали, что в крае нет никакого тайного сепаратистского правительства, никакого тайного сепаратистского общества. Они протестовали против «унизительных и ложных обвинений, обрушивающихся на весь финский народ».

Факты громко говорили за себя и протестом их невозможно было уже ни уничтожить, ни перетолковать. Что же касается народа, т. е. крестьян и рабочих, то справедливость требует отметить, что его никто не обвинял ни в участии в манифестациях, ни в затеях «света и тьмы»; напротив, было замечено его отсутствие. Действовала кучка, а не народ.

Впоследствии заявление «Uusi Suometara» о кагале было неоднократно повторено и подкреплено разными соображениями, хотя в данном случае они и не требовались, так как заявление исходило от местных жителей, которые, конечно, знали эту кучку агитаторов. В Выборге целая сходка удостоверила, что «в роли представителя народа выступила, без всякого на то полномочие и не неся никакой ответственности, некая группа лиц, которая стала давать свои советы, как правительству, так и народному представительству.

Эта группа организовалась в то время, когда задуман был народный адрес. Эти новые «сами себя выбравшие» руководители захватили власть и назойливо преследовали непокорных. Они оказались настолько влиятельными, что с их голоса вначале говорили сейм, сенат и губернаторы; перед ними раболепствовали судьи, чиновники и часть духовенства.

Выборгская газета зло осмеивала эту кучку. «С национальным катехизисом в красной обложке под мышкой, они ходят с места на место, объявляя всех прочих граждан подлецами, обманщиками и разбойниками... Вместо взаимного доверия они сеют раздор и вместо духа общности поселяют яд вражды... Ходят эти господа с паспортами в карманах, норовя при малейшей личной опасности улизнуть за границу. Провозглашая себя действующими во имя «свободы и патриотизма», эти общественные бесноватые хотят уничтожить «всякое самостоятельное мышление», требуя, чтобы каждый подчинялся их «анонимному террору»...

Над представителями тайного патриотического союза иронизировали и другие газеты края.

Естественно, что разоблачение обострило отношения между политическими лагерями. «Uusi Suometar» подверглась бойкоту. Начали с того, что в шведоманском органе поместили воззвание, не давать ей объявлений. «Uusi Suometar» не осталась в долгу и сделала целый ряд новых поучительных разоблачений, указав на такие факты, которые старательно скрывались от русских глаз, в надежде уверить начальника края и петербургские сферы в том, что весь народ, как один человек, восстал против реформ. «Uusi Suometar» указала, с какой легкостью в Финляндии собираются подписи под разными адресами. «За последнее время на листах, без имени, но со всяким вздором, собирают подписи для разных отзывов, действительной цели и подлинности которых не считают даже нужным пояснять или чем-либо подтверждать»)... Если можно оказать услугу такой безделицей, думают люди, то почему же не подписать.

«Если вникнем в дело поглубже, — писал финн, — то станет несомненным, что мы (финляндцы) сами отчасти создали наше нынешнее затруднительное положение: мы свыше меры воспользовались случайно выгодной для нас обстановкой, когда в 1877 — 1878 гг. состоялось разрешение вопроса о воинской повинности, и постоянно, к месту и не к месту, указывали на обособленное положение края»... «Спорные политические вопросы не разрешаются изворотливым словопрением перед уездным судом». Что же делали финляндцы? Они ребячески легкомысленно цитировали форму правления 1772 г. и другие шведские законы.

В том же смысле высказались многие провинциальные органы Финляндии, так как внушительная строгость и серьезное значение рескрипта 27 марта 1903 г. и других актов не ускользнули от общего внимания. «Тот, кто серьезно обдумывал происходящее, не станет удивляться тому, что случилось. Ответственность должны за все нести сами же финляндцы», рассуждали в местных редакциях, которые в то же время удостоверяли, что «в провинции уже стал сильно раздаваться голос протеста, свидетельствующий, что народ понял, к каким гибельным последствиям может повести прививаемая агитаторами взаимная ненависть и недоверие к местному правительству».

В газетах указывалось, что стремление «пассивного сопротивления» лишено характера партийной борьбы. Эти лица задались целью «возбудить народ против правительства». Другие уже пророчили, что «история осудит нынешнюю оппозиционную тактику», которая «разобьет весь народ на враждующие между собой фракции». Третьи, видя, что объединительные реформы вглубь местного самоуправления не проникают, скромно благодарили судьбу уже за одно то, что у них «имеется свое собственное правительство».

Таков был голос печати в разных частях Финляндии, и он дает основание к выводу, что недовольство пассивным сопротивлением широко распространилось и выражалось искренно и непринужденно.

Партийные несогласия росли. Причин раздора было много. Разделяли финляндцев в те дни и «большие политические вопросы», и мелкие домашние дела. Во время взаимных пререканий, устами финляндцев было высказано много полезного для оценки истинного положения в крае. Много было сделано таких признаний, которые при обыкновенных условиях не попали бы на столбцы газет. Клубок событий разматывался и истина стала выясняться, в виду того, что начали подавать свои голоса «очевидцы» и участники событий, а не русские наблюдатели. Трехлетний гнет «тайного патриотического союза» принес свои горькие плоды. Терпеливые и молчаливые финны заговорили. Описание смутных финляндских дней, благодаря указанному обстоятельству, значительно облегчилось, и историку во многих случаях остается воспроизвести слова и статьи самих финляндцев и сопоставлять их собственные мнения. Их показания имеют, конечно, особую ценность.

Пока финляндцы боролись с русскими, мнения их относительно цели и средств не расходились. Фенноманы и шведоманы одинаково признавали правильным травить коробейников, как диких зверей, преследовать русских публицистов, бойкотировать «Финляндскую Газету» и т. п. Но когда бойкоту подверглись газета «Uusi Suometar» и брошюра профессора Даниельсона «В каком направлении?», когда адресы порицания стали подносить местным сенаторам, когда седого и заслуженного вождя фенноманов, Ирье-Коскинена, с глумлением привлекли к суду, когда почтенного и заслуженного президента гофгерихта Стренга грубо преследовали и в Гельсингфорсе, и в Або, многие финны заговорили иным языком. Они нашли тогда для всего и достойное слово негодования, и справедливое чувство осуждения. Они стали громить и стыдить книжных торговцев, которые вздумали творить высший суд над брошюрой историка, занимавшего кафедру в университете. Сенаторы возмутились, когда к ним явились с улеоборгским адресом — осуждения, по молчали, когда массовым адресом осуждалось русское правительство, исполнительными органами которого они являлись на финляндской почве. Имена местных жителей, работавших и печатавших свои объявления в «Финляндской Газете», оглашались для бойкота во всеобщее сведение в местной печати; но газета «Uusi Suometar» зашумела и заметила несправедливость только тогда, когда некоторые торговые фирмы, адвокатские конторы и страховые общества прекратили давать ей свои объявления, а банки закрыли кредит ее сотрудникам. Гельсингфорсские викинги душили свободу слова у своих газетных противников; они грозили взысканием банковых ссуд, лавочнику — порчей телефона и т. д. «Сам по себе бойкот, применяемый ко всем желающим подчиниться требованиям России, доказывает, что сепаратистские тенденции имели в крае много противников, признающих в этом движении серьезную опасность для Финляндии».

В крае все резче и резче стали обозначаться два течения. «Uusi Suometar» определенно перешла в лагерь умеренных и сторонников порядка. У нее хватило гражданского мужества напечатать (26 октября нов. ст. 1902 г.) воззвание, за подписью шестидесяти лиц, обращенное к молодым людям с увещанием исполнить свой долг и явиться к призыву. Так как газеты в Финляндии, вследствие большой грамотности, играют огромную роль, то серьезное значение воззвания очевидно.

Всякое начало трудно. Но стоило только некоторым лицам, обладавшим твердым характером, самостоятельно высказаться по текущим событиям, как в разных концах Финляндии послышались отклики.

Реакция против системы «пассивного сопротивления» явно обнаружилась в начале 1902 г. Колебания наблюдались и ранее, но благомыслящее направление не сразу вырвалось на свободу из кабалы агитации. Колебания отражались также и в частной переписке Н. И. Бобрикова, которая вообще является весьма чувствительным показателем всяких перемен в крае. «Г. Z. ведет себя настолько неприлично, что даже сенат просит о безотлагательном и временном его замещении», — писал (3 дек. 1899 г.) генерал-губернатор министру статс-секретарю. Финляндец NN «открыто порицал и теперь критикует невозможные претензии сепаратистов» (октябрь 1900 г.). «Число благоразумных людей как будто стало увеличиваться, но боятся себя выдать наружу» (7 октября 1900 г.). «Смею думать, что твердая система даст свои плоды, и я замечаю уже в настоящее время, сравнительно, не столь дерзкое настроение» (2 ноября 1900 г.). В таком виде представлялось положение в крае по письмам Н. И. Бобрикова к В. К. Плеве. «Очень рад, — писал Н. И. Бобриков (27 марта 1903 г.) одному из своих подчиненных, — что настроение у вас более мирное. Дай Бог, чтобы здравый смысл постепенно возвращался в умы легковерных и да водворится та тишина в губернии, какой постоянно отличались с.-михельцы». «Теперь здесь повсюду тише, но прочности мира я не верю» (7 июня 1902 г.). Прочного мира действительно не было, но протест против пассивного сопротивления с этого времени уже не прерывался. А «признание факта есть начало истины», — говаривал Томас Карлейль и с его слов любил повторять финляндец Снелльман.

В начале 1902 г. высшие представители духовной власти, архиепископ и епархиальные духовные консистории признали, что на духовенстве лежит обязанность исполнить требование законной светской власти, и потому они начали успокоительное воздействие на население. Архиепископ Иогансон напечатал в «Uusi Suometar» воззвание к народу, указывая, что финнам «не удастся достигнуть отмены устава о воинской повинности, но, наверное, можно рассчитывать на некоторые изменения в нем. Мы надеемся, что финским солдатам не придется в мирное время служить за пределами отечества... Но упорным сопротивлением не добиться изменения к лучшему».

Благомыслящие деятели фенноманской печати осудили отказ лютеранского духовенства опубликовать утвержденный властью закон. «Случайным воспрепятствованием чтению в церкви нельзя лишить узаконение его действительной силы».

Святыня Божьего храма оскорблялась. Чтобы впредь избегнуть этого, финские газеты писали: Пасторам надлежит пещись о духовном развитии отдельного лица и сторониться, при исполнении своих церковных обязанностей, от вмешательства в политические и социальные вопросы.

80-летний пастор Густав Дальбург из г. Або в брошюре на финском языке («Современные вопросы», Nykyajan kysymyksiä) также опровергал распространившееся мнение, будто постановление властей не имеет законной силы, если его не выслушают или не пожелают выслушать в церкви. Особенно он восстал против «общественного мнения», которому навязывали руководящую роль. То общественное мнение, которое преследует ближнего, не скупится на ложь, бойкотирование, оскорбление и изгнание противоречит 7 и 8 заповедям. «Кто дал общественному мнению право быть в одно и тоже время доносчиком, обвинителем, судьей и палачом?»

В конце декабря 1902 г. старофенноманы распространили брошюру-воззвание «Пробудись, Финляндия!» — в которой указывалось, что пропаганда велась в крае «некоей гельсингфорсской комиссией», при помощи произведений печати и странствующих агитаторов. «Пропаганда зашла далеко за пределы, допустимые с точки зрения охраны общественного порядка. Это правильно организованное возбуждение умов». Это движение старо-фенноманы признавали более вредным, чем состоявшиеся «незаконные» мероприятия. Раскол в крае вызвал необходимость новой усиленной мобилизации в лагере смуты. 12 ноября (н. ст.) партия шведоманов устроила смотр своим силам. Но так как не все средства борьбы занесены были в протокол, то перечень дополнила в своих откровениях стокгольмская газета («Fria Ord»), сказав, что «необходимо прибегнуть к положительному воздействию силой: око за око, зуб за зуб». Сходка шведоманов, в числе других средств борьбы, постановила избирать на общественные и иные доверенные должности только своих единомышленников. По этому поводу в воззвании «Пробудись, Финляндия» читаем: «Это просто означает, что все общины Финляндии должны присягнуть этим вожакам и стать в оппозицию нынешнему правительству в крае. Эта затее, впрочем, не совсем нова. Вся страна уже давно разделена на административные округи, из которых каждый имеет особого начальника, получающего указания из Гельсингфорса. Общинное самоуправление и политическая свобода всего народа должны быть принесены в жертву партии... Такой организованный террор устраивается будто бы во имя закона и права». Но самим гражданам не дозволяется судить о законе и праве, а также о современных условиях; им может давать толкование только безыменное правление, которое хочет забрать в свои руки действительное управление страною».

В темные дни смуты, из отдельных лиц наиболее гражданского мужества проявили сенатор Ирье-Коскинен, профессор Даниельсон и публицист Мерман.

Первому из них пришлось выступить с особым мнением уже в 1899 г. в сенате, когда прокурор дал неправильное заключение о манифесте 3 февраля. Ирье-Коскинен подал тогда свой голос за распубликование нового закона, находя это более благоразумным и выгодным для своей родины. Газеты края осудили поведение маститого главы фенноманов «в историческом заседании сената», но Ирье-Коскинен этим не смутился. Подав в отставку, он занес свой протест в журнал (см. стр. 250). Сторонники протестов в своем озлоблении усмотрели, что Ирье-Коскинен «изменил» государству, что он, как «парламентский министр», не в меру преклонился пред русской властью и т. п. Его портрет не сходил со страниц сатирического издания, его дом был снаружи опачкан символическими рисунками, старого заслуженного деятеля преследовали самым бесчеловечным образом.

Запугать политического бойца дурными выходками, конечно, нельзя было и он, видя, что его соотечественники выходили на ложный путь, продолжал свои увещания и разоблачения. Когда Ирье-Коскинену исполнилось 70 лет, то он, по поводу поздравлений и пожеланий друзей, напечатал открытое письмо, в котором, между прочим, высказал: «Ни для кого теперь не составляет секрета, что большая многоглаголивая клика, выдаваемая за общественное мнение, требовала, чтобы сенат не смел публиковать манифеста (о русском языке) и вышел в полном составе в отставку. Многие из фенноманской партии явно разделяли это мнение или же своим молчанием одобрили его». Таким путем образовалась громадная волна насмешек и хулы, которая обрызгивала тех сенаторов, которые думали иначе о своем долге по отношению к краю и народу... Этим же путем пытались создать настоящий общественный террор, который, по мнению Коскинена, может оказаться только гибельным для Финляндии. Своим молчанием финская партия содействовала настоящему печальному положению дел в крае. «Я не разделяю воззрений этого большинства. Как и прежде (во дни появления манифеста 3 февраля 1899 г.), я утверждаю, что сенат не имеет никакого законного основания отказать в распубликовании Царского повеления (о введении русского языка в делопроизводство края). Что касается ухода некоторых сенаторов, то я нахожу, что те из них, которые остались на своих местах, оказали большую услугу финскому народу, чем те, которые ушли в отставку».

Приведенное письмо одно из последних произведений Ирье-Коскинена. Он вскоре умер. Политическая вражда была настолько поднята, что она не улеглась даже у его свежей могилы. Большая часть студентов Гельсингфорсского университета отказалась почтить похороны Ирье-Коскинена, из нежелания восхвалять политику его последних лет. В партийном и политическом ослеплении они забыли прежние заслуги бойца за финский язык, за финские начала; забыты его труды по истории Финляндии, по учреждению финских школ и т. п. «Uusi Suometar» сказало по этому поводу: «Горе тому народу, чья молодежь не умеет ценить первых защитников своей национальности!» Были и другие более резкие отзывы о поведении студентов. Профессор Даниельсон, оценивая значение последнего периода деятельности Ирье-Коскинена, сказал, что идея его несомненно получит полное признание нелицеприятного потомства. А идея эта сводилась к тому, что финский народ обязан напрячь все свои силы и согласиться даже на величайшие жертвы, с целью восстановить мирные сношения с своим Государем и таким образом вернуться к нормальным условиям своего существования».

Профессор Даниельсон в разгаре борьбы выступил с брошюрой «В каком направлении?» («I hvilken riktning?» 1902 г.). Он также высказал несколько забытых истин и сделал несколько возражений против необузданного «пассивного сопротивления», к которому агитаторы стремились привлечь сенат, судей и всех чиновников края. «Форма правления 1772 г. — читаем в его брошюре, — признает всех чиновников слугами Государя. Ни в этой «форме» и ни в каком позднейшем из коренных законов нашего края не содержится ни единой статьи, которая давала бы этим слугам право отказывать Государю в своем содействии для приведения в исполнение его повелений». Чиновники или повинуются, или оставляют службу. Таков вывод из основных законов. В парламентских государствах на министров возлагается обязанность исследовать законность постановлений главы исполнительной власти. Коренные же законы Финляндии не дают чиновникам, которых Государь обязывает объявлять свои повеления, права исследования законности сих повелений.

Этими словами финляндского историка осуждено поведение сенаторов, отказавшихся немедленно распубликовать манифест 3 февраля 1899 г. и законоположение 1900 г. о русском языке. Напомним, что сенат Финляндии именуется Императорским. Члены этого административного учреждения, получив повеление Императора, конечно, обязаны были, не входя в оценку повеления, распубликовать его немедленно.

Осудил Даниельсон также и политиканствующие суды своей родины, сказав, что «краснел» за них и «живо чувствовал» справедливость слов другого финляндца, сенатора Грипенберга (Neino), также указывавшего на их падение.

Профессор Даниельсон решился затем напомнить своим соотечественникам, что «интересы России и Финляндии в существе своем гармоничны», и что он «с благодарностью» вспоминает период их совместной политической жизни и признает его «истинным благословением» для родного своего края.

Наконец, он смело высказал свое опасение по поводу того, что возникший «конфликт» затянулся слишком долго и разногласие между властью и народом в Финляндии опаснее, чем где бы то ни было, так как из внутреннего вопроса может возникнуть «международный» и тогда постановления финских законов не будут уже приняты во внимание. В виду этого, он усиленно рекомендовал сохранение «моста» между Монархом и населением и не порывать «уз доверия, доселе связывавших Правителя с народом».

Много невзгод пришлось вынести Даниельсону за свои правдивые и трезвые слова.

За Даниельсоном последовал старец Агатон Мерман. В 1903 г. он издал брошюру «Наблюдения националиста». Его, как и многих других собратьев по перу, мучил вопрос: покориться или сопротивляться? В этом вопросе крылась вся злоба дня. Сенат не одобрил программы пассивного сопротивления: огромное большинство населения также признало ее односторонней партийной политикой. Не успокаивались только шведские круги и вышедшее из их среды чиновничество.

Хладнокровно оценивая русские требования, предъявленные Финляндии, А. Мерман заявил, что «высшие финские чины без исключения того мнения, что никакого пагубного для нашей национальности решения не было и нет» у русской власти. «С достоверностью известно, что высшая русская власть принципиально не сочувствует крутым мерам».

После этого «националист» очень наглядно доказывает, что «сопротивление в том виде, в каком оно применялось, совершенно негодно и вредно для народа». В подтверждение своей мысли, он показывает, к каким последствиям привело сопротивление. Чрезвычайному сейму 1899 г. было предложено высказаться о русском проекте устава о воинской повинности. Требовалось, чтобы финляндцы приняли пропорциональное с русскими участие в содержании военной силы и отменили вредные в военной сфере различие между финнами и русскими. Орган шведоманских чиновников «Nya Pressen» от имени всего народа восстал против изменений... «Менее сильный и раздражительный тон был бы более уместен... Но она не в состоянии была уразуметь, что надменный, для противника оскорбительный, тон не всегда выгоден для решения важных дел». В увлечении тогда превозносили патриотическое мужество «Nya Pressen». За газетой пошли особенно дворяне и горожане сейма. Но, как теперь оказалось, громкая полемика «Nya Pressen» повредила делу. Реформа кончилась упразднением «финской армии», а между тем раньше ни в русских комиссиях, ни на сейме даже и речи не заводили об упразднении. «Причину такого оборота следует искать в самой Финляндии», справедливо замечает «националист». Датские и особенно шведские газеты в «пристрастных статьях» трубили на весь мир «о положении дел в нашем крае; в них хвастливо намекали на то, что Финляндия может выставить свыше 100,000 обученного войска, что недостатка в деньгах нет, оружие может быть добыто и т. д.». К этому присоединились выражения неудовольствия в крае, манифестации и пр. И в результате финские стрелковые батальоны исчезли с лица земли. Офицеры драгунского полка вздумали вмешаться в политику своим протестом и полк был расформирован с военной быстротой. Таковы первые результаты неразумного сопротивления.

В «Наблюдениях националиста» следуют затем указания на «бахвальные» статьи шведской газеты «Aftonbladet», припоминаются апрельские уличные беспорядки, клевета и оскорбление собственных сограждан, протесты гофгерихтов и служащих. «Националист» признает, что положение финляндских должностных лиц было такое, что «подобного не сыскать во многих из самых свободных стран Европы». «Не подлежит сомнению, — продолжает он, — что новые постановления об увольнении должностных лиц, без суда, явились в виде прямого ответа на отказ гофгерихтов и кажется, несомненно, также то, что эти постановления, вследствие всеобщего и нескрываемого присоединения чиновников к оппозиции, получили гораздо более строгую форму и более широкую цель, чем сначала было предположено».

«Националист» Мерман проявил настолько гражданского мужества, что дерзнул признать требования нашего правительства по русскому языку, при занятии чиновниками высших мест, «вполне умеренными». Газета «Uusi Suometar» поддержала его, заявив, что едва ли финская «национальность потеряет что-либо от того, что некоторое большее число чиновников, чем теперь, будут знать русский язык».

Продолжая клеймить спокойной и трезвой критикой деятельность шведоманов, А. Мерман говорит: «необходимо помнить, что мы (финны) не можем жить иначе, как в согласии с могучим Российским государством. Более слабые, мы зависим от русских в большей мере, чем они от нас». А потому составитель брошюры «Наблюдения националиста» делает следующее прекрасное заявление: «Прежде всего, было бы желательно, чтобы в частной жизни обоюдное понимание и дружеские отношения получили большее влияние, чем до сих пор. Все оживляющая торговля представляет наилучшие для того случаи. Много недоразумений без сомнения можно было избежать, если бы обе нации не оставались друг для друга совершенно чужими».

Теплые и справедливые слова Мермана нашли отклик в доброжелательном и мирном сердце русских людей. Россия всегда готова заключить в свои родственные объятия сестру-Финляндию, да нагроможденные столетием недоразумения тому служили помехой.

В 1903 г. А. Мерман составил особое «Слово народу», в котором выразил сожаление, что чрезвычайный сейм не одобрил во всех существенных пунктах предложений правительства по уставу о воинской повинности. Мерман высказал тогда же похвалу явившимся к призыву новобранцам.

Стан революционеров пытался заглушить этот голос. Не уступать нужно было, кричали они («Fria Ord» 11 июля 1903 г.), а «понудить» правительство отменить свои незаконные распоряжения.

Тем не менее, ряды спокойных и здравомыслящих продолжали пополняться. За единичными личностями последовали целые кружки единомышленников. Начались сходки старо-фенноманов, доклады и резолюции которых имеют, конечно, существенный интерес. В конце 1902 г. (26 дек. 1902 — 8 янв. 1903 г.) съехались фенноманы в Выборге. Они решили противодействовать бойкоту, переходившему, вследствие шведоманских подстрекательств, всякие пределы. Бойкот стал отравлять жизнь всем порядочным и независимым людям. Сход постановил, кроме того, содействовать исполнению призыва и выразить доверие правительству и его реформам.

Один из ораторов этого съезда представил весьма интересную историческую справку о явных и закулисных событиях последних лет. Оратор указал, между прочим, что в 1891 г., когда возбужден быль вопрос о почтовом объединении, шведская партия требовала, чтобы члены сейма ополчились против правительства; финская партия напротив рекомендовала осторожность и осмотрительность. Согласия во взглядах партий не было достигнуто. Тогда вождь старо-фенноманов предложил своим единомышленникам действовать в этом вопросе до конца согласно своим убеждениям, независимо от того, последует ли за ними другая партия или нет. Благоразумие финнов восторжествовало. А теперь десятилетний опыт показал уже, «что подчинение нашей почты русским должностным лицам совершенно не было так опасно, как это предполагали вначале» и как о том кричали органы шведоманов.

В 1899 г. повелено было созвать экстренный или чрезвычайный сейм. На его заключение передан был один только закон о воинской повинности. Земские чины, — продолжает тот же оратор выборгского съезда, — дали крайне дерзкий отзыв и выступили вместе с тем с разными непрошенными поучениями. Умеренных финнов шведская партия клеймила «изменниками» отечества. По этому поводу оратор сходки очень кстати напоминает забытое мнение сейма 1877 года. Оказывается, что сами земские чины тогда говорили и писали, что по прошествии некоторого времени устав о воинской повинности Финляндии будет подлежать пересмотру и в таком случае следует иметь в виду, что во всех соединенных государствах объединение воинского устава составляет необходимость. Земские чины 1899 г. умышленно игнорировали это обстоятельство, да кроме того не хотели понять, что настойчивое сопротивление всегда раздражает».

Но как же могло случиться, что более благоразумные и спокойные финны также подписали грубый и заносчивый ответ сейма? По этому поводу оратор выборгской сходки рассказал следующее. В период сеймовой сессии, партии имели свои отдельные заседания. На собрании фенноманов склонялись к тому, чтобы уступить русским требованиям и тем выговорить себе право не назначать финских юношей в русские войска. Но в то же время обеими партиями края были приняты окончательно два решения: сохранить в тайне совещания сейма и членам сейма держаться «как один человек». Благодаря тому, что от земских чинов требовалось единодушие, финской партии пришлось шаг за шагом отступать от своего первоначального благоразумного взгляда. «Когда теперь просматриваешь стенографические записки финской партии, — продолжает оратор, — то во многих отношениях замечаешь, что новое воинское постановление было бы достигнуто нами в желательном виде, если бы не существовало это несчастное стремление к достижению единодушие».

Сейм надеялся «стойкостью взгляда» заслужить благодарность народа; но до сих пор результатами его действий, по мнению цитируемого нами финна, явилась: февральский манифест, официальное указание на «неосторожные» заявления сейма 1877 г. и упразднение финских войск. Этот последний «сильный ответ со стороны России» был полной неожиданностью для финляндцев. Помимо этого, шведская партия довела до того, что «ни один из членов Государственного Совета не мог целиком защищать предложения сейма».

Все эти признания в устах финляндца, конечно, знаменательны.

14 Января (п. ст.) 1903 г. состоялось собрание приверженцев партии старо-фенноманов в Або (150 чел.), 6 (19) марта — в гор. С. Михеле, 7 апреля 1903 г. в Куопио. Ими руководило желание вернуть народ к более мирному и сносному положению, путем противодействия пассивному сопротивлению. Злословие и посрамление агитаторами правительственных лиц они считали гибельным и неблагородным. В призывном деле считали необходимым придержаться требований правительства...

20 апреля 1903 г. состоялась народная сходка в Йоэнсуу. Члены ее (136) выразили пожелания, чтобы: 1) цензурные строгости были смягчены; 2) призывные исполнили свой долг; 3) соотечественники не позволяли мнимому общественному мнению удерживать их от соискания государственных должностей и 4) наконец было высказано одобрение умеренной партии; в пассивном противодействии видели необузданность и безрассудность).

В конце апреля 1904 г. состоялась новая сходка старофенноманов. На этот раз единомышленники, болевшие душой за взбаламученную родину, съехались в Улеоборге.

Результатом съезда явилось воззвание, в котором говорилось: «Отказываясь повиноваться приказаниям правительства, население Финляндии преступило границы, предопределенные для него правительственным законом и божественным мировым строем... Никакие переговоры о мире невозможны, если мы, со своей стороны, ни в чем не сделаем уступок. Раз мы стремимся к восстановлению порядка, зиждущегося на основных законах, созыв сейма для нас безусловно необходим. Но нынешнее упорное сопротивление не ведет к достижению этой цели».

Необходимо, по мнению старо-фенноманов, чтобы граждане предостерегали друг друга от необдуманных в политическом отношении поступков, не противились производству призывов, ибо отказ от признания нового устава о воинской повинности ни в каком случае не поведет к его отмене. «Одним из условий здоровой национальной жизни и преуспеяния народа есть исполнение 4 заповеди, предписывающей уважать правительство и повиноваться ему»... Наконец, «нельзя ждать уважения со стороны противников, или даже сторонников, если, хотя бы исключительно для хорошей цели, прибегать ко лжи и клевете».

Следовательно, как только народ остался без террористов-руководителей, дело пошло лучше. Трезвый взгляд финского народа нашел правильный выход из того положения, в которое было поставлено население. С этими трезвыми голосами, исходившими из среды финнов, должны были считаться лица крайне-оппозиционного настроения.

Более других мутили общество, конечно, «пассивисты». Чтобы их голоса не были заглушены, они завели подпольные органы печати: «Новости Дня», «Свободное Слово» и др., ставшие вне воздействий цензуры. Агитаторы требовали, чтобы всякий патриот подписался на их нелегальные издания. Из речей ораторов названных сходок и из статей фенноманской печати «пассивисты» узнали мнение о себе собственных сограждан.

Особенно серьезного врага газета «Fria Ord» встретила в лице редакции «Uusi Suometar». «Считают едва ли не преступлением, — говорила она, — публично упоминать о том, что в Стокгольме еженедельно издается и распространяется по всей Финляндии орган «пассивного сопротивления», будто бы задающийся целью поддержать «нравственную силу финского народа». Упоминание — приравнивалось доносу. Дело не в строгости нынешней цензурной системы. «Fria Ord» желательно быть подпольным изданием, дабы с большей беззастенчивостью наносить Личные оскорбления всем не разделявшим воззрений редакторов этого листка. Далее газета фенноманов удостоверила, что «Fria Ord» клеймила сенаторов изменниками, что «Народный катехизис», — это наиболее печальное свидетельство разгара партийных страстей, — было отпечатано в подлиннике в стокгольмском нелегальном издании шведоманов.

С одной стороны жалобы газеты «Fria Ord» на «ослабление национального духа» и на трусость населения, а с другой открытое осуждение подпольного издания главным органом старо-фенноманов являются, конечно, новым показателем значительного успеха умеренного или примирительного направления.

Это разоблачение по адресу печати агитаторов составляет также серьезную заслугу финской партии.

«Общество, которое намерено жить и развиваться, не должно верить таким летучим листкам и брошюрам, внушала «Uusi Suometar».

Главный орган фенноманов был поддержан в его походе против нелегальных редакций некоторыми финскими собратьями по перу, которые указывали, что летучие листки «напрасно запутывают внутреннее положение в крае... Бросают со всех сторон в лицо оскорбления, подчас наносимые анонимно». Когда речь зашла о доносах и раздорах между партиями, финская газета написала: «Теперь распространители «летучих листков, различных теорий и воздушных замков» увидели и обратную сторону медали... они обречены были испробовать на себе тот кнут, который они хотели направить на чужую спину». По заявлению пастора Бергрота, финские подпольные издания долго мешали полному умиротворению края и потому он высказал пожелание, чтобы издания их скорее прекратились «в интересах публики».

Подобно тому, как осуждена была нелегальная литература, подверглись порицанию системы бойкота и пассивного сопротивления. Применение бойкотирования оказалось теперь, по трезвым воззрениям финнов, нелепым, недобросовестным и признаком нравственного падения. Разве это не равносильно тому, говорили они, что кто-нибудь, держа в руке кошелек с золотом, сказал бы: если поступишь согласно моему приказанию, получишь эти деньги, если же будешь действовать сообразно со своими убеждениями, то не только ничего не получишь, но вдобавок будешь еще разорен».

Некто Михаил Гейкура печатно признавался, что он сперва явился сторонником пассивного сопротивления. Однако события убедили его, что он сделал ложный шаг и потому всенародно покаялся, призывая новобранцев исполнить свои обязанности; «теперь я вполне признаю, что продолжительное упорное сопротивление может происходить только во вред народу. Финский народ, укроти, наконец, свои страсти, удержи свой фанатизм! Да уяснит себе, наконец, народ своим здравым рассудком, куда может завлечь его упорное неповиновение».

Итак, не может быть сомнения в том, что произошел поворот во мнениях многих финляндцев. После предоставления генерал-губернатору чрезвычайных полномочий, местное население убедилось, что и на агитаторов имеется управа. В первые годы магистраты, губернаторы из финляндцев, гофгерихты, суды проявили неслыханное своеволие и обуздать их начальник края оказался бессильным. Конечно, на население такое положение влияло самым деморализирующим образом. Н. И. Бобриков понял общее настроение. Оно отразилось в его письме (от 9 января 1903 г.). «Оставлять без преследования агитаторов, целые магистраты и гофгерихты», — писал он, — нельзя было потому, что это «ободряло негодяев и понижало доверие к силе русской власти, ей преданных пли еще колеблющихся».

Бесцеремонность и разнузданность агитаторов до такой степени возмущала некоторых благонамеренных финляндцев, что они стали являться к Николаю Ивановичу и просить его «о принятии более суровых мер, до высылки и лишения пенсий включительно». Николай Иванович взялся передать их точку зрения В. К. Плеве, так как финляндцы «сами опасались с этой целью лично явиться» к нему (9 января 1903 г.).

Плоды совместного влияния чрезвычайных мер и сторонников порядка из фенноманской среды сказались весьма наглядно.

«Настроение в Гельсингфорсе и вообще в Финляндии, — сообщал генерал-губернатору (3 (16) августа 1903 г.) прокурор сената Э. Йонсон — по-моему такое, что призыв в будущем году по всей вероятности пойдет нормальным ходом. Могут и быть случаи агитации, но без результата. Здравый ум финского народа одержит верх над агитаторами». Предположение его вполне оправдалось. Призыв, действительно, прошел вполне успешно. «Кроме того, как только народ освободился от гнета агитаторов, — писал Н. И. Бобриков, — он стал в одних местах выдавать подстрекателей, в других — общины потребовали, чтобы штрафы взыскивались исключительно с виновных властей», а не раскладывались без разбора на всех членов общины. Кроме того, население в громадном числе, принося раскаяние, стало просить о помиловании, за неисполнение им закона о воинской повинности и Н. И. Бобриков освободил от ответственности более 2¹/₃ тыс. человек, зачислив их в ополчение.

В одном прошении, поданном генерал-губернатору, причины неявки к призыву пояснялись так: «местные господа и студенты подстрекали призывных не являться к призыву»... Председатель общины запрещал вообще молодежи являться к призыву, говоря, что подобная неявка наказанию не подлежит, но принесет пользу не только им самим, но и всей Финляндии.

Из интеллигентной среды также некоторые покаялись. Регистратор губернского управления, нотариус гофгерихта, пастор Велин и некоторые студенты принесли повинную. Один студент, подав прошение о сложении с него вины, писал: «Я не только безусловно поступил неправильно, но и чрезвычайно легкомысленно, не явившись на призыв, подав тем дурной пример для менее образованных товарищей по призыву, так что в виду нашего непослушания благорасположение Его Императорского Величества, нашего великодушного Царя, сильно поколебалось и мирное развитие края приостановилось» (июль 1903 г.).

О помиловании стали ходатайствовать, наконец, целые общины. Из Тюсьбю (20 сентября н. ст. 1903 г.) поступила просьба от общины за подписью 174 лиц о сложении с них штрафа, при этом они высказались, что мы «не разделяем распространяемых зловредных модных мыслей относительно незаконности издания Его Императорским Величеством закона о воинской повинности». Итиская община большинством 374 голосов решила донести Государю о своем заблуждении. Прошение от Гельсингфорсской общины было покрыто 243 подписей. В нем говорилось, что председатель общинного собрания «даже не желал выслушать мнение общины, зная, что своими противозаконными решениями не мог бы затемнить здравый смысл народа и тем наложить на него революционное клеймо в глазах всего цивилизованного мира и Всемилостивейшего Монарха». Далее делалось уверение, что если бы публикации производились правильно и внушалась гражданам суть дела, то население «наверно исполнило бы свою верноподданническую обязанность». Виновные просили прощение и не желали «принять на себя проступки революционного сословия». Общины удостоверили, что в кирках не делалось публикации о созыве общинных собраний и протоколы собраний составлялись несколькими «господами» без ведома общин.

Вошедшие в норму призывы опечалили тех, которые надеялись, что финский народ еще раз сумеет пойти по верному пути. Надежды рассыпались прахом, и они с горечью должны были сознать, что финскому народу многого недостает для поддержания пассивного сопротивления. Так писал шведоман в журнале «Северное Обозрение» (Nordisk Revy). Автор статьи погружается затем в раздумье перед вопросами о причинах такого падения народа, не зная, является ли оно следствием понижения нравственности (moralisk degeneration), или симптомом болезни, которую возможно еще излечить. Причину не легко было уразуметь, в виду блестящего (отрицательного) прошлогоднего хода призыва и потому еще, что результат призыва 1902 г. был достигнут почти одним простым воззванием к народу и молодежи, без особенно большой пущенной в ход агитации (utan någon i stor skala igångsatt agitation). Автор кончает озлобленным выпадом против старо-фенноманов и духовенства, которых считает главными виновниками контрагитации.

Огромное число фактов, однородных с приведенными, не прошли незамеченными. Смена настроения была настолько велика, что ее отметила «Stockholms Dagblad», в которой читаем: «Необходимо признать, что теперь начинает до некоторой степени преобладать мнение, что Благо родины нельзя видеть в пассивном сопротивлении, доведенном до крайности»... В конце мая (1904 г.) та же газета заявила: «ход призыва свидетельствует, что большинство населения не примкнуло к пассивному сопротивлению»... В этом «надлежит признать блистательную победу правительства». Некоторые из отказавшихся в прошлом году явиться к призыву заявили теперь желание отбыть ее. Успех призыва газеты Швеции приписали национальному характеру финского народа. Финн крайне неохотно выступает против предписаний правительства».

Таким образом, в Финляндии был ясно обозначившийся период, когда не оппозиционная партия определяла ход внутренней жизни в Великом Княжестве. Корреспондент «Svenska Dagbladet», со слов одного финляндского сенатора, описал общее настроение в следующем виде: «Если бы положение дел не запутывалось шведоманской и младо-финской партиями, — говорил сенатор, — в стране водворился бы мир и исключительные законы были бы мало-помалу отменены». Сенатор не ожидал ни отмены манифеста 3 февраля 1899 г., ни отмены устава о воинской повинности. «Несмотря на это, финский народ все же может жить собственной жизнью и развивать свою культуру на самобытной национальной основе». Наоборот, если бы сенат ушел в отставку, как того желали шведоманы, дни его были бы сочтены «и будущность Финляндии омрачена».

Одна из финских газет, подводя общие итоги движению, усмотрела, что успехи агитаторов, по сопоставлению их с затраченными трудами и усилиями, довольно ничтожны. В некоторых местах им слепо повиновались, преимущественно в приморских городах, больших фабричных центрах и беспокойном прибрежье Эстерботнии, которая давно уже стремилась в Америку. Там же, где население жило земледелием и привыкло рассчитывать только на самого себя, призывы агитаторов прозвучали напрасно. Следовательно, то единодушие населения, о котором возвещали члены «тайного патриотического союза» в своих и чужих газетах, являлось очевидно измышленным, с целью большего воздействия на русские власти.

В тех местах, где население оставалось не захваченным агитационной горячкой, оно высказало верное понимание своих интересов и вовсе не чуждалось русских государственных требований. Жители общины Суоярви Куопиоской губ. (смежной с русскими губерниями) на общинном собрании постановили, например, ходатайствовать перед местным губернатором о том, чтобы в училищах, содержащихся на счет общины, преподавался впредь русский язык, и чтобы все преподавание велось наполовину на русском языке. В других частях Великого Княжества финны в разгаре пропаганды стали просить о принятии их детей в русскую школу, исходя из того положения, что их сыновьям придется служить в русских войсках. Такие случаи повторились в школах Сердоболя, Тавастгуса, Або, Гельсингфорса, Териоки и С.- Михеле.

При назначении г-на Ланга и. д. Абоского губернатора, группа граждан приветствовала его и выразили признательность правительству и усердное упование, что оно утвердит Ланга главой губернии. Генерал-губернатор отметил: «утешительно» и впоследствии представил г. Ланга к утверждению и тем показал, что желание населения охотно исполняется русской властью, когда к тому представляется возможность.

В 1903 г. Н. И. Бобриков дал официальное разрешение устроить всенародное чествование Рунеберга. Это обстоятельство также служит известным показателем общественного настроения края. Разрешая чествование, генерал-губернатор тем самым засвидетельствовал с одной стороны, что объединительные мероприятия не посягают на национальность финского народа), а с другой — что русская власть надеялась тогда уже на то, что празднество не будет носить характера политической противоправительственной манифестации, каковым оно усилению окрашивалось в предыдущие годы.

Отношение массы населения к русской власти, не смотря на агитацию, на искусственно поднятую эмиграцию и социальное движение, надо признать вообще удовлетворительным. Народ стоял далеко от политики, спокойно занимаясь своим делом и, если бы его не смущали руководители пассивного сопротивления и революционеры, он без протеста принял бы нововведения последних лет и без особых осложнений исполнил обязанности по призывам.

«Мое заключение состоит в том — писал Н. И. Бобриков, — что твердая политика Государя должна увенчаться успехом; народ не пойдет за агитаторами, которые, по необходимости, должны будут смириться... Протеста сейма, к слову сказать, я решительно не стесняюсь, близко видя действительное настроение народа». «На этих днях я принимал войсковых начальников, подчиненные части которых квартируют в Улеоборге, Николайштадте, Куопио, С.- Михеле, Выборге и Фридрихсгаме. Все единогласно свидетельствуют о ласковом отношении к войскам простого народа и низших слоев городского населения. Не так отзываются о местной интеллигенции, проявляющей скорее надменное к воинским чинам пренебрежение». «Народ безусловно предан Его Величеству в своей массе, чему получаю с каждым днем все более и более веские подтверждения». Прислуга одного из высланных прямо заявила, что его «давно следовало арестовать и прогнать из края». Таковы отзывы, встречающиеся в письмах генерал-губернатора.

Рабочие г. Гельсингфорса нуждались в куске хлеба. Городские власти не подали им помощи. Депутация рабочих не была принята городскими уполномоченными, которые собрались на заседания лишь через три недели. Одна газета сделала упрек по адресу уполномоченных и разных союзов, которые находили средства на содержание «агитационных курсов» и платили специальным агитаторам по 75 мар. в месяц, а своих нуждающихся не поддерживали. Узнав о положении рабочих, Н. И. Бобриков приказал немедленно организовать выдачу даровых обедов. Все было устроено живо и прекрасно. Нуждающимся помогли. В страстную субботу (1903 г.) Николай Иванович объехал все три столовые, устроенные в русских казармах. «От умиления народ просто плакал, трогая нас русских, до глубины души», сообщал он затем своему знакомому (8 апреля 1903 г.).

Вот живые примеры, указывающие, что Николай Иванович стремился завоевать народ сердцем... преследуя все ту же заветную цель — «сплочение русского царства». Народная масса чутка. Сердце подсказало, что Н. И. Бобриков ей не враг, а благодетель и покровитель. Не забудем, что только при нем финский язык увидел себя вполне равноправным со шведским в официальной жизни края. Воспитательных и просветительных нужд финнов Н. И. Бобриков не игнорировал. Все, что шло на пользу края и не противоречило общегосударственным интересам, находило в нем радушную поддержку.

Враги русского дела скоро оценили правильность и сердечность его действий, почему поспешили очернить каждый его шаг в глазах простодушного населения. Николай Иванович велел накормить рабочих. Это хорошее и христианское дело «Новости Недели» назвали «печальной комедией»... и заявили: «Неужели дошло так далеко, что Финляндия должна просить хлеба у своих горчайших неприятелей»... Н. И. Бобриков посетил канцелярию генерал-губернатора и, конечно, вполне искренно выразил желание, чтобы русские чины ее изучали финский язык. «Это попытка подкупить старо-фенноманов»; «это новая ловушка»... кричали в печати. После смерти Н. И. Бобрикова стокгольмская газета, вспоминая старую историю рабочих, не постеснялась украсить ее новыми гнусными измышлениями.

Она утверждала, что «вследствие суровой зимы, в начале 1904 г. царила нужда в работе. Сенат организовал общественные работы с платой 2:50 мар. в день. Но в то же время Бобриков накрыл в казармах столы и свободный к ним доступ имели все, причем гостям предлагалась водка. Конечно, к Бобрикову шли и кричали «ура», не только безработные, но оставили свои заведения и те, кто имел занятие. А Царю доносили, что финский народ чувствовал себя особенно счастливо под русским владычеством и всему свету возвещал служебный телеграф, что финны оставили всякое сопротивление». «У нас тихо, — писал Н. И. Бобриков, — и только иностранная печать выдумывает разный вздор и клевещет на бедный финский народ» (16 ноября 1903 г.).

В июне 1900 г. городское население Сердоболя вышло на встречу генерал-губернатора с криками «элякээн». «...И особенно знаменательно — свидетельствует начальник края — это устроенная мне овация при отъезде из Вильманстранда, с участием не только войск, но и едва ли не всего местного населения»... «Великим мне утешением служит народная масса, оказывающая мне сочувствие при удобном случае, — писал Николай Иванович. — По делам службы я только что посетил С.-Михель, Выборг и Фридрихсгам; не только в городах, но и станциях собирался народ, приветствуя меня криками «элекээн» и маханием платков»... (9 мая 1903 г.). Вот еще несколько слов, записанных Н. И. Бобриковым в его дневнике: «Народная масса вообще стоит за русскую власть и тем причиняет местным вожакам большое горе... Народ не смеет проявить наружу своих чувств, находясь в кабале у местных землевладельцев и хозяев фабрик и заводов, действующих под влиянием агитаторов».

Полное подтверждение мыслей начальника края находим в заявлениях некоторых местных русских губернаторов. Один из них (17 — 30 сентября 1903 г.) писал: «Из частых моих общений с населением я вынес глубокое убеждение, что финское население никогда не сочувствовало организованной революционной партией политике противодействия, и если следовало указанной агитацией программе, то лишь уступая принуждениям и насилиям сепаратистов, которые, имея на своей стороне администрацию, суды и школы, могли разными обманными способами и даже силой увлекать мирный народ на путь сопротивления правительству». «Напрасно. агитация в подкупленной ею заграничной прессе и в подпольно распространенных в крае брошюрах и газетах старается убедить, что финский народ сознательно и единодушно следует политике «пассивного сопротивления»... Другой из русских губернаторов сообщил в 1902 г., что «масса финляндского населения, издавна гордившаяся своею лояльностью, остается таковой же и теперь, а если и поддается влиянию агитации, то потому лишь, что веками приучена повиноваться» местной интеллигенции. Третий русский губернатор доносил: «Первые подготовительные шаги к призыву показывают уже, что сопротивление закону о воинской повинности очень ослабело. Насколько измелилось настроение, в особенности в шведских общинах, меня поражало. Везде уверили меня, что все новобранцы, находящиеся в пределах края, явятся к призыву и что шведская агитация против призыва потеряла всякую силу. Недавно один из моих ленсманов встретился с одним шведом крестьянином, бывшим сеймовым депутатом, и он передавал ленсману, что настроение крестьян даже в шведских приходах против агитаторов настолько враждебно, что если бы кто-нибудь из них явился в деревню, то его там избили бы. Вообще сопротивление закону о воинской повинности среди простого народа, т. е. среди крестьянства, можно считать окончательно сломленным. Среди шведской партии пассивного сопротивления господствует уныние и сознание, что дело их почти проиграно. Это очень ясно выражается в тоне подпольных газет, которые сетуют на апатию общества и вместе с тем по обыкновению усиленно лгут и ругаются. Тем не менее, оппозиция шведской партии еще очень сильна, и она особенно чувствуется в городе N., где зажиточное купечество и, частью, судебное ведомство далеки еще от того, чтобы отказаться от сопротивления».

Один из финнов, писавший в «Финляндской Газете», сообщал: «Я лично вполне уверен и на основании многих известных фактов осмеливаюсь утверждать, что миролюбивый и покорный финский простой парод, за самыми ничтожнейшими исключениями, отнюдь не проявляет и не имеет никаких поводов проявлять недовольство теми новыми реформами и узаконениями, которые вводятся в последнее время... Он не протестовал и не протестует против введения, и если в последнее время, к сожалению, были по местам некоторые беспорядки и случаи неповиновения законной власти, — объявляемые газетами и сотрудниками агитации, якобы, народным недовольством новыми реформами и протестом против введения их, — то эти печальные явления на самом деле исходили вовсе не от народа и отнюдь не по его почину, а по наущению темных людей, возмутителей из привилегированных сословий».

Такое отношение финского народа к русской власти не согласовалось с желаниями многих. На сейме, созванном после смерти Н. И. Бобрикова, раздались резкие протесты против всех его объединительных мероприятий. Финляндская печать и некоторые русские издания желали видеть в речах сеймовых ораторов — истинный голос финского парода. Напрасный труд! Сейм до сих пор никогда не был отражением воли населения Финляндии и не может им быть по своему составу... Кроме того, специально о сейме 1904 г. имеется свидетельство одного из его членов, профессора Пальмена. Во время заседания духовного сословия он заявил, что на сейме орудовала таинственная группа. Решения вырабатывались вне сеймовых комиссий и предлагались сословиям, как безусловное приказание к исполнению. «Неведомый кружок, не имеющий полномочие от земских чинов и частью стоящий вне сейма, подготовлял дела и отдавал приказы, — сказал оратор. — Вот, следовательно, к чему сводится система нынешнего финляндского представительства, и вот что хотят выдать за голос финского парода». Чтобы произнести то, что сказал барон Пальмен надо быть вполне уверенным в правоте своих слов.

Для уяснения истинного отношения финского народа к России уместно напомнить еще интересные разговоры, записанные русским публицистом, всегда симпатизировавшим финляндцам и их порядкам, но стоявшим далеко от всяких течений местной политики. Объезжая Финляндию, ему случилось попасть в маленький городок в центре края и там пастор-швед держал ему такую, примерно, речь: «Моя обязанность заключается не в одном только выполнении духовных треб. Нет, на мне лежит также долг воспитывать свою паству в духе ее национального самосознания. Что такое финн, простой, грубый финн? Это — мужик без собственной мысли и без убеждений. Ему все равно, кто облагородит его цивилизацией: шведы или русские. Его идеал — быть сытым и иметь про черный день несколько марок. Ко всему остальному он относится совершенно равнодушно... Он по невежеству и прирожденной флегме не хочет понять, кто его настоящий друг и кто о нем печется. Нужно много мужества и сил для того, чтобы держать это мужичье в руках и направлять его на должный путь. Дайте ему волю, лишите его проповеди пастора и он тотчас же перейдет, не задумываясь, на сторону России и за кусок материального русского хлеба продаст всех тех, кто сотни лет кормил и кормит его пищей духовной. Это еще Благо, что финн лишен возможности пить так, как пьют у русских. О, допусти только его разгорячить свой мозг таким возбудителем, как алкоголь, он открыто и упрямо начнет твердить, что в Петербургской губернии он чувствует себя вольнее и свободнее, чем у себя на родине... Вот почему я каждую свою проповедь начинаю святыми и мудрыми словами: «Не упивайтеся вином»... и кончаю изречением: «Блажен, кто не пьет вовсе: он верный и истинный сын своей родины!»...

Слова пастора в значительной мере освещают вопрос духовного сближения. Мысли пастора повторил русскому исследователю интеллигент Финляндии, сказав: «...Если же, не дай Бог, мужик-финн разбередит свою нервную систему, то он рассорит и те немногие идеалы, которые наследовал от дедов и отцов, обезличится, забудет уроки истории и пожалуй начнет заимствоваться вашими русскими идеалами. Он не сообразит того, что русский крестьянин — наполовину варвар и станет тянуться к вам... Впрочем, они теперь уже тянется... Нет, нашему народу пить нельзя»...

Вопрос о воззрениях финского народа на русских такой важности, что охотно пополняем его эпизодом, описанным на столбцах местной газеты младо-финского направления («Karjala» J6 77, 1905 г., 2 апр.). «Разговаривают между собою, собравшиеся по случаю уплаты податей, яскисские крестьяне (Яскис— приход, прилегающий к Иматре). Разговор идет в таком роде. «Что-то поделывают теперь на сейме? Так много там шумят из-за этих «законных порядков»... Лучше было бы, если бы порядки оставались те же, что и до настоящего времени, потому что если вернуть прежние законные порядки, то «эти господа-шведы опять покажут свою спесь». А теперь то как было хорошо с нынешними господами!.. Лучше бы было, если бы эти времена держались; тогда бы арестовали этого сына доктора; ведь он «чертов-мошенник» опять решился явиться сюда, чтобы возбуждать народ... И тот Виртанекки! По-моему, и он прежде был таким шведом, а теперь он стал лучше. Он был бы один из лучших учителей, если бы знал русский язык и мог бы учить русскому языку в школе... И наши господа уже многие стали хорошими — хотя еще не все. В последнее время они стали в такие хорошие отношения с русскими господами, которые, по-моему — в десять раз лучше наших прежних господ. Не наделали бы им лишь хлопот эти «законные порядки»...

Финская газета, помещая характерный разговор крестьян, имела, очевидно, целью показать, как мало еще они развиты в политическом отношении, и как настоятельно необходимо принять меры к искоренению подобного непатриотического образа мыслей, способного одобрить мероприятия бобриковского времени. Людям же, стоящим на общегосударственной точке зрения и видящим Благо в политическом объединении Великого Княжества с Россией, дается новый случай заглянуть вглубь финского народного мировоззрения.

В январе 1904 г. неожиданно вспыхнула японская война. Сенат в телеграмме Государю Императору выразил верноподданнические чувства края: «Сливаясь во едино с истинно русскими людьми в чувстве, Императорский финляндский сенат и все население Великого Княжества осмеливаются повергнуть к стопам Вашего Величества, пред долготерпением и миролюбием Которого должны преклоняться все честные и благомыслящие граждане, непоколебимую преданность и беззаветную любовь к Вам, Всемилостивейший Государь, и к великой России, честь и слава которой всем нам, верноподданным Вашим, близки и дороги. Горячо молим Всевышнего о даровании Вам и державе Вашей победы над вероломным и наглым противником».

Военные невзгоды России вызвали в Финляндии живой отклик братского сочувствия финны делали пожертвования на нужды войны, женщины вступали в ряды сестер милосердия, не мало лиц из местного простонародья просилось в состав добровольческих партий, на театр военных действий отправлен был хорошо оборудованный финляндский лазарет.

Через неделю после первой патриотической манифестации сената, состоялась вторая. Сенат просил повергнуть к стопам Монарха следующее всеподданнейшее представление:

«Вседержавнейший, Всемилостивейший Государь Император и Великий Князь! В настоящую годину испытаний, когда весь русский парод собирается вокруг своего Возлюбленного Монарха, дабы вместе с Ним нести тяготы и облегчать последствия войны, разразившейся вопреки воле Вашего Императорского Величества на Дальнем Востоке, сенат чувствует глубокую и непреодолимую потребность явить также и со стороны Финляндии хотя бы скромное доказательство сочувствия успехам русского оружия и желания смягчить тяжелую участь потерпевших на поле брани, каковыми чувствами искренно проникнуты все слои населения. Поэтому сенат осмеливается всеподданнейше ходатайствовать о Всемилостивейшем Вашего Императорского Величества разрешении сенату отчислить в Высочайшее Вашего Величества распоряжение один миллион из сбережений финляндских статных сумм. Сенат пребывает с глубочайшим верноподданическим благоговением, преданностью и усердием».

В подобных явлениях, несомненно, сказывались признаки залога братского единения финнов с русскими, которого добивается русская политика последних лет. В эти минуты испытаний России не унялись только крайние и непримиримые. Удаленные из края «крамольники, руководимые своим королем)», выразили сперва протест против телеграмм сената, настаивая на том, что они не являются истинным отражением настроения Финляндии, а затем высказали свою надежду, что неудачный для России исход войны в состоянии будет «возвратить Финляндии ее законные права».

«Теперь шведоманы в душе злорадствуют нашим неудачам, значится в письме Н. И. Бобрикова, но зато финны, с сенатом во главе, идут на встречу. Адрес сената есть явление все-таки отрадное и многознаменательное... (3 февр. 1904 г.) «У нас повсюду манифестации и, по примеру сената, финны нам явно сочувствуют. Конечно, я извлеку для Святой Руси пользу из современного единодушие и постараюсь закрепить связь на почве Красного Креста. Было ли бы все это, если бы Мехелин с К° не был удален (8 февр. 1904 г.)

15 мая 1904 г. Н. И. Бобриков сообщил В. К. Плеве: «Не слова, а факты свидетельствуют о наступлении в Финляндии более мирного течения жизни. Призыв много лучше нормального и созыв сейма вне сомнения. Финляндский сенат, кропотливый в работе, идет мне во всем прочем на встречу. Его преданность Государю и России заявляется им уже открыто»...

Большим и трудным являлся еще вопрос об очередном сейме 1904 г. Мнения в крае разделились. В марте 1903 г. при «Uusi Suometar» разослано было «Воззвание», имевшее целью повлиять на население, дабы оно исполнило воинскую повинность. Покорность населения нужна была для получения сейма 1904 г. А сейм желали для того, чтобы «финский народ совместно с Государем и Великим Князем «условились», как возвратиться к нормальному положению. Правительство уведомило, что сейм будет созван, при условии восстановления в крае надлежащего порядка и спокойствия. Генерал-губернатору предписано было окончательно высказаться по этому делу к 10 июня 1904 г.

Ключ к созыву земских чинов передан был, таким образом, в руки самого народа («Uusi Aura»). «Существование сейма, — заявила газета «Wiipuri», — поставлено в зависимость от поведения самого народа, от его миролюбия и от успокоения страстей».

Шведоманы и агитаторы остались недовольны такой постановкой вопроса о сейме. «Мы хорошо знаем, что есть лица, не признающие более никакого значения за нашим сеймом» (читаем в «Uusi Aura»). Шведоманы, — подававшие свои мнения при посредстве «Göteborgs Н. och. S. Tidning», — злобствовали и пытались представить все в черном цвете. «Конечно, еще не сказано, что обещание (русского правительства) будет выполнено».

«Политики осторожности» не постыдятся поставить народное представительство в полную зависимость от «генерал-губернатора». «Генерал-губернатор найдет удобный повод вмешаться в дело; он удалит оппозиционные элементы; он приложит все усилия, чтобы совершенно лишить сейм его нынешнего значения». «От конституции сенат уже фактически отказался»... В виду подобных соображений, корреспондент «Götedorgs Н. och. S. Tidning» склонялся к тому, что лучше было бы устроить некоторый перерыв в народном представительстве Финляндии.

5 и 6 декабря 1903 г. в Гельсингфорсе заседали сторонники старофенноманов. Собрание их приняло резолюцию, что созыв сейма необходим ради правильного хода внутренней жизни края, а также «в целях восстановления согласия между Государем и народом, путем изыскания способов, как обеспечения внутренней самостоятельности края, так и удовлетворения потребности в государственном объединении».

Ничего подобного ранее в Финляндии не говорили.

Трезвые и спокойные голоса населения были приняты во внимание Н. И. Бобриковым. Он видел, что мутит народ кучка непримиримых отщепенцев. Он полагал, что есть надежда наладить дело в крае и водворить порядок путем сейма, почему не только подал свой голос за его созыв (1904 г.), но начал делать нужные приготовления. В его бумагах отыскался даже набросок речи для этого сейма.

Одно лицо, с которым Н. И. Бобриков переписывался по вопросу о сейме, сообщая свое мнение, заявил, что созыв земских чинов Финляндии имеет и свои положительные, и свои отрицательные стороны. Те и другие были подробно перечислены. Против созыва оказалось более доводов. Корреспондент указал, что оппозиция вновь сплотится и оживет на сейме, а агитаторы будут смелее действовать, что финляндцы по их упорству ни на Какие уступки не пойдут, что сеймы, начиная с 1863 г. никогда не были благосклонны к русским правительственным требованиям, а в последнее десятилетие проявили особенно много заносчивости и даже дерзости. Поведение земских чинов 1899 г. было осуждено особым рескриптом (от 8 июня 1899 г.). При таких условиях, созыв сейма 1904 г. может явиться своего рода поощрением прежней деятельности земских чинов и показать, что правительство как бы примирилось с вызывающим тоном сеймовых ораторов. Главари смуты могут опять столковаться и захватить в свои руки инициативу нового сопротивления.

Ряд этих доводов нисколько не поколебал генерал-адъютанта Н. И. Бобрикова и он, вопреки им, склонился к созыву сейма в виду следующих двух соображений. Из всего описанного примирительного движения Н. И. Бобриков делал тот правильный вывод, что «острый период финляндской смуты пережит» и «признаки ослабевающей агитации налицо». Далее этого он не шел.

Всем приведенным обстоятельствам надо дать надлежащую оценку. Как бы ни смотреть на них, на каких бы весах ни взвешивать, они имеют свое серьезное значение. Прежде всего, они показывают, что огромное большинство спокойного населения Финляндии в известной мере мирилось с русскими государственными требованиями, поняв их неизбежность и справедливость. Большинство населения сознало, что бобриковский режим не грозит Финляндии, ни ломкой ее учреждений, ни обрусением народа. Население почувствовало, что Н. И. Бобриков не сходил с почвы закона и не переступал указаний совести. При всех усилиях, агитаторы не в состоянии были дать населению примеров несправедливости бобриковской системы. Будь иначе, народ не успокоился бы, так как он ревнив к своим интересам и чувство справедливости в нем глубоко заложено. Но в том то и дело, что к истинным интересам Финляндии русское правительство прикасалось на основании точной законности и строгой справедливости. Жало клеветы агитаторов поэтому притупилось и масса населения осталась спокойной. Бушевали властолюбивые элементы. И вообще следует прибавить, что «между русскими и финляндцами никогда не было ни племенной, ни религиозной, ни иной розни; все же недоразумения последнего времени исходили от людей, относящихся одинаково злобно, как к русскому, так и финскому народу, и действующих так из личных эгоистических целей».

К политике Бобрикова стали несколько примыкать старо-фенноманы. В их действиях была, конечно, примешана очень значительная доза эгоистических и личных расчетов, но, тем не менее, их заявления и протесты против бойкота и подпольных изданий, а также основной мотив их съездов, конечно, имели своим источником лучшие общечеловеческие чувства: справедливость, желание мира и порядка, любовь к родине, уважение к закону и почитание власти.

Давно уже указывалось, что было бы ошибкой полагать, что фенноманы сочувствовали направлению объединительной политики и готовы были содействовать ее успеху. Нет. Для блага народа фенноманы смирились перед силой и в то же время открыто признали известные требования правительства основательными. В их среде бродит сознание, что процветание и счастье Финляндии возможно только в ее единении с Россией и потому они уменьшили и смягчили противодействие.

Излишне было пояснять Н. И. Бобрикову, что фенноманы наши единомышленники лишь до известных пределов и исключительно по некоторым вопросам. Старофенноманы, или партия примирения, не друзья нам, они лишь «невольные союзники». Старофинская партия желала, чтобы призыв был исполнен «на этот раз», дабы получить возможность созыва сейма. Исполнение воинской повинности не означало собой признания или законности нового устава. Партия эта признавала отдельные параграфы устава о воинской повинности даже «гибельными для финского народа», подразумевая, например, возможность назначения финнов в русские войска. Старофинская партия, вместе с другими, отрицала правомерность закона 3 февраля 1899 г. И. т. д. Фенноманы лавировали до поры до времени, но не примирялись вполне и окончательно с проведением в жизнь русских объединительных реформ. Генерал-губернатор был предупрежден письмом, что старофенноманы, с сенатом во главе, стремились не к введению русского языка, а спекулировали только по замещению должностей своими сторонниками. «Цена финской уступчивости мне, конечно, достаточно известна», — как бы ответил на это Н. И. Бобриков в своем отчете (21 февраля 1904 г.). Он знал и помнил, что фенноманы, когда они укрепятся у власти, окажут русскому правительству такую же оппозицию, как оказывали шведоманы, и потому в борьбе с ними не упускал из виду главнейшего — государственных интересов России и выдвигал их на первый план. Уступка фенноманов, по его мнению, не должна вызывать никаких существенных уступок им с русской стороны, т. е. уступок, могущих отразиться на успехе осуществления русской объединительной программы. «Все партии в конце концов хотят с нас сорвать, — писал Николай Иванович, — чего я не допущу, пока стою на страже в Финляндии русских интересов».

В письме, адресованном одному близкому знакомому в Петербург, генерал-адъютант Бобриков, незадолго до своей трагической смерти, в очень успокоительном тоне говорил о положении Финляндии, подчеркивал свои добрые отношения к сенату и вообще видно было, что он оставался совершенно чужд какой-либо тревоги за вверенный ему край.

В опасности, как оказалось, находилась только его собственная личность. Но самый выстрел, пресекший его жизнь, не свидетельствует ли также в известной мере о том, что революционные элементы теряли под собой почву и отчаивались добиться успеха своих преступных затей, путем увлечения за собой массы населения Финляндии.

XV. Убийство генерал-губернатора Н. И. Бобрикова

Генерал-адъютант Н. И. Бобриков обладал качествами, необходимыми для того, чтобы занять пост финляндского генерал-губернатора. Он отличался широким умом, прекрасной памятью, редким самообладанием и чувством законности. Ему свойственны были снисходительность и терпеливость. Наконец, он проникнуть был серьезностью и ответственностью занимаемой высокой должности. Он выдвинулся, исключительно, благодаря своим редким способностям и редкому трудолюбию. И тем не менее положение его в Финляндии оказалось исключительно тяжелым, а судьба трагической. «Не думайте, — писал он В. К. Плеве, — чтобы мне жить здесь (в Гельсингфорсе) было приятно; верьте, с удовольствием перебрался бы в Петербург не только на время, но и навсегда» (29 октября 1900 г.). «Конечно, у меня больше врагов, чем друзей, и потому я ожидаю всяких мерзостей»... (12 декабря 1901 г.).

Положение свое он признавал «крайне трудным» (9 мая 1903 г.). «Скорблю сердечно, что не удалось мне попасть в Киев, где, конечно, я и моя семья чувствовали бы себя много лучше, чем в Финляндии» (22 сент. 1903 г.). Гельсингфорс превратился, по остроумному выражению одного сановника, «в осиное гнездо».

«Предвижу, — сообщал Николай Иванович в марте 1899 г. — осложнения в личных отношениях к себе местных людей и не удивлюсь появлению и направлению против меня демонстраций; но действуя по закону и по совести неизменно до конца, ни на йоту не изменю раз установленному направлению, твердо, но осторожно отстаивая дорогое нам (русским) правое дело. Заграничные газеты уже переполняются извращенными из Финляндии слухами и описаниями, в которых не последнюю роль играет и направленная против меня клевета. Я стал получать подметные письма с угрозами, но пока хладнокровно их сжигаю... Храню самообладание и за зло стараюсь платить добром... Знаменательный законопроект (3 февраля 1899 г.) снял завесу с финляндских вожаков, готовивших святой Руси в будущем серьезные осложнения. Враг открытый не так страшен, как сокрытый»...

Местная печать также много затрудняла положение генерал-губернатора. «Что делается в статс-секретариате, — записал он в марте 1899 г. в свой дневник, — то здесь (в Финляндии) быстро становится общеизвестным, притом, чем секретнее, тем скорее»… Та же история повторялась и в Гельсингфорсе. «Стоит мне подписать секретную бумагу, как она сенатскими чиновниками передается в газеты, несмотря на то, что раскрытие таким путем секрета воспрещено местными законами... Приходится мне много самому собственноручно писать деловые бумаги, избегая содействия в том местных уроженцев. Конечно, это увеличивает мой труд, но нечего делать — иначе не буду здесь хозяином»...

Н. И. Бобриков, проникнутый серьезностью возложенной на него политической задачи, работал, не щадя себя. Он изучил историю края и знал, что на его долю выпала трудная обязанность прокладки нового пути государственного единения.

«Действуя крайне осмотрительно, безусловно законно, — читаем в его дневнике, — считаю немыслимым отменять раздачи приказания, особенно под влиянием угрозы, без каких-либо правдивых и крайне уважительных причин. Служба в войсках научила меня всей важности строго точного исполнения раз отданного распоряжения, без чего кредит начальника падает, а здесь (в Финляндии) он нужен более, чем, быть может, где-либо».

Зная, что в Финляндии наиболее пышно расцвело желание обособленности, а сознание необходимости единения с Россией совершенно поблекло, легко понять, какая нужна была богатырская сила для выполнения возложенной на генерал-губернатора задачи. У Николая Ивановича эта сила нашлась и он ее не пожалел. «Приходится переживать великую историческую минуту, — записал он 26 марта 1899 г. в своем дневнике, — и я счастлив, стоя здесь на часах, содействовать охранению русских интересов, основанных на несомненном и бесспорном праве». Чтобы отстоять часовым на столь ответственном посту, нужно было иметь много терпения, выдержки и знания. Нужные качества он стал развивать в себе рано. Уже 7 февраля 1900 г. он писал: «Приходится мне запасаться все большим терпением, дабы нашедшая на камень коса сама разломилась. От своей системы ни на волос не отступлю». В другом письме значится: «Переживаю тяжелое, но и интересное время. Ко всем явлениям местной жизни отношусь все хладнокровнее и хладнокровнее... Приходится двигаться медленно и клевать зернышко за зернышком» (24 января 1903 г.).

Все было финляндскими агитаторами организовано так, чтобы затруднить каждый шаг начальника края, парализовать всякое его распоряжение, портить его настроение и, если возможно, взять его под надзор земских чинов. «В числе 180 петиций немало относящихся к области законов о печати. Вот по этому роду петиций председателю сеймовой комиссии законов угодно было войти ко мне с представлением о выдаче ему всех изданных мной и главным управлением циркуляров, а также и справок о наложенных на органы прессы взысканий (ссылка на § 40 сеймового устава 1869 г.). Было бы в интересах государственного управления неудобным предоставлять сейму право как бы контроля за действиями генерал-губернатора и вместе с тем вмешательства в управление страною» (15 марта 1900 г.). «Шесть губернаторов соблюдают благоприятный сепаратистам нейтралитет, — сообщал он B. К. Плеве (11 мая 1902 г.), — и потому ничего не предпринимают»... «Моя голова отвлечена крамолой», — писал он своему знакомому (2 февраля 1903 г.). Подпольная и иностранная литература «способна действовать на нервы», — признавался он в письме 12 июня 1903 г.

Наш перечень неприятностей, которыми преследовали генерал-губернатора, не оканчивается. Вокруг него постоянно пенилась и бушевала ожесточенная и неустанная борьба местных политических партий, которая требовала напряженного внимания начальника края, так как каждая из сторон желала вовлечь в свои сети н планы представителя русской власти. «Шведоманы идут на все, — писал Николай Иванович, — и открыто возмущают народ. Власти бездействуют, а на сторонников порядка прямо плюют» (16 декабря 1902 г.). С другой стороны, «на меня наседает финская партия, предъявляя свои претензии, особенно по введению собратьев на должности высшего разряда. Хотя и неприятно, но приходится давать отпор, предпочитая им честных русских тружеников (3 ноября 1903 г.). При таких условиях нелегко, конечно, было работать и отстаивать свою позицию человеку, болевшему за интересы России.

Н. И. Бобриков сначала вполне доверял ближайшим своим финляндским сотрудникам и по их рекомендациям замещал вакантные должности; но вскоре выяснилось, что рекомендовавшие кандидатов вице-председатель судебного департамента, Седергольм, в числе других, демонстративно принял участие в обеде «в честь неделикатных иностранных защитников финляндской конституции» (16 октября 1899 г.), а вице-президент хозяйственного департамента, К. Тудер, пытался вести за спиной Н. И. Бобрикова свою политику, далеко не всегда согласовавшуюся с русскими интересами. Он сделал, например, попытку раздачи сенаторских портфелей помимо Николая Ивановича; но политика К. Тудера была раскрыта. Он стал письменно сноситься с министром статс-секретарем, не говоря о том генерал-губернатору (20 июля 1900 г.). С Седергольмом и Тудером пришлось расстаться. «Тудер уверяет, что решился оставить службу под влиянием болезни и газетной критики, но в действительности он не доволен мной и отчасти вами (сообщал генерал-губернатор министру статс-секретарю В. К. Плеве). Ему видимо хотелось играть ту роль, которую он играл прежде. Если бы я решился уговаривать, даже советовать, Карл Иванович взял бы отставку обратно, но в этом я был упорно нем... Удалению Тудера все партии и даже русские люди рады. Откровенно говорю, я счастлив отделаться от него. Линдер идет бодро... Его здесь репутация безупречна (4 окт. 1899 г.). «Хотя он мне лично Седергольм и симпатичен, но я желал бы от него отделаться исключительно ради пользы русского деля (27 февраля 1900 г.). На В. К. Плеве Седергольм произвел также «прекрасное впечатление» (18 ноября 1899 г.), но его политические воззрения являлись крайними и потому министр статс-секретарь склонился к необходимости заместить его в сенате другим лицом.

Николай Иванович, тем не менее, продолжал выставлять кандидатами финляндцев «на службу краю». Скоро истинное направление нового финляндца обыкновенно обозначалось и его приходилось удалять. «Конечно, X. н Z. будут меня ругать на всех перекрестках, но я жертвую собой ради пользы службы» (1 ноября 1899 г.). Одно разочарование быстро следовало за другим. «Никогда не ожидал, чтобы мне приходилось гнать своего старого сослуживца, с которым личные отношения были, в сущности, безупречны. Интересы службы и пользу дела ставлю выше даже дружбы»... — писал Н. И. Бобриков министру статс-секретарю (от 4 ноября 1899 г.). Николай Иванович рисковал иногда брать в Финляндию на службу даже и таких, о которых ему товарищи говорили, что он «финский фанатик» (6 ноября 1899 г.).

Уроки не пропали, конечно, даром и впоследствии он был осторожнее. «Не могу же я в самом деле представлять в губернаторы человека, отказывающегося в заявлении мне солидарности в политических воззрениях на современное положение края» (4 февраля 1900 г.). «Все местные люди до того заражены сепаратизмом, что необходимо им предпочитать служащих вне края» (февраль 1900 г.). «Сердце меня тянет к русским людям, а ум подсказывает терпение и осторожность, хотя нельзя же, в самом деле, русским людям в Финляндии считаться иностранцами?» (февраль 1900 г.). «Финны стоят ближе к народу и не столь озлобленны, и потому Н. И. Бобриков охотнее вводил их в управление» (17 марта 1902 г.).

Силой обстоятельств пришлось думать о привлечении на финляндскую службу русских людей. Первый выбор Н. И. Бобрикова остановился на кандидате, который знал шведский язык и местное законодательство, да, кроме того, давно занимался финляндскими делами. Едва слух о намеченном лице дошел до местных редакций, как газеты дружно забили тревогу. Печать представила намеченного кандидата сеятелем «вражды и раздора между двумя народами, согласно живущими под скипетром единого Монарха». Не желая причинять неприятности финляндцам новым назначением, генерал-губернатор уступил. Но та же история стала повторяться при каждом новом избрании. По оценке финляндцев, никто из русских не удовлетворял их требованиям. Даже юрист с такой широкой государственной подготовкой, как В. К. Плеве и тот оказался забракованным. При дальнейших назначениях, аттестациями и тревогами финляндцев стали поэтому пренебрегать, так как односторонность и пристрастность их вскоре сделались очевидны.

По прошествии некоторого времени Николай Иванович хотел назначить одного русского чиновника сенатором. «О новых назначениях я войду на-днях и очень прошу строже отнестись к моему выбору Z., в смысле согласования сего назначения с требованием закона... Вместе с тем, не хотел бы резко нарушить обычай», писал он к B. К. Плеве (4 октября 1899 г.). Но пока велась переписка и обдумывался новый шаг, настроение сената стало спокойнее, и генерал-губернатор не настаивал более на назначении русского. Вполне же, как показал ход дела, нельзя было обойтись без русских сотрудников.

После назначения помощника генерал-губернатора и командующего войсками генерал-лейтенанта С. О. Гончарова в военный совет, на эту должность был избран генерал-лейтенант Николай Николаевич Шипов. Он состоял в распоряжении Его Императорского Высочества, главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа (род. 1846 г.). Происходить из дворян Московской губ. Воспитанник Императорского Александровского лицея. Командовал Кавалергардским Ее Величества полком, состоял военным губернатором Уральской области, командовал 1-й гвардейской кавалерийской дивизией. Женат на фрейлине Ее Императорского Величества Софье Петровне Ланской. Он ознакомился с финляндским вопросом, оценил его, как человек русский, с точки зрения общеимперских интересов и затем уже своими мнениями не поступался ни во дворце, ни в высших салонах Петербурга, ни перед иностранными корреспондентами. В Финляндии он видел баловня (enfant gâté) русского правительства. «Всякий иностранец-путешественник, утверждал он, не может по совести сказать, чтобы народ этот в каком-либо отношении притесняли». Всякий иностранец (говорил он датскому корреспонденту) в России принимается радушно и даже путь к Его Величеству не длинен, но странно им претендовать на прием, когда они приезжают учить Его в собственном Его доме, как депутация Трарие-Норденшельда. Как председатель совещания по делам печати, генерал H. Н. Шипов находил, что финляндские газеты оказывали родине плохую услугу, возбуждая неприязнь общества к России и к русским. Этих воззрений было достаточно, чтобы он лишился симпатии финляндцев. H. Н. Шипов, как человек изысканной деликатности, ровный и мягкий, настолько расстроил свое здоровье за два года пребывания в Финляндии, что вынужден был просить о предоставлении ему другого назначения.

В звании помощника генерал-губернатора его заместил старший председатель С.-Петербургской судебной палаты действительный статский советник Владимир Федорович Дейтрих (род. в 1850 г., происходит из дворян Полтавской губ.). По окончании Петербургского университета быстро сделал свою карьеру в министерстве юстиции, причем состоял ближайшим помощником В. К. Плеве, при расследовании дела 1-го марта. На финляндский вопрос смотрит также с русской точки зрения, почему особого расположения местных деятелей не заслужил и 6-го июля 1905 г. на его жизнь было сделано покушение. Брошенной бомбой ему причинили несколько серьезных ран.

На должность помощника командующего войсками, после H. Н. Шипова, был назначен генерал H. М. Турбин.

Из русских людей во время управления Н. И. Бобрикова заняли должности губернаторов: генерал-майор M. Н. Кайгородов — Нюландского, действительный статский советник Н. А. Мясоедов — Выборгского, надворный советник Ф. М. Книпович — Вазаского, генерал-майор А. А. Ватаци — С.-Михельского и действительный статский советник А. А. Панков — Тавастгуского. Должность директора канцелярии генерал-губернатора была вверена полковнику генерального штаба Ф. А. Зейну. На должности ландс-секретарей в пяти губерниях и начальников отделений в канцелярии генерал-губернатора были назначены уроженцы Империи. Места нескольких окружных воинских начальников, полицейских должностей и т. п. были также предоставлены русским. Ко всем им Н. И. Бобриков отнесся с отеческим попечением, помогая при первых шагах на новом трудном поприще. «Вы первый из кровных русских попадаете в финляндские губернаторы, — писал он M. Н. Кайгородову, — и надеюсь будете пионером за честь и славу России» (22 февраля 1901 г.). «Необходимо с терпением переносить все мелкие и крупные уколы» (9 июля 1901 г.). «Такт и благоразумие требуют осторожности и терпения. Обратите внимание, что и я, обращаясь к губернаторам по употреблению русского языка, не считал возможным принуждать, а лишь просил содействия... Нужно время для соответственного изменения закона» (23 июля 1901 г.).

В выборе лиц Н. И. Бобриков не всегда оказывался одинаково счастлив, но преисполнен он был самых лучших намерений. «Ведь он вял, — писал он об одном кандидате, — а современное положение Финляндии требует людей не только умных и хороших, но и энергичных и смелых» (18 августа 1901 г.). «Много ли у меня сотрудников, — писал он в первое время своего пребывания в крае (14 септ. 1899 г.), — способных генерал-губернатору дать возможность действовать энергично и с подобающим успехом?»...

Уроженцы России, занявшие ответственные должности в Финляндии, должны были обладать твердой волею, крепкими нервами и, чтобы быть полезными делу, проявить испытанную любовь и преданность русскому делу. Их положение было тяжелое. В сношениях, не говоря уже о столкновениях, с финляндцами, они обречены были переносить косые, а подчас и озлобленные, взгляды, видеть в них в большинстве случаев противников и антагонистов. Все окружающие ловили в их действиях малейшие промахи, чтобы предать гласности. Радикальная русская печать открыла свои страницы финляндцам, которые пытались ославить наших пионеров-администраторов. Когда и это не сломило твердости некоторых из них, то революционеры взялись за револьверы и бомбы.

Сам Н. И. Бобриков весь отдался финляндскому делу; со дня назначения генерал-губернатором и до часа кончины его занимали только заботы о вверенном ему крае. О нем он непрестанно думал и говорил: «с мыслью о нем пил и ел, ложился и вставал». Везде и всегда мысль его занята была Финляндией. Родным было трудно уловить время для переговоров с ним о своих семейных делах.

Работоспособность Николая Ивановича поражала всех. Он отдыхал во время обеда и краткого послеобеденного сна. Даже на дневную обычную прогулку он брал нередко приезжего начальника и, гуляя, выслушивал его доклад. Его двери для всех были широко раскрыты. Никого не задерживал, зная цену времени. Обладал поразительной памятью и удивлял предусмотрительностью. «Редко кто из наших государственных людей посвящал столько труда и усидчивости на подготовку к предстоящей ему деятельности, как Н. И. Бобриков». Редко кто с такой любовью исполнял свои обязанности и с такой искренностью желал взаимной пользы, как он. Любовь к труду и преданность к родине делала его неутомимым. Найти другой пример столь напряженной и плодотворной деятельности нелегко. Он был «первым тружеником среди тружеников». Из его головы исходила вся идейная сторона дела; он давал всему тон. В одном из писем к Николаю Ивановичу его доброжелатель сетовал: «Боюсь, что вы слишком много работаете, слишком много собственноручно пишете. Боюсь вашего одиночества... Вы в осадном положении»... (12 марта 1899 г.).

Из генерал-губернаторов последнего времени Н. И. Бобриков более всего напоминал своими действиями И. В. Гурко: та же программа, та же определенность и ясность в требованиях, та же работа с утра до вечера. Принимая служащих одного ведомства, генерал-адъютант И. В. Гурко сказал: «Дело здесь идет не о том, чтобы сделать поляков русскими. Правительство не имеет в виду подобной цели. Но зато с особенной настойчивостью должно быть развиваемо и укрепляемо в юношах убеждение, что они русские граждане, подданные русского государства, и останутся таковыми навеки». Та же мысль проводилась генерал-адъютантом Бобриковым в его вступительной речи, в его отчетах, в его беседах. Но тут не было ни заимствования, ни подражания. Подобные воззрения вытекали сами собой из изучения дела, из трезвой, спокойной и естественной оценки наших окраинских вопросов. Как Гурко в Варшаве, так и Бобриков в Гельсингфорсе сразу дали всему определенное направление. При Гурко поляки, и при Бобрикове финляндцы знали, чего от них желали и к чему вела русская политика.

Добросовестное отношение к служебным обязанностям сказывается во всем. Н. И. Бобриков не повинность отбывал, а душу вкладывал в дело. Для этого достаточно заглянуть в его частную корреспонденцию. Она очень обширна и приходится удивляться, как он справлялся с нею и находил для всего время. В письмах имеются следующие указания: «Дела меня просто замучили и уже третий день сижу в кабинете с докладчиками по десяти часов» (4 октября-1899 г.). «До того устал, что едва пишу» (24 мая 1900 г.). «Рябит в глазах от многописания» (17 июня 1900 г.). «Здесь заботь масса и нельзя оставить окраины» (30 ноября 1902 г.). «Работе не вижу и конца... Отпуск уже в кармане, а воспользоваться им не дозволяют крамольники»... (14 мая 1903 г.). «Хотел бы подышать Ульяновским воздухом, но опасаюсь оставить край» (б апр. 1904 г.). Когда же, наконец, он подымался в свое летнее убежище, то в приказах значилось о присылке к нему важнейших бумаг. «...A затем в деревню, — сообщал он знакомому, — но... без сдачи дел» (23 мая 1903 г.). Какой же это отдых! «Приехал в деревню совершенно измученный и рад отдохнуть» (19 июля 1899 г.).

Эти короткие строки показывают, в каком пекле он находился. Дважды в неделю новгородская почта доставляла в Ульяновку пакеты с важнейшими делами. Ответа долго не приходилось ожидать. В его рабочем кабинете бумаги не затеривались и не залеживались. Все велось и направлялось единой рукой и каждый из подчиненных знал это.

Н. И. Бобриков действовал открыто. Своей программы не скрывал, своих воззрений не маскировал. Монарху он не только докладывал, он исповедовался перед Ним и не раз ходил к Нему с повинной. Конспекты личных всеподданнейших докладов сохранились. Все аудиенции, коих он удостоился, описаны в его дневнике. Конспекты и дневник одинаково свидетельствуют, что Верховному Повелителю России генерал-губернатор докладывал все, не исключая своих ошибок, жалоб на него и злейшей критики западной печати. Перед Царем он исчерпывал дело до дна. Скрывать ему нечего было, ибо он творил свое дело по совести и искреннему убеждению. В период польской смуты, один из русских сановников, желая показать, что и ему известно о существовании партии с разрушительными стремлениями, собирался сделать об этом личный доклад Императору Александру II. Государь его остановил и сказал. «Никто подробнее и точнее Меня не знает этого». То же самое можно повторить про финляндские дела за время управления Н. И. Бобрикова.

«В Финляндии дела требуют всегда тщательного изучения и особой осторожности», читаем в письме к В. К. Плеве (24 августа 1899 г.). «Финляндия хотя и часть России, но имеет свои особенности даже в войсковых порядках, при оценке которых нельзя игнорировать политического строя. Я привык действовать осторожно вообще, а здесь приходится еще строже применять к делу мудрую пословицу: «десять раз примерь и один раз отрежь» (14 ноября 1901 г.). Так он и делал.

«Лицеприятия судов и недостаточная преданность финских войск — такие серьезные обвинения, которые требуют более основательных и безупречных фактических оснований, чем это можем мы теперь представить», сообщал он В. К. Плеве (20 апреля 1900 г.). «На предположенный Р. обход закона я, очевидно, не согласен», — ответил он на представленную финляндцем комбинацию, которая не согласовалась с местным постановлением.

В своих отношениях к финляндцам Н. И. Бобриков желал сохранить полную деликатность и не прикасаться без особой надобности к национальному их самолюбию, или ошибочно не сделать о них неправильного заключения. «При случае, передайте мою просьбу (редактору) В. В. не печатать в газете о существовании в Гельсингфорсе народного ржонда... Кричать о ржонде неполитично... Он существует несомненно... и я стараюсь о постепенном ограничении его вредного влияния, что и достаточно» (13 февр. 1902). «Я далек, — читаем в его дневнике (24 марта 1899 г.) — от непростительного и даже глупого дразнения финляндцев пустяками»... «Дразнить было бы не только грешно, но просто глупо», — значится в его письме (16 марта 1901 г.). «Старайтесь в мере сил к умиротворению страстей и общему умиротворению» (30 июня 1900 г.), — просил он своего помощника H. Н. Шипова.

Обстоятельства нередко вынуждали Н. И. Бобрикова на ряд мероприятий, кои могут показаться нежелательными, даже мелочными. Он признал необходимым ограничить право сходок, обратить внимание на вывески, покрой одежды у извозчиков, преследовать траурные марки и т. п.

Конечно, лучше было бы избежать административных распоряжений по перечисленным предметам. Но надо знать Финляндию и помнить условия, среди которых приходилось действовать русскому генерал-губернатору. Сходками явно злоупотребляли: собирались якобы на праздники музыки и пения, а, в сущности, с кафедры лилась политическая пропаганда. Частные общества превратились в политические клубы. Траурными марками выражался протест русскому почтовому закону. И так далее. В жизни Финляндии, где все охвачено было политикой, не было мелочей и всему придавалось значение.

Н. И. Бобриков проявлял во всем большую снисходительность. Он терпеливо предостерегал газеты от увлечения борьбой; первые демонстрации он оставил без всяких взысканий; выходки против своей личности он никогда не карал и т. д. Эта снисходительность и мягкость граничили со слабостью. Если бы он на свою ответственность приказал закрыть первую гостиницу, грубо бойкотировавшую русских, если бы он велел разогнать первых демонстрантов, явившихся толпой к памятнику Императору Александру II с венками и пением — результат, вероятно, получился бы иной. Творцы беспорядка долго оставались без воздействия сильной руки. Он точно стеснялся наказать бесцеремонных или причинить неприятность уличным демонстрантам, без соблюдения всей формы юридической деликатности. В подобных случаях он довел принцип законности до крайности и вследствие того направил его против себя и в прямой ущерб делу. Н. И. Бобриков надеялся, что финляндцы оценят его терпение и голос благоразумия скорее заговорит в них. Вышло, к сожалению, наоборот: снисходительность и терпение они приняли за слабость и боязнь.

В другой области борьбы, в области правовой и юридической, финляндцы не были приучены к тому, чтобы видеть в русском государственном человеке серьезного знатока финляндского вопроса. Кроме того, они подметили известную дряблость русского характера и много раз видели непоследовательность нашей окраинской политики. Это неизбежно вело к охлаждению их отношений к России и к утрате уважения к ее представителям в Великом Княжестве. Но Н. И. Бобриков не подошел под прежнюю общую мерку. Он приехал в край во всеоружии широкого знания «финляндского вопроса». Упорство финляндцев встретилось на этот раз со стойкостью, последовательностью, знанием и «закалом» Бобрикова.

В Высочайшем рескрипте от 17 июня 1904 г. сказано, что он «с разумной твердостью исполнял» «возложенный на него долг» и тем стяжал себе «почетное имя в летописях утверждения русской государственности на северной окраине». Это, конечно, бесспорно.

Долго еще лица, желающие послужить делу единения этой окраины с Россией, должны будут во многом идти по его стопам, ибо финляндцы не скоро будут настроены так, чтобы стали сами содействовать духовному и государственному сближению их родины с Россией. Когда заместители генерал-адъютанта Бобрикова приступят к фактическому осуществлению Высочайших повелений — вести Финляндию к теснейшему объединению с Россией — то они вынуждены будут вспомнить о русской программе Николая Ивановича, так как программы финляндских политических партий к единению не ведут. Их стремления иные. Пока финляндские генерал-губернаторы будут руководиться исключительно желаниями сената, сейма и местных деятелей, Финляндия и Россия друг другу братски руки не протянут. Это показала история истекшего столетия. Программа Н. И. Бобрикова имеет под собой историческое основание. Его начинания имели глубокий смысл. Для достижения духовного единения и нравственной связи он работал над водворением государственного языка в высшей администрации и высшей школе, стремился к поднятию русских школ, к учреждению новых кафедр русской истории, русского права и государственности... Ta же цель преследовалась пересмотром учебников, пособий и книг для чтения. Николай Иванович понимал, что все административные завоевания в Финляндии будут снесены, как волной, местной школой и печатью, если они не сделаются благоприятными для России и не насадят нового невраждебного нам мировоззрения. Он понимал, что без взаимного доверия ни жить, ни работать в Финляндии нельзя. Он знал, что одними внешними мероприятиями сплочения достигнуть невозможно и потому при подходящих обстоятельствах закладывал основы иной, более прочной духовно-нравственной связи. И как он радовался, когда замечал малейшие всходы на этой духовной ниве! В мае 1903 г. к Н. И. Бобрикову явились вице-председатель сената с просьбой повергнуть перед Государем Императором всеподданнейшее поздравление, по случаю высокоторжественного дня рождения Его Величества. Редакция телеграммы была единодушно одобрена общим собранием и вице-канцлером университета, «а потому, — писал Н. И. Бобриков к В. К. Плеве — и не могу не усмотреть в ней доброго залога к улучшению финляндской неурядицы».

Далее в том же письме значится: «Высылка производит свое впечатление и честные финляндцы подняли свои головы... Если удастся очистить атмосферу, то очень может быть удастся и не отменять сейма 1904 г., который, к общей радости финляндцев всех разрядов, можно будет созвать в том же году осенью. Был бы счастлив наступлению момента, когда бы я мог, по совести, просить у Государя для Финляндии милости и снисхождения» (2 мая 1903 г.). Ему «всем сердцем», — как читаем в его дневнике, — хотелось «мирного закрепления за Россией ее Финляндской окраины». И общее положение дела в крае приводило его к тому глубокому убеждению, что «мирное завоевание» Финляндии вполне возможно, при «постепенном и твердом» проведении намеченных с высоты Престола предначертаний». «Твердо, терпеливо и настойчиво», — повторяет он. «С Божьей помощью надеюсь дело постепенно пойдет, согласно преподанных мне Высочайших указаний»... «Поистине тяжелое время... Искренно сознаю, что кроме намеченного, по воле Государя, нет к победе иного пути», делился он своими заключениями с министром статс-секретарем (14 ноября 1901 г.). «Современная картина приводит меня к убеждению, что поворот политики в сторону уступок и подачек приведет только к катастрофе. Я отстаиваю всеми способами старый курс, которому доселе следовал во исполнение Монаршей воли, объявленной мне неоднократно лично и в письменных актах» (17 марта и 11 мая 1902 г.).

Н. И. Бобриков не любви финнов добивался. Он, как И. В. Гурко, понимал, что любовь поляков и финнов дело сердца. Но он желал заслужить уважение и требовал от них исполнения закона и воли Государя.

Н. И. Бобриков, очевидно, следовал по верному пути к намеченной цели, так как Финляндия близка была к замирению. Агитаторам не удалось серьезно поднять народ против русской системы управления краем. Население, а также благомыслящие и спокойные фенноманы стали мириться с естественными, неизбежными и справедливыми русскими государственными требованиями. Ход последнего призыва показал, что парод не желал более быть орудием «пассивного сопротивления». Перемена в общем настроении общества была для всех очевидна. Над делом умиротворения работали уже финские руки. Этих обстоятельств нельзя забывать и игнорировать, так как они свидетельствуют о наступлении кануна прекращения тяжелых для обеих сторон недоразумений.

Но замирения, при условии принятия известных объединительных мер, не желали допустить революционеры края, не признающие прав России над Финляндией. Торжество политики Бобрикова означало в то же время гибель агитаторов и прекращение шведского владычества в крае.

Установлению нормального порядка в Финляндии также не сочувствовали в Швеции. Ее оппозиционные партии пугали финляндцев неудачей предстоящего сейма. После смерти Н. И. Бобрикова, в Швеции восклицали: «неужели русское правительство решилось посмотреть прямо в глаза народному представительству, неужели узы любви и доверия будут снова скреплены между Монархом и народом, неужели вернется пора успокоения и законности, — все, что произошло после 1899 г. будет предано забытью и жизнь снова пойдет по-хорошему! Нет! До всего этого далеко»! Стокгольмская газета не желала допустить мира. Это не выгодно Скандинавии. Если бы умиротворение было достигнуто, русская власть одержала бы крупную победу и «все друзья Финляндии, как в самом крае, так и заграницей, лишились бы самого сильного средства агитации»...

Перелом в ходе финляндского дела мог произойти на предстоявшем сейме 1904 года, к открытию которого определенно склонялся Николай Иванович. Об этом он писал в официальном письме к министру статс-секретарю. Проект письма был заготовлен и Н. И. Бобриков собирался уже подписать его, но смерть помешала. В сравнительно хорошем результате призыва он усматривал «улучшение, указывающее на успех в деле восстановления мирного в крае течения жизни. Признать, однако, успокоение умов завершенным, в настоящее время еще возможным не представляется», так как политическая партия продолжала свою преступную деятельность. Тем не менее, при наличных условиях, он признавал созыв очередного сейма «осуществимым». Те же мысли находим и в частной переписке. Одно из последних писем его (от 14 мая 1904 г.) гласило: «Призыв совершается успешнее нормального времени и все указывает на возможность созыва сейма. Этому последнему противодействуют агитаторы, опасающиеся подъема моего чрез то кредита. Они силятся доказать гибель Финляндии от бобриковского режима, а между тем народ и громадное большинство благоразумных поддерживают основательность моих действий»...

Чтобы показать пароду, что русская власть лишает его исконных прав и привилегий, агитаторы не хотели допустить сейма. Против сейма они работали специальными воззваниями и старались при этом убедить легковерных, что цель правительственной власти «заручиться одобрением земских чинов тех мер, кои издавались вопреки основным законам и чтобы таким образом народное представительство само признавало за Монархом право единогласно решать все дела. «Назначенные правительством тальманы, — говорила клика, — запретят обсуждение политических вопросов». Правительство станет действовать в подобных случаях угрозой закрытия сейма или даже уничтожения всего сеймового института в Финляндии. Если так, — решали революционеры, — то лучше, пусть сеймов вовсе не будет, пока не отменят постановлений «о диктаторстве». Если бы затем сейма в действительности не открыли, то у сеятелей смуты оставалась бы возможность говорить: вот, видите! русская власть все отнимает!

Сейм был открыт. На сейме восторжествовала оппозиционная партия и тем не менее некоторые руководители смуты остались недовольны. «Fria Ord» (в ноябре 1904 г.) находил, что «победа опасна». «Законное представительство страны не может иметь дела с революционным правительством»...

Другая забота агитаторов сводилась к вопросу о том, в каком положении окажется финляндская оппозиция по отношению к оппозиционным партиям в Империи, если в такой момент, как теперь, она, путем умеренного образа действия, обеспечит правительству сравнительное спокойствие в Финляндии?» Из последующих признаний, сделанных уже после смерти Н. И. Бобрикова, выяснилось, что руководители смуты по ту и по другую сторону Сестры реки преследовали в союзе одну цель «свержения Самодержавия». Союз с беспокойными русскими и польскими элементами не позволял финляндским революционерам вести дела к замирению в крае. Обещание было исполнено, как показал последующий ход дела в Финляндии.

4 июня Н. И. Бобриков предполагал выехать в Петербург, чтобы покончить с вопросом о созыве сейма, а затем в любимую Ульяновку, «если не помешает состояние политического горизонта» (12 мая J.904 г.). Подобных оговорок он не забывал делать в своих письмах, зная среди каких условий он жил и работал. Оговорка оказалась своевременной. В Петербург его отпустили крамольники, но уже мертвым...

Крамольники не желали допустить торжества «бобриковской» политики, но кроме того они давно увидели, что его ум, последовательность, настойчивость и предусмотрительность таковы, что им не справиться с ними иначе, как при посредстве гнуснейшего убийства из-за угла.

Генерал-губернатору Бобрикову постоянно грозили и тем желали побудить его изменить курс. Письма с угрозами стали поступать уже с марта 1899 г. Под влиянием угроз, как отмечено у него в дневнике, он не мог «без крайне уважительных причин» отменять своих распоряжений. Угрозы, таким образом, в некоторых случаях пошли, вероятно, во вред Финляндии.

Но, кроме того, достойно ли было высшему представителю русской власти покупать покорность финляндских агитаторов ценой уступок перед угрозами, или при посредстве подачек орудующей в крае политической партии? На уступки, при подобных условиях, Н. И. Бобриков не был способен и это тем более, что он сознавал правоту своего дела. «Тщательное изучение истории и близкое ознакомление с современной в Финляндии обстановкой вполне отвечают Высочайше одобренной программе и поэтому я от нее отступить не могу», писал он к В. К. Плеве (17 марта 1902 г.). «Если мои предложения, — значится в другом его письме, — не состоятельны, то необходимо меня заменить другим лицом, более прозорливым и способным покупать мир ценой русских интересов. Честь и совесть я ставлю выше всего, вследствие чего не отступлюсь от них ни на йоту». «Современная критика приводит меня к убеждению, что поворот в управлении краем возможен в сторону справедливых требований, но отнюдь не (путем) уступок и подачек. Генерал-губернатор не может оставаться куклой и лучше его вовсе упразднить, или заменить таким, который был бы способен играть такую унизительную для русского человека роль. Желающих меня заменить, конечно, много и к тому же новому человеку будет легче вести новый курс, мне не симпатичный», сообщал он (11 мая 1902 г.) министру статс-секретарю.

Высказанные мысли не мимолетные. Он их повторяет при других условиях, из чего мы вправе заключить, что Николай Иванович держался их твердо и они руководили его поступками. «Зубами вовсе не держусь за занимаемую должность и от требований долга и совести, ради каких бы то ни было личных интересов, ни в каком случае не отступлюсь», повторял он В. К. Плеве. «Твердость моя покоится на знании дела и уверенности, что проводимая мной Высочайше одобренная система даст благие для России последствия, при условии ее применения без колебаний. Время покажет, прав ли я. Конечно, исправить девяностолетнюю слабость нужно время и терпение».

Ясно, что Н. И. Бобриков имел мужество своих убеждений и всегда готов был исповедовать их публично. Такие качества, вместе с искренней верой в правоту своих воззрений, должны уважаться в человеке даже его врагами. Уступи он сопротивлению, финляндцы первые осмеяли бы его. Преврати он должность генерал-губернатора в «куклу», как он выразился, русские были бы оскорблены своим представителем в Финляндии. Теперь же последовательность и стойкость в убеждении навсегда обеспечили уважение к его имени.

Тяжелые дни, казалось, были пережиты. Борьба стихала, смута утратила свою остроту. Ожидался отдых после периода реформ. Один из знакомых Н. И. Бобрикова стал мечтать о заре того золотого времени, когда финляндцы, свыкнувшись с нововведениями, начнут сближаться с русскими. Установится взаимное понимание; духовный союз станет крепнуть и финны заживут в полном согласии с русскими, как надлежит политическим братьям, которые достойны взаимного уважения. Вот его письмо.

«Финляндия завоевана давно, но история ее присоединения и фактического объединения с Россией началась со дня вашего назначения ее генерал-губернатором. Присоединения, объединения — вот чего не доставало. Об этом говорили давно; об этом думал Александр I.

Начиная с Каткова, многие уяснили себе, какие преграды отделяли от нас Финляндию; многие намечали проекты уничтожения этих преград. Но все работали лишь перьями, все говорили, мечтали, но практически ничего не делали. Недоставало твердой руки, которая могла бы осуществить планы теоретиков; не было человека, который взял бы на себя подвиг практического осуществления всего нужного. Однако и такой человек нашелся.

Когда Государь послал вас в Финляндию представителем высшей там государственной власти, то вы в первом же вашем слове громко заявили, что эта власть «не допустит дальнейшего распространения в крае всего того, что может препятствовать сплочению великой Империи». Такой речи ни Россия, ни Финляндия не слыхали от своих прежних финляндских генерал-губернаторов.

И вот началась новая упорная ваша работа по государственно-политическому сближению двух народностей, двух братьев — российских подданных, стоявших в отдалении друг от друга по роковому и вековому недоразумению. Русский язык в сенате и в высшей местной администрации, русская газета на общественной арене, поднятие русских школ и изменения некоторых программ преподавания в финляндских учебных заведениях с течением времени помогут сгладить сотни недоразумений, помогут финнам более понять русских и сойтись с ними. К этим культурным средствам сближения, даст Бог, присоединятся другие могучие двигатели объединения: — соединение железных дорог, улучшение быта безземельных, слияние экономических интересов.

Пройдет некоторое время, при вашей выдержке и последовательности, финны воочию увидят, что ваша система не имеет в виду превращения их в православных, лишения их своей национальности, причинения им какого-либо культурного или материального ущерба, или ущерба в их преимуществах. Финны убедятся, что русская власть сердечно доброжелательна, а русский народ — их уважает и ценит.

Таким образом, в вашей политике налицо все элементы, которые должны привести не только к присоединению и объединению края с Россией, но к полному примирению двух народностей.

В день вашего Ангела, — продолжает составитель письма, — я от всей души желаю вам достигнуть обеих целей — и объединения, и примирения. Я глубоко верю в это объединение и примирение, при благоразумии финского народа и при доброжелательности русских людей. Лучше и скорее других вы способны практически осуществить эту важную государственную задачу, а потому я и горю желанием, чтобы вы не ранее покинули финляндскую окраину, чем завершено будет и объединение, и примирение. Этот день будет великим праздником для всей России и этот день вы подарите России!» (май 1904 г.).

Судьба не дала Николаю Ивановичу радости узреть плодов его тяжелых трудов и долгих мучительных дум. Внутренние враги России не желали мириться с русскими государственными требованиями.

3 июня 1904 г., в четверг, в 11 часов утра, Н. И. Бобриков отправился на обычное заседание сената. Его сопровождали губернатор, две дочери, адъютант и чиновник особых поручений. У входа в здание сената он отпустил всех. Подымался он по внутренней лестнице сената один, так как швейцар остался внизу. При повороте в хозяйственный департамент, раздались последовательно три выстрела. Одна пуля ударилась в орден и только контузила, другая скользнула вдоль шеи, третья попала в живот и оказалась смертельной. Генерал-адъютант Бобриков продолжал свой путь и смог войти в помещение департамента. В это время на площадке лестницы раздались два новых выстрела: убийца покончил с собой. «Возмущен до глубины души злодейским преступлением», — значилось в телеграмме Государя Императора на имя супруги генерал-губернатора. Н. И. Бобрикова успели причастить Св. Тайн дома и затем отнесли в хирургическую больницу, где ему произвели трудную операцию. Пулю извлекли, но в час ночи (на 4-е июня) жизнь угасла, вследствие потери крови.

«Итак, не стало Николая Ивановича, на деятельность которого в Финляндии с восхищением и светлыми надеждами взирали все истинно русские люди. Вечная ему память! Он умер на своем посту, как истинный христианин, как герой и как великий гражданин». Эти золотые слова, которые мы находим в телеграмме высокопреосвященнейшего митрополита Антония, продиктованы сердцем и дали первую верную оценку деятельности злодейски убитого финляндского генерал-губернатора.

Он пал, как верный сын и слуга России. Своею кровью он запечатлел верность долгу, преданность Царю и Родине, а также последовательность и неустрашимость в проведении своих воззрений. Он пал, как истинный хоругвеносец русской политики. Он пал, как воин на передовом посту, но только не от пули врага внешнего, а врага внутреннего.

Убийца генерала Бобрикова — состоявший на службе чиновник Евгений Вольдемар Шауман. Сперва он занимал маленькую должность сверхштатного копииста при сенате, а потом нес обязанности камерфервандта в главном управлении училищного ведомства Финляндии. Была сделана попытка распространить слух о том, что убийство Н. И. Бобрикова — дело личной мести. Правда, что молодой убийца (род. в 1875 г.), оказался сыном бывшего сенатора Ф. В. Шаумана, которого, за протест правительственной власти, лишили офицерского звания и из генерал-лейтенанта переименовали в тайного советника; но затем Шауман сам демонстративно вышел из числа сенаторов. Убийца был племянником полковника Шаумана, который командовал финским драгунским полком и лишился должности вследствие общего настроения, господствовавшего в полку и приведшего к его расформированию. Чувство родственной мести могло, конечно, иметь известное значение при решимости Евгения Шаумана убить генерал-губернатора; но, тем не менее, не подлежит сомнению, что убийство Н. И. Бобрикова является политическим преступлением, а Евгений Шауман — диким изувером политического анархизма.

Мысль об убийстве не раз возникала в среде финляндских агитаторов и, видимо, что она особенно занимала их в конце 1903 года. Н. И. Бобриков знал об этом, но верил в благоразумие финляндцев. Ему не раз доносили о планах финляндских революционеров, главной квартирой которых сделался Стокгольм, но он не терял самообладания и спокойно продолжал идти по избранному направлению, веря в правоту своего дела. «Настроение здесь мрачное и пока выжидательное, писал Н. И. Бобриков 19 апреля 1903 г. Мне постоянно грозят мщением. Уповаю на силу Промысла, сознавая, что уберечь себя нелегко». В ноябре 1903 г. ему донесли, что революционеры постановили не делать более покушения на его жизнь, в виду того, что они узнали о скором его уходе из Финляндии. С возникновением русско-японской войны, в среде членов стокгольмского ржонда наблюдается заметное оживление. Опять заговорили о том, что «к весне следует непременно освободиться от Его Высокопревосходительства генерал-адъютанта Бобрикова или насилием, или интригой». Николай Иванович карандашом подчеркнул последнее слово и невозмутимо отложил в сторону сделанное ему донесение...

По сведениям газеты «Journal» (18 июня 1904 г.), решение убить Бобрикова было принято на революционном митинге 23 мая 1904 г.

В письме Евг. Шауман старался внушить русской власти, что генерал-губернатор обманывал, делая лживые представления (на чем это основано?), что злоупотребления творятся в Финляндии, Польше и Остзейских провинциях, что он, преступник, действовал, однако, вне всякого заговора; в заключение просил Государя выяснить действительное положение дела на окраинах.

У Евгения Шаумана, несомненно, были сообщники и очаг заговора находился в Швеции. Уже на другой день после злодеяния, т. е. 4-го (17) июня, во многих стокгольмских газетах была помещена подробная биография убийцы, а в одной из них «Aftonbladet», даже — его портрет. В день убийства из Гельсингфорса в Стокгольм отправился только один пароход, отошедший через двадцать пять минут после рокового выстрела. Газете «Aftonbladet» (2 июля 1904 г.) известно, что «с самого погребения, на могилу Евгения Шаумана, на кладбище в Мальме, находящемся в расстоянии около 1 мили от Гельсингфорса, друзья его возлагали цветы и венки. Другая шведская газета сообщала, что «в течение этих дней тайный советник Шауман явился предметом живейших выражений симпатий. Со всех мест, от знакомых и незнакомых, отдельных лиц и групп, от сограждан и согражданок притекали к нему доказательства участия и бесчисленны были rb цветочные посылки, которые, часто анонимно, поступали к нему. На цветах покоилось также и тело молодого человека, и гроб его был украшен благоухающими произведениями лета. Но агенты полиции озаботились, чтобы эти изъявления грусти и скорби родных не оставались бы дольше на гробе. К отцу на следующий за покушением день прибыла телеграмма с выражением симпатии от группы молодых поляков из Парижа».

Некоторые финляндцы радовались и вышли на улицы с красными цветами в петлицах. Рестораны были полны посетителей с радостными лицами (сообщал корреспондент норвежской «Morgenbladett»). Вечером в день гнусного убийства некоторые круги Финляндии ликовали. На одной ленте, которую приготовили для венка преступнику, значилась признательность за честно исполненный долг.

Подлость убийства и гнусность ликований усугубляются тем, что озверевший агитатор напал на беззащитного человека в разгар войны. Удар нанесен предательски и не без расчета, в момент тяжелой борьбы России с опасным врагом. Газета финляндских революционеров («Veckans Nyheter»), вдохновителями которой являлись административно удаленные из Великого Княжества, указывала, что японская война — самый удобный момент для свержения «русского ига».

«Если даже допустить, что Евгений Шауман не был орудием специального заговора, то, — как писал Gaulois (23 июня 1904 г.), — из этого вовсе не следует, что «партия сепаратистов совершенно непричастна к его преступлению». Россия не возложит на население Финляндии ответственности за гибель своего доблестного сына. Смута вышла из лагеря агитаторов. Они и должны разделить ответственность за деяние Евгения Шаумана, вместе с теми заграничными газетами, которые злоупотребляли недоразумением, возникшим между финским народом и его правительством и постоянно, притворно вздыхая, приговаривали: «ces pauvres finlandais».

Едва ли можно сомневаться в том, что агитаторы вдохновляли Евгения Шаумана на преступление. Они кричали о тирании России; они подняли европейскую печать и создали подпольные издания; они плодили клевету и грубые карикатуры. Их руками по Финляндии разносились вредные листки и брошюры. Им принадлежит развитие и практическое применение идеи пассивного сопротивления. Настойчивее других проповедовало жестокие революционные способы действия «Свободное Слово» («Fria Ord»). Из Швеции — гнезда финских агитаторов — разошлись во все стороны прокламации. Не поэтому ли друзья финляндцев — шведские газеты — так усердно и неприлично оправдывали впоследствии убийство?

«Fria Ord» говорила именем шведской партии. В течении нескольких лет эта газета доказывала, что надо «истребить монархический дух», надо упразднить единодержавие, что пассивное сопротивление для этого неудачно избрано, что будущее Финляндии зависит от ближайшего союза финляндцев с русскими революционерами и от введения «боевой организации». «Fria Ord» находила возможным звать народ к кулачной расправе, оправдывать призывы к восстанию, пропагандировать «мзду за измену». Очевидно, зная о замысле Евг. Шаумана, «Fria Ord» наставляла его (в дек. 1903 г.): «Прислушайся к голосу своей совести. Этот голос тебе скажет: ты будешь героем, каких воспевают поэты. Такой человек... жертвует собой ради родины, ради своей идеи... Сохрани в себе сердце отрока, поющее гимн смерти, когда ты пойдешь на бой за отечество... Умри за это дело, если нужно, и твоя смертная минута будет легка и тысячи людей вынесут из этого утешение».

Едва ли возможно поэтому отрицать, что почва в Евгении Шаумане для политического преступления против России была подготовлена окружающей финляндской обстановкой последних лет. Слова нетерпимости к России постоянно носились и звучали вокруг каждого финляндца, слова расположения к ней он мог услышать только, как редчайшее исключение.

Н. И. Бобриков являлся представителем русской власти, но в то же время он был представителем русской идеи. В Н. И. Бобрикове агитаторы невзлюбили представителя единой и неделимой России и потому пулей метили в верховные суверенные права России, которых агитаторы не желали признавать, и против которых подымали население края.

Убийца прибег к самосуду. Он, подобно ядовитым насекомым, умер на сделанной его жалом ране. Яд, накопленный многолетней пропагандой, не истек с ним до последней капли. Вскоре убили прокурора сената Ионсона и подполковника Крамаренко и сделали покушение на жизнь Выборгского губернатора Н. А. Мясоедова, помощника генерал-губернатора В. Ф. Дейтриха, на Тавастгусского губернатора А. А. Панкова, на одного городового и жандармского унтер-офицера.

Кровь полилась по Финляндии обильной струей... Финны справедливо гордились, что личная безопасность у них была обеспечена. Благородный представитель духовной красоты финского народа поэт Захарий Топелиус говорил: «Развевайся, торжествуя, ты, сине-белая ткань. Чистоту твою не запятнает пурпур крови иначе, как в вихре боевом». В стороне от мировой политики и ее суеты Финляндия пользовалась внутренним и внешним миром, свободой от воинской и государственной тягости. А на рубеже двадцатого столетия она запятнала себя зверскими преступлениями, которые явились плодом зловредной агитации.

4 июня 1904 г. скончался выдающийся человек, приковывавший к себе в последние годы общее внимание.

Государь Император соизволил осчастливить вдову Елизавету Ивановну Бобрикову телеграммой: «С сердечным сокрушением узнал о кончине вашего мужа. Да поможет вам Господь перенести тяжкую горестную утрату. Имя Николая Ивановича Бобрикова будет всегда памятно истинно русским людям». Сочувствие «жестокому горю» было выражено: Государыней Императрицей Александрой Феодоровной, Великими Князьями Владимиром Александровичем, Николаем Николаевичем, Петром Николаевичем, Сергеем Александровичем, Великими Княгинями Елизаветой Феодоровной и Александрой Иосифовной, Княгиней Милицей Николаевной, Принцем Александром Ольденбургским, Принцессой Евгенией Максимилиановной. 9 июня вдова генерал-адъютанта Е. И. Бобрикова получила следующую телеграмму Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Марии Феодоровны: «Pense avec la plus grande sympathie à vous dans laffreux malheur dont vous et votre famille son frappés»[7]. Военный министр писал: «Русская армия скорбит об утрате одного из достойнейших своих представителей, павшего жертвой долга преданности Государю и Родине».

Над свежей могилой Н. И. Бобрикова пронеслись затем тучи газетных отзывов. Из отечественных редакций одни видели в почившем генерал-губернаторе носителя русских идеалов на Финляндской окраине, «ревнителя чести и славы России», верного слугу национальной идеи, крепкого и бдительного стража Самодержавия, а также преданного сына православной церкви. Другие, — когда он пал жертвой финляндских агитаторов, — побоялись скомпрометировать себя и потому ограничились агентскими телеграммами и сухими некрологами. В некоторых русских изданиях почтенному вождю далеких буров, Крюгеру, было уделено более внимания и теплоты, чем собственному представителю на ближайшей к столице окраине.

В одном письме (11 сентября 1903 г.) В. К. Плеве отозвался о Н. И. Бобрикове, как «начальнике умном, который, конечно, никакой истории из-за пустяков не сделает, хотя и не попустит никакой узурпации его прав»...

Доблестно погибший на посту финляндский генерал-губернатор Н. И. Бобриков «был одним из замечательных русских деятелей, одним из крупных государственных умов, одним из талантливейших сподвижников Императора Николая II», заявил «Правительственный Вестник». «Московские Ведомости» назвали мученически скончавшегося Н. И. Бобрикова «образцовым окраинским генерал-губернатором»... Окраины имеют у нас особенное государственное значение. Их много; они разнообразны. Управлять ими очень сложная задача и Бобриков справлялся с нею в Финляндии.

«Глубоким негодованием отзовется в России это гнусное преступление, — писало «Новое Время» (4 июня 1904, № 10.149). Оно еще раз напоминает нам всю ненормальность того положения вещей, которое по нашему благодушию сложилось в Финляндии. Генерал-адъютант Бобриков явился во вверенный ему край с ясной политической программой, весь смысл которой сводится к одному — к восстановлению и упрочению государственного единства Финляндии с остальными частями Русской Империи, без притязаний на объединение, культурное или национальное. Но эта программа не личный взгляд генерала Бобрикова, а политическая программа России, от которой она, наученная горьким опытом, ни в каком случае и ни при каких обстоятельствах не отступится. С этой точки зрения покушение на жизнь генерал-адъютанта Бобрикова является не только гнусным, но и бессмысленным, ибо если его целью было повлиять на русскую политическую программу в Финляндии, то эта цель не будет достигнута ни в малейшей мере.

«Деятельность генерал-адъютанта Бобрикова на посту финляндского генерал-губернатора несомненно дала весьма серьезные результаты, в смысле достижения главной цели его, т. е. русской политической программы в крае. Крайние элементы, тянувшие Финляндию к открытому сепаратизму, постепенно были выбиты из их позиций, при том с большой выдержкой, так что лишь в редких сравнительно случаях в отношении их принимались суровые репрессивные меры, без чего, разумеется, трудно совершенно обойтись в политической борьбе. Рядом с этим в Великом Княжестве последовательно и неуклонно возрастали значение и сила элементов более умеренных и благоразумных, находивших твердую поддержку в русской власти, и Великое Княжество, взбудораженное политической агитацией крайних, мало-помалу приходило в более нормальное состояние, так что в последнее время так называемый финляндский вопрос почти утратил свою остроту. И вдруг эти выстрелы в генерал-губернатора!

Убить можно человека, но не идею, не систему».

Возвратясь вскоре к оценке «блестящей карьеры» Н. И. Бобрикова, «Новое Время» (5 июня, № 10.150) сказало: он «остался прямым, твердым, самоотверженным исполнителем того, что от него требовала Высочайшая воля и долг верноподданного, долг русского человека. Отличные способности, необыкновенная ясность мысли и огромная выдержка характера облегчили ему осуществление поставленной ему задачи... Сейм 1899 г. был сплошной манифестацией против русской власти»... Весь край был охвачен необузданной агитацией. Адрес-монстр, уличные беспорядки, судебные и сенатские скандалы. «Нужно было иметь удивительную стойкость и выдержку Н. И. Бобрикова, чтобы пережить этот острый фазис всеобщей борьбы против него, с непреклонной решимостью идти намеченным путем, не уступая ни одного шага... И Н. И. Бобриков твердо, шаг за шагом, отвоевывал почву у главного противника русской политической программы — у шведской аристократии и интеллигенции... Бесценной заслугой Н. И. Бобрикова останется навсегда то чрезвычайно важное дело, что он сумел совершить решительный перелом в направлении финляндских дел и твердой рукой положил первые камни в фундамент русской политической программы. Его преемникам будет в тысячу раз легче продолжать эту важную работу».

«Петербургские Ведомости» (5 июня 1904 г., № 151) сейчас же после смерти Н. И. Бобрикова выступили защитником финляндцев, опасаясь, чтобы они не пострадали за политическое убийство, учиненное их агитаторами. Об интересах России эта ходатайница, конечно, забыла; утраты, понесенной ее собственным отечеством, она не заметила и, наконец, у нее не нашлось ни единого слова сочувствия изменнически убитому генерал-губернатору!..

А между тем имя Н. И. Бобрикова «никогда не изгладится из благодарной памяти русских людей, как не изгладится имя графа Михаила Николаевича Муравьева. Деятельность Н. И. Бобрикова и жизненный труд M. Н. Муравьева, заявили «Московские Ведомости»... восполняют и объясняют одна другую, представляя вместе цельную и вполне законченную программу единственно возможной окраинской политики. Верные слуги царские, достойнейшие сыны России, живые выразители русской государственной идеи, М. Муравьев и Н. И. Бобриков боролись за историческую правду... Бобриков закладывал фундамент русского государственного порядка на финляндской окраине... Бобриков показывал финляндским крамольникам нашу неспособность к уступкам, клонящимся к ущербу русской государственности, к торжеству в пределах Русской Державы не русских национальностей».

По финляндской оценке, кто не с ними, тот или «своевольный солдат», как Ар. А. Закревский, или Торквемада, как граф Берг, или «гонитель», как Бобриков; «сущим ангелом» для них явился только безличный граф Штейнгель, да, пожалуй, еще граф Адлерберг, которых свободно могли направлять из финляндского сената и статс-секретариата. Событие 3 июня 1904 г. ляжет неизгладимым позором на Финляндию; беспримерное в этой окраине гнусное преступление — убийство из-за угла высшего представителя русской государственной власти — на веки останется черным пятном на страницах новейшей истории этого края...

Когда гроб с останками Н. И. Бобрикова отправляли из Гельсингфорса, представители города отсутствовали. Железнодорожные начальники отказались ехать в траурном поезде. По мере удаления поезда из местности с шведским населением — толпа росла и настроение ее принимало характер, подобающий обстановке.

Главные шведские газеты Финляндии «Hufvudstadsbladet» и «Helsingfors Posten» ни разу не назвали Евгения Шаумана именем убийцы и не осудили злодеяния 3-го июня. В их глазах он только gärningsman, т. е. виновник смерти. В «Hufvudstadsbladet» (№ 162) некролог Евгения Шаумана был набран обыкновенным крупным шрифтом и поставлен во главе некрологов честных финляндцев, коим в том же номере уделен был лишь едва заметный петит. В некрологе ни слова нет о самом преступлении и о самоубийстве, а говорится только о том, когда он родился, где учился и служил и т. п.. В некрологе Н. И. Бобрикова, помещенном в «Helsingfors Posten» говорилось: «Дать общую картину этой широко разветвленной, энергически проводимой деятельности для нас в настоящую минуту невозможно. В истории Финляндии 1898 — 1904 годы обозначают период коренных перемен... Современнику позволительно засвидетельствовать, что многие из этих реформ остались чуждыми воззрениям финского народа. Время генерал-губернатора Бобрикова наверно долго не забудется, каков бы ни был приговор истории». «Финляндская Газета» (№ 92), подробно рассмотрев эти некрологи, нашла «в общем явное нежелание или нерешимость заклеймить убийцу и прозрачное осуждение того, кто погиб от руки этого убийцы». В газете младофиннов «Päivälehti» появилась статья, в которой, в иносказательной форме, выражалась надежда на торжество света над тьмой, получившей «почти власть самодержца».

Только несколько мелких газет — «Uusi Aura» (№ 140), «Suomen Kansa» (№ 133) и «Suomalainen» (№ 67) — имели мужество высказаться о злодеянии 3 июня. «Suomen Kansa» осудила преступление с точки зрения человеческой и христианской. «Позорное деяние, — сказала она, — плод зловредной агитации, агитации, несущей гибель... Наш народ не признает никакой солидарности, никакой родственной связи с личностями, стремящимися путем преступления навлечь на прошлое Финляндии позор и несчастье». «Suomalainen» выразила глубокое негодование, находя, что плохая услуга оказана злодеем родине, так как финны всегда высоко ценили «личную безопасность»... Газета старофенноманов («Uusi Suometar») напомнила урок истории о том, что «преступление и насилие ведут народ только к гибели». «Преступление всегда остается преступлением и никакими целями нельзя оправдать его».

9 июня сенат обратился с особым воззванием к населению, в котором выразил «глубочайшее свое отвращение к возмутительному, не имеющему себе подобного в преданиях страны, гнусному злодеянию» и указал, «к каким глубоко прискорбным последствиям уже привело производившееся в последние годы в Финляндии частью злонамеренными, частью же заблуждающимися лицами, подстрекательство к неповиновению властям и Какие опасности угрожают стране в будущем, если агитация будет продолжаться, не встречая отпора». — Сенат призывал всех содействовать восстановлению спокойствия, дабы не поколеблено было высокое доверие к финскому народу и дабы он мог продолжать пользоваться неоцененными благами, истекающими из неразрывного единения с Российской Державой, Николай Иванович прибыл в Финляндию с искренним желанием послужить ей и обрести в ней свою вторую родину. Он проявил столько положительных выдающихся сторон своего характера и сделал так много доброго, что их не могли не заметить и оценить. И их, конечно, заметили и оценили. Имеются уже отзывы большой красоты и большой ценности. В виде примера, приведем следующие. «Svenska Dagbladet» писала, что «генерал Бобриков, несомненно, представлял собой тип честного и способного русского сановника. Он был одушевлен патриотизмом, который находился в гармонии с истинными интересами России и имел все свойства лояльности». Рьяный ненавистник Н. И. Бобрикова, финляндский дворянин X. сказал: «Бобриков был очень умный человек: он — фанатик-патриот, который считал то, что он делает, полезным России. Таких патриотов у русских мало». «Все соглашаются в том, что наш генерал-губернатор муж энергичной деятельности, равного которому в нашем крае редко видели. Уже мысль об учреждении земельного банка и решении торпарского вопроса способны создать ему в нашей среде прочный памятник»... — утверждал «Финский Поселянин»... «На сеймах заседают собственники земель. Они во веки веков не согласятся улучшить положение торпарей»... Финский купец из западной Финляндии осуждает поведение шведской олигархии. Они распускали по краю самые возмутительные слухи о мнимых арестах, черных каретах, но «Его Высокопревосходительство под дождем оскорблений и брани сумел остаться лояльным и спокойным. В других странах, и под управлением других лиц, загорелась бы жажда кровавой мести к своему противнику», но Н. И. Бобриков был далек от всего подобного. «Здесь (в Гельсингфорсе) даже недруги отдают справедливость моему терпению и выдержке», писал Н. И. Бобриков еще в 1901 г. (16 марта). «Обходные пути были ему незнакомы». «Опасность своего положения он всегда понимал, но это его не страшило». В одном нелегальном финском листке значилось, что Н. И. Бобриков являлся человеком, который не вследствие своего происхождения, а благодаря собственному уму проложил себе дорогу к высокому посту; он был не бездарным существом, как... (названо имя). Мне казалось, — признается критик, — что он проникал до глубины моей души и читал мои мысли... Проявления его доброты, проявления его личности были чрезвычайны, и остается неизвестным, чтобы он сделал в Финляндии, если бы нить его жизни не была оборвана»...

Таким образом, даже враги Н. И. Бобрикова не могут отрицать, что он был цельным человеком, начальником с определенной программой, в осуществимость которой он честно и глубоко верил и проведением которой надеялся принести пользу Финляндии и России. В корреспонденции из Стокгольма в германскую газету говорилось, что генерала Бобрикова ненавидели, как немногих в Финляндии, но надо ему отдать справедливость, что он поступал открыто.

Руководители смуты, конечно, понимали, что рукой Евгения Шаумана совершено деяние, которое будет осуждено населением. Народ вместе с тем мог отвернуться от своих политических авторитетов. Чтобы предотвратить эту опасность, составили брошюру в оправдание убийства, совершенного финляндцем. Это литературное произведение займет не последнее место в серии изданий эпохи брожения. Напечатали брошюру в Стокгольме, в типографии О. Л. Сванбека, под заглавием: «Смерть генерал-губернатора Бобрикова». Анонимный автор рассуждает так: Слово Божие учит нас: «не убивай». Так мы, финляндцы, воспитаны с малолетства, «но на основании этого мы еще не можем произнести окончательного приговора по этому делу». Надо исследовать, при каких обстоятельствах финская земля обагрилась кровью. Советники «нашего Великого Князя» желали вполне обрусить финнов и нашли для этого, наконец, «грубого и бесчувственного» человека — Бобрикова. Как только он явился в Финляндию, мы почувствовали себя «изгнанными из рая в пустыню». Устав о воинской повинности отменили и наши сыновья принуждены подвергаться незаконным осмотрам и присягам, в которых ничего не говорится об отечестве, и «каждый обязан пожертвовать своей жизнью за незаконное дело, когда выйдет повеление». Скоро преподавание в школах будет происходить на русском языке, нашей таможне и финансовому ведомству угрожает разорение. Наши письма открываются на почте. Сотни невинных людей арестованы... «Таково было время царствования Бобрикова в Финляндии. Одним словом, оно было таково, как будто семеро злых духов переворачивало все в Финляндии. Он помешал нашим разъяснениям и ходатайствам дойти до Царя. Ни в каких хороших начинаниях заслуга не принадлежала Бобрикову. Таков этот человек».

А каков был его убийца? Он происходил из хорошей фамилии, получил хорошее образование; он человек безупречный, трудолюбивый. «Одним словом — из лучших». Он желал только, чтобы Государь переисследовал дело финского народа. «Убийство это произошло, следовательно, не из желания отомстить», не из «ненависти или преследования, а за доброе дело, за весь финский народ». «Он искупил свою вину». Он знал заповедь «не убий», но ему известно было и положение «чти отца твоего». Значит, мы должны сохранить все хорошее, что получили в наследство от родителей. А так как нас желали лишить всего нашего хорошего, то он решил принести свою жизнь в жертву для сохранения наследия наших родителей... «Во всех странах молодые мужчины и молодые женщины, горячо любившие свое отечество и свой народ, совершали такие деяния против своих угнетателей». «Его жизнь честна и смерть его произошла в нашу пользу». Вместе с тем, выстрелы эти устрашают тех финляндцев, которые проповедовали раболепную уступчивость...

Вожди партии сопротивления были солидарны с убийцей и потому в их органе «Fria Ord» поступок Евг. Шаумана подняли до героического подвига. Там писали, что он имеет неоспоримое право на удивление своим самопожертвованием, что «финский народ должен смиренно склонить колена перед могилой молодого героя». «Ты выступил вперед — ты благородный и великий! Ты отнял жизнь у того, кто отнимал ее у тысячей... Ты был орудием Провидения... Ты шествуешь по светлым путям вечности!» А потому, — писал другой финляндец, — «возмутительно слышать, что деяние Евгения Шаумана называют преступлением». «Мы удостоверяем, что считаем убиение Бобрикова проявлением высочайшего правосудия», — читаем в прокламации Эстерботнийца.

Эти речи в защиту политического убийства можно сопоставить с теми, которые раздавались во Франции в период великой революции и в Польше в дни ее повстаний. Логика панегиристов убийцы Шаумана не сулит нового блеска финской лояльности. Если почва для подобных воззрений окажется восприимчивой, то может настать день, когда Финляндия дорогой ценой поплатится за дикую проповедь «человеческой крови». Теперь гнусная политическая заповедь и иезуитская изворотливость мысли направлены против русского государственного человека, но усвоенная низкая мораль легко может войти в круг домашнего обихода и тогда сеявший ветер пожнет бурю.

Финляндская печать последнего времени, стараясь подвести итоги периоду, протекшему от сейма 1900 до сейма 1904 г., рисовала управление Бобрикова, как самое мрачное время для края, когда «мороз» уничтожил конституционные посевы, когда в населении сказался «голод совести» и т. п. Объединительные его мероприятия определялись при этом, как скорлупа без содержания; во всех его действиях усматривали проявление одного голого насилия. «Издавались постановления, которые по форме суть финские законодательные акты, но которые не связаны органически с правовым порядком Финляндии, так как они по содержанию и цели своей враждебны ему и показывают незнакомство с условиями жизни в Финляндии и равнодушное отношение к благу этой страны. Порядку внутреннего управления Финляндии наносились разрушительные удары, не взирая на определения основных законов, которые, однако, уважались в течении девяноста лет. Подобный разрушительный режим... ни в каком случае не является мирным разрешением финляндского вопроса». Такова наиболее полная формулировка обвинений политики бобриковского времени. Во всех финляндских заявлениях, как частных, так и официальных, звучит, подобно основному мотиву, указание на существенный вред, причиненный финляндским коренным правам и местному самоуправлению края.

В заграничной печати наиболее резкие отзывы о деятельности генерал-губернатора Н. И. Бобрикова высказаны в газетах Швеции. Там дошли до явного одобрения политического убийства. В выстреле Шаумана усмотрели «справедливое возмездие», «выпад против тирана», «попытку удалить с пути палача народа». По адресу жертвы финляндского «народного героя» — бывшего генерал-губернатора — не щадят красок. «Над страною, — писали шведы, — как бы пронесся могучий вздох освобождения. Не думая о завтрашнем дне, испытывают как бы бесконечное облегчение, что Бобриков на самом деле более не существует и чувствуется также прилив сил от мысли, что все-таки в Гельсингфорсе нашелся один, имевший мужество освободить свою страну от ненавидимого притеснителя, отомстить за всех тех, кого он довел до изгнания, самоубийства или до нищенской сумы, за попрание им драгоценнейших прав и идеалов финнов». «Да, говоря вообще, можно сказать, что убийство это принято с известной удовлетворенностью повсюду и во всех общественных слоях. Евгению Шауману не нужно никакой защиты за его роль воздаятеля. Имя его уже окружено в сознании народа ореолом героя». Давнишний враг России «Aftonbladet», (17 июня 1905 г.), конечно, ликовал. Газета считает нормальным, что начальник края «пожал плоды своей деятельности в этой стране». Ее Гельсингфорсский корреспондент признает вполне правильным, «что то, что должно было произойти, имело место в сенате, где финляндские законы, более, чем где-либо, оскорблены». В лагере шведских социал-демократов убийство нашло, конечно, полное одобрение. «Покушение на Бобрикова есть, по их мнению, действие национальное, есть выражение протеста униженного патриотизма против русского чуждого могущества. Класс, к которому принадлежал Шауман, еще недавно был в Финляндии руководящим в управлении, а ныне отстранен и разжалован русским насильным владычеством». Одна шведская газета выразила свою радость в следующих грубых словах: «При звуке выстрела убийцы и здравицах майских демонстрантов, без всякой их связи между собой, кончается первый акт пьесы, которая носила название «Финляндия под властью кнута». Корреспонденции из Швеции в газеты Германии подтверждают, что «покушение на генерала Бобрикова встречено в Стокгольме без удивления».

Будущий историк шведской культуры отметить, конечно, подобные отзывы. Едва ли даже, резко сквозящее в них чувство озлобления к русским, может послужить оправданием того цинизма коими они переполнены.

Одна часть заграничной печати изобразила покойного генерал-губернатора каким-то невероятным для нашего времени правителем, воскресающим образы свирепых Альбы или Торквемады. Вот что в состоянии были сочинить злобствовавшие писатели. «В марте 1904 г. генерал Бобриков издал прокламацию, запрещавшую жителям тушить огни в своих квартирах ранее 10 час. вечера... Эта прокламация вызвана тем, что финляндцы высказали равнодушие и не иллюминовали своих домов, в знак радости при объявлении Россией войны Японии». «Бобриков превратил сенат в русское полицейское учреждение... наводнил Финляндию русскими шпионами»... «Бобриков хотел упразднить финские школы и заменить их школами, в коих учат только русские. Православные церкви и русские епископы были насаждены им и попытки были делаемы обращать финляндцев в православие». «Фактически и юридически действующая конституция была отстранена. Тайна корреспонденции нарушена. Местные языки, финский, как и шведский, были удалены. Высшие и низшие должности замещены русскими». В железнодорожном управлении, в течение одного месяца, должны были взять отставку 400 низших чиновников, потому что они не знали русского языка. Писавшие эти строки или знали Финляндию менее, чем землю бушменов и готтентотов, или же бесстыдство их переходило всякие пределы. Последнее, конечно, вернее...

Н. И. Бобрикову приписывали «роль палача» и зверскую строгость; в нем видели «главного представителя политики насильственной русификации», «свирепого диктатора» и «угнетателя финляндского закона»; писали, что его «казацкий режим» раздавил насилием народ. Перед подобными картинами, если бы они были взяты из действительности, должны меркнуть ужасы прежнего вандализма и дикость вождей азиатских орд. Но с другой стороны, в каком грустном раздумье должны будут остановиться перед этими грязными измышлениями те лица, которым известно действительное положение Финляндии, когда они сопоставят его с этими отзывами, чуждыми правды и совести. Видя еще при жизни отношение к себе заграничных газет, Николай Иванович писал однажды: «Иностранная пресса нередко меня изображает просто сумасшедшим. Клевещет до безобразия»... (2 апреля 1900 г.).

Вслед за шведскими газетами, наиболее недружелюбными чувствами к генералу Бобрикову проникнуты были немецкие и английские издания. Суд немецких изданий над Н. И. Бобриковым мотивирован возвышенными соображениями. Немцы усматривали в русской политике Бобрикова попирание представительницы германско-лютеранской культуры на север и опасность роста панславизма. Поэтому их редакции выразили от себя и обывателей других европейских государств удивление, что «покушение было отсрочено на столь продолжительное время», ибо задачу Бобрикова видели в желании «раздавить нацию, не имеющую равной себе по добродетели, интеллигентности и лояльности». Они одобрили убийство, говоря, что «мотивы деяния несчастного Шаумана всеми понимаются в Финляндии, и о нем, за его любовь к стране Суоми, сохранится благодарная память». Иначе говоря, высококультурные немцы также не видели ничего позорного в Гельсингфорсском преступлении и пели гимн убийце, называя его «доблестным патриотом». Многие немецкие газеты стремились сравнить Шаумана с Вильгельмом Теллем, а Н. И. Бобрикова с Геслером и пророчили, что будущий финский Шиллер воспоет Шаумана...

Политические убийства были везде. Жертвами их пали Линкольн, Барфильд, Мак-Кинли, Карно, король Гумберт, императрица Елизавета Австрийская и др. Эти примеры должны бы подсказать величайшую осторожность в попытках оправдывать или извинять убийство, хотя бы совершенное под предлогом охраны свободы.

Английские газеты, но словам французской редакции , с самого начала последней войны, выказывая себя, насколько можно, пособниками Японии, пользовались этим убийством, чтобы напомнить, в невоздержанных выражениях, об истории того, что они называют «русификацией Финляндии», которой генерал Бобриков, якобы, столь энергично предавался. Разве англичане в течении трех столетий не действовать также в Ирландии? Разве они одели себе бархатные перчатки, когда взялись за Трансвааль?.. Это вечное повторение старой истории о соломинке в глазу соседа!.. Англичане усмотрели, что генерал Бобриков «разрушитель Финляндии, нарочно посаженный для подавления всего носящего национальный дух — языка, веры, учреждений, даже народного образования, сделавшего Финляндию единственной цивилизованной частью Российского Государства. «Ни один человек в Финляндии не был так ненавидим, как этот жестокий варвар. Даже дети повсюду ненавидят его имя. Вся Финляндия будет рада, что его уже пет. В Петербурге также все его ненавидели, когда он был назначен ломать дух и учреждения финляндского парода».

Надо изумляться, как могли иностранные газеты культурных стран распространять инсинуации в роде той, что русское правительство стремится к ухудшению положения Финляндии, путем ломки ее учреждений. Возможно ли себе представить в конце XIX ст. правительство, желающее ухудшить положение своих подданных... Финляндские учреждения, как и учреждения иных стран, могут нуждаться в изменениях и улучшениях. Правительство, по мере возможности исправляя недостатки, может ошибаться, даже заблуждаться относительно средств, коими оно имеет в виду их улучшение, но возможно ли сомневаться, что им всегда руководило желание добра собственным гражданам.

Но и в среде английских публицистов нашлись лица, которые изрекли добросовестный приговор о своих собратьях по перу.

Так, «Saturday Review» — орган английских либералов — заявила, что английская пресса сделала все возможное, чтобы извинить преступление: «если жертва — русский человек, то, по-видимому, даже убийство должно быть терпимо».

Более спокойные, справедливые и самостоятельные взгляды находились во многих французских газетах. они возмущались преступлением, разъясняли его источник и негодовали на то, что убийство совершено в период войны. По их воззрениям, «генерал Бобриков не был представителем режима, но идеи единой и нераздельной России в этом княжестве, отвоеванном от шведов, совершенно так же, как Ниццский префект в Ницце представляет собой французскую республику. Стреляя в генерал-губернатора, Шауман, следовательно, целил в Россию... Револьверный выстрел Шаумана раздался, как крайний протест, как призыв к революции... но он оказался бессильным, так как шведская партия, значительно ослабленная, не имеет корней в народе; ее поверхностная, хотя и бурная, агитация, ничего не выиграет от преступления, сделавшего ее для всех отвратительною... Россия не возложит ответственность за преступление на финское население, которое не только ему чуждо, но даже и строго осуждает. Бобриков с тактом и самоотвержением, писали французы, исполнял повеления Царя. «Это отвратительно грубое покушение, нагло совершенное среди бела дня, разоблачает душевное состояние и образ мыслей некоторых финляндцев; оно оставляет нам мало иллюзий на действительные мотивы кампании, предпринятой ими под знаменем свободы и во имя ее принципов; делается правдоподобным теперь, что она была ничем иным, как только революционным походом против русского режима... Было бы странно, если бы финляндцы оказались искренними, когда они при всяком удобном случае говорили о своих верноподданнических чувствах, преданности Царю и... представителя сего Царя убивают... Их пропаганда из принципов свободы не истекала. Она происхождения анархического»... Новое имя, имя «Бобриков» в эти дни вплетено в среду мучеников долга и верности и заняло свое место в истории около венчанных жертв анархизма. В то же время имя Евгения Шаумана предано вечному проклятию и прибито к позорному столбу, вместе с достойными отвращения преступниками...

Причину преступления очень большое число западных изданий усматривали в систематической агитации. В Европе и Америке редко кто признал убийство — пятном на репутации финнов. Осуждения, если и были, то «отвлеченного» характера.

Бобриков всегда был готов считаться с национальными интересами и особенностями финского народа, но, «защищая свою честь, финляндцам нужно было показать, что справедливость на их стороне; но это, как заявила норвежская газета , не достигается насилием»! По мнению одного французского издания, под покровом высоких идей свободы велась, в сущности, революционная агитация против русской власти и убийства в Финляндии свидетельствуют, что «революционной энергии» накопилось много.

Многие западные газеты предрекали поэтому, что убийство Бобрикова «лишь первый акт финляндской трагедии» и начало финляндской революции.

Приведенные отрывки печати разных стран наглядно показывают, между какими противоположными полюсами колебались суждения о государственной деятельности И. И. Бобрикова. Оправдывать его нет надобности. Свиток его трудов развернут перед читателем нашей книги. Мотивы к ним также указаны. Душа и помыслы Николая Ивановича раскрыты в его дневнике, письмах и отчетах. Пусть судит совесть каждого. Суда истории Н. И. Бобриков не боялся. И действительно, приговор беспристрастного будущего ему не страшен.

9 июня 1904 г. Николая Ивановича похоронили с редким великолепием в Сергиевой пустыни (около Петербурга). Ему возданы были высшие военные почести. Государь Император и Великие Князья присутствовали на отпевании. Заупокойную литургию и предание земле совершил высокопреосвященнейший митрополит С.-Петербургский Антоний, в сослужении с блестящим сонмом духовенства.

Перед отпеванием владыка-митрополит произнес следующее прекрасное надгробное слово:

«Со святыми упокой, Христе, душу усопшего раба Твоего Николая!

«Настает последняя, тяжелая минута в утрате незабвенного Николая Ивановича. Еще несколько молитвословий и напутственных благословений и дорогой прах его навсегда сокроется от очей наших в недрах земли. Но никогда не забудется имя его в сердцах наших, и неизгладимо напишется оно на страницах отечественной истории, как имя одного из славных сынов великого русского парода. Исполнится скоро шесть лет, как я благословлял его в Гельсингфорсском Успенском соборе быть верным исполнителем мудрых предначертаний Царя нашего в возложенном на него ответственном служении и приветствовал его, как человека мудрого, справедливого и богобоязненного. И теперь, молитвенно благословляя его в путь вечности, имею непреложное свидетельство совести своей, что почивший, до последнего вздоха своего, непостыдно исполнил святой долг свой пред Царем, и пред родиной, и пред церковью православной. Это был верный слуга Царя и родины своей, преданный сын церкви, человек воли непреклонной, благородный, открытый, с геройским самоотвержением несший в руках своих священное русское знамя, часто совершенно один, среди открытых и скрытых нападений со стороны чужих, а иногда, к сожалению, незаслуженных порицаний со стороны даже и своих. Он знал, какое тяжелое бремя он песет, он предчувствовал и конец свой, говоря нередко, что не умрет своею смертию; но он знал, что несет не простое знамя, а знамя святое, знамя родины своей, и шел твердо, бодро, непреклонно, пока не пал, сраженный пулею злодее, в стенах учреждения, на котором лежала священная обязанность охранять его. Какое нужно было мужество, какая вера, какая сила уметь исполнить долг свой, не уклоняясь с пути своего ни направо, ни налево при таких трудных и тяжких обстоятельствах, при каких судил ему Господь трудиться. Да, посетил нас Господь великим несчастьем, отняв от нас столь дорогого нам человека. Его святая воля!

Помолимся же усердно, да упокоит Господь его душу в селениях Своих святых!

«Со святыми упокой, Христо, душу усопшего раба Твоего Николая»!