ВАЛИС[118] (трилогия)

Валис — странная и гениальная трилогия, написанная в результате легендарного озарения, настигшего писателя в 1974 году. Высокая мистика? Наркотический бред? Или — подлинная хроника поисков и обретения Истинного Бога? Визионерство в высшей его стадии — стадии «священного безумия» — или «философия нонконформизма»?..

Книга I Валис

ВАЛИС (аббревиатура: Всеобъемлющая Активная Логическая Интеллектуальная Система, из американского фильма) — возмущение в поле реальности, в котором формируется спонтанный самоуправляемый негентропический вихрь, самопроизвольно переводящий свою среду в категоризированную информацию. Характеризуется наличием псевдосознания, цели, разума, роста и строгой дисциплины.

Большой Советский словарь, шестое издание, 1992 г.

Глава 1

Нервный срыв у Жирного Лошадника начался в тот день, когда ему позвонила Глория и спросила, нет ли у него нембутала. Он спросил, зачем ей нембутал, и она ответила, что хочет себя убить. В поисках нембутала она звонила всем знакомым и собрала почти пятьдесят таблеток — а ей требовалось штук на тридцать-сорок больше, чтобы уж наверняка.

Жирный Лошадник сразу решил, что так она просит помощи. Жирный вообще многие годы пребывал в заблуждении, будто способен помочь людям. Его психиатр как-то дал ему два совета: завязать с наркотиками (чего он не сделал) и бросить попытки помочь людям (он по-прежнему пытался помочь людям).

Нембутала у него не было, как не было и никакого иного снотворного. Жирный никогда не принимал снотворное; он принимал апер.[119] И просто не мог дать Глории нембутал, чтобы та с собой покончила. Да и в любом случае так не поступил бы.

— У меня есть десять таблеток, — солгал он.

Потому что скажи он правду, Глория повесила бы трубку.

— Я к тебе подъеду, — ответила Глория совершенно естественным голосом, тем же самым спокойным рациональным тоном, каким просила нембутал.

Тогда Жирный понял, что она не просит помощи; она действительно хочет умереть. Глория совершенно свихнулась. Будь она в своем уме, поняла бы, что подобное намерение надо скрывать, иначе друг будет чувствовать себя виновным. Только желая её смерти, можно согласиться на такое. А желать её смерти у него причин не было. Да и ни у кого не было — Глория была тихая и мягкая, только кислоткой чересчур увлекалась. Совершенно ясно, что за полгода, которые они не виделись, наркотики полностью выжгли ей мозги.

— Ты чем занималась? — спросил Жирный.

— Меня держали в больнице в Сан-Франциско — я хотела покончить с собой, и моя мать меня заложила. Выписали только на прошлой неделе.

— Ты вылечилась? — спросил он.

— Да.

Тогда-то Жирный и начал сходить с ума. В то время он этого не знал, но его втянули в отвратительную психологическую игру. Выхода не было. Глория Кнудсон уничтожила собственные мозги, а вместе с ними и своего друга. Возможно, подобными разговорами она уничтожила ещё шесть или семь своих друзей, тех, кто её любил; бесспорно, она уничтожила мать и отца. В безмятежно звучащем голосе Жирный слышал нотки нигилизма, отзвук пустоты.

Тогда он ещё не знал, что стремление сойти с ума — порой вполне адекватная реакция на реальность. Его заразила рациональная просьба Глории дать ей умереть. Получилось, как в китайской игре-ловушке — чем сильнее тянешь, тем труднее вытащить палец.

— Ты сейчас где? — спросил Жирный.

— В Модесто. У стариков.

Жирный жил в округе Марин; стало быть, ей ехать несколько часов. Он вряд ли поехал бы в такую даль. Ещё одно доказательство безумия: по три часа туда и обратно ради десятка таблеток нембутала. Рационально выполнить свое нерациональное решение Глория не могла. «Спасибо, Тим Лири,[120] — подумал Жирный. — Тебе и твоим радостям расширенного — благодаря наркотикам — сознания».

Он не знал, что под вопросом его собственная жизнь. Дело было в 1971–м. А в 1972–м в Ванкувере, в Канаде, одинокий, бедный и напуганный, Жирный попытается покончить с собой. Сейчас он ни о чем подобном не догадывался. И хотел лишь одного — заманить Глорию в округ Марин и помочь ей. Благодарение Господу, мы способны забывать. В 1976–м, свихнувшись от горя, Жирный Лошадник перережет себе вену на запястье, примет сорок девять таблеток дигиталиса и запрется в гараже, в машине с работающим двигателем — и все равно ничего не выйдет. У тела есть силы, неподвластные разуму.

Вот разум Глории контролировал тело полностью; она была рационально безумна.

В большинстве случаев безумие можно установить по эксцентричным выходкам и театральным эффектам. Человек надевает на голову кастрюлю, оборачивается банным полотенцем, размалевывает тело фиолетовой краской и отправляется на прогулку. Глория же была спокойнее и невозмутимее обычного. Вежлива, цивилизованна. Живи она в Древнем Риме или Японии, никто бы ничего не заметил. Даже её манера водить машину не изменилась — Глория исправно останавливалась на каждом светофоре и за время всей поездки за десятью таблетками нембутала ни разу не превысила скорость.

Я — Жирный Лошадник, однако пишу эти записки от третьего лица ради того, чтобы добиться столь необходимой объективности. Я не любил Глорию Кнудсон, но она мне нравилась. В Беркли они с мужем давали изысканные вечеринки, и мы с женой неизменно бывали в числе приглашенных. Глория часами готовила крохотные сандвичи и к тому же подавала к столу самые разнообразные вина. Она со вкусом одевалась и всегда выглядела очень привлекательно — особенно мне нравились коротко стриженные соломенные кудряшки.

Как бы то ни было, у Жирного Лошадника не нашлось для неё нембутала, и спустя неделю Глория выбросилась из окна одиннадцатого этажа Шинанон-билдинг в Окленде, штат Калифорния, и разбилась в лепешку о мостовую бульвара Макартура, а Жирный Лошадник продолжил свое тайное, долгое падение в страдание и болезнь, в тот хаос, который, по словам астрофизиков, ожидает нашу вселенную.

Жирный в этом опередил и свое время, и саму вселенную. Постепенно он забыл, что послужило толчком к его падению в энтропию; Господь милостиво закрывает для нас не только будущее, но и прошлое. После известия о самоубийстве Глории Жирный в течение двух месяцев рыдал, смотрел телевизор и долбился наркотой; его мозги уже тогда поехали, но Жирный ещё не знал об этом. Безгранична милость Божия.

Собственно говоря, годом раньше Жирный потерял жену, которая тоже свихнулась. Это было как чума, и никто не мог понять, только ли в наркотиках дело. Те годы — с шестидесятого по семидесятый — в Америке, а особенно в Северной Калифорнии, в районе Залива,[121] были совсем паршивые. Как ни досадно, но это факт, и самые причудливые термины и замысловатые теории его не скроют.

Власти предержащие стали такими же психопатами, как и те, за кем они охотились. Им хотелось избавиться от любого, кто не вписывается в истеблишмент. Жирный заметил, что полицейские смотрят на него со свирепостью цепных псов. Когда чернокожую марксистку Анжелу Дэвис выпустили из тюрьмы округа Марин, полиция перекрыла весь административно-общественный центр города — мол, необходимо воспрепятствовать радикалам в нарушении порядка. Лифты отключили, на дверях понавесили фальшивые таблички с ложной информацией, а прокурор округа куда-то исчез.

Жирный видел все это своими глазами. В тот день он отправился в центр вернуть книгу в библиотеку. Два копа у входа по листику перетрясли книгу и другие бумаги, которые нашлись у Жирного. Он пришел в недоумение и оставался в этом состоянии весь день. В кафетерии вооруженный полицейский наблюдал за тем, как посетители едят. Жирный вернулся домой на такси, поскольку побоялся ехать на своей машине, и решил, что окончательно спятил. Он и в самом деле спятил, однако то же самое можно было сказать и об остальных.

По профессии я писатель-фантаст и имею дело с фантазиями. Сама моя жизнь — фантазия. Но Глория Кнудсон все равно лежит в гробу в городе Модесто, штат Калифорния. В моем альбоме есть фотография венков на её похоронах. Фотография цветная, поэтому хорошо видно, какие венки красивые. На заднем плане припаркован «фольксваген». Можно разглядеть и то, как я крадусь к «фольксвагену» прямо посреди заупокойной службы. Я больше не в состоянии выносить все это.

После службы я, бывший муж Глории Боб и несколько его — и её — печальных друзей пообедали в модном ресторанчике неподалеку от кладбища. Официантка отвела нам место в углу, поскольку трое из нас смахивали на хиппи, несмотря на костюмы и галстуки. Нам было плевать.

Не помню, о чем шел разговор за столом. Накануне вечером мы с Бобом — я хотел сказать Боб и Жирный Лошадник — ездили в Окленд посмотреть фильм «Паттон». Прямо перед началом заупокойной службы Жирный впервые в жизни увидел родителей Глории. Как и их покойная дочь, они отличались чрезвычайной вежливостью. Несколько друзей Глории устроились в старомодной, в стиле ранчо, гостиной, вспоминая ту, что связала их между собой. Само собой, на миссис Кнудсон было слишком много косметики; женщины всегда чрезмерно красятся, когда кто-то умирает.

Жирный гладил Председателя Мао — кота покойницы. Он вспомнил те несколько дней, что Глория провела у него, приехав за нембуталом. Когда ложь раскрылась, Глория встретила это известие спокойно, даже безразлично. Если собираешься умереть, мелочи перестают иметь значение.

— Я их взял, — сказал ей Жирный; ещё одна ложь.

Решили поехать на пляж, большой океанский пляж Пойнт-Рейс. Глория села за руль (Жирному ни на мгновение не пришло в голову, что, поддавшись импульсу, она может угробить и его, и себя, и машину), и часом позже они уже расположились рядышком на песке, покуривая травку.

Больше всего на свете Жирный хотел понять, почему Глория решила убить себя.

На Глории были стираные-перестиранные джинсы и футболка со злобной физиономией Мика Джаггера. Поскольку песок был очень мягкий, она сняла туфли. Жирный обратил внимание, что тщательно обработанные ногти на пальцах ног покрыты розовым лаком. Он подумал, что Глория умирает так же, как и жила.

— Они украли мой банковский счет, — сказала Глория.

Лишь спустя некоторое время, слушая уверенную, ясную речь подруги, Жирный понял, что никакие «они» не существуют в природе. Глория развернула перед ним панораму тотального, неумолимого безумия, сконструированного с невероятной тщательностью. Она отшлифовала все детали с точностью дантиста. В её словах нигде не слышалось несоответствия. Никаких пустот в повествовании. Жирный не мог найти ни единой ошибки, если, конечно, не считать исходного допущения, что все ненавидят Глорию, преследуют, а сама она во всех смыслах никчемна.

Пока Глория говорила, она начала исчезать. Жирный как завороженный наблюдал за этим процессом. Глория логично, рационально, слово за словом выталкивала себя прочь из бытия. Этакая рациональность на службе… ну, подумал он, на службе небытия. Разум Глории превратился в огромный, умелый ластик. Осталась лишь оболочка, так сказать, необитаемое тело.

Она уже мертва, понял Жирный Лошадник в тот день на пляже.

После того как покурили, они прогуливались по пляжу, рассуждая о водорослях и высоте волн. Над головами кричали чайки, напоминающие тарелочки-фрисби. Тут и там кто-то сидел или лежал на песке, но по большей части пляж пустовал. Плакаты советовали остерегаться подводного берегового течения. Жирный все не мог понять, почему Глория просто не войдет в прибой. Он никак не мог включиться в её логику. Ей был необходим только нембутал — или она считала, что ей необходим нембутал.

— «Мертвый работяга» — мой любимый альбом «Мертвецов»,[122] — вдруг сказала Глория. — Хотя, по-моему, не стоило им оправдывать кокаин. Всё-таки рок и дети слушают.

— Они не оправдывают. Просто песня о ком-то, кто принимает кокаин. К тому же это его убивает. Не впрямую, правда — он попадает под поезд.

— Но из-за них я подсела на наркотики, — возразила Глория.

— Из-за «Мертвецов»?

— Из-за того, — сказала Глория, — что все от меня этого ждали. Мне осточертело делать то, чего ждут от меня другие.

— Не надо убивать себя, — сказал Жирный. — Переезжай ко мне. Я живу совсем один, и ты мне нравишься. В самом деле. Давай хоть попробуем. Мы — я и мои друзья — перевезем твои шмотки. Можно придумать кучу занятий; будем ходить куда-нибудь… ну как сегодня на пляж. Разве тут не классно?

Глория ничего не ответила.

— Мне будет жутко хреново, — продолжал Жирный, — до конца моих дней, если ты с собой покончишь.

Таким образом, как стало ясно Жирному позже, он привел Глории наименее веские доводы продолжать жить. Это стало бы её одолжением другим людям. Он не мог найти худшего аргумента, даже если бы искал его годами. Лучше бы уж сразу переехать её «фольксвагеном». Вот почему на «горячие» телефонные линии для самоубийц нельзя сажать кретинов. Жирный понял это в Ванкувере, когда, готовый покончить с собой, позвонил в Кризисный центр Британской Колумбии и получил квалифицированный совет. Между этим событием и тем, что Жирный сказал Глории в тот день, нет никакой связи.

Остановившись, чтобы смахнуть маленький камешек со ступни, Глория сказала:

— Мне бы хотелось переночевать у тебя.

При этих словах перед мысленным взором Жирного невольно промелькнули некие сексуальные видения.

— Я тащусь! — воскликнул Жирный.

В те годы он частенько выражался в такой манере. Контркультура располагает целым словарем подобных выражений, граничащих с бессмыслицей. Жирный любил нанизывать их одно на другое. Занялся он этим и сейчас, когда собственная похоть сыграла с ним шутку, заставив поверить, что он только что спас подруге жизнь. Способность Жирного понимать происходящее, и так не стоившая выеденного яйца, окончательно достигла нулевой отметки. Как же, хороший человек наконец-то обрел душевное равновесие, и в этом заслуга именно его, Жирного!

— Врубаюсь! — трещал он, идя с Глорией по пляжу. — Потрясно!

Они провели ту ночь вместе, полностью одетые. Между ними ничего не было, и на следующий день Глория уехала, якобы за вещами в родительский дом в Модесто. Несколько дней Жирный ждал её приезда, а потом однажды вечером зазвонил телефон. Звонил Боб, бывший муж Глории.

— Ты сейчас где? — поинтересовался Боб.

Вопрос привел Жирного в замешательство — он был дома, рядом с телефоном, на кухне. Голос Боба звучал совершенно спокойно.

— Я здесь, — сказал Жирный.

— Глория сегодня покончила с собой, — сообщил Боб.

У меня есть фотография Глории с Председателем Мао на руках. Она стоит на коленях и улыбается, её глаза сияют. Председатель Мао норовит вырваться у неё из рук. Слева виден кусочек рождественской елки. На обороте аккуратным почерком миссис Кнудсон написано:

Как благодарна она была нам в ответ на нашу любовь.

Я так и не узнал, написала это миссис Кнудсон до смерти Глории или после. Кнудсоны прислали мне фотографию через месяц — прислали фотографию Жирному Лошаднику через месяц после похорон Глории. Жирный письмом попросил их прислать её фото. Сначала он попросил Боба, который довольно грубо поинтересовался, зачем ему фотография Глории. Жирный не знал, что ответить. Когда Жирный вынудил меня взяться за эти записки, он спросил, с чего, по моему мнению, Боб Лэнгли так взбесился от его просьбы.

Я не знаю. И мне наплевать. Может, Боб догадывался, что Глория и Жирный провели ночь вместе, и ревновал? Жирный часто говорил, что Боб Лэнгли шизофреник, и даже утверждал, что сам Боб сообщил ему об этом. У шизоида мыслительному процессу сопутствуют неадекватные эмоции, так называемое уплощение аффекта.

С другой стороны, Боб после заупокойной службы склонился и положил розу на гроб Глории. Как раз когда Жирный крался к своему «фольксвагену». Что более подходило к моменту? Жирный, рыдающий в одиночестве в припаркованной машине, или бывший муж, склоняющийся над гробом с розой в руке, безмолвный, спокойный, но хоть что-то делающий? Весь вклад Жирного в похороны свелся к букету, купленному впопыхах по дороге в Модесто. Он преподнес его миссис Кнудсон, которая отметила, что цветы очаровательны. Боб их выкинул.

После похорон, в модном ресторане, где официантка убрала их подальше от глаз, Жирный спросил у Боба, что делала Глория в Шинаноне, тогда как она собиралась забрать вещи и вернуться в округ Марин, чтобы жить с ним — как он полагал.

— Поехать в Шинанон её уговорила Кармина, — ответил Боб. Кармина — это миссис Кнудсон. — Из-за проблем с наркотой.

Тимоти, один из незнакомых Жирному друзей Глории, заметил:

— Не шибко-то они ей помогли.

Вот что случилось, когда Глория вошла в Шинанон через парадный вход. С ней сразу начали играть в эти их игры. Кто-то из персонала специально прошел мимо Глории, когда та сидела в холле и ожидала приема, и громко отметил, как она уродлива. Следующий объявился, чтобы сообщить, что в её волосах, похоже, ночевала крыса. Глория всегда была страшно мнительна по поводу своих кудрявых волос; она очень хотела, чтобы они были как и все остальные волосы в мире. Что мог бы сказать третий служащий Шинанона — вопрос спорный, так как к тому времени Глория уже поднялась на одиннадцатый этаж.

— Вот такие у них, значит, в Шинаноне методы? — поинтересовался Жирный.

Боб сказал:

— Специальная техника, чтобы сломить индивидуальность. Фашистская терапия, которая делает личность полностью открытой и ставит её в зависимость от группы. А затем они начинают строить новую индивидуальность, не ориентированную на наркотики.

— Они что, не знали, что она склонна к суициду? — спросил Тимоти.

— Конечно, знали, — ответил Боб. — Глория звонила им. Они знали её имя и почему она приехала.

— Ты не говорил с ними после её смерти? — спросил Жирный.

Боб ответил:

— Я позвонил и попросил к телефону кого-нибудь из начальства, и сказал им, что они убили мою жену, а этот парень ответил, что неплохо бы мне приехать и поучить их, как обращаться с суицидальными типами. Он был ужасно огорчен. Мне даже стало его жалко.

Слушая эти слова, Жирный решил, что у Боба самого явно не в порядке с головой. Бобу было жалко Шинанон. Он совсем ошизел. Все ошизели, включая Кармину Кнудсон. Во всей Северной Калифорнии не осталось ни одного нормального человека. Пора было куда-то сматываться.

Жирный ел салат и прикидывал, куда слинять. Вон из страны. Полететь в Канаду, как те, кто бежит от призыва в армию? Жирный лично знал десятерых, кто предпочел свалить в Канаду, чтобы не воевать во Вьетнаме. Глядишь, и нашлось бы в Ванкувере с полдюжины знакомых.

Ванкувер тогда считали одним из прекраснейших городов мира. Как и Сан-Франциско, это крупный порт. Там можно было бы начать жизнь сначала и забыть о прошлом.

Вдруг в голову Жирному, пока он возился с салатом, пришла мысль: когда Боб позвонил, он сказал не: «Глория покончила с собой», а «Глория сегодня покончила с собой», как будто совершенно не сомневался, что раньше или позже она с собой покончит. Может, из-за этого допущения все и случилось? Время Глории было ограничено, как на экзамене по математике. Кто же на самом деле был безумен? Глория или Жирный (возможно, Жирный), или её бывший муж, или вообще все в районе Залива? Безумны не в переносном, а в прямом смысле? Скажем, один из первых симптомов психоза, это когда человек начинает чувствовать себя психом. Ещё одна китайская ловушка. Нельзя думать о ней, не становясь её частью.

Размышляя о безумии, Жирный Лошадник шаг за шагом в него соскальзывал.

Хотелось бы мне ему помочь…

Глава 2

Хотя я ничем не смог помочь Жирному Лошаднику, ему удалось избежать смерти. Первая предпосылка к его спасению явилась в образе восемнадцатилетней школьницы, жившей неподалеку от Жирного на той же улице. Второй стал Господь Бог. Причем школьница справилась лучше.

Я не уверен, что Бог вообще что-то для него сделал; собственно говоря, Бог только усугубил его состояние. В этом мы с Жирным Лошадником никак не могли согласиться. Жирный был уверен, что Бог полностью излечил его. Но это невозможно. В древнекитайском «Каноне перемен» — «И Цзин» — есть строчка, гласящая: «Всегда болен, но никогда не умирает». Как раз о моем приятеле.

Стефани вошла в жизнь Жирного Лошадника как дилерша. После смерти Глории он так сильно подсел, что вынужден был покупать наркоту где только предоставлялась возможность. Правда, покупка наркотиков у старшеклассников — не слишком умное занятие. Тут уже речь идет не о собственно наркоте, а о законе и морали. Только начни покупать наркотики у детей, и ты сразу на заметке. Думаю, понятно почему. Но мне было известно — а властям нет — вот что: Жирного Лошадника на самом деле не слишком интересовали наркотики, которые предлагала на продажу Стефани. Она подторговывала гашем и травкой, а не амфетаминами. Она не одобряла стимуляторы. Стефани никогда не торговала тем, чего не одобряла. Она никогда не торговала психоделиками, как на неё ни давили. Порой Стефани могла предложить кокаин. Никто не понимал её логику, и все же некая форма логики у неё имелась. В привычном смысле слова Стефани вообще не мыслила. Однако она принимала какие-то решения, и уж когда приняла, никто не мог сдвинуть её с места. Жирному она нравилась.

В этом вся суть — Жирному нравилась Стефани, а не её наркотики, но чтобы поддерживать с ней отношения, он вынужден был покупать их. А значит, ему пришлось перейти на гашиш. Для Стефани гашиш был началом и концом жизни. Во всяком случае, жизни, которую стоит жить.

Хоть Бог и явился Жирному не в лучшее его время, он по крайней мере не делал ничего противозаконного, как Стефани. Жирный не сомневался, что Стефани закончит тюрьмой; он полагал, что её могут сцапать в любую минуту. А все друзья Жирного ожидали, что в любой момент арестуют его. Нас это тревожило, как и его медленное сползание в депрессию, психоз и изоляцию.

Жирный беспокоился о Стефани. Стефани беспокоили цены на гашиш. Хуже, её беспокоили цены на кокаин. Мы часто представляли, как она подскакивает на постели среди ночи и восклицает: «Иней[123] поднялся до сотни баксов за грамм!» Цены на наркоту волновали её, как обычных женщин — цена на кофе.

До шестидесятых Стефани просто не могла бы существовать. Наркота вызвала её к жизни, извлекла из небытия. Стефани была коэффициентом наркоты, частью уравнения. И в то же время именно через неё Жирный в конце концов пришел к Богу. Не через наркотики; с наркотиками это не имеет ничего общего. Путь к Богу через наркоту — это ложь, которую пытаются толкнуть нам беспринципные мошенники. Стефани привела Жирного Лошадника к Богу при помощи маленького глиняного горшка, который она вылепила на своем ножном гончарном круге, том самом круге, что Жирный помог ей купить к восемнадцатилетию.

Улетая в Канаду, Жирный забрал горшок с собой — тот лежал в единственном чемодане Жирного, завернутый в трусы, носки и рубашки.

Выглядел горшок совершенно заурядно — широкий, светло-коричневый, немного голубой глазури по ободку. Стефани была не слишком искусным гончаром.

Неудивительно, что один из её первых горшков достался Жирному. У них сложились действительно близкие отношения. Когда Жирному становилось совсем худо, Стефани успокаивала его при помощи своей трубочки с гашем.

Горшок, однако, обладал одним необычным свойством. В нем дремал Бог. Он дремал в горшке очень долго, так долго, что едва не опоздал. В некоторых религиях бытует теория, что Бог вмешивается в происходящее в одиннадцатом часу. Может, это и так, не могу сказать. В случае Жирного Лошадника Бог ждал до без трех минут двенадцати, и даже тогда того, что он сделал, едва ли было достаточно, фактически он вмешался слишком поздно.

Нельзя винить в этом Стефани; едва получив гончарный круг, она сразу же вылепила горшок, покрыла его глазурью и обожгла. Она сделала все, что в её силах, чтобы помочь своему другу Жирному, который, как ранее Глория, начинал умирать. Стефани помогла своему другу тем же способом, которым и тот пытался помочь своему, только у неё получилось лучше. В этом и состояла разница между Жирным и Стефани. В момент кризиса она знала, что нужно делать. Жирный не знал. Поэтому сегодня Жирный жив, а Глория — нет. Друг Жирного оказался лучше, чем друг Глории. Может, он и хотел, чтобы все случилось по-другому, но выбор был не за ним. Не мы помогаем другим людям, и не по своей воле; это делает вселенная. Вселенная принимает определенные решения, и на основе её решений одни люди живут, а другие умирают. Этот закон суров, но все живые существа вынуждены подчиняться ему. Жирный получил Бога, а Глория Кнудсон — смерть. Не слишком справедливо, и Жирный первым сказал об этом. Поверим ему.

После встречи с Богом Жирный развил в себе совершенно ненормальную любовь к нему. Это совсем не то, что обычно имеют в виду, когда говорят о ком-нибудь: «Он любит Бога». В случае Жирного то была настоящая жажда. Ещё более странно — Жирный уверял нас, что Бог причинил ему боль, и при этом он по-прежнему жаждал Бога, как пьяница жаждет спиртного. Бог, говорил нам Жирный, выстрелил лучом розового света ему прямо в глаза. Жирный временно ослеп, и у него несколько дней раскалывалась голова. Очень легко, говорил он, описать луч розового света; точь-в-точь как после того, как у вас перед носом разрядят фотовспышку. Жирному буквально везде мерещился этот розовый свет. Иногда он мельком показывался на экране телевизора. Жирный жил ради этого света, ради одного его особенного оттенка.

Однако он никак не мог по-настоящему его найти. Никто не в силах воссоздать этот оттенок цвета, кроме Бога. Иными словами, обычный свет не содержит такого оттенка. Однажды Жирный даже тщательно изучил таблицу видимого спектра. Нужный цвет отсутствовал. Жирный видел цвет, который не видел больше никто; этот цвет находится вне спектра.

Что сопутствует свету, если говорить о частотах? Тепло? Радиоволны? Мне бы следовало знать, но я не знаю. Жирный сказал (не знаю, насколько это правда), что в солнечном спектре то, что он видел, составляло около семисот миллимикрон; если использовать термины линий Фраунхофера, через точку «В» в направлении точки «А».

Думайте что хотите. Я полагаю, это симптом его сумасшествия. Люди, находящиеся в стадии нервного срыва, часто проводят самые разнообразные исследования с целью найти объяснение своим действиям. Исследования эти, конечно же, заканчиваются провалом.

Подобные исследования провальны, покуда имеем к ним отношение мы, но, как ни печально, иногда снабжают фальшивой логикой разрушающийся разум — у Глории, например, появились те самые «они». Однажды я поглядел линии Фраунхофера, и там не оказалось никакого «А». Я смог найти только «В». Линии идут от «G» к «В», от ультрафиолета к инфракрасному спектру. Вот так. Больше ничего нет. То, что видел Жирный — или думает, что видел, — не было светом.

Когда он вернулся из Канады — после того, как обрел Бога, — мы много времени проводили вместе, и в одну из наших ночных прогулок (обычное дело, мы постоянно искали приключений), когда я парковал машину, у меня на левой руке неожиданно появилось пятнышко розового цвета. Я знал, что это, хотя и видел такую штуку впервые — кто-то направил на нас луч лазера.

— Это лазер, — сообщил я Жирному, который тоже его видел: луч гулял повсюду, цепляя телефонные будки и пробегая по цементным стенам гаража.

В дальнем конце улицы стояли два подростка с каким-то квадратным предметом в руках.

— Они сами сделали чертову штуковину, — сказал я.

Мальчишки подошли к нам — улыбки до ушей — и сообщили, что собрали эту штуку из конструктора. Мы выразили свое восхищение, и они отправились дальше — пугать других.

— Это тот розовый цвет? — спросил я Жирного.

Он ничего не ответил, но у меня создалось впечатление, что Жирный что-то скрывает. Я чувствовал, что видел именно тот самый цвет. Почему Жирный не сказал мне об этом? Не знаю. Возможно, такое заявление разрушило бы более стройную теорию. Психически неуравновешенные типы не используют Принцип Научной Бережливости: теория для объяснения данной совокупности фактов должна быть максимально простой. Им подай что повычурней.

По словам Жирного, суть того, что произошло, когда розовый луч обрушился на него и ослепил, вот в чем: он мгновенно познал то, что никогда не было ему известно. А именно: Жирный узнал, что у его пятилетнего сына имеется скрытый врожденный дефект, и понял, в чем состоит этот дефект, вплоть до мельчайших анатомических деталей. Фактически вплоть до рекомендаций, которые Жирный должен был дать врачам.

Я захотел присутствовать при том, как Жирный будет давать рекомендации. Как объяснит свое знание медицинских тонкостей. Мозг его сохранил информацию, которую вбил в него луч розового цвета, но каким образом Жирный преподнесет её?

Позже Жирный разработал теорию, согласно которой вселенная создана из информации. Он начал вести дневник; более того, оказывается, он втайне вел дневник уже довольно давно: хитрость ненормального. Первая встреча с Богом описана на страницах дневника его собственной — Жирного, не Бога — рукой.

Термин «дневник» принадлежит мне, а не Жирному. Он назвал свои записки «Экзегеза», или «Толкования»; сей теологический термин обозначает некие тексты, объясняющие или истолковывающие определенные фрагменты Библии. Жирный верил, что информация, которой в него выстрелили и которую потом периодически вбивали в его голову, имеет божественное происхождение, а следовательно, должна рассматриваться как форма Священного Писания. Даже в случае не диагностированного заболевания его сына — правосторонняя паховая грыжа, вызвавшая гидроцеле (водянку яичка) и сопровождающаяся опущением в мошонку.

Эту новость Жирный и сообщил доктору. Диагноз оказался верным, что подтвердилось, когда бывшая жена Жирного привела Кристофера на осмотр. Операцию назначили на следующий день, так сказать, не откладывая в долгий ящик. Хирург жизнерадостно сообщил Жирному и его бывшей жене, что жизнь их сына все эти годы висела на волоске. Мальчик в любой момент мог умереть от сдавливания собственных внутренностей. Большая удача, сказал хирург, что они обнаружили дефект. Итак, снова «они», правда, в данном случае «они» действительно существовали.

Операция прошла успешно, и вечные капризы и жалобы Кристофера прекратились — он с рождения страдал от боли. А Жирный с бывшей женой отдали сына под присмотр другого врача, у которого с глазами все в порядке.

Один из параграфов дневника Жирного произвел на меня достаточное впечатление, чтобы привести его здесь. Он посвящен не правосторонней паховой грыже, а вещам более общим: крепнущему убеждению Жирного, что вселенная представляет собой информацию. Жирный начал верить в это, потому что вселенная — его вселенная — на самом деле очень быстро превращалась в информацию. Как только Бог начал говорить с ним, он уже больше не останавливался. Не думаю, что о таком упоминается в Библии.

37. Мыслительный процесс Разума воспринимается нами как систематизация и перегруппировка — изменения — в физической вселенной; но фактически это информация и информационные процессы, которые мы материализовываем. Мы не только воспринимаем мысли как объекты, но скорее как перемещение, или, точнее, размещение объектов: то, как они связаны между собой. Однако мы не можем понять модели этого размещения; мы не можем извлечь из него информацию, следовательно, это и есть сама информация. Изменение Разумом связей между объектами по сути является языком, но языком, отличающимся от обычного (поскольку он адресован сам себе, а не кому- или чему-либо вне).

Жирный рассуждал на эту тему снова и снова — и в своем дневнике, и в устных дискуссиях с друзьями. Он не сомневался, что вселенная говорит с ним.

Вот ещё одна запись в его дневнике:

36. Мы должны были бы слышать эту информацию, скорее даже повествование, как некий нейтральный голос внутри нас. Но что-то пошло не так. Все сущее есть язык и ничего, кроме языка, который мы по какой-то необъяснимой причине не способны ни прочесть в окружающем, ни услышать внутри себя. Поэтому я говорю: мы превратились в идиотов. Что-то произошло с нашим рассудком, с нашей способностью понимать. Мои умозаключения таковы: расположение частей Разума в определенном порядке есть язык. Мы часть Разума, следовательно — мы тоже язык. Почему в таком случае мы не сознаем этого? Мы не знаем даже, кто мы есть, не говоря уже о внешней реальности, частью которой являемся. Слово «идиот» происходит от слова «индивидуальный». Каждый из нас стал индивидуумом и не разделяет больше общего мышления Разума, кроме как на подсознательном уровне. Таким образом, управление нашей реальной жизнью извне и её цель остаются за пределами нашего сознания.

Лично у меня появляется искушение ответить на это: «Говори за себя».

В течение долгого периода времени («Безбрежная пустыня Вечности», как он сам назвал это) Жирный разработал множество оригинальных теорий для объяснения своих контактов с Богом и полученной при этом информации.

Одна из теорий особенно заинтересовала меня — она отличалась от остальных. Теория подводила итог некоей ментальной капитуляции, которую претерпевал Жирный. Теория гласила, что в реальности он вообще ничего не испытывает. Участки его мозга избирательно стимулируются узкими энергетическими лучами, испускаемыми из источника, расположенного очень далеко, возможно, за миллионы миль. Избирательная стимуляция участков мозга генерирует в его сознании впечатления, что он на самом деле видит и слышит слова, картины, фигуры людей, отпечатанные страницы книг; короче — Бога и Божье Послание, или, как любил называть это Жирный, — Логос. Однако, гласила эта оригинальная теория, на самом деле он только представляет себе, что переживает все эти вещи. Они напоминали голограммы.

Особенно меня поразило, как Жирный в своем безумии замысловатым образом смог отделить себя от своих галлюцинаций. При помощи рассудка он сумел вывести себя из безумной игры, продолжая при этом наслаждаться её звуками и картинками.

В сущности, Жирный больше не заявлял, будто то, что он переживает, имеет место в действительности. Означало ли это, что Жирный пошел на поправку? Едва ли. Теперь он придерживался мнения, что «они» — или Бог, или кто-то — испускают очень узкий, насыщенный информацией энергетический луч дальнего действия, сфокусированный на его голове. Так что улучшения в его состоянии я не отметил, хотя изменения были налицо. Теперь Жирный мог с чистой совестью не брать в расчет свои галлюцинации, что означало, что он признает их за таковые. Но, как и у Глории, у Жирного появились «они». На мой взгляд, пиррова победа. Меня осенило, что жизнь Жирного — длинный и скучный перечень таких побед. Примером может служить способ, каким он пытался спасти Глорию.

«Экзегеза», над которой месяц за месяцем корпел Жирный, тоже казалась мне пирровой победой, если вообще может идти речь о какой-то победе — в данном случае загнанный в угол разум пытался объяснить необъяснимое. Наверное, здесь и кроется причина душевной болезни: происходят необъяснимые события, ваша жизнь превращается во вместилище ложных флуктуаций того, что прежде было реальностью. Более того — словно и этого мало, — вы, подобно Жирному, бесконечно размышляете об этих флуктуациях, пытаясь логически упорядочить их, тогда как единственный возможный в них смысл тот, что вы навязываете им в своем желании привести все к узнаваемым формам и процессам. В начале болезни вы в первую очередь лишаетесь того, что близко и знакомо вам. То, что приходит взамен — уже плохие новости, поскольку вы не в состоянии не только понять их, но и рассказать о них другим людям. Сумасшедший испытывает что-то, но что это и откуда взялось, ему неведомо.

Посреди разрушений ментального ландшафта, которые можно проследить до исходной точки — смерти Глории Кнудсон, Жирный вообразил, что Бог излечил его. Как только начинаешь замечать пирровы победы, они сыплются словно из рога изобилия.

Это напоминает мне об одной знакомой девушке. Она умирала от рака. Я навестил её в больнице и не узнал; девушка сидела на кровати, похожая на лысого старика. От химиотерапии она раздулась, как огромная виноградина, из-за рака и лечения практически ослепла, почти совсем оглохла и с ней постоянно случались припадки.

Я наклонился к ней, чтобы справиться о самочувствии, и девушка ответила — когда смогла понять мой вопрос:

— Я чувствую, как Господь излечивает меня.

Она была склонна к религиозности и собиралась постричься в монахини. На металлической подставке рядом с кроватью она положила — или кто-то положил — чётки. По моему мнению, плакат с надписью «Пошел ты, Господи!» был бы куда уместнее.

И все же, если честно, я вынужден был признать, что Бог — или кто-то, именующий себя Богом (различие чисто семантическое), — выстрелил в голову Жирного ценной информацией, благодаря которой была спасена жизнь его сына Кристофера. Одних Бог излечивает, других лишает жизни. Жирный оспаривает тот факт, что Бог кого бы то ни было убил. Жирный говорит, что Бог никогда никому не причиняет зла. Болезни, боль и незаслуженные страдания исходят не от Бога, а откуда-то ещё. На что я возражаю: «Как могло появиться это «где-то ещё»? Существует два бога? Или часть вселенной неподконтрольна Богу?»

Жирный часто цитировал Платона. В Платоновой космологии noös, или Разум, по мнению некоторых специалистов, подчиняет себе ananke, или слепую силу обстоятельств — или слепой случай. Noös пришел в мир и, к своему удивлению, обнаружил там царство случайности, иными словами, Хаос, который noös и начал приводить к определенному порядку (хотя у Платона нигде не сказано, как это делается). Согласно теории Жирного, рак моей знакомой представлял собой беспорядок, пока не приведенный в упорядоченное состояние. Noös, или Бог, ещё просто не добрался до неё, на что я сказал: «Что ж, когда он добрался, было уже поздно».

Жирный не опроверг этого — по крайней мере на словах. Возможно, он увильнул от ответа, чтобы написать об этом. Каждую ночь до четырех утра он царапал что-то в своем дневнике. Полагаю, где-то среди слоев мусора там лежат все тайны вселенной.

Очень мы любили спровоцировать Жирного на теологический диспут. Он всегда страшно злился, принимая наши доводы всерьез — да и саму тему. Но теперь совсем ошалел. Мы начинали с невинного замечания вроде: «Знаешь, Бог сегодня дал мне билет на метро». Жирный тут же ввязывался в драку. Мы вовсю развлекались, доводя его до белого каления; мучая его таким образом, мы получали огромное удовольствие. Особенно приятно было, расходясь по домам, осознавать, что Жирный тотчас запишет всё в свой дневник. Само собой, в дневнике он разбивал наши доводы в пух и прах.

Вовсе не было нужды задавать Жирному праздные вопросы вроде: «Способен ли Бог создать такую широкую канаву, которую сам не в состоянии перепрыгнуть?» Хватало вопросов вполне реальных.

Наш приятель Кевин всегда начинал одинаково. «Как насчет моей кошки?» — спрашивал он. Несколько лет назад Кевин вышел вечерком прогуляться со своей кошкой. Кевин, болван, не взял кошку на поводок, та выскочила на дорогу и тут же угодила прямехонько под переднее колесо первой же машины. Когда он притащил то, что осталось от кошки, домой, она была ещё жива, пускала кровавые пузыри и смотрела на Кевина глазами, полными ужаса.

Кевин любил говорить:

— Когда настанет Судный день и я предстану перед Великим Судией, я скажу: «Погодите-ка минутку», а потом вытащу из-за пазухи свою дохлую кошку. «Как вы объясните это?» — спрошу я его.

К тому времени, любил говаривать Кевин, кошка окоченеет как сковородка, и он возьмет её за ручку — её хвост — и будет ждать удовлетворительного ответа.

Жирный сказал:

— Ни один ответ не удовлетворит тебя.

— Ни один твой ответ, — хмыкнул Кевин. — Ладно, Бог спас жизнь твоего сына, но почему он не задержал мою кошку на пяток секунд? На три секунды? Что ему стоило? Ну конечно, что ему до какой-то там кошки?

— Послушай, Кевин, — вмешался однажды я, — тебе стоило бы взять кошку на поводок.

— Не в этом дело, — заметил Жирный. — У него пунктик. Тревожный симптом. Для Кевина кошка — символ всего, что он не понимает в этом мире.

— Я прекрасно все понимаю, — заявил Кевин с горечью. — Я просто думаю, что все это чушь собачья. Бог или беспомощен, или туп, или ему насрать. Или все вместе. Он злобный, тупой и слабый. Надо бы мне завести свою экзегезу.

— Но с тобой ведь Бог не говорит, — сказал я.

— Знаешь, кто говорит с Лошадником? — прошипел Кевин. — Кто на самом деле говорит с Лошадником среди ночи? Обитатели планеты Тупиц. Жирный, как ты там называл Мудрость Господню? Святое — что?

— Айя София, — ласково ответил Лошадник.

— Как ты говоришь? — озлобился Кевин. — Айя Тупица? Святая Тупица?

— Айя Морон. — Лошадник всегда сдавался. — Moron[124] — это греческое слово, как и Айя. Я это обнаружил, когда искал, что такое оксюморон.[125]

— Не считая того, что суффикс «он» — это окончание среднего рода, — заметил я.

Можете представить, куда нас обычно заводили теологические дискуссии. Три некомпетентные особи, несогласные друг с другом.

А ещё был наш друг Дэвид — католик, и девушка, умирающая от рака, — Шерри. Наступила ремиссия, и её выписали из больницы. Слух и зрение у неё становились все хуже, а в остальном Шерри чувствовала себя неплохо.

Жирный, само собой, использовал этот аргумент в пользу Бога и его исцеляющей любви, равно как и Дэвид и, конечно, Шерри. Кевин считал ремиссию чудом лучевой и химиотерапии и везением. Шерри в любой момент могла снова заболеть. Кевин мрачно предрекал, что в следующий раз никакой ремиссии не наступит. Иной раз нам казалось, что он даже желает этого, поскольку такой исход подтвердил бы его взгляд на вселенную.

Основой словесных экзерсиций Кевина было утверждение, что вселенная состоит из страдания и ненависти и что она в конце концов прикончит каждого. Он смотрел на вселенную, как многие смотрят на неоплаченный счет: когда-то да придется платить. Вселенная дает вам жизнь, позволяет порезвиться какое-то время, а потом забирает обратно. Кевин все время ждал, что это произойдет с ним, со мной, с Дэвидом и особенно с Шерри.

Что касается Жирного Лошадника, Кевин считал, что задолженность слишком велика. Вселенная уже вовсю затягивает его обратно. Кевин был уверен, что Жирный мертв не потенциально, а фактически.

У Жирного хватало здравого смысла не обсуждать смерть Глории Кнудсон в присутствии Кевина. Тот наверняка приплюсовал бы Глорию к своей дохлой кошке. Собрался бы на Страшном Суде и её вытащить из-за пазухи.

Дэвид, будучи католиком, любил сводить все неприятности к проблеме свободы воли. Это раздражало даже меня. Однажды я поинтересовался у Дэвида, заболела ли Шерри раком по собственной свободной воле. Я знал, что Дэвид следит за достижениями психологии и наверняка заявит мне, будто Шерри подсознательно стремилась к болезни и потому отключила иммунную систему. В то время подобные теории были очень популярны. Само собой, Дэвид тут же попался на крючок.

— Тогда почему же она выздоровела? — поинтересовался я. — Она что, подсознательно хотела выздороветь?

Дэвид растерялся. Если болезнь Шерри — следствие работы её мозга, приходилось признать, что и ремиссия имеет вполне мирское, а вовсе не сверхъестественное происхождение. Бог тут вовсе ни при чем.

— К. С. Льюис[126] сказал бы… — начал Дэвид.

Жирный немедленно впал в ярость. Его страшно бесило, когда Дэвид прибегал для защиты своей ортодоксальной зашоренности к К. С. Льюису.

— А может, Шерри пересилила Бога? — предположил я. — Бог хотел, чтобы она заболела, а она переборола его?

Обычным аргументом Дэвида было утверждение, что Шерри заработала рак невротическим путем, поскольку все у неё шло наперекосяк, а Бог вмешался и спас её. Я же все поставил с ног на голову.

— Нет, — заявил Жирный. — Все происходило иначе. Как когда Бог излечил меня.

К счастью, Кевина в этот момент не было. Он не считал, что Жирный Лошадник излечен (да и никто не считал), и уж точно это сделал не Бог. Рассуждения Кевина основаны на той самой логике, которую развенчивает Фрейд — автокомпенсационная структура, основанная на двойном предположении. Фрейд рассматривает такую структуру как разоблачение рационализма. Вроде как кого-то обвиняют в краже лошади, а он отвечает: «Я не ворую лошадей, да и лошадь эта никудышняя». Если задуматься, можно увидеть стоящий за такими словами мыслительный процесс. Второе заявление не усиливает первое — так только кажется на первый взгляд.

Говоря в терминах наших бесконечных теологических споров, основанных на предполагаемом общении Жирного с Богом, автокомпенсационная структура, исходящая из двойного предположения, должна была бы выглядеть следующим образом:

1. Бога нет

2. И в любом случае он тупица

Внимательное изучение циничных разглагольствований Кевина совершенно разоблачает такую структуру. Дэвид постоянно цитировал К. С. Льюиса; Кевин сам себе противоречил в рьяном желании развенчать Бога; Жирный невнятно пытался пересказать информацию, вбитую в его голову при помощи луча розового света; Шерри, которая ужасно страдала, сипло твердила какую-то набожную чушь. Я же менял взгляды в зависимости от того, с кем в данный момент беседовал.

Никто из нас толком не понимал, в чем дело, зато у всех оказалось полно свободного времени. Эпоха наркотиков закончилась, и у нас должна была появиться новая страсть. Благодаря Жирному этой страстью стала теология.

Любимое античное изречение Жирного гласит:

Могу ли думать, что великий Яхве спит,

Как Шемош и другие сказочные боги?

Ах! Нет. Услышал мысли он мои и записал их…

Жирный не любит цитировать окончание:

Вот что мой разум мучит

И тысячью когтей впивается мне в грудь,

В безумие пытаясь ввергнуть…

Это из арии Генделя. Мы с Жирным любили слушать пластинку «Серафим» в исполнении Ричарда Льюиса. Все глубже и глубже…

Однажды я сказал Жирному, что другая ария на пластинке точно передает состояние его разума.

— Что ещё за ария? — поинтересовался Жирный.

— «Полное затмение», — ответил я.

Затменье полное! Ни солнца, ни луны,

Средь бела дня сплошная чернота.

О свет небесный! Жизнерадостных лучей

Не видно, чтоб порадовать мой взор.

Зачем же Ты нарушил Твой закон

И сделал солнце и луну, и звезды

Сокрытыми от взора моего?!

На это Жирный заявил:

— В моем случае все как раз наоборот. Я освещен божественным светом, который изливается на меня из другого мира. Я вижу то, чего не видят другие люди.

Такой у него был пунктик.

Глава 3

Вот какой вопрос нам все время приходилось решать в десятилетие наркоты: как сказать кому-то, что ему выжгло мозги? Сейчас такой же вопрос встал перед нами, друзьями Жирного Лошадника, погрузившегося в свой теологический мир.

В случае с Жирным можно было бы запросто связать одно с другим: наркотики, которые он принимал в шестидесятых, в семидесятых сдвинули-таки ему мозги. Если бы я мог заставить себя поверить в это, я так бы и сделал. Я люблю решения, которые отвечают сразу на несколько вопросов.

Все дело в том, что я так не считаю. Жирный не увлекался психоделиками. Он вообще принимал их всего — ничего. Однажды, в шестьдесят четвертом, когда достать сандоксовский ЛСД–25 было легче легкого, особенно в Беркли, Жирный принял приличную дозу и отправился путешествовать во времени. То ли в прошлое, то ли в будущее, то ли вообще за изнанку. Так или иначе, он заговорил на латыни и пребывал в полной уверенности, что настал Dies Irae — День Гнева. Он слышал, как приближается Господь, полный ярости.

Восемь часов кряду Жирный молился и стенал на латыни. Позже он клялся, что в течение всего путешествия во времени он не только думал и говорил по-латыни, он ещё нашел книгу с латинскими изречениями и мог читать её так же легко, как любую английскую.

В конце концов, может, происхождение его помешательства на почве Бога действительно лежит именно здесь? В 1964–м его мозгу понравилось кислотное путешествие, и он — мозг — записал его, чтобы прокрутить позже.

С другой стороны, такие рассуждения возвращают нас в 1964 год. Насколько мне известно, способность читать, думать и говорить на латыни вовсе не характерна для кислотного прихода. Жирный не знает латыни. Сейчас он не может связать по-латыни двух слов. Не мог он их связать и до того, как раскумарился хорошей дозой ЛСД–25.

Позже, когда начался его религиозный опыт, Жирный думал на языке, которого не понимал (в шестьдесят четвертом он прекрасно понимал собственную латынь). Ему удалось записать несколько случайно запомненных слов. Для Жирного они вовсе не ассоциировались ни с никаким языком, и он не сразу решился показать кому-нибудь то, что зафиксировал на бумаге. Жена Жирного — его следующая жена, Бет — прошла в колледже годичный курс греческого и опознала писанину Жирного как греческий койне. Или по крайней мере какой-то греческий- или аттический, или койне.

Греческое слово «койне» переводится просто как «общий». Ко времени Нового Завета койне стал самым ходовым языком Ближнего Востока, заменив арамейский, который, в свою очередь, пришел на смену аккадскому. (Я это знаю, потому что я профессиональный писатель, и мне просто положено обладать знаниями о языках). Манускрипты Нового Завета дошли до нас именно на греческом койне, хотя, возможно, источник, которым пользовались синоптики-апостолы Матфей, Марк и Лука, — был написан на арамейском, который, в свою очередь, является формой иврита.

Иисус говорил на арамейском. Получается, что, когда Жирный Лошадник начал думать на греческом койне, он думал на языке, который использовали закадычные дружки святой Лука и святой Павел (по крайней мере для письма).

Письменный койне выглядит забавно, потому что между словами нет пробелов. Это может привести к немалому разнобою с переводами, поскольку переводчик будет отделять слова друг от друга так, как ему нравится. Возьмем английский пример:

GOD IS NO WHERE

GOD IS NOW HERE[127]

Собственно, мне об этом рассказала Бет, которая не воспринимала религиозный опыт Жирного всерьез, пока не увидела написанное им на койне. Она знала, что Жирный не имеет ни малейшего понятия о койне. Жирный утверждал, что… ну, он много чего утверждал. Я не должен начинать каждое предложение со слов: «Жирный утверждал, что».

За годы — годы! — работы над своей экзегезой Жирный, должно быть, создал не меньше теорий, чем звезд во вселенной. Каждый день возникала новая — более изощренная, более волнующая и более долбанутая. Главной темой, однако, во всех оставался Бог.

Жирный отваживался отойти от веры в Бога примерно так же, как собака, которая у меня когда-то была, отваживалась покинуть лужайку перед домом. Он — они оба — делали первый шажок, ещё один, потом, возможно, третий, а затем поджимали хвост и опрометью мчались обратно, на привычную территорию.

Жирному было хуже, чем собаке, он не мог найти обратной дороги.

Надо бы узаконить вот что: если нашел Бога — не упускай его. Что до Жирного, тот, обретя Бога (если, конечно, и в самом деле обрел), совершенно обленился. Бог стал для него постоянно убывающим источником радости, вроде упаковки амфетамина, где таблеток остается все меньше и меньше.

Кто имеет дело с Богом? Жирный знал, что церковь тут не поможет. На всякий случай он попробовал проконсультироваться с одним из священников Дэвида. Не помогло.

Кевин предложил вернуться к наркотикам. Я, человек литературы, порекомендовал Жирному почитать малоизвестных английских поэтов — метафизиков семнадцатого века, таких как Воэн и Герберт:

Он знает, что имеет дом, но едва ли знает где.

По его словам, это так далеко,

Что он совершенно забыл туда дорогу.

Это строки из поэмы Воэна «Человек». Жирный, похоже, скатился на уровень этих поэтов и, таким образом, стал анахронизмом. Вселенная имеет привычку уничтожать анахронизмы. Я знал, что она уничтожит Жирного, если тот не приведет себя в порядок.

Мы много предложений сделали Жирному, однако самой многообещающей можно считать идею Шерри. В один из самых тяжелых дней Жирного Шерри, у которой как раз тогда настала ремиссия, сказала ему:

— Чем тебе неплохо бы заняться, так это изучить тактико — технические характеристики Т–34.

Жирный поинтересовался, что она имеет в виду. Выяснилось, что Шерри как раз читала книгу о вооружении России во Второй мировой войне. Танк Т–34 стал спасением Советского Союза, а значит, и спасением союзных сил, и, как следствие, спасением Жирного Лошадника, поскольку, не будь Т–34, Жирному пришлось бы говорить не по-английски и не на латыни, и даже не на койне — ему пришлось бы говорить по-немецки!

— Т–34, — объясняла Шерри, — были очень быстрыми. Под Курском они раздолбали даже поршевских «элефантов». А что они сотворили с Четвертой танковой армией!

Тут она начала излагать ситуацию под Курском в 1943 году, да ещё с цифрами. Мы были просто потрясены.

— Чтобы переломить ход сражения, пришлось вмешаться самому Жукову, — хрипела Шерри. — Ватутин облажался. Его потом убили пронацистские партизаны. А теперь гляньте, какие у немцев были «тигры» и «пантеры».

Она показала нам фотографии немецких танков и проинформировала о том, как генерал Конев двадцать шестого марта успешно форсировал Днестр и Прут.

Суть идеи Шерри состояла в том, чтобы повернуть мозги Жирного от космического и абстрактного к частному и конкретному. Она посчитала, что нет ничего более реального, чем мощный советский танк времен Второй мировой. Шерри надеялась, что Т–34 станет противоядием для безумия Жирного.

Ничего не вышло. Все её объяснения, карты и фотографии напомнили Жирному о ночи, когда они с Бобом пошли смотреть фильм «Паттон» накануне похорон Глории. Шерри, само собой, об этом не знала.

— А может, Жирному заняться шитьем? — предположил Кевин. — У тебя ведь есть швейная машинка, Шерри. Научи его.

Шерри продемонстрировала, что степень её упрямства достаточно высока.

— В танковом сражении под Курском, — продолжала она, — участвовали четыре тысячи боевых машин. Это была величайшая механизированная битва в истории. Все знают о Сталинграде, но никто не знает о Курске. Настоящая победа Советского Союза произошла под Курском. Если взять…

— Кевин, — прервал её Дэвид, — мне кажется, немцы должны были показать русским дохлую кошку и попросить их объяснить её смерть.

— Это остановило бы русских, — подтвердил я. — Жуков и по сей день пытался бы разобраться с причинами кошкиной смерти.

Шерри обратилась к Кевину:

— Говоря о великой победе правых сил под Курском, как можно думать о какой-то там кошке?

— В Библии что-то есть о падающих воробьях, — возразил Кевин. — И о том, что Он не спускает с них глаз. Беда только в том, что у Бога, видимо, всего один глаз.

— По — твоему, сражение под Курском выиграл Бог? — спросил я Шерри. — Вот удивились бы русские! Особенно те, кто строил танки, вел их в бой, и кого убили в этом бою.

Шерри терпеливо пояснила:

— Для Бога мы инструменты, при помощи которых он действует.

— Ладно, — сказал Кевин. — В случае Лошадника Богу достался бракованный инструмент. А может, они оба бракованные. Вроде как восьмидесятилетняя старушка за рулем «пинто», а у того бензобак пробит.

— Немцы должны были показать русским дохлую кошку Кевина, — сказал Жирный. — Не какую-то там любую дохлую кошку. Кевина беспокоит только эта, конкретная кошка.

— Этой кошки, — возразил Кевин, — и в природе не было во время Второй мировой.

— Ты горевал по ней? — осведомился Жирный.

— Как я мог горевать? Её ведь тогда не было.

— То есть она пребывала в том же состоянии, что и сейчас, — констатировал Жирный.

— Неправильно, — обиделся Кевин.

— В каком смысле неправильно? — спросил Жирный. — Чем её не существование сейчас отличается от её не существования тогда?

— Ну, теперь у Кевина есть её труп, — заметил Дэвид. — Есть за что цепляться. В этом вся суть кошкиного существования. Она появилась на свет, чтобы стать трупом, при помощи которого Кевин смог бы отрицать милость Божию.

— Кевин, а кто создал твою кошку? — спросил Лошадник.

— Бог создал, — ответил Кевин.

— По твоей логике выходит, что Бог создал отрицание своих собственных добрых качеств, — отметила Шерри.

— Бог туп, — сказал Кевин, — и божественность его тупа. Я всегда это говорил.

Шерри спросила:

— А много нужно умения, чтобы создать кошку?

— Нужны всего лишь две другие кошки. Самец и самка, — сказал Кевин. Однако он уже начал понимать, куда его заманили. — Нужно… — Он ухмыльнулся. — Ладно, нужно умение, если говорить о целях бытия.

— Ты не видишь целей? — удивилась Шерри.

Поразмыслив, Кевин согласился:

— У живых существ есть цели.

— А кто вложил в них эти цели? — не унималась Шерри.

— Они… — Кевин помедлил. — Они сами и есть эти цели. Живых существ нельзя отделить от их целей.

— Выходит, животное — это выражение цели, — сказала Шерри. — Значит, у бытия есть цель.

— Только местами.

— Отсутствие цели порождает цель.

Кевин окинул её взглядом.

— Чтоб ты провалилась! — сказал он.

Я полагаю, что циничный подход Кевина сделал гораздо больше для подтверждения Лошадникова безумия, чем любой другой единичный фактор — ну, не считая, конечно, самой причины этого сумасшествия, какой бы она ни была. Кевин непреднамеренно стал инструментом в руках неведомых сил, и Жирный это понимал.

Кевин не мог предложить достойной альтернативы заболеванию Жирного. Его циничная ухмылка была в некотором роде оскалом самой Смерти — этакий ухмыляющийся череп. Кевин жил, чтобы доказать никчемность жизни. Меня всегда поражало, что Жирный при всем при этом продолжает общаться с Кевином, но позже я понял — почему. Всякий раз, как Кевин обрушивался на заблуждения Жирного — высмеивал и пародировал их, — Лошадник становился сильнее.

Насмешки являлись единственным противоядием для безумия Жирного, и он под их градом чувствовал себя только лучше. Жирный понимал это, как бы далеко ни унесло его крышу. Да что там — это прекрасно понимал и Кевин, однако контур обратной связи в голове вынуждал его продолжать нападки снова и снова.

Так что нападки усиливались, а Жирный становился все сильнее. Очень похоже на греческий миф.

В своей экзегезе Жирный вновь и вновь возвращался к этой теме. Он верил, что прожилки иррационального пронизывают всю вселенную, вплоть до Бога или Высшего Разума, стоящего за ней.

Жирный писал:

38. От потерь и несчастий Разум становится безумным. Следовательно, и мы как части вселенной и, соответственно, Разума частично безумны.

Очевидно, что Жирный экстраполировал свое личное горе — потерю Глории — до космических масштабов.

35. Разум говорит не с нами, но посредством нас. Его повествование течет сквозь нас, и его горе напитывает нас иррациональным. Как утверждал Платон, Мировая Душа пронизана иррациональным.

В параграфе 32 об этом ещё больше:

32. Смена информации, которую мы воспринимаем как окружающий мир, есть развертывающееся повествование. Оно рассказывает нам о смерти женщины (курсив мой). Эта женщина, умершая давным-давно, была одной из изначальных близнецов, одной из половин божественной сизигии. Цель повествования — раздумья о ней и её смерти. Разум не хочет забыть её. Таким образом, размышления Разума состоят в постоянном свидетельстве её существования и, прочитанные, могут быть поняты только так. Вся информация, произведенная Разумом и воспринимаемая нами как расстановка и перестановка физических объектов, — попытка сохранения её; камни, скалы, палки и амебы — её следы. Память о её существовании и уходе записана на самом низком уровне физического бытия. Записана страдающим разумом, который остался один.

Если после прочтения вы не поймете, что Жирный пишет о себе — вы ничего не поняли.

С другой стороны, я не отрицаю того факта, что Жирный окончательно и бесповоротно свихнулся. Это началось после звонка Глории, и с тех пор он и остался сумасшедшим. Совсем не похоже на Шерри с её раком. У Жирного не было ремиссии. Обретение Бога нельзя назвать ремиссией. Впрочем, возможно, и ухудшения не наступало, что бы там ни говорил циничный Кевин. Нельзя сказать, что общение с Богом для психического заболевания то же самое, что смерть для рака — логические последствия разрушительной болезни прогрессируют. Технический термин для этого — теологический технический термин, не психиатрический — теофания.

Теофания состоит в самораскрытии божественного. Не в чем-то, что делает перципиент; она состоит в том, что творит божественное — Бог или боги, или высшая сила. Моисей не сотворял пылающий куст, Элия на горе Хорив не производил гром и ураган.

Как, с точки зрения перципиента, отличить теофанию от обычной галлюцинации? Если голос говорит ему что-то, чего он не знает и не может знать, разве это не влияние извне? Жирный никогда не знал койне, это доказывает что-нибудь? Он ничего не знал о врожденном заболевании сына — по крайней мере сознательно. Возможно, подсознательно он знал о существовании паховой грыжи и просто не хотел смотреть правде в глаза. Существует, собственно, и механизм, посредством которого Жирный мог знать койне — филогенетическая память; Юнг называет это коллективным или расовым бессознательным. Онтогения, то есть индивидуальное, суммирует в себе филогению, коллективное, и тогда можно обосновать знание Жирным языка, на котором говорили две тысячи лет назад. Если в глубинах мозга индивидуума существует филогенетическая память, все обстоит именно так. Однако концепция Юнга — всего лишь догадка, никто не доказал её.

Допуская существование божественного, нельзя отрицать силу самораскрытия; очевидно, что любое существование, достойное называться божественным, должно обладать этой способностью. Настоящий вопрос (в моем понимании) не «почему теофания?», а «почему она случается так редко?». Единственная концепция, объясняющая это, — идея deus absconditus, тайного, скрытого или неизвестного Бога. Юнг почему-то рассматривает теофанию как общеизвестное, чтобы не сказать, обычное, дело. Но если Бог существует, он должен быть deus absconditus — за исключением редких теофаний. В противном случае он не существует вовсе. В последней точке зрения больше смысла, если не учитывать теофании, поскольку они редки.

Для опровержения требуется лишь одна — единственная абсолютно доказанная теофания.

Впечатление, произведенное теофанией на перципиента, нельзя считать доказательством её реальности. То же касается и группового восприятия (по словам Спинозы, вся вселенная может быть одной теофанией, но тогда вселенная может и вовсе не существовать, о чем говорят буддийские идеалисты). Любая описанная теофания может оказаться фальшивкой, поскольку все может оказаться фальшивкой, будь то почтовые марки или ископаемые черепа, или черные дыры в космосе.

То, что вселенная, как мы её воспринимаем, может оказаться иллюзией, лучше прочих выразил Гераклит. Если вы опираетесь на его утверждение или просто сомневаетесь в глубине души, вы готовы столкнуться с вопросом о существовании Бога.

Необходимо иметь понимание (noös), чтобы быть способным интерпретировать свидетельства глаз и ушей. Шаг от очевидного к скрытой правде подобен переводу манеры выражаться с языка, чужого для большинства людей. Гераклит… во Фрагменте 56 утверждает, будто люди в том, что касается знания воспринимаемых ими вещей «обманываются, подобно Гомеру.[128] Дабы понять происходящее, необходимо интерпретировать, разгадывать головоломку… но хотя и кажется, что человек способен на такое, большинство людей никогда этого не делает. Гераклит неистово нападает на глупость обыкновенных людей и на то, что среди них считается знанием. Он сравнивает их со спящими в своих маленьких частных мирках.

Так говорит Эдвард Хасси, преподаватель античной философии Оксфордского университета и член совета Колледжа всех душ, в книге «Досократова философия», изданной Чарльзом Скрибнером в Нью-Йорке в 1972 году. Никогда в прочитанном мной — я имею в виду, в прочитанном Жирным Лошадником — не встречалось более значительного взгляда на природу вещей.

Во Фрагменте сто двадцать три Гераклит говорит: «Природа любит скрываться». А в пятьдесят четвертом — «Скрытая гармония лучше явной».

Эдвард Хасси добавляет к этому: «Следовательно, он (Гераклит) согласен, что реальность в какой-то мере скрыта».

А если реальность «в какой-то мере скрыта», что означает «теофания»? Ведь теофания есть вторжение Бога, вторжение, заполняющее наш мир. С другой стороны, наш мир только кажется нам, он лишь «явная гармония», подчиненная «скрытой гармонии».

Жирный Лошадник хотел бы, чтобы вы порассуждали над этим. Если Гераклит прав, то фактически не существует другой реальности помимо теофании. В таком случае все остальное является иллюзией, и Жирный единственный среди нас говорит правду. Однако Жирный свихнулся после звонка Глории.

Сумасшедшие — с психологической, а не с юридической точки зрения — не соприкасаются с реальностью. Жирный Лошадник сумасшедший, следовательно, он не соприкасается с реальностью. Параграф 30 его экзегезы гласит:

30. Мир явлений не существует, это гипостазис информации, произведенной Разумом.

35. Разум говорит не с нами, но посредством нас. Его повествование течет сквозь нас, и его горе напитывает нас иррациональным. Как утверждал Платон, Мировая Душа пронизана иррациональным.

Другими словами, сама вселенная, равно как и Разум, стоящий за ней, безумны. Следовательно, тот, кто соприкасается с реальностью, по определению, соприкасается с безумием, иррациональное напитывает его.

Короче, Жирный проверил свой собственный разум и обнаружил отклонения. Затем посредством этого дефектного разума он проверил внешнюю реальность, называемую макрокосмом. Там он тоже обнаружил неполадки. По утверждению философов — герметиков, макрокосм и микрокосм полностью отражают друг друга. Жирный, используя неисправный инструмент, изучил неисправный объект и сделал вывод, что неисправно вообще все.

Вдобавок ко всему, из этой ситуации не было никакого выхода. Взаимосвязь между неисправным инструментом и неисправным объектом создала ещё одну китайскую ловушку. Жирный заблудился в собственном лабиринте подобно Дедалу, который построил для царя Миноса лабиринт на Крите, вошел в него и не мог выбраться наружу. Возможно, Дедал и по сей день там, равно как и все мы.

Единственное различие между нами и Жирным Лошадником состоит в том, что Жирный осознает свое положение, а мы нет. Следовательно, Жирный безумен, а мы — нет.

«Спящие в маленьких частных мирках», — говорит Хасси, а он должен знать — как — никак, величайший из живущих специалист по древнегреческой мысли. Ну, может, за исключением Фрэнсиса Корнфорда. По словам Корнфорда, Платон верил в то, что «Мировая Душа пронизана иррациональным».[129]

Из лабиринта нет выхода. Лабиринт меняется, пока вы пробираетесь по нему, потому что он живой.

Парсифаль: Я двинулся совсем немного, а оказался так далеко.

Гурнеманц: Вот видишь, сын мой, здесь время превращается в пространство.

(Весь ландшафт становится расплывчатым. Лес отступает, и на его месте появляется скала, сквозь которую видны ворота. Двое минуют ворота. Что случилось с лесом? Два человека не двигались с места, они никуда не шли и все же оказались совсем в другом месте. Здесь время превращается в пространство. Вагнер начал писать «Парсифаля» в 1845 году. Он умер в 1873–м, задолго до того, как Герман Минковский в 1908 году постулировал четырехмерное пространство-время. Корни «Парсифаля» лежат в кельтских легендах и вагнеровском изучении буддизма для так и не написанной оперы о Будде под условным названием «Победители» («Die Sieger»). Откуда Вагнер узнал, что время способно превращаться в пространство?)

И если время способно превращаться в пространство, способно ли пространство превращаться во время?

В книге «Миф и реальность» Мирчи Элиаде есть глава, которая называется «Время можно преодолеть». Преодоление времени — основная цель мистических и сакральных ритуалов. Жирный Лошадник заговорил на языке, бывшем в ходу две тысячи лет назад, на языке, на котором писал святой Павел.

Здесь время превращается в пространство.

Жирный рассказал мне и ещё об одном случае встречи с Богом. Однажды весь ландшафт Калифорнии 1974 года растаял, а вместо него проявился Рим первого века нашей эры. Какое-то время Жирный видел оба пейзажа. Это было вроде эффекта наложения в кино. Или на фотографии. Почему? Как? Бог многое объяснил Жирному, здесь же ограничился одним утверждением. Он в дневнике под номером 3:

3. Он заставляет нас видеть вещи другими, поэтому нам кажется, что прошло время.

Кто «он»? Должны ли мы считать, что на самом деле время не прошло? И вообще оно когда-нибудь проходит? Было ли когда-либо реальное время, а значит, и реальный мир? А сейчас, значит, время фальшивое и мир поддельный? Как пузырь, который остается неизменным, а нам кажется, что он меняется?

Жирный Лошадник нашел этому объяснение и занес его в свой дневник, или экзегезу, или как там он его называл, под номером 4.

4. Материя пластична перед лицом Разума.

Существует ли вообще какой-либо реальный мир? По всему выходит, что Парсифаль и Гурнеманц стояли неподвижно, а ландшафт вокруг них менялся, поэтому они и оказались в другом пространстве — пространстве, которое первоначально воспринималось ими как время. Жирный думал на языке двухтысячелетней давности и видел древний мир, соответствующий этому языку. Внутреннее содержание его разума подошло к восприятию Жирным окружающего мира.

Некая логика тут налицо. Имело место нарушение работы времени? Тогда почему его жена Бет не испытала того же? Она ведь жила с Жирным, когда он встретился с божественным. Для неё ничего не изменилось, разве что (как она сказала мне) Бет стала слышать странные хлопающие звуки, словно в результате неизвестной перегрузки взрывались какие-то объекты. Как будто эти объекты накачивали, накачивали чрезмерным количеством энергии.

И Жирный, и его жена рассказали мне и кое-что ещё о тех мартовских днях 1974 года. Их домашние животные претерпели неожиданную метаморфозу. Они стали более умными и миролюбивыми. Пока не погибли от опухоли мозга.

Жирный с женой рассказали мне о своих животных нечто, что навсегда засело у меня в памяти: животные пытались общаться с Жирным и Бет, пытались использовать язык. Это нельзя списать на психоз Жирного, как и их гибель.

Первое, что, по словам Жирного, пошло не так, было связано с радио. Однажды ночью, слушая приемник — Жирного тогда совсем замучила бессонница, — он обнаружил, что радио произносит ужасные вещи, такого на радио просто не может быть. Бет крепко спала и ничего не слышала.

Так что, возможно, это мозги Жирного пошли вразнос, и с тех пор его разум стал разрушаться со все возрастающей скоростью.

Психическое заболевание не слишком-то веселая штука.

Глава 4

Вследствие театральных попыток самоубийства при помощи таблеток, бритвенного лезвия и выхлопных газов, предпринятых Жирным после того, как Бет, забрав с собой Кристофера, оставила его, Лошадник оказался в психиатрической лечебнице графства Оранж. Вооруженный полицейский отвез его на инвалидной коляске по подземному коридору из реанимации прямиком в психиатрическое крыло.

Жирного никогда раньше не сажали под замок. После приема сорока девяти таблеток дигиталиса он несколько дней страдал от мерцательной аритмии, так как его попытки увенчались сильнейшим отравлением наперстянкой, определяемым по шкале цифрой три. Дигиталис Жирному прописали, чтобы бороться с аритмией, но не такой, какая случилась с ним после отравления.

Есть некая ирония в том, что передозировка дигиталиса вызывает ту самую аритмию, бороться с которой он предназначен. В какой-то момент, когда Жирный лежал на больничной койке и посмотрел на экран медицинского монитора, он увидел там прямую линию — его сердце остановилось. Жирный продолжал смотреть, и в конце концов на мониторе появились всплески. Бесконечна милость Божия.

Итак, совершенно ослабевший, под присмотром вооруженного охранника Жирный прибыл в психиатрическое отделение и вскоре уже сидел в прокуренном коридоре и трясся от слабости и страха. Следующую ночь он провел на больничной койке, которых в палате было шесть, и обнаружил, что койка оборудована кожаными наручниками. Через открытую дверь в коридор персонал мог наблюдать за пациентами, а Жирному со своей койки было видно, что идет по телевизору.

В гости к программе Джонни Карстона пришел Сэмми Дэвис-младший. Жирный лежал и думал, каково это, когда у тебя один глаз стеклянный. В тот момент он не совсем понимал, что с ним происходит. Жирный сознавал, что пережил отравление дигиталисом, сознавал, что находится под арестом после попыток самоубийства. Жирный не знал, где была Бет, пока он лежал в палате интенсивной терапии. Она не позвонила и не пришла навестить его. Первой пришла Шерри, потом Дэвид. Остальные были не в курсе. Жирный особенно не хотел, чтобы слухи дошли до Кевина, что дало бы пищу его циничным умозаключениям. Жирный не был готов к цинизму, пусть и добродушному.

Главный кардиолог Медицинского центра графства Оранж продемонстрировал Жирного группе студентов-медиков из университета Ирвина — МЦГО был учебной базой. Каждый из студентов хотел послушать, как бьется сердце после сорока девяти таблеток дигиталиса.

Ещё Жирный потерял немало крови из-за пореза на левом запястье. Но что в первую очередь спасло ему жизнь, так это неисправность дроссельной заслонки автомобиля. Заслонка не полностью открылась, машина перегрелась, и двигатель заглох. Жирный тогда кое-как добрался до дома и лег в постель, чтобы умереть. На следующее утро он проснулся, обнаружил, что все ещё жив, и начал выблевывать дигиталис. Это второе, что спасло его. Третьими оказались все парамедики на свете, которые высадили стекло и вышибли раздвижные алюминиевые двери черного хода. Дело в том, что перед этим Жирный позвонил в аптеку, чтобы пополнить запасы либриума, который был ему прописан. Он принял тридцать таблеток либриума непосредственно перед дигиталисом. Аптекарь позвонил парамедикам. Можно много говорить о бесконечной милости Божией, но иной раз сообразительность хорошего аптекаря стоит большего.

После ночи в приемном покое психиатрического отделения Жирному пришлось вынести целый консилиум. Толпа хорошо одетых мужчин и женщин с планшетами в руках окружила пациента, и каждый из них принялся тщательно изучать его.

Жирный, как только мог, пытался казаться вменяемым. Он делал все, дабы убедить врачей, что с его мозгами все в порядке. Но вскоре понял, что никто ему не верит. С равным успехом он мог бы общаться с врачами на суахили. В результате Жирный добился лишь унижения и потери остатков собственного достоинства.

«Да хрен с ним!» — в конце концов решил Жирный и замолчал.

— Выйдите, — сказал один из психиатров. — Мы сообщим вам свое заключение.

— Я уже получил урок, — сказал Жирный, направляясь к выходу. — Самоубийство являет собой интроекцию враждебности, которую следовало бы направить на человека, который расстроил вас. Я долго размышлял в палате интенсивной терапии, или как там её, и понял: в моем разрушительном поступке проявили себя годы самопожертвования и самоотречения. Однако что меня поразило, так это мудрость тела — оно знало не только, что должно защитить себя от мозга, но знало и как сделать это. Теперь я понял, что утверждение Йейтса: «Я есть бессмертная душа, привязанная к телу умирающего животного», диаметрально противоречит действительному положению вещей, касающихся человека.

Психиатр сказал:

— Мы поговорим с вами после того, как вынесем заключение.

Жирный ответил:

— Я скучаю по сыну.

Никто не взглянул на него.

— Я боялся, что Бет причинит ему вред, — сказал Жирный.

То была единственная правда, произнесенная им в этой комнате. Он пытался убить себя не потому, что Бет оставила его, а потому, что после её отъезда не мог присматривать за маленьким сыном.

Потом Жирный сидел в коридоре на кушетке из пластика и хрома и слушал рассказ какой-то толстой старухи о том, как её муж пытался разделаться с ней, закачивая газ под дверь старухиной спальни. Жирный думал о своей жене. Он не думал о том, что видел Бога. Он не говорил себе: «я одно из немногих человеческих существ, кто в самом деле видел Бога». Вместо этого он вспомнил о Стефани, что сделала для него маленький глиняный горшочек, который Жирный назвал О-Хо, потому что горшочек казался ему похожим на китайский.

Интересно, думал Жирный, подсела ли Стефани на героин, или её посадили под замок, как сейчас его? А может, она умерла или вышла замуж, или живет в заснеженном Вашингтоне? Стефани без умолку болтала о штате Вашингтон, где она никогда не была, но куда всю жизнь мечтала попасть. Все это могло случиться со Стефани… а могло и не случиться. Любопытно, что бы сказала Стефани, увидь она его сейчас взаперти — жена с сыном уехали, дроссельная заслонка сломалась — и с выжженными мозгами.

Не будь мозги Жирного выжжены, он бы сейчас думал о том, какая удача остаться в живых — удача не в философском смысле, а в статистическом. Никто не выживает после сорока девяти таблеток высококачественного дигиталиса. Как правило, достаточно превысить предписанную дозу всего лишь вдвое. Жирному прописали четыре таблетки в день, он превысил дозу в 12,25 раза и остался жив. Если рассматривать дело с практической точки зрения, бесконечная милость Божия тут вообще ни при чем, ведь вдобавок Жирный принял весь свой либриум, двадцать таблеток квида и шестьдесят апресолина, влив сверху полбутылки вина. Из медикаментов в доме осталась только бутылочка «Нервина Майлса». Технически Жирный был мертв.

Он был мертв и духовно.

Он узрел Бога то ли слишком рано, то ли слишком поздно. Так или иначе, в смысле выживания это ничего ему не дало. Встреча с Богом не добавила выносливости к страданиям, с которыми вполне справляется большинство людей, такой милости не удостоенных.

Хотя необходимо отметить — и Кевин отметил, — что Жирный совершил кое-что ещё вдобавок к тому, что узрел Бога. Кевин как-то позвонил Жирному в возбуждении от ещё одной книги Мирчи Элиаде.

— Послушай, знаешь, что говорит Элиаде о «магическом времени» австралийских аборигенов? Он считает, что антропологи ошибаются, утверждая, что «магическое время» подразумевает прошлое. Элиаде полагает, что это другой вид времени, которое идет сейчас, а аборигены умеют проникать туда, к героям и их подвигам. Погоди, я тебе зачитаю. — Тишина. — Блин! — сказал затем Кевин. — Не могу найти. Короче, готовясь к этому, они претерпевают страшную боль, таков их ритуал инициации. Ты тоже терпел боль, когда получал свой опыт; у тебя резался зуб мудрости, и ты, — Кевин понизил голос, прежде он кричал, — боялся, что за тобой охотятся власти.

— На меня нашло помутнение, — ответил Жирный. — Никто за мной не охотился.

— Но ты думал, что охотятся. Ты был так перепуган, что спать не мог! Ночь за ночью. У тебя был сенсорный голод!

— Я просто лежал в кровати и не мог заснуть.

— Ты начал видеть цвета. Меняющиеся цвета. — В возбуждении Кевин опять сорвался на крик; когда отступал цинизм, Кевин становился сущим маньяком. — Это описано в «Тибетской Книге мертвых», путешествие в соседний мир! Ты духовно умирал от стресса и страха! Вот как оно происходит — проникновение в другую реальность! «Магическое время»!

И сейчас Жирный сидел на кушетке из пластика и хрома и духовно умирал. Фактически он уже был духовно мертв, и в соседней комнате эксперты решали его судьбу, вынося приговор тому, что осталось от Жирного. Это правильно, что квалифицированные не-психи судят психов. А как иначе?

— Раз они могли попадать в «магическое время», — кричал Кевин, — то это единственное реальное время, все реальные события происходят в «магическом времени»! Это деяния богов!

Огромная толстая старуха рядом с Жирным нагнулась над пластиковым бачком, куда норовила сблевать торазин, которым её лечили. Она знает, переведя дыхание шепнула старуха Жирному, что торазин отравлен её мужем; тот, проникнув на верхние этажи больницы, собирается прикончить её.

— Ты нашел путь в высший уровень, — вещал Кевин. — Разве не это ты пишешь в своем дневнике?

48. Есть два уровня, верхний и нижний. Верхний уровень, происходящий из гипервселенной № 1, или Ян, — Первой формы Парменида, чувственный и волевой. Нижний уровень, или Инь, — Вторая форма Парменида, уровень механический, управляемый чем-то слепым, детерминистическим и лишенным разума, поскольку происходит из мертвого источника. В древние времена это называли «астральным детерминизмом». Мы заключены в нижнем уровне, однако посредством таинств и при помощи плазматов можем вырваться оттуда. Пока не разрушен астральный детерминизм, мы даже и не подозреваем о нем, настолько мы закрыты. «Империя бессмертна».

Мимо Жирного и толстой старухи прошла хорошенькая миниатюрная темноволосая девушка с туфлями в руках. Во время завтрака она пыталась этими туфлями разбить окно, а потерпев неудачу, вырубила шестифутового чернокожего санитара. Теперь весь её облик излучал умиротворение.

«Империя бессмертна», — процитировал про себя Жирный. Эта фраза снова и снова появлялась в его экзегезе; стала своего рода красной нитью. Фраза явилась ему в замечательном сне. В этом сне Жирный был ребенком и рыскал по пыльным букинистическим лавкам в поисках старых научно-фантастических журналов, особенно «Поразительных историй», где мечтал найти бесценный сериал под названием «Империя бессмертна». Жирный знал, что если найдет сериал и прочтет его, он будет знать все на свете — в этом заключалась суть сна.

Прежде, когда Жирный наблюдал взаимопроникновение двух миров и видел не только Калифорнию 1974 года, но и Древний Рим, он наблюдал в этом взаимопроникновении одну общую структуру, присутствующую в обоих мирах, — Черную Железную Тюрьму. Именно она именовалась в его сне «Империей». Жирный был уверен в этом, потому что, как только увидел Черную Железную Тюрьму, сразу узнал её. В ней были заключены все, не осознавая того. Черная Железная Тюрьма являлась их миром.

Кто построил тюрьму и зачем — Жирный не знал. Хотя кое о чем догадывался: тюрьму пытались разрушить. Организация христиан — не обычных христиан, тех, что каждое воскресенье посещают церковь и молятся, а тайных ранних христиан в серых балахонах — с энергией и воодушевлением начала осаду тюрьмы.

Жирный в своем безумии понимал: на сей раз тайные ранние христиане в серых балахонах должны взять тюрьму, а не найти обходной путь. Деяния героев в священном «магическом времени» — согласно аборигенам, единственном реальном времени — были реальными.

Однажды Жирный наткнулся в дешевом научно-фантастическом романе на точное описание Черной Железной Тюрьмы, только она находилась в далеком будущем. Поэтому если наложить прошлое (Древний Рим) на настоящее (Калифорнию двадцатого века), а сверху добавить мир далекого будущего из романа «Андроид проливал море слез», получается Империя, или Черная Железная Тюрьма в форме супер- или транстемпоральной постоянной. Каждый из когда-либо живших был в буквальном смысле окружен железными стенами тюрьмы; ничего не подозревая, они находились внутри. Все, кроме тайных ранних христиан в серых балахонах.

Таким образом, тайные ранние христиане становились тоже супер- или транстемпоральными, то есть существующими во всех временах одновременно. Этого Жирный не мог понять. Как они могут быть ранними и существовать в настоящем и будущем? И если они существуют в настоящем, почему никто не может их видеть?

С другой стороны, почему никто не может видеть стен Черной Железной Тюрьмы, которые окружают всех, в том числе и самого Жирного? Почему эти противоположные силы становятся явными, только когда прошлое, настоящее и будущее по неизвестной причине накладываются друг на друга?

Может, в «магическом времени» аборигенов вообще не существует времени? Но если времени не существует, как могли тайные ранние христиане освободиться из Черной Железной Тюрьмы, которую им удалось взорвать? И как они могли взорвать что-то в Риме семидесятого года от Рождества Христова, если тогда не существовало взрывчатки? И как, если в «магическом времени» нет самого времени, могло завершиться существование тюрьмы?

Жирному вспомнился знаменательный фрагмент из «Парсифаля»: «Здесь время превращается в пространство». В своем религиозном опыте в марте 1974–го Жирный наблюдал расширение пространства: медленно и неуклонно, ярд за ярдом, до самых звезд. Было такое впечатление, будто вокруг Жирного убрали стены. Он чувствовал себя котом, которого вывезли за город в закрытой коробке, а достигнув места назначения, выпустили. Ночью ему снилась бесконечная пустота, но эта пустота была живой. Пустота все расширялась — абсолютная, тотальная пустота, в то же время обладающая индивидуальностью. Пустота выразила удовольствие при виде Жирного, который во сне не обладал телом. Он, подобно пустоте, просто парил, воспринимая какое-то тихое мурлыканье, вроде музыки. При помощи этого мурлыканья пустота общалась с ним.

— Из всех людей, — говорила пустота, — из всех до единого, ты мой самый любимый.

Пустота жаждала объединиться с Жирным Лошадником, только с ним из всех когда-либо существовавших людей. Подобно пространству, любовь пустоты была безграничной, пустота и её любовь заполняли все. Так счастлив Жирный не был никогда в жизни.

К нему подошел санитар.

— Мы продержим вас здесь четырнадцать дней.

— Мне нельзя пойти домой? — спросил Жирный.

— Нет, мы считаем, что вы нуждаетесь в лечении. Вы ещё не готовы отправиться домой.

— Зачитайте мне мои права, — сказал Жирный. Он был ошеломлен и испуган.

— Мы можем держать вас четырнадцать дней без постановления суда. После этого, если так решит суд и мы сочтем необходимым, можем продержать ещё девяносто дней.

Жирный знал: если он скажет хоть слово, его запрут на девяносто дней. Поэтому он ничего не сказал. Когда сходишь с ума, быстро учишься вести себя тихо.

Свихнуться и попасться на этом — значит почти наверняка отправиться за решетку. Теперь Жирный это знал. Кроме лечебницы для алкоголиков, в графстве Оранж имелся и сумасшедший дом. Именно сюда и угодил сейчас Жирный, причем не исключено, что надолго. Тем временем Бет наверняка забирала все, что хотела, из их дома и перевозила на новую квартиру. Она отказалась сказать Жирному адрес, не назвала даже город.

На самом деле, хотя Жирный не знал тогда об этом, в результате его неосмотрительности он задолжал за дом, за машину, перестал оплачивать счета за электричество и телефон. От Бет, расстроенной физическим и душевным состоянием бывшего мужа, трудно было ожидать, что она возьмет на себя решение созданных им проблем. Поэтому, когда Жирный вернулся из больницы, он обнаружил холодильник в луже воды, полное отсутствие машины и извещение: его лишили права выкупа дома. При попытке позвонить кому-нибудь и попросить помощи Жирный услышал в телефонной трубке мертвую тишину. Это окончательно добило его. Впрочем, он понимал: сам виноват, такова его карма.

Однако в тот момент Жирный ничего подобного не подозревал. Он знал только, что просидит под замком по меньшей мере две недели. Ещё кое-что ему рассказали другие пациенты: за эти две недели графство Оранж выставит ему счет. Сумма, включая оплату за услуги палаты интенсивной терапии, превышала две тысячи долларов.

Жирного отвезли в больницу графства, поскольку денег на частную клинику у него не было. Теперь он на собственной шкуре почувствовал, что быть сумасшедшим ещё и стоит немалых денег — помимо того, что тебя держат взаперти. За сумасшествие тебе выставят счет, а если ты не хочешь или не можешь платить, подадут в суд, а если не выполнишь решение суда, то за оскорбление этого самого суда сядешь за решетку.

Если вспомнить, что попытка самоубийства Жирного проистекала из глубокого отчаяния, прелесть его нынешнего положения как-то исчезает. Рядом с ним на кушетке из пластика и хрома толстая старуха продолжала сблевывать свои таблетки в пластиковый бачок, заботливо предоставленный администрацией. Подошедший санитар взял Жирного под локоть, чтобы отвести в отделение, где ему предстояло провести две недели. Это отделение называлось Северным. Жирный покорно последовал за санитаром из приемного отделения в Северное, где за ним снова защелкнули замок.

«Вот гадство!» — сказал себе Жирный.

Санитар сопроводил Жирного в палату — вместо шести коек там стояли две кровати, — а потом в маленькую комнатку для опроса. «Всего пару минут», — сказал санитар.

В маленькой комнатке находилась девушка-мексиканка, коренастая, с грубой темной кожей и огромными глазами. Невероятно темными и добрыми глазами: они были словно два огненных озера. Жирный остановился как вкопанный, увидев эти пылающие, добрые, огромные глаза.

Девушка держала в руках журнал и показывала напечатанную картинку, изображающую Царствие Небесное. Журнал, как понял Жирный, назывался «Смотровая башня». Девушка, улыбающаяся Лошаднику, была свидетельницей Иеговы.

Мягким, тихим голосом она сказала Жирному (не санитару):

— Господь наш приготовил для нас место без боли и страха. Видите? Животные мирно возлежат вместе, лев и ягненок, как должны возлежать и мы, все мы, друзья, возлюбившие друг друга, не зная ни страдания, ни смерти, на веки вечные с Господом нашим Иеговой, который любит нас и никогда не оставит, что бы мы ни делали.

— Дебби, пожалуйста, покинь помещение, — попросил санитар.

По — прежнему улыбаясь Жирному, девушка показала на грубо нарисованных корову и ягненка:

— Все твари, все люди, все живые создания, большие и малые, будут нежиться в тепле любви Иеговы, когда приидет Царствие. Вы думаете, это ещё не скоро, но Христос Иисус уже сегодня с нами.

Закрыв журнал, девушка с улыбкой вышла из комнатки.

— Извините, — сказал санитар.

— Ни фига себе, — потрясенно пробормотал Жирный.

— Она вас расстроила? Простите. Ей запрещают читать подобную литературу; наверное, кто-то подсунул.

— Все в порядке, — ответил Жирный. Он был изумлен.

— Давайте запишем ваши данные, — начал санитар, вооружившись планшетом и ручкой. — Дата рождения?

«Ну, ты и дурак, — подумал Жирный. — Долбаный дурак! Бог здесь, в твоем долбаном сумасшедшем доме, а ты и не знаешь. Ты видишь его, но не ведаешь этого. Бог уже вошел в тебя, а ты и помыслить такого не можешь».

Жирному стало хорошо.

Он вспомнил девятый параграф своей экзегезы.

9. Он жил давным-давно, но по-прежнему жив.

Он по-прежнему жив, подумал Жирный. После всего, что произошло. После таблеток, разрезанного запястья, угарного газа. После того, как его посадили под замок. Он по-прежнему жив.

Минуло несколько дней, и любимым обитателем психиатрического отделения стал для Жирного Дуг. Этот крупный молодой гебефреник никогда не надевал нормальной одежды — постоянно ходил в больничной рубахе с открытой спиной. Женщины в отделении мыли, расчесывали и стригли волосы Дуга, поскольку сам он был беспомощен. Дуг не принимал происходящее с ним всерьез, разве что когда пациентов приглашали к завтраку.

Каждое утро Дуг встречал Жирного в ужасе.

— В телевизионной комнате обитают демоны, — говорил он. — Я боюсь заходить туда. Ты их чувствуешь? Я их всегда чую, когда прохожу мимо.

Когда заказывали завтрак, Дуг написал:

Помои

— Я заказал помои, — сказал он Жирному.

— Я заказал грязь, — ответил Жирный.

В центральном офисе со стеклянными стенами и запертой дверью медперсонал следил за больными и делал записи. Про Жирного написали, что когда пациенты играют в карты (это занимало большую часть времени, поскольку никакого лечения не проводилось), Жирный участия в игре не принимает. Другие пациенты резались в покер и очко, а Жирный сидел себе в сторонке и читал.

— Почему вы не играете в карты? — спросила санитарка по имени Пенни.

— Покер и очко не карточные игры, а денежные, — ответил Жирный, опуская книгу. — Поскольку нам здесь не разрешено иметь деньги, в игре нет смысла.

— Думаю, вам стоило бы играть в карты, — заметила Пенни.

Жирный понял, что ему приказали играть в карты, поэтому они с Дебби стали играть в детские игры вроде «пьяницы». Они играли в «пьяницу» часами, а медперсонал наблюдал из-за стеклянных стен и делал пометки в блокнотах.

Одной из женщин каким-то образом удалось заполучить Библию. Это была единственная Библия на тридцать пять пациентов. Дебби не разрешали читать её. Однако как-то раз в коридоре, где персонал не мог наблюдать за ними — палаты днем запирались, чтобы пациенты не спали, — Жирному удалось передать Библию, их общую Библию, Дебби, чтобы та быстро пробежалась по псалмам. Медперсонал знал, что они делают, и санитарам это не нравилось, но когда один из них отправился инспектировать коридор, Дебби уже прогуливалась взад-вперед.

Больные в сумасшедших домах всегда передвигаются с одной и той же скоростью, и никак иначе. Дебби, массивная и коренастая, двигалась медленно, как и Дуг. Жирный, который всегда гулял с Дугом, подстраивался под его шаг. Беседуя, они час за часом кружили по коридору. Беседы в сумасшедших домах напоминают разговоры на автобусной станции, ибо и на автобусной станции «Грейхаунд» все томятся ожиданием, и в психиатрической лечебнице — особенно в закрытой психиатрической лечебнице графства — все тоже ждут. Ждут, когда смогут уйти.

В психиатрической лечебнице почти ничего не происходит, все совсем не так, как в романах. Пациенты на самом деле не сопротивляются персоналу, а персонал не убивает пациентов. Люди читают или смотрят телевизор, или просто сидят и курят, или пытаются подремать на кушетке, или пьют кофе, играют в карты, гуляют, а трижды в день им подают еду. Время измеряют прибытием тележек с едой. К вечеру приходят посетители, они всегда улыбаются. Пациенты психиатрических лечебниц никак не могут взять в толк, почему гости из внешнего мира улыбаются. Для меня это и по сей день загадка.

Медикаменты, обычно называемые «пилюлями», с нерегулярными интервалами подают в картонных стаканчиках. Каждый принимает торазин плюс что-нибудь ещё. Вам не говорят, чем вас пичкают, и внимательно следят, чтобы пилюли были проглочены. Иногда сестры забывают и обносят пациентов одними и теми же лекарствами по второму разу. Пациенты, само собой, сообщают им, что приняли пилюли десять минут назад, но сестры все равно заставляют их проглотить ещё одну порцию. Ошибка обычно обнаруживается в конце дня, однако персонал не желает беседовать с пациентами, в чьей крови циркулирует двойная доза торазина.

Я никогда не встречал пациента, даже среди параноиков, который бы считал, что передозировку делают намеренно. Совершенно ясно, что медсестры просто тупы. Им слишком сложно запомнить, кто из пациентов есть кто, и найти правильный картонный стаканчик для каждого. Дело ещё и в том, что персонал постоянно меняется; одни увольняются, другие приходят на их место. Самое опасное, это когда пациент, подсевший на «Пи-Си-Пи»[130] — его ещё называют «ангельской пылью», — попадает в психиатрическую лечебницу. Большинство психиатрических клиник норовит передавать любителей «Пи-Си-Пи» полиции, и неспроста. В газетах то и дело появляются сообщения о том, как какой-нибудь любитель «пыли», попавший в психушку, откусил кому-то нос или выцарапал собственные глаза.

Жирный с этим не столкнулся. Он даже не подозревал, что бывают такие страсти. И все благодаря дальновидности МЦГО, где старались не допустить любителей «ангельской пыли» в Северное отделение. Собственно, Жирный был обязан МЦГО жизнью (что там какие-то две тысячи), хотя его мозги были слишком выжжены, чтобы он понял это.

Когда Бет получила подробный счет от МЦГО, она поразилась, как много было сделано, чтобы спасти жизнь её мужа — список занимал пять страниц. Туда включили даже кислород. Жирный не знал, что сестры в отделении интенсивной терапии были уверены, что он не выживет. За ним наблюдали постоянно. В отделении без конца звенели сигналы тревоги. Это означало, что у кого-то пропали признаки жизни. Жирный, зафиксированный на своей койке, чувствовал себя так, будто в нескольких ярдах от него находится железнодорожная станция; системы жизнеобеспечения звенели на все голоса.

Для душевнобольных характерно ненавидеть тех, кто им помогает, и любить тех, кто им попустительствует. Жирный по-прежнему любил Бет и ненавидел МЦГО — лишнее свидетельство того, что ему самое место было в Северном отделении. Когда Бет забрала Кристофера и отправилась куда глаза глядят, она не сомневалась, что Жирный попытается покончить с собой, он ведь уже пробовал в Канаде. Собственно говоря, Бет собиралась вернуться, как только Жирный сведет счеты с жизнью. Она сама ему потом об этом сказала. Ещё она сказала, что дико разозлилась, узнав, что его попытка не удалась. Когда Жирный спросил её, почему она так разъярилась, Бет ответила:

— Ты в очередной раз доказал свою неспособность хоть что-то сделать.

Разница между нормальностью и безумием тоньше лезвия бритвы, острее собачьего клыка. Неуловимей призрака. Возможно, её вовсе не существует, возможно, она сама призрак.

По иронии судьбы Жирного засадили в психушку не потому, что он сумасшедший (хотя он был сумасшедшим). Формально причина заключалась в законе о «нанесении себе ущерба». Жирный создал угрозу собственной жизни, что могло побудить множество других людей сделать то же самое. Пока Жирный находился в Северном отделении, с ним провели множество психологических тестов. Он их прошел, и у него хватило ума помалкивать о Боге. Собственно, все тесты Жирный фальсифицировал.

Убивая время, он без конца рисовал тевтонских рыцарей, которых Александр Невский загнал умирать на лед. Жирный идентифицировал себя с тяжеловооруженными тевтонскими рыцарями в железных шлемах с бычьими рогами. Каждый рыцарь нес в одной руке огромный щит, в другой обнаженный меч. На щите Жирный написал: «In hoco signo vinces». Эту надпись Жирный обнаружил на пачке сигарет, она означала: «Этому знаку вы покоритесь». Знак имел форму железного креста.

Любовь Жирного к Богу превратилась в злость, в мрачную злость. Жирный представлял себе Кристофера, как тот бежит по поросшему травой полю, полы маленького голубого плаща развеваются. Кристофер все бежал и бежал. Нет сомнений, это бежал сам Жирный Лошадник, то, что ещё было в нем от ребенка. Бежал от чего-то столь же мрачного, как его злость.

Вдобавок он несколько раз написал:

Dico per spiritum sanctum. Haec veritas est. Mihi crede et mecum in aeternitate vivebis. Параграф 28.

То есть: «Я говорю с вами посредством Духа Святого. Это правда. Уверуйте в меня и будете жить со мною вечно».

Однажды на плакате с инструкциями, висящем на стене в коридоре, Жирный написал:

Ex Deo nascitur, in Jesu mortimur, per spiritum sanctum reviviscimus.

Дуг спросил Жирного, что это значит.

— От Бога мы рождаемся, — перевел Жирный, — в Иисусе мы умираем, а со Святым Духом возрождаемся.

— Сидеть тебе здесь девяносто дней, — прокомментировал Дуг.

Как-то раз Жирный обнаружил объявление, которое его потрясло. В объявлении в порядке убывания важности указывалось то, что запрещается делать. Почти в самом верху было написано:

Запрещено выносить пепельницы из отделения

Ближе к концу списка красовалась надпись:

Запрещено проводить фронтальную лоботомию без письменного согласия пациента

— Правильно писать «перфронтальную», — сказал Дуг и подписал «пер».

— А ты откуда знаешь? — удивился Жирный.

— Есть два пути, — объяснил Дуг. — Или ты получаешь знание от органов чувств, и тогда оно называется эмпирическим, или оно само появляется в твоей голове, и тогда это называют a priori.

Дуг приписал на плакате:

Если я верну пепельницы, могу я получить свою лоботомию?

— Сидеть тебе здесь девяносто дней, — сказал Жирный.

Снаружи лил дождь. Лил не переставая, с тех пор как Жирный попал в Северное крыло. Если встать в прачечной на стиральную машину, сквозь зарешеченное оконце можно было увидеть парковку. Люди ставили свои машины и бежали под дождем. Жирному было приятно, что он находится в тепле Северного отделения.

Доктор Стоун, заведующий отделением, вызвал Жирного на беседу.

— Когда-нибудь раньше вы пытались покончить с собой? — спросил доктор Стоун.

— Нет, — ответил Жирный.

В тот момент он просто забыл про Канаду. Ему казалось, что жизнь началась две недели назад, когда ушла Бет.

— Полагаю, — сказал доктор Стоун, — что, попытавшись покончить с собой, вы впервые соприкоснулись с реальностью.

— Может, и так, — ответил Жирный.

— Я собираюсь дать вам, — продолжал доктор Стоун, открывая черный саквояж, — эликсир Баха. — Он произнес «Бага». — Это органическая вытяжка из определенных цветов, произрастающих в Уэльсе. Доктор Бах бродил по полям и лугам Уэльса, испытывая самые разнообразные душевные муки. И каждый раз срывал разные цветы. Если цветок был выбран правильно, он дрожал в руке доктора Баха. Таким образом доктор Бах подобрал нужную комбинацию цветов, а потом разработал уникальный метод, как сделать из них эликсир. Я настоял его на роме. — Доктор Стоун выставил на стол три бутылочки, потом достал одну побольше и слил в неё содержимое остальных трех. — Принимайте по шесть капель в день. Эликсир Баха не повредит вам, здесь нет токсинов. Эликсир избавит от чувства беспомощности, страха и неспособности действовать. Я полагаю, у вас блоки в трех областях: страх, беспомощность и неспособность к действиям. Вам следовало не пытаться покончить с собой, а просто забрать у жены сына. Закон Калифорнии предписывает оставлять ребенка с отцом до тех пор, пока суд не решит иначе. А потом следовало слегка побить вашу жену свернутой газетой или телефонной книгой.

— Спасибо, — сказал Жирный и взял бутылочку.

Он понял, что доктор Стоун сумасшедший, но сумасшедший как-то по-хорошему. Доктор Стоун был единственным в Северном отделении, кроме пациентов, кто относился к Жирному по-человечески.

— В вас слишком много агрессии, — продолжал доктор Стоун. — Я одолжу вам экземпляр «Дао Де Цзин». Вы когда-нибудь читали Лао Цзы?

— Нет, — признался Жирный.

— Позвольте я прочту вам отрывок.

И начал читать вслух:

Смотрю на него и не вижу, и зову незримым.

Внимаю и не различаю, и зову неслышным.

Хватаю и не могу удержать, и зову неуловимым.

Не стремись узнать, откуда оно — оно едино.

Сверху оно не в свете и внизу не во тьме.

Оно бесконечно и безымянно,

Оно вечно возвращается в небытие.

Его называют формой без формы,

образом без сущности.

Его зовут неясным и туманным.

Стою перед ним и не вижу лица его.

На путях древнего ДАО

Познаешь изначальное, овладеешь сущим.

ДАО называют законом всего.[131]

Жирный вспомнил первый и второй пункты своего дневника и по памяти процитировал их доктору Стоуну:

1. Существует один Разум, но в нем борются два принципа.

2. Разум производит свет, затем тьму; от их взаимодействия образуется время. В конце Разум дает победить свету, время исчезает, и Разум становится совершенным.

— Однако, — возразил доктор Стоун, — если Разум дает победить свету, а тьма исчезает, тогда исчезнет и сама реальность, ведь реальность это единство Ян и Инь.

— Ян — Первая форма Парменида, — сказал Жирный. — Инь — Вторая форма. Парменид утверждает, что Второй формы не существует. Есть только Первая форма. Парменид верил в моноистический мир. Люди верят, что существуют обе формы, но они заблуждаются. Аристотель говорит, что, по утверждению Парменида, Первая форма это «то, что есть», а Вторая — «то, чего нет». Таким образом люди введены в заблуждение.

Доктор Стоун внимательно посмотрел на Жирного.

— Каким источником вы пользовались?

— Эдвард Хасси.

— Он из Оксфорда, — заметил доктор Стоун. — Я учился в Оксфорде. Думаю, Хасси нет равных.

— Вы правы, — согласился Жирный.

— Что ещё скажете? — поинтересовался доктор Стоун.

— Времени не существует. Эта великая тайна была известна Аполлонию Тианскому, Павлу из Тарса, Симону Волхву, Парацельсу, Бёме и Бруно. Вселенная сжимается в единую сущность, которая становится совершенной. Нашему восприятию, напротив, кажется, что нарастают беспорядок и хаос. Параграф 18 моей экзегезы гласит:

18. Реальное время закончилось в 70–м году о. э. с падением Храма Иерусалимского. Оно снова началось в 1974 году о. э. Промежуточный период был высококачественной подделкой, интерполяцией, подражающей творению Разума.

— А кто интерполировал? — спросил доктор Стоун.

— Черная Железная Тюрьма, олицетворение Империи. Мне было… мне было открыто… Самое важное из моих открытий это то, что «Империя бессмертна».

Откинувшись на стуле, доктор Стоун скрестил руки на груди и принялся раскачиваться взад-вперед, ожидая продолжения.

— Это все, что я знаю, — сказал Жирный, запоздало вспомнив об осторожности.

— То, что вы говорите, очень заинтересовало меня, — промолвил доктор Стоун.

Одно из двух, понял вдруг Жирный: либо доктор Стоун абсолютно безумен — именно абсолютно, — либо он искусно и профессионально заставил пациента разговориться; он изобличил Жирного и теперь знал, что абсолютно безумен именно он, Жирный. А значит, скорее всего придется Жирному предстать перед судом и получить свои девяносто дней.

Такое вот печальное открытие.

1) Те, кто согласен с тобой, безумны.

2) Те, кто не согласен с тобой, обладают властью.

Эти два умозаключения мелькнули в мозгу Жирного, и он решил пойти напролом и поделиться с доктором Стоуном самыми фантастическими записями из своей экзегезы.

— Параграф номер двадцать четыре, — сказал Жирный. — Подобно спящему семени, как живая информация, плазмат покоился в захороненной библиотеке в Кенобоскионе до…

— Что такое «Кенобоскион»?

— Наг-Хаммади.

— А, библиотека гностиков, — кивнул доктор Стоун. — Найдена и прочитана в 1945–м, но никогда не была опубликована. Живая информация? — Он внимательно посмотрел на Жирного. — Живая информация, — повторил он. А потом сказал: — Логос.

Жирный задрожал.

— Да, — произнес доктор Стоун. — Живой информацией, способной к воспроизводству, должен быть Логос.

— Воспроизводящийся не посредством информации, — подхватил Жирный, — не в информации, а как сама информация. Именно это имел в виду Иисус, говоря о горчичном зерне, что, по его словам, вырастет в большое дерево, в котором птицы смогут вить гнезда.

— Горчичных деревьев не бывает, — согласился доктор Стоун. — Так что Иисус не имел это в виду буквально. Вполне согласуется с Марком — тот утверждал, будто Иисус не хотел, чтобы посторонние знали истину. А вы знаете?

— Иисус предвидел не только свою смерть, но и смерть всех, — Жирный помедлил, — гомоплазматов. Это человеческие существа, соединенные с плазматами. Межвидовой симбиоз. Как живая информация, плазмат по оптическому нерву проникает в шишковидное тело мозга человека. Он использует человеческий мозг как женскую особь…

Доктор Стоун заворчал и потянулся.

— …где может воспроизвести себя в активной форме, — продолжал Жирный. — Герметические алхимики теоретически знали это из древних текстов, однако не могли воспроизвести, поскольку не могли обнаружить спящего плазмата.

— Но вы говорили, что плазмат — Логос — был найден в Наг-Хаммади.

— Да, когда расшифровали записи.

— А вы уверены, что плазмата не было в Кумране? В пятой пещере?

— Ну-у… — неуверенно пробормотал Жирный.

— Откуда изначально взялся плазмат?

Помолчав, Жирный произнес:

— Из другой звездной системы.

— Можете назвать её?

— Сириус.

— Тогда, по-вашему, получается, что догоны Западного Судана являются источником христианства.

— По крайней мере они использовали символ рыбы, — сказал Жирный, — для обозначения Номмо, одного из изначальных близнецов.

— Это Первая форма, или Ян.

— Верно, — согласился Жирный.

— Тогда Йуругу — Вторая форма. А вы говорите, что Второй формы не существует.

— Номмо пришлось убить её, — пояснил Жирный.

— Так гласят японские мифы, — кивнул доктор Стоун. — Космогонические мифы. Из двух близнецов женщина дает рождение огню, затем спускается под землю. Мужчина идет за ней, чтобы спасти, но обнаруживает, что она начала разлагаться и теперь рождает чудовищ. Женщина преследует его, и мужчина оставляет её в заключении под землей.

Жирный был потрясен.

— Разлагаясь, она продолжала рожать?

— Только чудовищ, — сказал доктор Стоун.

К тому моменту в мозгу Жирного возникли два новых предположения.

1) Некоторые из обладающих властью безумны.

2) И они правы.

Под словом «правы» имелось в виду «находятся в соприкосновении с реальностью». Жирный вернулся к самому мрачному из своих умозаключений: вселенная и Разум, управляющий ею, полностью иррациональны. Он подумал, не поделиться ли этим знанием с доктором Стоуном, который понял Жирного лучше, чем кто-либо другой за всю его жизнь.

— Доктор Стоун, — сказал Жирный. — Я хочу кое о чем спросить вас. Хотелось бы услышать ваше профессиональное мнение.

— Говорите.

— Возможно ли, чтобы вселенная была иррациональной?

— Не управляемой разумом? Полагаю, вы обращаетесь к Ксенофану.

— Верно, — кивнул Жирный. — К Ксенофану Колофонскому. «Есть один только бог, меж богов и людей величайший, Не похожий на смертных ни обликом, ни сознаньем. Весь целиком он видит, весь сознает и весь слышит. Вечно на месте одном пребывает, не двигаясь вовсе. Неправильно…»

— «Не пристало, — поправил доктор Стоун. — Переходить то туда, то сюда ему не пристало». И вот ещё важно — Фрагмент 25: «Но без труда, помышленьем ума он все потрясает».[132]

— Но он мог быть иррациональным.

— Откуда нам знать?

— Вся вселенная иррациональна.

— По сравнению с чем? — поинтересовался доктор Стоун.

Об этом Жирный не подумал.

А когда подумал, его страх не исчез, наоборот, усилился. Если вся вселенная иррациональна, потому что управляется иррациональным — можно сказать, безумным — разумом, то живые создания, появляющиеся на свет, никогда не догадаются об этом по причине, которую только что указал доктор Стоун.

— Логос не иррационален, — вслух предположил Жирный. — Это то, что я называю плазматом. Он был похоронен в виде информации в скрижалях Наг-Хаммади. А сейчас он снова среди нас и создает новых гомоплазматов. Римляне, Империя, уничтожили первых гомоплазматов.

— Но вы же сказали, что реальное время исчезло в семидесятом году нашей эры, когда римляне разрушили Храм. Следовательно, сейчас по-прежнему времена древних римлян, римляне и сейчас здесь. Сейчас примерно, — доктор Стоун посчитал, — сотый год от Рождества Христова.

Это объясняло все, и особенно наложение времен, когда Жирный увидел Древний Рим и Калифорнию семьдесят четвертого. Доктор Стоун разрешил загадку.

Психиатр, который должен был лечить безумие Жирного, обосновал и одобрил его. Жирный теперь уже никогда не отречется от связи с Богом.

Глава 5

Тринадцать дней провел Жирный в Северном отделении, попивая кофе, читая и гуляя с Дугом, однако побеседовать с доктором Стоуном ему больше не довелось. Человек занятой и облеченный ответственностью, доктор Стоун отвечал за все отделение и за каждого в отдельности, будь то пациент или обслуживающий персонал.

Только когда Жирного выписывали, ему удалось переброситься с доктором Стоуном несколькими словами.

— Думаю, вы готовы к выписке, — бодро заявил доктор Стоун.

— Позвольте вопрос? — попросил Жирный. — Я не утверждаю, что никакой разум вообще не управляет вселенной. Я говорю о Разуме, описанном Ксенофаном, но считаю, что этот Разум безумен.

— Гностики верили, что божественный создатель безумен, — произнес доктор Стоун. — Слеп. Хочу кое-что вам показать, это ещё нигде не публиковалось. Я получил машинопись от Орвала Винтермюта, который сейчас занят расшифровкой записей Наг-Хаммади. Отрывок из раздела о сотворении мира. Прочтите.

Жирный взял бесценную страничку и прочитал:

И сказал он: «Я есть Бог, и нет никого кроме меня». Но когда он произнес это, то согрешил против всех бессмертных (вечных), и они защитили его. Более того, когда Пистис узрела дерзость верховного правителя, она разгневалась. Оставаясь невидимой, она произнесла: «Ты согрешил, Самаэль (т. е. «слепой бог»). Просветленный, бессмертный человек существовал до тебя и существует. Приидет он среди вылепленных тобою тел и сомнет тебя, как гончар мнет глину. И падешь ты вместе с ними вниз, к своей матери, имя которой Бездна».

Жирный сразу понял, о чем речь. Самаэль, божественный создатель, решил, что он единственный бог, как в Книге Бытия. Однако он был слеп. Так сказать, закрыт. «Закрыт» — одно из любимых словечек Жирного. Оно включает в себя все другие понятия: безумный, сумасшедший, иррациональный, долбанутый, с приветом, псих. В своей слепоте (состояние иррациональности, то есть оторванности от реальности) Самаэль не понимал, что…

Как там написано? Жирный торопливо начал просматривать текст, а доктор Стоун добродушно похлопал его по плечу и сказал, что Жирный может оставить текст себе — доктор Стоун снял несколько копий на ксероксе.

Просветленный, бессмертный человек существовал до божественного создателя, и этот просветленный, бессмертный человек должен был появиться среди созданных Самаэлем людей. И этот просветленный, бессмертный человек, который существовал ДО божественного создателя, должен смять придурочного слепого божественного создателя как гончарную глину.

Поэтому встреча Жирного с Богом — настоящим Богом — произошла посредством маленького горшочка О-Хо, который Стефани вылепила на своем гончарном круге.

— Значит, я прав насчет Наг-Хаммади, — сказал Жирный доктору Стоуну.

— Вам виднее, — ответил доктор Стоун, а потом произнес слова, которых прежде Жирному не говорил никто: — Вы специалист, — сказал доктор Стоун.

Жирный осознал, что доктор Стоун возродил его — Жирного — духовную жизнь. Стоун, великолепный психиатр, спас его. Все, о чем доктор Стоун беседовал с Жирным наедине, было направлено на его лечение. Не важно, о чем говорил доктор Стоун; его целью с самого начала было вернуть Жирному веру в себя, которая исчезла с уходом Бет, а на самом деле гораздо раньше, когда Жирный не смог спасти Глорию.

Доктор Стоун был не безумцем, он был целителем. Наверняка он излечил многих, самыми разными способами. Стоун подгонял свое лечение к человеку, а не человека к лечению.

«Будь я проклят!» — подумал Жирный.

Простой фразой «Вы специалист» Стоун вернул Жирному его душу.

Душу, которую отняла у него Глория своей отвратительной, мерзкой психологической игрой со смертью.

Они — обратите внимание на «они» — платят доктору Стоуну за то, чтобы он понял, что привело очередного пациента в Северное отделение. Можно сравнить каждого пациента с раненым — в него угодила пуля, причинив боль, которая все нарастает, пока не расколет его точно пополам. Задача персонала, да и других пациентов — собрать человека в единое целое. Увы, это невозможно, пока пуля внутри. Посредственные врачи отмечают, что человек раздвоен, и пытаются всякими способами вернуть его в общество, но терпят неудачу — они не могут найти и извлечь пулю. Фрейд понимал, что такое роковая пуля, угодившая в человека. Он называл это психологической травмой. Доктора устают искать пулю — слишком много требуется времени, слишком много надо узнать о пациенте.

Доктор Стоун обладал паранормальным даром вроде его паранормального эликсира Баха, который был не чем иным, как явной мистификацией, прелюдией к тому, чтобы выслушать пациента. Ром, настоянный на цветах, не более того, однако цепкий ум не упускал ничего из сказанного больным.

Доктор Леон Стоун оказался одним из самых значимых людей в жизни Жирного Лошадника. Чтобы попасть к Стоуну, Жирному пришлось едва не убить себя физически после того, как наступила духовная смерть. Не это ли имеют в виду, когда говорят о неисповедимости Господних путей? Как ещё мог Жирный познакомиться с Леоном Стоуном? Только зловещий акт попытки самоубийства — настоящей попытки — мог привести к цели. Жирному надлежало умереть, или почти умереть, чтобы излечиться — или почти излечиться.

Интересно, где сейчас практикует доктор Стоун? Каков процент выздоровления среди его пациентов? Интересно, как он применяет свои паранормальные способности? Многое мне интересно. Самое ужасное событие в жизни Жирного — уход Бет с Кристофером и попытка самоубийства — повлекло за собой неисчислимые положительные последствия. Если оценивать события по их результату, Жирный пережил лучший период в своей жизни. Он покинул Северное отделение сильный, как никогда. В конце концов никто не может быть постоянно сильным; для любого бегающего, прыгающего, ползающего или летающего создания существует предел, которого не избежать. Но доктор Стоун дал Жирному то, чего тому не хватало, то, чего полуосознанно лишила его Глория Кнудсон, которой хотелось забрать с собой как можно больше народу. Стоун вернул Жирному веру в себя. «Вы специалист», — сказал доктор Стоун, и этого оказалось достаточно.

Я всегда говорил, что для каждого человека существует определенное предложение — последовательность слов, — способное уничтожить его. Когда Жирный рассказал мне о докторе Стоуне, я понял, что существует и другое предложение, другая последовательность слов, способная излечить. Если повезёт, вам достанется второе словосочетание, но нельзя забывать и о первом, так уж все устроено. Люди инстинктивно, без обучения умеют составить первое предложение, однако второму нужно научиться. Стефани была близка к этому, когда вылепила маленький горшочек О-Хо и подарила его Жирному в знак любви, которую не умела выразить словами.

Когда Стоун подарил Жирному перепечатку из скрижалей Наг-Хаммади, откуда он знал о важности для Лошадника гончара и глины? Для этого надо было быть телепатом. У меня на сей счет нет никакой теории, а у Жирного, само собой, есть. Он убежден, что, как и Стефани, доктор Стоун был микроформой Бога. Потому я и говорю, что Жирный не излечился, а почти излечился.

В то же время Жирный, считая добрых людей микроформами Бога, по крайней мере оставался в контакте с Богом добрым, а не слепым, злым и коварным. Этот момент надо рассмотреть поподробнее. Жирный очень внимателен в вопросах о Боге. Если Логос рационален, и Логос равен Богу, то рационален и Бог. Вот почему библейское определение Логоса так важно. «Kai theos en ho logos», что означает «И Слово было Бог».

В Новом Завете Иисус говорит, что никто не видел Бога, кроме него. То есть Иисус Христос есть Логос. Если так, то Жирный познал Логос. Однако Логос есть Бог, соответственно познать Христа — значит познать Бога. Возможно, в Новом Завете есть ещё кое-что, чего люди не видят. Они читают Евангелия и послания Павла, но кто читал Первое послание Иоанна?

Возлюбленные! Мы теперь дети Божии; но ещё не открылось, чтo будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть.

Первое соборное послание Иоанна, 3:1,2

Можно спорить с тем, наиболее ли это важное утверждение в Новом Завете; наверняка оно самое важное из малоизвестных утверждений. «Будем подобны Ему». Значит, человек изоморфен Богу. «Увидим Его, как Он есть». Значит, произойдет теофания, по крайней мере с некоторыми. Жирный вполне мог обосновать произошедшее с ним именно этим отрывком. Он мог заявить, что его встреча с Богом была выполнением обещания, данного Иоанном в своем Первом послании 3:1,2 — как его называют схоласты, изучающие Библию. Этакий код, который они понимают мгновенно, каким бы зашифрованным он ни казался.

Странно, но каким-то боком этот фрагмент соприкасается с перепечатанными на машинке отрывками из «Наг-Хаммади», теми, что доктор Стоун подарил Жирному, когда тот выписывался из Северного отделения.

Человек и истинный Бог суть одно, так же, как истинный Бог един с Логосом. Однако безумный, слепой создатель и его вывернутый наизнанку мир отделяют человека от Бога. То, что слепой создатель полагает себя истинным Богом, только обнаруживает его ограниченность. Сие есть гностицизм. В гностицизме человек объединен с Богом ПРОТИВ мира и создателя этого мира (причем и тот, и другой безумны, не важно, сознают они это или нет).

Ответ на вопрос Жирного: «Иррациональна ли вселенная, и потому ли она иррациональна, что ею управляет иррациональный Разум?» существует, и дан доктором Стоуном: «Да, вселенная иррациональна, и Разум, управляющий ею, тоже иррационален, но надо всем этим стоит другой Бог, истинный Бог, который НЕ иррационален. Более того, истинный Бог смог перехитрить иррациональность нашего мира, он явился помочь нам, и мы знаем его как Логос». А Логос, согласно Жирному — это живая информация.

Возможно, Жирный разгадал великую тайну, назвав Логос живой информацией. Хотя, возможно, и нет. Такие утверждения трудно доказуемы. Кого спросить? Жирному повезло, он задал вопрос доктору Стоуну. А мог бы спросить кого-нибудь из обслуги и по сей день сидел бы в Северном отделении, попивал кофе, читал и прогуливался с Дугом.

Самое главное во встрече Жирного с Богом — качество встречи. Жирный стал свидетелем того, как божественная сила овладела нашим миром. Никакое другое слово не годится: божественная сила именно овладела миром. Это ужаснуло Жирного и в то же время восхитило его. Жирный Лошадник понял: помощь пришла!

Пусть Вселенная иррациональна; в неё, аки тать в нощи, ворвалось нечто рациональное, не ожидаемое ни во времени, ни в пространстве. Жирный увидел это нечто. Увидел не потому, что был каким-то особенным. Нет, увидел, потому что ОНО захотело, чтобы Жирный увидел.

Обычно оно замаскировано. Его просто никто не видит. Оно, так сказать, сливается с пейзажем. У Жирного нашлось для него имя.

Зебра. Потому что оно все время разное. Это называется подражанием. А ещё мимикрией. Так поступают некоторые насекомые: притворяются чем-то другим, иногда другими насекомыми — чаще ядовитыми — или веточками. Некоторые биологи и натуралисты полагают, что должны существовать высшие формы мимикрии, поскольку низшие формы — так сказать, формы, дурачащие себе подобных, но не нас — встречаются повсеместно.

Что, если существует высшая форма сознательной мимикрии, которую никто (кроме единиц) не способен распознать? Что, если её можно распознать, только если она сама того хочет? Такое даже нельзя назвать распознаванием, поскольку эта форма сама сбрасывает маскировку, чтобы её могли увидеть. В нашем случае это и есть теофания. Потрясенный человек скажет: «Я узрел Бога». А на самом деле он увидел всего лишь высокоразвитую сверхчеловеческую форму жизни (СФЖ) или внеземную форму жизни (ВФЖ), когда-то пришедшую к нам и, как предположил Жирный, таившуюся две тысячи лет в форме семени информации в скрижалях Наг-Хаммади. Тогда понятно, почему о ней ничего не было слышно примерно с 70 года от Рождества Христова.

Параграф 33 дневника Жирного (т. е. его экзегезы):

33. Одиночество, страдание по утраченному Разуму ощущает каждая составляющая вселенной. Все составляющие вселенной живые. Поэтому древнегреческие мыслители были гилозоистами.

Гилозоисты верят, что вселенная живая. Это почти то же, что панпсихизм, утверждающий, будто все во вселенной живое. Панпсихизм и гилозоизм делятся на два лагеря.

1. Каждый объект во вселенной — живой независимо от других.

2. Всё является единым. Вселенная едина, она живая и обладает единым Разумом.

Жирный нашел нечто среднее. Вселенная представляет собой иррациональное единое целое, в которое проникла высокоорганизованная форма жизни, обладающая способностями к изощренной мимикрии. Пока она маскируется, эта форма жизни остается незамеченной нами. Она имитирует объекты и процессы, а также то, что эти объекты делают. Из вышесказанного можете заключить, что Зебра, по мнению Жирного, очень велика.

После года размышлений над своей встречей с Зеброй, или Богом, или Логосом Жирный сначала пришел к заключению, что Зебра, или Бог, или Логос вторглись в нашу вселенную. Годом позже он понял, что Логос, или Бог, или Зебра потребляют — точнее, пожирают — вселенную. При помощи процесса, подобного преобразованию вещества. Подобно тому, как хлеб и вино незримо претворяются в тело и кровь Христову.

Жирный узрел это не в церкви — он увидел процесс в окружающем мире. Не в микро-, а в макроформе, причем таких масштабов, что его сознание просто отказывалось воспринимать их. Возможно, вселенная есть незримый процесс превращения в Бога. И с этим процессом приходит вменяемость.

Для Жирного это стало великим облегчением. Слишком долго он имел дело со своим безумием и безумием окружающего мира. Ничто не могло бы обрадовать его больше.

Если Жирный был психом, следует признать, что он страдал странной формой психоза — полагать, что ты столкнулся с проникновением рационального в иррациональный мир. Как лечить такое? Вернуть пациента туда, откуда он начал? Тогда он будет оторван от рационального. Подобное лечение не имеет никакого смысла: это оксюморон, вербальное противоречие.

Но существует и более глубокая семантическая проблема. Предположим, я или Кевин говорим Жирному: «Ты не познал Бога. Ты просто встретил нечто, обладающее качествами, свойствами, природой, силой, мудростью и божественностью Бога». Очень похоже на анекдот о немецкой склонности к двойным абстракциям. Немецкий специалист по английской литературе утверждает: «Гамлет написан не Шекспиром, он написан человеком по имени Шекспир». В английском языке это одно и то же, зато в немецком (стоит подивиться странности германского ума) разница очевидна.

— Я видел Бога, — утверждает Жирный.

Кевин, я и Шерри возражаем:

— Нет, ты просто видел что-то, похожее на Бога, точь-в-точь похожее на Бога.

Сказав это, мы не дожидаемся ответа, мы подобны Понтию Пилату, который спрашивал: «Что есть истина?».

Зебра ворвалась в нашу вселенную и принялась выстреливать насыщенными информацией лучами прямо в мозг Жирного, ослепляя, оглушая его, сводя с ума, и в то же время наполняя знанием, что за пределами понимания. В конце концов это спасло жизнь Кристоферу.

Говоря ещё точнее, Зебра уже таилась в нашей вселенной, а теперь лишь приоткрыла маскировку, обнаружила себя и начала выстреливать в Жирного информацию, количество которой не поддается человеческим способам измерения. Она вбивала в его мозг целые библиотеки за какие-то наносекунды. Общее затраченное время передачи информации составило восемь часов. В восьми часах ОЗВ очень много наносекунд. За наносекунду можно загрузить в правое полушарие человеческого мозга фантастическое количество графических изображений.

Павел из Тарса пережил подобный опыт. Давным-давно. О многом он так и отказался говорить. По его собственному утверждению, большая часть информации, которой выстрелили ему в голову — прямо между глаз — на пути в Дамаск, умерла вместе с ним. Вселенной правил хаос, но святой Павел точно знал, с кем ему довелось столкнуться.

Зебра тоже идентифицировала себя Жирному. Она назвалась «Святой Софией». Жирный раньше не знал этого имени. Святая София — одна из необычных ипостасей Христа.

Люди и мир — друг для друга яд. Однако Бог — истинный Бог — проник и в людей, и в мир и сделал все более ясным. Но Бог встретил яростное сопротивление. Безумие натянуло маску и прикинулось своим антиподом — разумом. Тем не менее маска тает, и безумие проявляет себя. Проявляет свой уродливый лик.

Средство от безумия здесь, но здесь же и болезнь. Как не уставал повторять Жирный: «Империя бессмертна». Пытаясь преодолеть кризис, Бог имитирует вселенную везде, где Он проник в неё. Принимает форму палочек, деревьев, пивных жестянок в сточных канавах — мусор нынче не замечает никто. Пребывая в тени, истинный Бог буквально из засады нападает на реальность и соответственно на нас. Выступая в роли противоядия, Бог атакует нас, причиняет нам боль. Жирный на себе испытал, какой это страшный опыт — встреча с Богом живым. Следует вывод: Бог скрывается от нас. Двадцать пять сотен лет прошло с тех пор, как Гераклит написал: «Скрытая гармония лучше явной» и «Природа любит скрываться».

То есть рациональное подобно семени спрятано в нагромождении иррационального. Какой цели служит нагромождение иррационального? Спросите себя, чего достигла Глория своей смертью — не для себя, а для тех, кто любил её. Она отплатила за их любовь… Чем? Злобой? Не доказано. Ненавистью? Не доказано. Иррациональным? Совершенно верно! Для её друзей, таких как Жирный, в самоубийстве Глории не прослеживалось никаких четких целей, кроме самой цели самоубийства. Можно назвать это целью без цели. Её мотивом было отсутствие мотива.

Мы говорим здесь о нигилизме. Даже под самой смертью и желанием смерти лежит что-то ещё, и это что-то есть ничто. Фундамент реальности — ирреальность. Вселенная иррациональна, поскольку основана на ирреальном.

Знание это не помогло бы Жирному. «Дрянь, — сказал бы Жирный, успей он схватить Глорию, когда та выпрыгивала из окна. — Какого хрена? Просто скажи мне, какого хрена?»

А вселенная ответила бы: «Мои пути неисповедимы, о человек». Что можно перевести как «В путях моих нет смысла, как нет его в путях тех, кто часть меня».

Все это оставалось неизвестно Жирному, когда он покидал Северное отделение. Он не знал, что делать. К Бет Жирный вернуться не мог, а к кому идти? К счастью, он не забыл, что в Северном отделении его навещала Шерри, у неё как раз был период ремиссии. Жирный решил, что его единственный друг на всем белом свете — Шерри Сольвиг. Он нарисовал себе яркие перспективы: решил пожить у Шерри, поддержать её дух во время ремиссии и ухаживать за ней в случае, если Шерри снова станет худо.

Нет, доктор Стоун не излечил Жирного, когда в конце концов выяснилось, что им двигает. Жирный мчался к гибели все быстрее и на этот раз куда более умело, чем когда-либо раньше. В поисках боли он стал настоящим профессионалом: он изучил правила игры. В своем безумии, — полученном, по теории Жирного, от безумной вселенной, — он хотел быть с кем-то, кто тоже жаждет смерти.

«Хитро, Жирный, — сказал бы я ему, знай я о его планах на будущее, ещё в Северном отделении. — Сейчас ты поступил ловко». Я хорошо знал Шерри: она делала все возможное, чтобы избавиться от ремиссии. Я уверен в этом, потому что Шерри с завидной регулярностью срывала злость именно на тех докторах, которые ей помогали.

В глубинах помутившегося рассудка Жирного созрело решение. «Я помогу Шерри остаться здоровой, но если — и когда — ей снова станет худо, я буду рядом, я все для неё сделаю».

Вот в чем состояла его ошибка: Шерри не просто хотела вновь заболеть; она, как и Глория, планировала забрать с собой как можно больше народа — прямо пропорционально её любви к окружающим. Жирный любил Шерри. Что ещё хуже, он был благодарен ей. Из этой глины Шерри на своем извращенном гончарном круге, коим являлся её мозг, могла вылепить такой горшок, который разбил бы то, что сделал Леон Стоун, что сделала Стефани, даже то, что сотворил Бог. Слабое тело Шерри скрывало такую силу, коей хватило бы расправиться со всеми, включая Бога живого.

Жирный решил отдаться в лапы Антихриста. Причем мотивы его были самыми благородными: любовь, благодарность и желание помочь.

Именно то, что питает ад — благие намерения.

Шерри Сольвиг жила в крохотной комнатке без кухни; посуду ей приходилось мыть в раковине в ванной комнате. Потолок был весь в разводах от прорвавшейся этажом выше канализации. Жирный пару раз навещал Шерри; её жилье портило ему настроение. Он полагал, что если бы Шерри перебралась в нормальную современную квартиру с ванной, то наверняка воспряла бы духом.

Разумеется, Жирному было невдомек, что Шерри нуждалась именно в таком жилище. Неряшливые апартаменты являлись результатом её болезни, а вовсе не причиной. Любое её жилье скоро становилось именно таковым, в чем Жирный вскорости и убедился.

В тот момент времени Жирный, однако, был готов к бесконечной серии добрых поступков по отношению к той, которая самой первой посетила его в палате интенсивной терапии и позже в Северном отделении. У Шерри имелись официальные документы, подтверждающие, что она христианка. Дважды в неделю она причащалась и один раз посещала службу. А ещё она называла своего священника по имени. Благочестивее быть просто невозможно.

Жирный рассказывал Шерри о своих контактах с Богом. Рассказ не произвел на неё впечатления, поскольку Шерри Сольвиг полагала, что с Богом возможно общаться только через посредников. У самой Шерри имелся такой посредник в лице её священника Ларри.

Однажды Жирный прочел ей в энциклопедии «Британника» о «тайной теме» у Марка и Матфея. Они считали, что Христос говорил иносказаниями, дабы большинство людей посторонних не поняли его и таким образом не спаслись. Выходит, Христос желал спасения только кучке своих сподвижников? «Британника» не соглашалась с этим.

— Чушь собачья, — заявила Шерри.

Жирный сказал:

— Ты имеешь в виду «Британнику» или Библию? «Британника» просто…

— В Библии такого нет, — сказала Шерри, которая постоянно читала Библию или по крайней мере носила её с собой.

Жирный потратил несколько часов, чтобы найти цитату из Луки. Наконец он показал её Шерри:

И спрашивали Его ученики Его: что могла бы значить притча эта? Он же сказал: вам дано познать тайны Царства Божия, а прочим в притчах, чтобы они видя не видели и слыша не слышали.

Лука 8:9.10

— Я спрошу у Ларри, может, это из неканонической части Библии, — заявила Шерри.

Поставленный таким образом на место, Жирный начал раздражаться:

— Шерри, почему бы тебе не вырезать те части Библии, которые ты считаешь верными, и не склеить их вместе? А с остальными вообще не иметь дела.

— Не груби, — ответила Шерри, запихивая вещи в тесный шкафчик.

Несмотря ни на что, Жирный решил, что они с Шерри сходятся в главном. Оба верили, что Бог есть; что Христос умер, чтобы спасти человечество; что те, кто не верит в Бога, вообще не знают, что происходит. Жирный сказал Шерри, что видел Бога. Она отнеслась к этой новости невозмутимо (в то время Шерри без конца иронизировала).

— Это называется теофания, — сообщил Жирный. — Или епифания — богоявление.

— Богоявление, — ирония только чуть-чуть проявилась в тоне Шерри, — это праздник, который отмечают шестого января, поминая крещение Христа. Я всегда на этот праздник хожу в церковь, а почему ты не ходишь? Такая чудесная служба.

Шерри бубнила и никак не могла остановиться. Жирный был заинтригован. Он попытался сменить тему; как раз сейчас Шерри рассказывала, как Ларри — для Жирного отец Минтер — пролил церковное вино прямо на коленопреклоненную прихожанку с глубоким декольте.

— Как ты думаешь, Иоанн Креститель был ессей? — спросил Жирный.

Шерри Сольвиг никогда не признавала, что не знает ответа на теологический вопрос. В самом крайнем случае она говорила: «Я уточню у Ларри». Жирному она спокойно сказала:

— Иоанн Креститель был Илия, который вернулся перед явлением Христа. Христа спрашивали, и он ответил, что Иоанн Креститель это Илия, вернувшийся согласно пророчеству.

— Но он был ессеем?

На мгновение оставив иронию, Шерри заметила:

— Разве ессеи жили не на Мертвом море?

— Ну да, в Кумране.

— А разве твой друг епископ Пайк умер не на Мертвом море?

Жирный всегда с гордостью упоминал о знакомстве с Джимом Пайком.

— Да, — кивнул он. — Джим с женой отправились в пустыню Мертвого моря на «форде-кортина». У них были с собой всего две бутылки кока-колы.

— Это я уже слышала. — Ирония вновь вернулась к Шерри.

— Чего я так и не могу понять, — продолжил Жирный, — так это почему они не выпили воду из радиатора. Так всегда делают, когда машина ломается посреди пустыни.

Жирный уже не первый год обсуждал гибель Джима Пайка. В его воображении это событие было как-то связано с убийствами Джона Кеннеди и доктора Кинга, хотя он и не мог сказать почему.

— Может, у них в радиаторе был антифриз? — предположила Шерри.

— В пустыне Мертвого моря?

Шерри заметила:

— У меня машина барахлит. Парень на станции говорит, что подвеска разболталась. Это серьезно?

Жирный вовсе не хотел говорить о старом разбитом рыдване Шерри, ему хотелось обсуждать смерть Джима Пайка.

— Не знаю.

Жирный ломал голову, как бы вернуть разговор в русло гибели его друга, но ничего не получалось.

— Чертова тачка! — выругалась Шерри.

— Ты ж её не покупала, тебе ведь её подарили.

— Да он вел себя, как будто я его собственность только потому, что подарил мне эту машину.

— Напомни, чтобы я никогда не дарил тебе машин, — попросил Жирный.

Все было как на ладони. Шерри не любит принимать помощь, потому что испытывать ответную благодарность для неё тягостная обязанность. Однако Жирный справился и с этой проблемой: он что-либо сделает для Шерри, не ожидая получить что-то взамен; следовательно, не ожидая благодарности. Следовательно, если он ничего не получает взамен — это хорошо.

Жирный не заметил, что благодарность не просто отсутствовала (с этим он был способен справиться психологически) — её место заняла открытая злоба. Жирный счел это раздражительностью, некоей формой нетерпения. Он не мог принять, что кто-то способен ответить злобой на помощь. Таким образом он отказывался верить собственным чувствам.

Однажды, когда я читал лекции в Калифорнийском университете в Фуллертоне, один студент попросил меня дать определение реальности. Подумав, я ответил:

— Реальность не исчезает, если вы перестаете верить в неё.

Жирный не верил, что Шерри отвечает злом на помощь, однако это никак не изменило ситуацию. Таким образом реакция Шерри оказывалась за пределами того, что мы называем «реальностью». Нравилось это Жирному или нет, нужно было как-то справляться с этим, в противном случае ему просто не стоило видеться с Шерри.

Визиты Жирного к Шерри стали одной из причин ухода Бет. Жирный полагал, что его визиты не более чем благотворительность. На самом деле тут были замешаны сексуальные желания, поскольку Бет утратила к нему интерес, и Жирный, как говорят, не получал своего. Шерри во многом казалась ему симпатичной, да, собственно, она и была симпатичной. Во время химиотерапии она носила парик. Дэвид был одурачен и постоянно делал Шерри комплименты по поводу её волос, что немало удивляло её.

Изучая формы, которые принимает мазохизм у современного человека, Теодор Райк пришел к интересным выводам. Мазохизм более распространен, чем мы думаем, поскольку его формы весьма размазаны. Основной процесс таков: человек видит нечто плохое, что кажется неизбежным. Нет способа остановить этот процесс; человек беспомощен. Чувство беспомощности генерирует необходимость как-то обуздать боль — контролировать её любым способом. В этом есть смысл; субъективное чувство беспомощности более болезненно, нежели неотвратимое страдание.

Однако в процессе обретения контроля над неотвратимым страданием человек автоматически становится агедоничным, то есть неспособным или не желающим наслаждаться удовольствиями. Агедония приходит исподтишка. Она год за годом овладевает человеком. Например, первая стадия процесса агедонии — когда начинаешь откладывать удовольствие.

Учась контролировать необратимое страдание, человек учится самоконтролю, становится дисциплинированным стоиком, перестает подаваться импульсам. Он контролирует все: свои порывы и внешнюю ситуацию. Он одновременно контролирует и сам находится под контролем. Совсем скоро он начинает контролировать других людей, считая их частью внешней ситуации. Человек становится манипулятором — конечно, того не сознавая, он лишь хочет ослабить чувство собственного бессилия. Но при этом незаметно пытается ограничивать свободу других. Впрочем, это не доставляет ему удовольствия.

У Шерри Сольвиг был рак — рак лимфатических узлов; благодаря усилиям врачей наступила стадия ремиссии. Однако где-то в ячейках памяти её мозга хранилась информация о том, что ремиссия у пациентов, страдающих лимфомой, рано или поздно проходит. Они неизлечимы — болезнь таинственным образом переходит из физической стадии в стадию метафизическую, неопределенную. Она и есть, и её нет.

Посему, несмотря на нормальное самочувствие, в Шерри (так говорил ей мозг) по-прежнему тикали часы. Когда завод кончится, она умрет. С этим ничего нельзя поделать, разве что надеяться ещё на одну ремиссию. Хотя и та, вторая ремиссия, следуя все той же логике, неизбежно должна закончиться.

Время держало Шерри полностью в своей власти. Время предлагало ей только один выход — смерть от рака. Мозг пришел к заключению, и не важно, насколько хорошо чувствовала себя Шерри, факт оставался неизменным. Таким образом раковый пациент в стадии ремиссии несколько впереди любого другого человека на пути к все той же общей цели — умереть.

Где-то на задворках ума Шерри думала о смерти постоянно. Все остальное — люди, предметы, события — теряло в её сознании смысл, практически до состояния зыбких призраков. Хуже того, глядя на людей, Шерри видела в них несправедливость вселенной. У них не было рака, а значит, говоря в терминах психологии, они бессмертны. Это казалось Шерри несправедливым: все вокруг состояли в заговоре, имевшем целью лишить её молодости, счастья и, в конце концов, самой жизни. На Шерри взвалили бремя невыносимой боли и, вполне вероятно, втайне наслаждались этим. «Наслаждаться просто» и «наслаждаться чем-то» в глазах Шерри являлось одинаковым злом. Следовательно, у неё был мотив послать весь мир к черту.

Благодаря раку Шерри стала совершенно агедоничной. Следуя логике, Шерри должна была бы в период своей ремиссии стараться выжать из жизни все возможное удовольствие, но, как выяснил Жирный, ум не функционирует логически. Шерри жила ожиданием конца ремиссии.

В этом отношении Шерри не заслуживает жалости — ведь она наслаждалась возвращением лимфомы.

Жирный никак не мог разобраться в этом сложном умственном процессе. Он видел в Шерри просто молодую женщину, которая много страдала. Он считал, что жизнь дерьмово обошлась с ней, и надеялся сделать существование Шерри лучше. Это было бы добрым поступком. Он любил бы её, любил бы себя, а Бог любил бы их обоих.

Жирный видел в мире любовь, а Шерри — лишь бесконечную боль и неотвратимую смерть, над которой она была не властна. Вряд ли два более разных мира когда-то встречались.

Суммируя вышесказанное (как выразился бы Лошадник), современный мазохист не наслаждается болью: он просто не в состоянии не быть беспомощным.

«Наслаждение болью» есть семантическое противоречие, на что не раз указывали некоторые философы и психологи. «Боль» определяется как нечто, что вы ощущаете как неприятное. «Неприятное» — это то, чего вы не хотите. Попробуйте — ка определить это как что-нибудь другое — куда вас занесет?

«Наслаждаться болью» — значит «наслаждаться тем, что вы находите неприятным». Райк умудрился справиться с ситуацией — он распознал истинную динамику современного ослабленного мазохизма… и понял, что тот весьма широко распространен и присутствует практически в каждом из нас в той или иной форме и в той или иной степени. Мазохизм стал вездесущим.

В действительности Шерри нельзя обвинить в том, что она наслаждалась гложущим её раком. Или в том, что желала его. Просто она верила, что рак лежит перед ней: случайная карта в колоде. Каждый день Шерри снимала одну карту, а раковая все не открывалась. Но если карта в колоде, когда-то вы откроете её, вот тут-то все и кончится.

Посему, хотя на самом деле в том нет её вины, Шерри была предназначена долбать Жирного так, как не долбала до тех пор кого-либо ещё. Различие между Глорией Кнудсон и Шерри очевидно. Глория желала умереть по причинам чисто воображаемым. Шерри должна была умереть независимо от того, хотела она того или нет. Глория могла прекратить свою смертельную игру в любой момент; у Шерри такой возможности не было.

Такое впечатление, что Глория, разбившись в лепешку о мостовую в Окленде, возродилась к жизни, причем вдвое сильнее и физически, и душевно. В то же время Бет, уйдя от Жирного и забрав с собой Кристофера, оставила Лошадника съежившимся примерно вполовину его реального размера. Разница не в пользу благополучного конца.

Настоящая мотивация симпатии Жирного к Шерри на самом деле неотделима от смерти Глории, скорее даже исходит из неё. Однако, вообразив, что доктор Стоун вылечил его, Жирный с вновь обретенной надеждой отправился в мир и попал прямиком в лапы сумасшествия и смерти. Он так ничему и не научился. Справедливости ради можно сказать, что из тела Жирного пулю извлекли, а рана, соответственно, зарубцевалась. Но цель — то его состояла в другом, ему просто до смерти хотелось переехать к Шерри и начать спасать её.

Если помните, Жирному давным-давно посоветовали бросить заниматься двумя вещами: помогать людям и принимать наркоту. Наркотики он бросил, однако вся энергия и энтузиазм Лошадника теперь полностью обратились на то, чтобы помогать кому-то.

Лучше бы он продолжал ширяться.

Глава 6

Бракоразводная машина прожевала Жирного и выплюнула его, теперь уже человека не семейного, предоставив свободу разрушать себя. Как же ему не терпелось!

Пока суд да дело, Жирный начал посещать психотерапевта, предоставленного ему Департаментом здравоохранения графства Оранж. Звали психотерапевта Морис. Морис был не какой-то там обычный психотерапевт, нет. В семидесятых он контрабандой доставлял в Калифорнию оружие и наркотики, используя порт на Лонг-Бич, состоял в «Студенческом координационном комитете против насилия» и «Конгрессе расового равноправия», а в рядах израильского спецназа воевал с сирийцами. Его мускулы бугрились под рубашкой, так что едва не отлетали пуговицы. Как и у Жирного Лошадника, у Мориса была черная курчавая бородка.

Обычно Морис стоял посреди комнаты и орал на Жирного, заканчивая каждую свою сентенцию фразой: «Я не шучу!» Жирный и не сомневался.

Проблема была не в этом.

Морис полагал, что его задача — заставить Жирного наслаждаться жизнью вместо того, чтобы спасать других. У Жирного концепция наслаждения отсутствовала как таковая, хотя он и знал значение слова. Для начала Морис велел ему составить список из десяти вещей, которые Жирный хотел больше всего на свете.

Жирный решил, что под словом «хотеть» подразумевается «хотеть сделать».

— Что бы я хотел сделать, — начал он, — так это помочь Шерри. Чтобы она снова не разболелась.

— Ты думаешь, что должен помочь ей! — взревел Морис. — Думаешь, это сделает тебя хорошим. Да ничто и никогда не сделает тебя хорошим. Ты на фиг никому не нужен!

Жирный слабо запротестовал.

— Ты бесполезен, — заявил Морис.

— А ты — кусок дерьма, — ответил Жирный, на что Морис ухмыльнулся. События развивались по его плану.

— Послушай, — сказал Морис. — Я не шучу. Иди курни травки, завали какую-нибудь телку с большими сиськами, только чтоб она не помирала. Ты же знаешь, что Шерри помирает, так? Она помрет, и что ты тогда будешь делать? Вернешься к Бет? Бет ведь пыталась тебя убить.

— Убить? — Жирный был потрясен.

— Конечно. Она настроила тебя на смерть. Она знала, что ты решишь себя убить, если она заберет сына и смоется.

— Ага, — сказал Жирный.

Он даже немного обрадовался, ведь это означало, что он не параноик. В глубине души Жирный всегда подозревал, что именно Бет спровоцировала его попытку самоубийства.

— Когда умрет Шерри, — продолжал Морис, — умрешь и ты. Ты хочешь умереть? Могу организовать прямо сейчас. — Он посмотрел на свои большие наручные часы, которые показывали все на свете, включая положение звезд. — Так, сейчас половина третьего… Как насчет шести вечера?

Жирный не мог понять, серьезно тот говорит или нет, но почему-то не сомневался, что Морис вполне способен устроить такое.

— Послушай, — сказал Морис. — Я не шучу. Есть гораздо более легкие способы умереть, чем те, что ты испробовал. Ты, смотрю, легких путей не ищешь. Как только Шерри не станет, ты опять начнешь искать повод покончить с собой. А зачем тебе ещё какой-то повод? Жена и сын тебя бросили, Шерри помирает. Учитывая твою к ней любовь…

— Да кто сказал, что Шерри умирает? — прервал Жирный.

Он не сомневался, что сможет спасти её при помощи своих новых способностей, именно это лежало в основе его стратегии.

Морис пропустил вопрос мимо ушей.

— Почему ты хочешь умереть? — вместо этого спросил он.

— Я не хочу.

— Если бы у Шерри не было рака, ты также рвался бы жить с ней?

Морис подождал, но ответа не последовало, поскольку Жирному пришлось признаться себе: нет, не рвался бы.

— Почему ты хочешь умереть? — повторил Морис.

— А? — Жирный был совсем сбит с толку.

— Ты плохой человек?

— Нет.

— Кто-то велит тебе умереть? Какой-то голос? Кто-то шлет тебе приказы?

— Нет.

— Твоя мать хотела, чтобы ты умер?

— Ну, с тех пор, как Глория…

— Да насрать на Глорию! Кто такая Глория? Ты даже не спал с ней. Ты и не знал её толком, а все равно готовился умереть. Хватит нести чушь! — Морис, как обычно, начал орать. — Хочешь помогать людям, так езжай в Эл-Эй выдавать бесплатный суп в католической столовке для бедных или отдай сколько можешь денег в КРР. Пусть людям помогают профессионалы! Ты лжешь самому себе. Лжешь, что Глория для тебя что-то значила, что, как её там, Шерри не умрет. Да конечно же, умрет! Поэтому и рвешься к ней — чтобы присутствовать в момент её смерти. Она хочет утащит тебя с собой, а ты и рад. Вы с ней сговорились! Каждый, кто входит в эту дверь, хочет смерти. Такова суть душевных болезней. Не знал? Так послушай меня. Я бы с удовольствием подержал твою голову под водой до того момента, пока ты не начал бы бороться за жизнь. А не начал бы, так и насрать на тебя! Жаль, не дают мне делать такого. У твоей подруги рак? Сама виновата. Человек выключает свою иммунную систему — и вот, пожалуйста, рак. Такое бывает, когда теряешь кого-то близкого. У каждого из нас в крови имеются раковые клетки, но иммунная система присматривает за ними.

— У неё умер друг, — подтвердил Жирный. — И мать умерла от рака.

— И Шерри почувствовала вину за то, что её друг умер, и её мать умерла. Ты чувствуешь вину за то, что умерла Глория. Не лучше ли нести вместо этого ответственность за собственную жизнь? Ты обязан защищать себя.

— Я обязан помочь Шерри, — сказал Жирный.

— Давай-ка вернемся к списку.

Склоняясь над списком из десяти вещей, которые он больше всего хотел бы сделать, Жирный спрашивал себя, все ли шарики на месте у самого Мориса. Конечно же, Шерри не хотела умирать. Она упорно и отважно боролась, справилась не только с раком, но и с химиотерапией.

— Ты хочешь прогуляться по пляжу в Санта-Барбаре, — сказал Морис, изучая список. — Это номер первый.

— И что не так? — насупился Жирный.

— Ничего. Зачем?

— Читай второй пункт, — сказал Жирный. — Я хочу, чтобы со мной была симпатичная девушка.

— Возьми Шерри, — предложил Морис.

— Она…

Жирный замялся. На самом деле он просил Шерри поехать с ним на пляж в Санта-Барбару и провести там уикенд в одном из шикарных отелей. Она сказала, что слишком занята в церкви.

— Она не поедет, — заключил Морис. — Она слишком занята — чем?

— Церковью.

Они посмотрели друг на друга.

— Её жизнь не слишком изменится, когда вернется рак, — заключил Морис. — Она говорит о своем раке?

— Да.

— С продавцами в магазинах? С любым, кого встретит?

— Да.

— Ну вот. Её жизнь изменится, её будут жалеть. Лучше бы ей помереть.

Жирный с трудом проговорил:

— Однажды она сказала мне, — он едва мог ворочать языком, — что её болезнь — лучшее, что когда-либо случалось с ней. Потому что тогда…

— Она стала получать деньги от федеральных властей.

— Верно, — кивнул Жирный.

— Ей больше не нужно работать. Думаю, она до сих пор пишет, что у неё обострение, хотя на самом деле — ремиссия.

— Да, — уныло согласился Жирный.

— Её поймают. Справятся у её доктора. Тогда ей придется искать работу.

— Шерри никогда не станет искать работу, — с горечью проговорил Жирный.

— Ты ненавидишь эту девушку, — сказал Морис. — И, что ещё хуже, не уважаешь. Она просто бездельница. Мошенница высшего класса. Обдирает тебя как липку — и эмоционально, и финансово. Ты её кормишь, а она ещё и получает пособие. Рэкет, раковый рэкет. А ты лопух. Ты в Бога веришь? — неожиданно спросил он.

Судя по вопросу, можно понять, что Жирный не слишком распространялся о своей связи с Богом на психотерапевтических сеансах Мориса. Не очень-то хотелось обратно в Северное отделение.

— В некотором смысле, — сказал он. Но лгать на эту тему Лошадник не мог, так что продолжил: — У меня собственная концепция Бога. Она основана на моих собственных… — Жирный помедлил, думая, как избежать ловушки, образованной этими словами, — …мыслях.

— Это для тебя очень трепетная тема? — поинтересовался Морис.

Жирный не понимал, к чему тот клонит, если вообще клонит к чему-то. Сам он не видел своей истории болезни, не знал, видел ли её Морис, и что там написано.

— Нет, — сказал он.

— Ты веришь, что человек создан по образу и подобию Божьему?

— Верю, — ответил Жирный.

И тут Морис опять заорал:

— В таком случае самоубийство — прямое оскорбление Бога! Ты об этом подумал?

— Я думал об этом, — сказал Жирный. — Я очень много думал об этом.

— Да? И что же ты надумал? Давай-ка я скажу тебе, что написано в Книге Бытия на случай, если ты забыл. «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествует он над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом…»

— Ладно, — прервал Жирный. — Но это сказал божественный создатель, а не настоящий Бог.

— Что? — спросил Морис.

Жирный объяснил:

— Это Йалдабаот. Его иногда называют Самаэлем, слепым богом. Он отступник.

— О чем ты, черт возьми, толкуешь? — взорвался Морис.

— Йалдабаот — это чудовище, порожденное Софией, которое изверглось из Плеромы,[133] — сказал Жирный. — Он решил, что он единственный бог, и ошибся. У него есть одна проблема — он слеп. Он создает наш мир, но, поскольку он слеп, получается плохо. Истинный Бог наблюдает за происходящим сверху и, преисполненный жалости, решает нам помочь. Отблески света Плеромы…

Не спуская с Жирного глаз, Морис поинтересовался:

— Кто это понапридумывал? Ты?

— По большей части, — ответил Жирный, — это доктрина Валентина. Второй век о. э.

— Что ещё за «о. э.»?

— Общая эра. Это вместо «нашей эры». Гностицизм Валентина — самая незначительная ветвь по сравнению с иранской, которая, само собой, подверглась сильному влиянию зороастрийского дуализма. Валентин чувствовал онтологическую ценность гносиса, поскольку знание противостоит первичному состоянию не — знания, являющегося основой неправильно созданного мира явлений и вещей. Истинный Бог, будучи полностью трансцендентным, не создавал мир. Однако увидев, что натворил Йалдабаот…

— Да какой ещё Йалдабаот? Мир создал Иегова! Так гласит Библия!

— Божественный создатель, — пояснил Жирный, — решил, что он — единственный бог. Именно поэтому он был так ревнив и заявлял: «Да не будет у тебя других богов, кроме меня».

— Да ты читал-то Библию?! — взревел Морис.

Сообразив, что столкнулся с религиозным идиотом, Жирный попробовал действовать по-другому.

— Послушай, — проговорил он насколько возможно спокойно. — По поводу сотворения мира существует масса мнений. Например, если рассматривать мир как артефакт — чего быть не может, поскольку, согласно древним грекам, мир это организм, — нельзя опираться на создателя. Например, создателей в разные времена могло быть несколько. Буддистские идеалисты указывают…

— Ты никогда не читал Библию, — скептически заметил Морис. — Знаешь, что ты должен сделать? И я не шучу. Я хочу, чтобы ты отправился домой и изучил Библию. Я хочу, чтобы ты прочел «Книгу Бытия» дважды, слышишь меня? Два раза. Внимательно. И выпиши оттуда все важнейшие события в порядке убывания важности. На следующей неделе я хочу видеть этот список.

Морис не на шутку рассердился. Не подозревая, что лучше не поднимать тему Бога, он просто хотел обратиться к этическим принципам Жирного. Будучи евреем, Морис был убежден, что религия и этика неразделимы, поскольку они объединены в иудейском монотеизме. Этические принципы были переданы напрямую от Иеговы к Моисею, это всем известно. Всем, кроме Жирного Лошадника, чья проблема заключалась в том, что он слишком много знал.

Морис, тяжело дыша, принялся изучать свой график приема. Когда он уничтожал сирийских убийц, то не оценивал космос как разумное существо с психо и сомой, как макрокосмическое зеркало человеческого микрокосма.

— Я вот что ещё хотел сказать… — начал Жирный.

Морис раздраженно кивнул.

— Божественный создатель, — продолжил Жирный, — может быть безумным. Тогда и вся вселенная безумна. То, что мы воспринимаем как хаос на самом деле является иррациональностью. В том-то и разница.

Он замолчал.

— Вселенная такая, какой мы её делаем, — сказал Морис. — Главное — что ты делаешь с ней. Ты обязан совершать жизнеутверждающие, а не разрушительные поступки.

— Это экзистенциализм, — сообщил Жирный. — Он основан на утверждении: «Мы то, что мы делаем», а не «Мы то, что мы думаем». Впервые об этом написал Гете в своем «Фаусте», часть первая. Там Фауст говорит: «Im Anfang war das Wort». Цитирует начало Четвертого Евангелия: «В начале было слово». Фауст говорит: «Nein, Im Anfang war die Tat». «В начале было дело». Отсюда и пошел весь экзистенциализм.

Морис посмотрел на Жирного, как на мерзкое насекомое.

* * *

Возвращаясь в модерновые апартаменты с двумя спальнями и двумя ваннами в нижней Санта-Ане, апартаменты с сигнализацией, электрическими воротами, подземной парковкой и следящими телекамерами, где жили они с Шерри, Жирный осознал, что вновь пал с позиций авторитета и вернулся к скромному положению психа. Пытаясь помочь, Морис, сам того не подозревая, разрушил бастион безопасности Жирного Лошадника.

Впрочем, хорошо, что сейчас он жил в похожем на крепость — или на тюрьму — здании, напичканном системами безопасности, посреди мексиканского района. Чтобы попасть в подземную парковку, требовалась специальная магнитная карточка. Это немного поддерживало маргинальную мораль Жирного. Поскольку квартира располагалась на верхнем этаже, он мог в буквальном смысле свысока смотреть на Санта-Ану и на бедолаг, ежечасно обираемых до нитки местными пьянчугами и шпаной.

Что ещё более важно, с ним была Шерри. Она прекрасно готовила, хотя ему и приходилось мыть посуду и ходить за покупками. Шерри без конца шила и гладила, ездила по каким-то делам, болтала по телефону со старыми школьными подружками и держала Жирного в курсе церковных дел.

Я не могу сказать, как называлась церковь Шерри, поскольку она и сейчас ещё существует (как, впрочем, и Санта-Ана), поэтому пользуюсь определением Шерри: Иисусова кондитерская. Полдня Шерри проводила на телефонах в приемной. Она участвовала в благотворительных программах, то есть распределяла дармовую пищу, субсидии на жилье, советовала, как прожить на пособие, и старалась оградить церковь от проникновения шпаны и наркоманов.

Шерри не любила наркоманов, и на то были причины. Наркоманы ежедневно появлялись с новыми уловками. Особенно её бесило даже не то, что они выдуривали у церкви деньги, а то, что потом похвалялись этим. Однако поскольку наркоманы не слишком-то любят друг друга, они обычно появлялись в церкви, чтобы заложить своих приятелей. Шерри вносила имена в черный список.

Как правило, после работы в церкви она приходила домой, ругая на чем свет стоит ужасные условия, рассказывала, что наркоманы придумали на сей раз и как Ларри, священник, сидит сложа руки и ничего не предпринимает.

Прожив с Шерри неделю, Жирный узнал о ней намного больше, нежели за предыдущие три года знакомства. Шерри была обижена на все живое. Чем больше она имела дела с кем-то или чем-то, тем больше обижалась. Великая эротическая любовь её жизни приняла форму священника-Ларри. В тяжелые времена, когда она в буквальном смысле умирала от рака, Шерри сказала Ларри, что самое сильное её желание — переспать с ним. На что Ларри ответил (это поразило Жирного, который ожидал иного ответа), что он, Ларри, никогда не смешивает свою общественную жизнь с деловой. (Ларри был женат и имел троих детей и внука.) Шерри по-прежнему любила его и хотела лечь с ним в постель. Она понимала, что потерпела фиаско.

Единственный, по её мнению, положительный момент состоял в том, что когда Шерри жила у сестры — или, наоборот, умирала у сестры, как любила она говаривать, — у неё случился приступ, и отец Ларри приехал, чтобы отвезти её в больницу. Когда он взял Шерри на руки, она поцеловала его, и Ларри ответил ей «французским поцелуем». Шерри не раз рассказывала об этом Жирному. Она тосковала по тем временам.

— Я люблю тебя, — сообщила Шерри Жирному однажды ночью, — но по-настоящему я люблю Ларри, потому что он спас меня, когда мне было плохо.

Вскоре Жирный пришел к мнению, что религия в церкви Шерри — дело десятое. Главным же было отвечать на телефонные звонки и рассылать почту. Какие-то мутные личности — которых могли звать Ларри или Мо, или Кёрли, как казалось Жирному, — толкались в церкви, получая жалованье несравнимо выше, чем у Шерри, и при этом ни черта не делали. Шерри всем им желала скорейшей смерти. Она всегда с удовольствием рассказывала об их неприятностях — как у кого-то не завелась машина, кого-то оштрафовали за превышение скорости, а кого-то отругал отец Ларри.

— Эдди скоро вытурят с работы, — говорила Шерри, едва войдя в дом. — Так и надо маленькому говнюку.

Один нищий вызывал у Шерри хроническое раздражение. Этот человек по имени Джек Бамбина, по словам Шерри, рылся в помойках и выискивал там презентики для неё. Джек Бамбина обычно появлялся, когда Шерри была в церкви одна, и вручал ей замызганную коробку с «гостинцами» и приложенной запиской, в которой сообщал о своем намерении посвататься. Шерри с первого взгляда распознала в нем маньяка и всерьез опасалась, что когда-нибудь Джек Бамбина прикончит её.

— Когда он опять придет, я позвоню, — говорила он Жирному. — Не собираюсь оставаться с ним наедине. Во всем Епископальном фонде не найдется таких денег, чтобы компенсировать мне общение с Джеком Бамбиной, особенно учитывая, сколько они мне платят, а платят мне ровно вполовину меньше, чем получает говнюк Эдди.

Мир для Шерри разделялся на бездельников, маньяков, наркоманов, гомиков и друзей — предателей. Не видела она пользы и в мексиканцах с неграми. Жирный не уставал удивляться полному отсутствию в ней христианского милосердия. Как могла Шерри работать в церкви — и хотеть работать там, — если она не любила, боялась и презирала любое человеческое существо из числа ныне живущих и все время жаловалась на жизнь?

Шерри обижалась даже на свою сестру, которая приютила её, кормила и заботилась о ней, когда Шерри была больна. Причина: Мэй ездила на «мерседесе» и имела богатого мужа. Но больше всего Шерри обижалась на свою лучшую подругу Элеонору; та сделала карьеру — стала монахиней.

— Вот я тут подыхаю в Санта-Ане, — не уставала повторять Шерри, — а Элеонора разгуливает по Лас — Вегасу.

— Ты не подыхаешь, — поправлял её Жирный. — У тебя ремиссия.

— Но она-то об этом не знает. Что за место для религиозной деятельности, Лас-Вегас? Небось торгует своей задницей в…

— Ты говоришь о монахине.

Жирный встречался с Элеонорой, и та ему понравилась.

— Если бы я не заболела, то тоже была бы монахиней, — сказала Шерри.

Чтобы беспрестанно не выслушивать бред Шерри, Жирный заперся в спальне, которую использовал в качестве кабинета, и снова взялся за экзегезу. Написано было уже почти триста тысяч слов, и из всей этой груды он начал извлекать то, что окрестил: «Трактат: Cryptica Scriptura» (смотри Приложение), то есть «Тайные размышления».

Жирному казалось, что заглавие на латинском выглядит солиднее.

Здесь он начал терпеливо излагать свою космогонию. Космогония — технический термин, описывающий «как появился космос». Мало какие личности создают космогонию, обычно для этого требуются целые культуры, цивилизации, народы или племена. Жирный прекрасно знал об этом, а посему безмерно гордился тем, что изобрел свою собственную космогонию. Он назвал её

Два источника космогонии

В его дневнике — или экзегезе — она шла под номером 47 и стала на тот момент самым длинным пассажем его записей.

47. Единый был и одновременно не-был, и стремился отделить не-было от было. Поэтому он генерировал диплоидный сосуд, который, подобно скорлупе яйца, содержал пару близнецов — каждый из них андрогинной природы, — вращающихся в противоположных направлениях (Инь и Ян даосизма, где Единый есть Дао). Единый планировал, что оба близнеца «вылупятся» одновременно. Однако, мотивируемый желанием быть (которое Единый имплантировал в обоих близнецов), близнец, вращающийся против часовой стрелки, пробился сквозь скорлупу и вышел оттуда преждевременно, то есть до срока. Это был темный близнец, или Инь. Следовательно, он оказался дефектным. Более мудрый близнец оставил скорлупу в срок. Каждый из близнецов сформировал унитарную энтелехию — единый живой организм, обладающий психо и сомой и вращающийся в направлении, противоположном вращению двойника. Полностью развившийся близнец, именуемый Первой формой Парменида, правильно проходил все стадии роста, тогда как преждевременно «вылупившийся» близнец, называемый Второй формой, начал чахнуть.

На следующем этапе плана Единого Двум надлежало стать Множеством посредством диалектического взаимодействия. Как гипервселенные они проецировали подобный голографическому интерфейс, который является полиформенной вселенной, где мы, создания, и обитаем. Два источника должны были в равных долях участвовать в создании нашей вселенной, но Вторая форма продолжала скатываться в болезнь, безумие и хаос. Эти аспекты она и проецировала в нашу вселенную.

По замыслу Единого, наша голографическая вселенная должна была служить обучающим инструментом для всего многообразия живых существ до тех пор, пока они не станут изоморфичны Единому. Однако постоянное разрушение гипервселенной II стало фактором, разрушающим нашу голографическую вселенную. В этом причина энтропии, незаслуженных страданий, хаоса и смерти, равно как и Империи и «Черной Железной Тюрьмы». Короче, причина прекращения нормального и здорового развития форм жизни в голографической вселенной. Чудовищно ослабла и обучающая функция, поскольку только сигнал из гипервселенной I нес информацию, тогда как сигнал из гипервселенной II превратился в помехи.

Психо гипервселенной I отправило микроформу себя в гипервселенную II в попытке излечить её. В нашей голографической вселенной эта микроформа проявилась в виде Иисуса Христа. Однако гипервселенная II, будучи безумной, немедленно ввергла в мучения, унизила, отвергла и, в конце концов, уничтожила микроформу целительного психо своего здорового близнеца. Затем гипервселенная II продолжила превращаться в слепой, механический, бесцельный и непроизвольный процесс. Тогда задачей Христа (точнее, Святого Духа) стало либо спасти формы жизни голографической вселенной, либо устранить все влияние гипервселенной II. Действуя с максимальной осторожностью, он приготовился уничтожить больного близнеца, так как излечить его было невозможно — он не позволял излечить себя, поскольку не понимал, что болен. Эта болезнь и безумие проникают в нас, делая идиотами, обитающими в личных нереальных мирках.

Изначальный план Единого теперь можно осуществить, только разделив гипервселенную I на две здоровые гипервселенные, которые превратят голографическую вселенную в действующую обучающую машину, какой она и должна быть. Для нас настанет то, что мы привыкли называть Царством Божьим.

В реальном времени гипервселенная II пока остается живой — «Империя бессмертна». Но в вечности, где существуют гипервселенные, она была уничтожена — в силу необходимости — здоровым близнецом, нашим защитником. Единый скорбит, поскольку любил обоих близнецов, следовательно, информация Вселенского Разума содержит трагическую историю о смерти женщины, генерируя душевные страдания и муки во всех существах голографической вселенной. Этому придет конец, когда здоровая гипервселенная разделится, и наступит Царство Божье.

Эта трансформация — от Века Железного к Веку Золотому — в реальном времени сейчас идет, в вечности же она полностью завершена.

Вскоре Шерри по горло сыта была Жирным, день и ночь корпящим над своей экзегезой, а ещё он взбесил её, попросив выделить часть своего пособия на оплату квартиры — по решению суда, Жирный должен был регулярно выплачивать кругленькую сумму Бет и Кристоферу.

Шерри подыскала себе квартиру, которую ей, как раковой больной, согласились оплачивать власти Санта-Аны, и собиралась жить там, не заботясь о счетах и о том, что приготовить Жирному на обед. К тому же она могла бы встречаться с другими мужчинами, что Жирный категорически не приветствовал, когда они с Шерри жили вместе. Однажды вечером, когда Жирный впал в ярость, увидев, как Шерри входит в дом под ручку с каким-то типом, она взорвалась:

— Да плевала я на все!

Жирный пообещал больше не возражать против встреч Шерри с другими мужчинами и не просить её помощи в оплате квартиры, хотя у самого Лошадника к тому времени на банковском счету осталось всего девять долларов.

Это не помогло, Шерри была непреклонна.

— Я съезжаю, — сообщила она Жирному.

Когда Шерри уехала, Жирному пришлось поднапрячься, чтобы купить мебель, тарелки, телевизор, столовые приборы, полотенца — всё, поскольку он пришел к Шерри практически в чем был и надеялся, что её домашней утвари хватит на них обоих. Разумеется, Жирному без Шерри было одиноко — апартаменты с двумя спальнями и двумя ванными наводили на него тоску. Друзья встревожились и пытались подбодрить его. В феврале Жирного бросила Бет, а вот теперь, в сентябре, от него ушла Шерри. Жирный опять начал медленно умирать. Он все время проводил за пишущей машинкой или с тетрадкой и ручкой, продолжая экзегезу — единственное, что осталось в его жизни.

Бет уехала в Сакраменто — за семь сотен миль, чтобы оградить Кристофера от встреч с Жирным. Он уже опять начал подумывать о самоубийстве, но не слишком много — понимал, что это не понравится Морису, и тот заставит его составлять очередной список.

Что всерьез беспокоило Жирного, так это предчувствие, что ремиссия Шерри вскоре закончится. Посещения занятий в колледже Санта-Аны и работа в церкви совсем вымотали её. Каждый раз, встречая Шерри — а он старался делать это как можно чаще, — Жирный отмечал, какой она стала худой и изможденной. В ноябре Шерри подцепила грипп и теперь постоянно кашляла и жаловалась на боли в груди.

— Засраный грипп! — говорила Шерри.

В конце концов Жирный отвез её к врачу сделать рентген и анализ крови. Он знал, что стадия ремиссии закончилась — Шерри едва волочила ноги.

В тот день, когда Шерри узнала, что рак вернулся к ней, Жирный был рядом. Поскольку доктор назначил прием на восемь утра, Жирный не спал всю ночь. Просто сидел и ждал. Он отвез Шерри к врачу вместе с Эдной, старинной подругой Шерри. Жирный с Эдной ждали в приемной, пока Шерри общалась с доктором Аппельбаумом.

— Обычный грипп, — сказала Эдна.

Жирный не ответил. Он знал. Тремя днями раньше они с Шерри заходили в бакалейную лавку, и Шерри едва переставляла ноги. Так что Жирный знал наверняка и, сидя рядом с Эдной в приемной, боялся, что сейчас разрыдается, такой его охватил ужас. Невероятно, но именно сегодня был его день рождения.

Шерри вышла из кабинета доктора Аппельбаума, промокая глаза клинексом. Жирный и Эдна вскочили как раз вовремя, чтобы успеть подхватить Шерри, когда она падала на пол со словами: «Он вернулся, рак вернулся».

Теперь рак был в лимфатических узлах на шее и в виде опухоли в правом легком, которая мешала Шерри нормально дышать. В ближайшие сутки Шерри предстояло начать принимать сеансы химиотерапии и облучения.

Эдна была потрясена.

— Я не сомневалась, что это обычный грипп. Я хотела, чтобы Шерри поехала в Мелодилэнд и свидетельствовала, что Иисус излечил её.

Жирный промолчал.

Можно, конечно, сказать, что к тому моменту у Жирного не было никаких моральных обязательств по отношению к Шерри. По совершенно пустой причине она ушла, оставив одного в тоске и отчаянии наедине с бесконечной экзегезой. Все друзья Жирного говорили ему об этом. Даже Эдна ему об этом говорила, когда Шерри не было рядом. И все же Жирный по-прежнему любил её. И попросил её вернуться, чтобы он заботился о ней — ведь Шерри так ослабла, что уже не могла готовить, а с началом химиотерапии ей должно было стать ещё хуже.

— Нет, спасибо, — безжизненным голосом ответила она.

Как-то раз Жирный отправился в её церковь и поговорил с отцом Ларри. Он просил Ларри надавить на власти с тем, чтобы к Шерри приставили кого-нибудь готовить еду и убирать квартиру (ему Шерри не позволяла). Ларри пообещал, но ничего не изменилось. Жирный опять отправился к нему с просьбой, даже не выдержал и разрыдался.

Ларри ответил загадочной фразой:

— Я уже выплакал по ней все слезы, которые собирался выплакать.

Жирный не мог понять, значит ли это, что у Ларри перегорели от горя предохранители, или он сознательно, из чувства самосохранения, ограничил степень своего горя. Жирный и по сей день не знает наверняка.

У самого Лошадника горе достигло критической массы. Шерри положили в больницу. Навещая её, Жирный видел на больничной койке маленькую грустную тень вдвое меньше той Шерри, к которой он привык. Тень захлебывалась кашлем, в её глазах застыли боль и отчаяние. Жирный после этих визитов не мог садиться за руль, и домой его отвозил Кевин. Кевин, неисправимый циник, от горя едва мог говорить. Раз они ехали молча, и тут Кевин воспользовался единственным способом, каким мужчинам дозволяется выказать свою любовь друг другу. Он похлопал Жирного по плечу.

— Что же мне делать? — простонал Жирный.

Это означало: «Что же мне делать, когда она умрет?».

Он в самом деле любил Шерри, несмотря на её плохое отношение — а ведь все друзья видели, что она себе позволяла. Что до Жирного — он никогда не замечал этого, да и не старался замечать. Сейчас он мог думать лишь о том, что Шерри лежит на больничной койке, а по её телу распространяются метастазы.

Ночами Жирный делал то единственное, что ещё ему оставалось — писал экзегезу. И дошел до важного момента.

48. О НАШЕЙ ПРИРОДЕ. Правильно сказать, что мы являемся некими контурами памяти (цепочками ДНК, способными приобретать опыт) в компьютероподобной мыслящей системе, которая — хотя мы и правильно записывали и хранили информацию, полученную с опытом за тысячи лет, и каждый из нас хранит информацию, несколько отличающуюся от той, что хранят другие формы жизни, — работает со сбоями. Причина сбоев — в наших отдельных микросхемах. «Спасение» посредством гнозиса — более верный анамнез, хотя он обладает своим значением для каждого из нас — есть квантовый скачок в восприятии, отождествлении, распознавании, понимании личного и мирового опыта, включая бессмертие. Этот скачок имеет огромное значение для системы в целом, поскольку индивидуальная память есть составляющая всеобщей базы данных.

Таким образом, процесс восстановления включает в себя перестройку нашей микросхемы путем линейных и ортогональных временных изменений и постоянную подачу сигнала для стимуляции заблокированных банков данных с целью получения из них информации.

Внешняя информация, или гнозис, состоит из растормаживающих команд, содержимое которых знакомо нам, то есть оно уже есть в нас. Это заметил ещё Платон, когда сказал, что познание есть форма «вспоминания».

Древние владели техниками, (таинствами и ритуалами), используемыми в основном в греко — римских тайных верованиях, включая раннее христианство, позволяющими индуцировать восстановление заблокированной информации, ценной для индивидуума. Гнозис, однако, правильно распознавал онтологическую ценность того, что называли Божественной Сущностью, всеобщим бытием.

Божественная сущность разрушается. С ней произошел какой-то фундаментальный кризис, которого мы не в силах понять.

Жирный переработал 29 параграф экзегезы и добавил его к параграфу «О нашей природе».

29. Наша ошибка не моральная, она интеллектуальная. Все дело в том, что мы считаем мир вещественный миром реальным. Следовательно, в моральном плане мы невинны. Это Империя в её полиформной сущности утверждает, что мы грешны. «Империя бессмертна».

К тому моменту мозги у Жирного окончательно съехали набекрень. Он не делал больше ничего, лишь писал экзегезу или просто слушал стерео, или навещал Шерри в больнице. Жирный начал вставлять параграфы в свой трактат в совершеннейшем беспорядке.

30. Мир явлений не существует — это гипостазис информации, производимой Разумом.

27. Если вычеркнуть столетия фальшивого времени, то реальная сегодняшняя дата не 1978 о. э., а 103 о. э. В Новом Завете сказано, что Царствие Духа настанет до того, как «ныне живущие умрут». Следовательно, мы живем в апостольские времена.

20. Герметические алхимики знали о существовании тайной расы трехглазых пришельцев, но, несмотря на все попытки, не смогли установить с ними контакт. Потому-то их попытки поддержать Фридриха Пятого, короля Богемии, провалились. «Империя бессмертна».

21. Братство Розенкрейцеров написало: «Ex Deo nascimur, in Jesu mortimur, per spiritum sanctum reviviscimus», что означает: «От Бога мы рождаемся, с Иисусом умираем, с Духом Святым снова живем». Значит, они вновь открыли утерянную формулу бессмертия, уничтоженную Империей. «Империя бессмертна».

10. Аполлоний Тианский в послании к Гермесу Трисмегисту сказал: «Что НАВЕРХУ, то и ВНИЗУ». Он имел в виду, что наша вселенная — голограмма, просто не знал термина.

12. Бессмертного греки знали как Диониса, евреи — как Элию, христиане — как Иисуса. Когда его человеческое вместилище умирает, Бессмертный переходит в другое и таким образом живет вечно. На кресте Иисус сказал: «Eli, Eli, lama sabachthani», на что присутствующие совершенно резонно заметили: «Этот человек зовет Элию». Элия оставил его, и Иисус умер в одиночестве.

К моменту написания последнего пассажа Жирный Лошадник умирал в одиночестве. Элия, вернее, то божественное, что закачивало в его череп тонны информации в 1974–м, оставило Жирного. Ужасный вопрос, который снова и снова задавал себе Лошадник, не попал в его трактат. Вопрос этот можно сформулировать так:

Если божественное знало о врожденном дефекте Кристофера и приняло меры для исправления ошибки, почему оно не сделало ничего с раковой опухолью Шерри? Как оно могло обречь её на смерть?

Жирный не мог понять, в чем дело. Девушке целый год не могли поставить правильный диагноз. Почему Зебра не выстрелила информацией в Жирного, или в доктора Шерри, или в саму Шерри — в кого-нибудь?

Почему не сделала этого вовремя?

Однажды, когда Жирный пришел к Шерри в больницу, у её кровати стоял ухмыляющийся придурок, простофиля, которого Лошадник уже встречал раньше. Этот тип вечно ошивался поблизости, когда Жирный и Шерри жили вместе, частенько обнимал Шерри за плечи, целовал, твердил, что любит её, — совершенно не обращая внимания на Жирного. Когда Лошадник вошел в палату, этот так называемый «друг детства» говорил Шерри:

— Чем мы с тобой займемся, если я стану царем, а ты царицей?

На что Шерри, корчась от боли, пробормотала:

— Все, чего я хочу — так это избавиться от проклятых комков в глотке.

Жирный никогда раньше не был настолько близок к тому, чтобы убить человека на месте. Кевин, пришедший вместе с ним, еле удержал Лошадника.

В машине, по пути из больницы в одинокую квартиру Жирного, которую он так недолго делил с Шерри, Лошадник сказал Кевину:

— Я с ума схожу. Не могу этого вынести.

— Нормальная реакция, — ответил Кевин. В те дни он воздерживался от своего обычного цинизма.

— Скажи мне, — спросил Жирный, — почему Бог не хочет ей помочь?

Он держал Кевина в курсе того, как продвигается экзегеза. Контакт Жирного с Богом в 1974–м не был для Кевина тайной, так что Лошадник мог говорить открыто.

Кевин ответил:

— Неисповедимы пути Великого Пунты.

— Что ещё за хрень? — поинтересовался Жирный.

— Я не верю в Бога, — сказал Кевин. — Я верю в Великого Пунту. А пути Великого Пунты неисповедимы. Никто не знает, почему он делает то, что делает, и почему не делает того, что не делает.

— Шутишь? — спросил Жирный.

— Нет, — ответил Кевин.

— Откуда взялся Великий Пунта?

— Один Великий Пунта знает.

— Он милостивый?

— Одни считают, что да, другие — что нет.

— Если бы он хотел, то мог бы помочь Шерри.

Кевин сказал:

— Никто не ведает путей Великого Пунты.

Оба рассмеялись.

Преследуемый мыслью о смерти, безумно страдающий из-за Шерри, Жирный написал параграф пятнадцатый своего трактата.

15. Сивилла Кумская защищала Римскую республику, делая своевременные предсказания. В первом веке о. э. она предсказала убийства братьев Кеннеди, доктора Кинга и епископа Пайка. Она обнаружила у четырех убитых два общих знаменателя: во-первых, все они защищали республиканские свободы, а во-вторых — каждый из них был религиозным лидером. За это их и убили. Республика опять превратилась в империю с цезарем. «Империя бессмертна».

16. В марте 1974–го сивилла сказала: «Заговорщики известны и предстанут перед судом». Она увидела их третьим глазом, Глазом Шивы, который открывает внутреннее зрение. В августе 1974–го предсказания сивиллы сбылись.

Жирный решил вставить в свой трактат все пророчества, выстреленные Зеброй в его голову.

7. Аполлон скоро вернется. Святая София возродится вновь — ранее мир не мог принять её. Будда уже сидит в парке. Сиддхартха спит, но вот-вот проснется. Время, которое вы ждали, пришло.

Подобного рода знание, полученное напрямую от божественного начала, делало Жирного пророком нашего времени. Однако, поскольку крыша у него все больше и больше съезжала, Жирный поместил в свой трактат и очевидные нелепости.

50. Первичный источник всех наших верований восходит к предкам догонских племен, которые получили свою космогонию и космологию от трехглазых пришельцев, посетивших Землю в незапамятные времена. Трехглазые пришельцы — глухонемые телепаты. Они не могли дышать земным воздухом, а черепа у них по форме походили на удлиненный череп Эхнатона. Прибыли пришельцы с планеты в звездной системе Сириуса. Вместо рук у них имелись подобные крабьим клешни, поэтому пришельцы были великими зодчими. Их тайное влияние ощущается на протяжении всей истории человечества.

Тогда-то Жирный и утратил последнюю связь с реальностью.

Глава 7

Можно понять, почему Жирный перестал видеть разницу между своими фантазиями и божественным откровением — если эта разница вообще существует, что ничем не доказано. Он вообразил, будто Зебра прибыла к нам с планеты в звездной системе Сириуса, свергла тиранию Никсона в августе 1974–го и приступила к созданию на Земле Царства Божьего, где не будет ни болезней, ни боли, ни одиночества, а лев возляжет рядом с ягненком.

Жирный обнаружил гимн Эхнатону и переписал отрывки из него в свой трактат.

…Когда птенец в яйце и послышался голос его,

Ты посылаешь ему дыхание сквозь скорлупу

И даешь ему жизнь.

Ты назначаешь ему срок разбить яйцо,

И вот выходит он из яйца, чтобы подать голос

В назначенный тобою срок.

И он идет на лапках своих,

Когда покинет свое яйцо.

О, сколь многочисленно творимое тобою

И скрытое от мира людей, бог, единственный,

Нет другого, кроме тебя!

Ты был один — и сотворил землю

По желанию сердца твоего,

Землю с людьми, скотом и всеми животными,

Которые ступают ногами своими внизу

И летают на крыльях своих вверху.

Ты в сердце моем, и нет другого, познавшего тебя,

Кроме сына твоего Эхнатона, единственного у Ра,

Ты даешь сыну своему постигнуть

Предначертания твои и мощь твою.

Вся земля во власти твоей десницы…

Параграф 52 показывает, что Жирный в этот момент жизни цеплялся за любую соломинку, свято веря в то, что какое-то добро должно хоть где-то существовать.

52. Нашим миром по-прежнему тайно управляет раса, восходящая к Эхнатону. Его Знание — это информация, полученная от самого Макроразума.

Скот радуется на лугах своих,

Деревья и травы зеленеют,

Птицы вылетают из гнезд своих,

И крылья их славят твою душу.

Все животные прыгают на ногах своих,

Все крылатое летает на крыльях своих —

Все оживают, когда озаришь ты их сияньем своим.

От Эхнатона знание перешло к Моисею, от Моисея — к Элии, Бессмертному, который стал Христом. Но под всеми этими именами скрывается один Бессмертный. И мы и есть этот Бессмертный.

Жирный по-прежнему верил в Бога и Христа — и много во что ещё, однако хотел знать, почему Зебра — его термин для Единого Божественного Всемогущего — не предупредила никого о болезни Шерри и теперь не желает излечить её. Загадка иссушила мозги Жирного, повергая его в бездну безумия.

Жирный, ищущий смерти, не мог смириться с тем, что Шерри позволяют умереть, и умереть в муках.

Позвольте мне выступить вперед и сделать проверить-то предположения. Маленький мальчик с врожденным дефектом не совсем то же самое, что взрослая женщина, которая желает смерти и играет в пагубную игру, такую же болезнетворную, как и лимфома, разрушающая её тело. В конце концов, Единое Божественное Всемогущее не пыталось помешать и попытке самоубийства Жирного; Божественное позволило Лошаднику проглотить сорок девять таблеток чистейшего дигиталиса; Божественное не запретило Бет бросить Жирного и уехать вместе с сыном, тем самым сыном, который излечился в результате теофанического открытия.

Упоминание о трехглазых пришельцах с клешнями вместо рук и глухонемых телепатах с другой звезды заинтересовало меня. Тут Жирный оказался чрезвычайно скрытным и не стал трезвонить о своем открытии всем и вся. В марте 1974–го, когда он познал Бога (а точнее, Зебру), Жирного преследовали реалистичные сны о трехглазых людях — он сам говорил мне. Они напоминали киборгов — были в каких-то стеклянных пузырях, оснащенных массой технических приспособлений.

Одна вещь здорово озадачила нас с Жирным — иногда в видениях появлялись советские техники, спешащие устранить неполадки в мудреных коммуникационных устройствах, которые носили на себе трехглазые люди.

— Может, это русские посылают тебе ультракороткие психогенные или психотронные или иные сигналы? — предположил я, поскольку только прочитал статью о том, что Советы научились передавать телепатические послания посредством УКВ.

— Сомневаюсь, что Советам интересна паховая грыжа Кристофера, — кисло ответил Жирный.

Однако он помнил, что в этих видениях, или снах, или гипнотическом трансе слышал русскую речь и видел сотни страниц русских технических руководств, описывающих — Жирный понял это по диаграммам — инженерные принципы и конструкции.

— Ты перехватил двухстороннюю передачу, — предположил я, — между русскими и пришельцами.

— Такой вот я везунчик, — пробормотал Жирный.

К тому времени у Жирного подскочило давление до опасной отметки, и его уложили в больницу. Доктор запретил ему принимать стимуляторы.

— Я не принимаю стимуляторы, — запротестовал Жирный, и он говорил правду.

Доктор сделал все возможные анализы, чтобы установить физическую причину такого скачка давления, но так ничего и не смог обнаружить. Постепенно давление стало само собой приходить в норму. Доктор подозревал, что виноваты всё-таки те времена, когда Жирный принимал стимуляторы.

Но мы-то с Жирным знали: стимуляторы тут ни при чем. Артериальное давление у Лошадника подскочило до отметки 280 на 180, что считается смертельным. Его нормальное давление — 135 на 90. Такой сумасшедший скачок и по сей день остается загадкой. А ещё гибель домашних животных Жирного.

Я говорю вам, как оно было. Все это правда и происходило на самом деле.

По мнению Жирного, его квартира подверглась какому-то облучению. Собственно, Лошадник даже видел его — голубые искры, пляшущие, словно огни святого Эльма.

Более того, сияние, кипящее в квартире, было живым и чувствующим. Вступая во взаимодействие с предметами, оно вмешивалось в их привычное существование. А когда сияние достигло головы Жирного, оно начало передавать в его мозг не только информацию, но ещё и личность. Личность, которая не была Жирным. Личность с другими воспоминаниями, привычками и вкусами.

Впервые в жизни Жирный перестал пить вино и начал покупать пиво — импортное пиво. Он начал называть свою собаку «он», а кошку «она», хотя и знал — раньше знал, — что его собака — «она», а кошка — «он». Это раздражало Бет.

Жирный стал иначе одеваться и аккуратно подстригал бороду. Однажды, подстригая бороду перед зеркалом в ванной, Жирный увидел отражение совершенно другой личности, хотя внешне это был все тот же Лошадник. Его перестал устраивать климат: воздух казался слишком сухим и теплым, перестала устраивать высота над уровнем моря и влажность. У Жирного появилось ощущение, что совсем недавно он жил в высокогорном, прохладном и влажном месте, а вовсе не в калифорнийском графстве Оранж.

А ещё добавим тот факт, что внутренняя речь Жирного теперь велась на греческом койне, который он не знал раньше ни как язык, ни как продукт работы собственного мозга.

А ещё Жирный испытывал затруднения с вождением автомобиля — не мог найти рычаги и педали, поскольку искал их совсем в других местах.

А ещё, что довольно знаменательно, Жирному приснился весьма реалистичный сон — если это был сон — о советской женщине, которая должна была прислать ему письмо. Во сне ему показали фотографию женщины с белокурыми волосами и сообщили, что её имя Садасса Улна. В мозгу Жирного запечатлелось указание, что он должен обязательно ответить на её письмо.

Два дня спустя из Советского Союза авиапочтой пришло письмо, что повергло Жирного в состояние ужаса. Письмо прислал мужчина, о котором Жирный раньше никогда не слышал (да он и вообще не имел привычки получать письма из Советского Союза) и который просил:

1) Фотографию Жирного.

2) Образец почерка Жирного, особенно его подпись.

Жирный сказал Бет:

— Сегодня понедельник. В среду придет ещё одно письмо. От женщины.

В среду Жирный получил целую кучу писем — всего семь. Он, не вскрывая, перебрал конверты и выбрал один, без обратного адреса.

— Вот оно, — сообщил он Бет; та к тому моменту тоже была напугана. — Открой его и прочитай, только не позволяй мне увидеть её имя или адрес, а то я обязательно ей отвечу.

Бет вскрыла конверт. Вместо написанного от руки письма в конверте оказался ксерокопированный листок с обзором двух книг в левой нью-йоркской газете «Дэйли уорлд». Обозреватель назвал автора книг советским гражданином, проживающим в Штатах. Из статьи становилось очевидным, что автор — член партии.

— Боже мой! — проговорила Бет, переворачивая листок. — Имя и адрес автора написаны на обороте.

— Женщина? — поинтересовался Жирный.

— Да.

Мне так и не удалось выяснить, что Жирный и Бет сделали с теми двумя письмами. По каким-то намекам Жирного мне кажется, что он ответил на первое письмо, решив, что тут нет ничего страшного. А вот как Жирный поступил с ксерокопированным листком, который в строгом смысле слова нельзя назвать письмом, я не знаю по сей день, да и не желаю знать. Может, сжег его, или отправил в полицию, или в ФБР, или в ЦРУ. В любом случае — вряд ли ответил.

Во-первых, он отказался посмотреть на оборот ксерокопии, где были написаны имя и адрес женщины. У Жирного было чувство, что если он увидит эту информацию, то вынужден будет ответить на письмо, хочет он того или нет. Может, и так, кто знает? Сначала в тебя выстреливают из неизвестного источника графической информацией в виде пылающих восьмидесятицветных абстрактных полотен; потом тебе снятся трехглазые люди в стеклянных пузырях, увешанные электроникой; затем твоя квартира заполняется огнями святого Эльма — плазматической энергией, похоже, живой и мыслящей; твои домашние животные погибают; в тебе обнаруживается другая личность, которая думает на греческом; и в довершение ты за три дня получаешь два советских письма — о которых тебя предупредили. При всем при этом общее впечатление от происходящего не слишком плохое, поскольку информация спасает жизнь твоему сыну.

Ах да, ещё одно: Жирный видел Древний Рим, наложенный на Калифорнию 1974 года.

Я вот что вам скажу: может, Жирный и не встретился с Богом, но с чем-то он определенно встретился.

Неудивительно, что Жирный начал исписывать страницу за страницей своей экзегезы. Я сделал бы то же самое. Он не стал придумывать теории ради самих теорий — Жирный пытался выяснить, что, черт побери, с ним произошло.

Будь Жирный просто психом, он выбрал бы для своего сумасшествия какую-нибудь одну форму и придерживался её. Находясь в то время под врачебным наблюдением (Жирный всегда находился под наблюдением), он попросил провести с ним тест Роршаха, чтобы определить, не страдает ли он шизофренией. Тест показал лишь легкий невроз. Так что с этой теорией можно распрощаться.

В своем романе «Помутнение», опубликованном в 1977 году, я поместил описанные Жирным восемь часов, когда в него выстреливали графической светящейся информацией.

Экспериментируя с возбуждающими веществами, действующими на нервные клетки, как-то ночью он сделал себе инъекцию препарата IV, который считался безопасным и должен был вызывать лишь лёгкую эйфорию, и испытал катастрофическое падение мозговой активности. После чего его субъективному взору на стене спальни предстали пылающие образы, в которых он тут же узнал произведения абстрактной живописи.

На протяжении шести часов С. А. Пауэрс зачарованно наблюдал тысячи картин Пикассо, сменяющих друг друга с фантастической скоростью. Затем он просмотрел работы Пауля Клее, причем их было больше, чем художник написал за всю свою жизнь. Когда наступила очередь шедевров Модильяни, С. А. Пауэрс пришел к выводу (а в конце концов все явления нуждаются в разъясняющей теории), что его гипнотизируют розенкрейцеры, используя высокосовершенные микроскопические передающие системы. Но потом, когда его стали изводить Кандинским, он вспомнил о музее в Ленинграде, в котором хранились как раз такие нерепрезентативные полотна, и решил, что с ним пытаются вступить в телепатический контакт русские.

Утром Пауэрс вспомнил, что резкое падение мозговой активности нередко сопровождается подобными цветными видениями, так что дело было вовсе не в телепатическом контакте, с помощью микросистем или без таковой.

Падение мозговой активности блокирует нейронные цепи, предотвращая их уничтожение, и держит их в дремлющем или латентном состоянии, пока у организма (в данном случае у Жирного Лошадника) не появляется растормаживающий стимул. Иными словами, это нейронные цепи, которые включаются по особому сигналу в особое время и при особых обстоятельствах.

Получил ли Жирный растормаживающий стимул до своих цветных видений, было ли у него падение мозговой активности, после которого под действием стимула вновь включились заблокированные цепи, точнее, мета-цепи?

Все эти события имели место в марте 1974–го. Месяцем раньше у Жирного удалили зуб мудрости. Перед операцией хирург вколол ему хорошую дозу пентатола натрия. Позже в тот день, дома, мучаясь от боли, Жирный попросил Бет позвонить, чтобы ему доставили обезболивающее. Как ему ни было худо, дверь курьеру Жирный открыл сам. Курьером оказалась симпатичная темноволосая молодая женщина. В руке у неё был маленький белый саквояжик с дарвоном-Н, однако Жирному, несмотря на жуткие боли, было наплевать на пилюли — все его внимание приковало блестящее золотое ожерелье на шее девушки, он не мог оторвать от него глаз. Ошалевший от боли — и от пентатола натрия, — измученный операцией, Жирный все же спросил у девушки, что значит символ в центре ожерелья: схематическое изображение рыбы.

Дотронувшись до золотой рыбки тонким пальцем, девушка сказала:

— Этот знак использовали ранние христиане.

Тут с Жирным случился флэшбэк — мгновенная ретроспектива. Он вспомнил — всего лишь на какие-то полсекунды — Древний Рим и себя в обличье раннего христианина. Весь древний мир и собственная тайная, в постоянном страхе жизнь катакомбного христианина, преследуемого римскими властями, все это мгновенно предстало перед внутренним взором Жирного… а потом он вновь оказался в Калифорнии 1974 года, где девушка протягивала ему белый саквояжик с таблетками.

Месяцем позже, ворочаясь в кровати не в силах уснуть, в полумраке, под бормотание радиоприемника, Жирный увидел странные плавающие цветовые пятна. Затем радио принялось выстреливать в него пронзительные уродливые фразы. А через два дня световой поток обрушился на Жирного с такой силой, что казалось, будто сам он несется навстречу этому потоку, все быстрее и быстрее. Затем, как я описывал в «Помутнении», расплывчатые цвета резко сфокусировались и предстали в виде современных абстрактных картин. Буквально десятки миллионов их мелькали перед Жирным с невероятной скоростью.

Мета-цепи в мозгу Жирного активизировались при помощи золотой рыбки и слов, произнесенных девушкой — курьером.

Вот так все просто.

А ещё несколько дней спустя Жирный проснулся и увидел Древний Рим, наложенный на Калифорнию 1974 года, и начал думать на койне-просторечном языке ближневосточной части Римской империи. Жирный не знал, что разговорным языком там был койне, он всегда думал, что в Римской империи говорили на латыни. А вдобавок ко всему, как я уже указывал, Жирный даже не понял, что это какой-то другой язык.

Жирный Лошадник живет в двух разных временах и двух разных местах, то есть в двух пространственно-временных континуумах. Вот что случилось через месяц после того, как он увидел древний символ рыбы: оба его пространственно-временных континуума перестали быть раздельными и слились. И обе личности Жирного тоже слились.

Позже он слышал в своей голове голос, который говорил:

— Кто-то ещё живет во мне, и он не из нынешнего времени.

Так что другая личность тоже догадалась, в чем дело. Другая личность мыслила. И Жирный — особенно перед сном — мог слышать мысли этой другой личности. По крайней мере мог ещё месяц назад, а с момента слияния прошло четыре с половиной года.

Сам Жирный очень хорошо мне все объяснил в начале 1975–го — он тогда начал делиться со мной. Он называл личность, живущую в нем и в другом времени и месте, Фомой.

— Фома, — говорил Жирный, — умнее меня и знает больше. Из нас двоих Фома главный.

Жирный полагал, что это хорошо, куда лучше, чем иметь в качестве второй личности преступника или тупицу.

Я сказал:

— Ты имеешь в виду, что когда-то был Фомой. Ты — реинкарнация Фомы и помнишь его и…

— Нет, он живет сейчас. Живет в Древнем Риме сейчас. И он — не я. Реинкарнация тут ни при чем.

— Но твое тело!..

Жирный посмотрел на меня и кивнул:

— Точно. Значит, мое тело либо существует в двух пространственно-временных континуумах одновременно, либо не существует вообще нигде.

14. Вселенная есть информация, и мы статичны в ней — не трехмерны, не существуем ни в пространстве, ни во времени. Полученную информацию мы ипостатируем в материальный мир.

Параграф 30, подводящий итог. Мир явлений не существует — это гипостазис информации, производимой Разумом.

Жирный до смерти перепугал меня. Он вывел параграфы 14 и 30 из собственного опыта, когда обнаружил, что в нем есть кто-то ещё, и этот кто-то живет в другом месте и в другое время — на расстоянии восьми тысяч миль и двух тысяч лет.

Мы не индивидуальны. Мы лишь точки в едином Разуме и должны существовать раздельно друг от друга. Однако Жирный случайно получил сигнал (золотую рыбку), предназначавшийся Фоме. Это Фома имел дело с символом рыбы, вовсе не Лошадник. Если бы девушка не объяснила, что означает рыбка, ничего бы не случилось. Пространство и время стали для Жирного — и для Фомы! — видимыми. Глазам Жирного открылись одновременно две реальности, и, по-видимому, то же самое произошло с Фомой. Фома небось гадал, что это за чужой язык звучит в ЕГО голове. А потом понял, что и голова — то не его.

— Кто-то ещё живет во мне, и он не из нынешнего времени.

Так думал Фома, а не Жирный. Хотя все это можно отнести и к Жирному.

У Фомы, однако, было преимущество. Как сказал Жирный, Фома был умнее, он стал главным. Он взял Жирного под контроль: переключил его с вина на пиво, подстриг бороду, стал пытаться водить машину… Но что самое важное, Фома вспомнил — если можно употребить здесь это слово — других себя. Одного на Крите Миносском, за три тысячи лет до римского Фомы — куда как давно. Фома даже вспомнил себя ещё раньше — себя, прилетевшего на эту планету со звезд.

Фома жил и в позднем неолите. И в качестве раннего христианина в апостольские времена. Он не видел Христа, но знал людей, которые его видели, — Бог мой, когда я пишу такое, то едва не теряю контроль над собой. Фома придумал, как возродиться после физической смерти — все ранние христиане знали как. Посредством вспоминания. Система должна была работать следующим образом: прежде чем умереть, Фома поместит свою энграмму в символ раннего христианства — рыбу, съест какую-то странную розовую — такого же цвета, как видения Жирного, — странную розовую пищу, запьет её питьем из священного сосуда, хранящегося в холодном месте, а когда возродится, то будет расти совсем другой личностью, пока ему не покажут символ рыбы.

Фома полагал, что это произойдет примерно лет через сорок после его смерти. Тут он ошибся — понадобилось почти две тысячи.

Вот таким образом, при помощи такого механизма, время было упразднено. Точнее, была упразднена тирания смерти. Обещание вечной жизни, предложенное Христом своим немногочисленным последователям, не было ложью. Христос научил их, как действовать — тут все дело в бессмертном плазмате, о котором говорил Жирный. Это живая информация, век за веком скрывающаяся в Наг-Хаммади.

Римляне выявили и убили всех гомоплазматов, коими являлись ранние христиане. Христиане умерли, а их плазматы отправились в Наг-Хаммади и перенесли информацию на скрижали.

Так было до 1945 года, когда библиотеку нашли, раскопали и прочитали. Поэтому Фоме пришлось подождать не сорок лет, а две тысячи. Одной золотой рыбки недостаточно — бессмертие, уничтожение времени и пространства, достигается только при посредстве Логоса или плазмата. Только он бессмертен.

Мы говорим о Христе. Христос — внеземная форма жизни, которая прибыла на нашу планету много тысяч лет назад и, будучи живой информацией, вошла в мозг человеческих существ, уже живших здесь. Мы говорим о межвидовом симбиозе.

До того как стать Христом, он был Элией. Евреи знали все о бессмертии Элии — и его способности делиться бессмертием с другими путем «разделения духа». Люди Кумрана знали об этом и искали способ получить частичку духа Элии.

Ты видишь, сын, здесь время превращается в пространство.

Сначала вы превращаете время в пространство, затем идете сквозь него. Однако Парсифаль осознал, что сам он не двигался; он стоял на месте, а изменился, претерпел метаморфозу пейзаж. Наверное, какое-то время Парсифаль наблюдал двойную экспозицию, наложение, как и Жирный. Это время — сон, оно существует сейчас, а не в прошлом, когда жили и творили свои деяния герои и боги.

Шокирующим умозаключением, к которому пришел Жирный, стала его концепция вселенной как иррациональной и управляемой иррациональным разумом, Божественным Создателем. Если считать вселенную рациональной, тогда что-либо, проникающее в неё извне, будет выглядеть иррациональным, поскольку не принадлежит ей. Жирный, поставив все с ног на голову, увидел рациональное, проникающее в иррациональное. Бессмертный плазмат проник в наш мир, и плазмат этот абсолютно рационален, тогда как наш мир — нет. В этом основа Лошадникова видения мира. Его отправная точка.

Две тысячи лет единственный рациональный элемент в нашем мире спал. В 1945–м он пробудился, вышел из зародышевого состояния и начал расти. Он прорастал в себя самого и в некоторых людей. И вовне, в макромир.

Как я уже говорил, Жирный не мог детерминировать его значение. Когда нечто начинает проникать в мир — это не шутка. Если это нечто — злое или безумное, тогда ситуация не просто серьезна, она зловеща. Впрочем, Жирный рассматривал происходящее по-другому, совсем как Платон в своей космологии: рациональный разум (noös), сдерживает иррациональное (случай, слепой детерминизм, ananke).

Процесс этот прервала Империя.

«Империя бессмертна».

Так было до сегодняшнего дня, до августа 1974 года, когда Империи был нанесен сокрушающий, возможно даже смертельный удар. Нанесен бессмертным плазматом, который наконец возвратился к жизни и использует людей в качестве своих агентов.

Жирный Лошадник был одним из этих агентов. Так сказать, руками плазмата, протянутыми к горлу Империи.

Из всего вышесказанного Жирный заключил, что избран для некой миссии, а плазмат овладел им, чтобы использовать в благом деле.

Мне самому тоже одно время снилось другое место — озеро на севере, и усадьбы, и маленькие сельские домишки на его южном берегу. Во сне я прибывал туда из Южной Калифорнии, где живу. Я знал, что это местечко — курорт, хотя и очень старомодный. Дома все деревянные, из коричневых досок, так популярных в Калифорнии перед Второй мировой войной. Пыльные дороги, старые автомобили.

Странно то, что на самом деле в северной части Калифорнии такого озера не существует. В реальной жизни я проехал всю Калифорнию на север до границы с Орегоном и сам Орегон. Семьсот миль сухой равнины — ничего больше.

Где же это озеро — и дома, и дороги вокруг него — существует на самом деле? Оно снилось мне несчетное количество раз. Во сне я знал, что нахожусь в отпуске и что мое настоящее убежище — в Южной Калифорнии, иногда я ехал на машине домой, в графство Оранж. Однако по возвращении оказывалось, что я живу в доме, хотя на самом деле снимаю квартиру. Во сне я женат, тогда как в реальной жизни — холост. Что совсем уж странно: моя жена — женщина, которую я никогда в жизни не видел.

Вот один из снов: мы с женой в садике позади нашего дома поливаем и подстригаем розы. Я вижу соседний дом — особняк, отделенный от нашего цементной стеной. Стена украшена вьющейся дикой розой. Я с граблями в руках иду мимо пластиковых мусорных баков, которые мы наполняем обрезками веток, вижу жену — она что-то поливает из лейки, — смотрю на украшенную дикими розами стену, и мне хорошо. Невозможно было бы счастливо жить в Южной Калифорнии, не будь у нас этого милого домика с чудесным садом. Мне бы хотелось владеть соседней усадьбой, и я каким-то образом попадаю туда, гуляю по большому саду. На жене моей голубые джинсы. Она стройна и привлекательна.

Просыпаясь, я думаю, что надо бы съездить на то северное озеро — там так же чудесно, как и здесь, где у меня есть жена, сад и дикие розы, даже лучше. И тут я осознаю, что на дворе январь, и к северу от Залива в предгорьях лежит снег — не самое подходящее время, чтобы жить в хижине на озере. Придется подождать до лета, тем более что я не очень хороший водитель. Хотя машина у меня вполне ничего, почти новый красный «капри».

А потом, по мере того как я все больше просыпаюсь, я начинаю понимать, что живу один в квартире в Южной Калифорнии. У меня нет жены. Нет дома с садом и стеной, увитой дикими розами. Что ещё удивительнее — у меня нет хижины на берегу озера на севере, более того, в Калифорнии вообще нет такого озера. Карта, которую я видел во сне, — ненастоящая. На ней вовсе не Калифорния. Так какой же штат на ней изображен? Вашингтон? На севере штата Вашингтон есть какая-то вода, мы пролетали над ней, когда я возвращался из Канады. А ещё однажды я был в Сиэтле.

Кто такая моя жена? Я не просто холостяк, я вообще никогда не был женат и в глаза не видел этой женщины. И в то же время во сне я испытывал к ней глубокое, знакомое чувство — любовь, которая бывает только после многих лет жизни вдвоем. Но как я могу знать это, если никогда в моей жизни такого не было?

Встав с постели — вечером я немного вздремнул, — я иду в гостиную и неожиданно замираю, потрясенный искусственной сущностью своего существования. Стереопроигрыватель (он искусственный), телевизор (уж точно искусственный); книги — жизненный опыт из вторых рук — по крайней мере сравнимы с поездкой по широкой пыльной дороге, ведущей к озеру, мимо деревьев, к моей хижине. Какая хижина? Какое озеро? Я помню, как приезжал туда много лет назад. Меня привозила мать. Сейчас я порой летаю самолетом — есть прямой рейс из Южной Калифорнии к озеру… остается только проехать несколько миль от аэродрома. Какой аэродром? И главное, как я могу жить этой эрзац — жизнью в пластиковой квартире, один, без неё, без моей стройной жены в голубых джинсах?

Если бы не Жирный Лошадник и не его встреча с Богом, или Зеброй, или Логосом, если бы не другая личность, живущая в его голове и в то же время в другом времени и другом месте, я счел бы свои сны не более чем снами. Но я помню статьи в газетах о людях, живущих у озера: они принадлежат к небольшой религиозной секте, что-то вроде квакеров (меня воспитывали квакером), с той лишь разницей, что эти убеждены — нельзя класть детей в деревянные колыбели. Это их особое еретическое убеждение. Дело в том, что — я прямо вижу перед собой страницу газеты — среди них время от времени рождаются колдуны. А если положить ребенка-колдуна в деревянную колыбель, он постепенно утратит свои способности.

Сны о другой жизни? Но где? Постепенно карта Калифорнии, карта-фальшивка, тает перед глазами, а с ней тает и озеро, тают дома, дороги, люди, машины, аэропорт, тают члены религиозной секты с их специфическим отношением к деревянным колыбелям…

Единственная связь между снами и реальным миром — мой красный «капри».

Почему этот единственный элемент существует в обоих мирах?

Говорят, что сны — контролируемый психоз или, другими словами, психоз — сон, прорывающийся в реальность перед пробуждением. Как объяснить мой сон, в котором есть женщина, которую я никогда в жизни не видел, но к которой испытываю настоящую, умиротворенную любовь? Может, у меня в голове, как и в голове Жирного, существует ещё одна личность? Только в моем случае нет никакого символа, случайно включившего эту личность и позволившего ей прорываться в мою реальность.

Может, все мы такие же, как Жирный Лошадник, только не знаем этого?

В скольких мирах мы существуем одновременно?

Ещё не совсем проснувшись, я включаю телевизор и пытаюсь смотреть программу под названием «Старые добрые деньки с Диком Кларком, часть вторая». На экране появляются слабоумные, несущие идиотскую околесицу; ребятишки с физиономиями дебилов взрываются восторженными криками, услышав очередную банальность. Я выключаю телевизор — нужно покормить кошку. Какую кошку? В моем сне у нас с женой нет домашних животных, у нас прелестный домик с большим, ухоженным садом, где мы любим проводить уик-энды. Гараж на две машины… Внезапно я осознаю, что дом весьма недешевый — я неплохо зарабатываю во сне. Я живу жизнью верхнего среднего класса.

Это не я. Я никогда так не жил, а если бы и жил, то чувствовал бы себя неловко. Благополучие и собственность смущают меня — я вырос в Беркли и обладаю типичными для Беркли левыми взглядами, несовместимыми с сытой жизнью.

Во сне я владею и собственностью на берегу озера. Вот только чертов «капри» один и тот же. Я недавно купил новенький «капри» — не совсем та машина, которую я могу себе позволить; этот автомобиль больше подходит личности из моего сна. Таким образом, сон логичен. Там эта машина как раз для меня.

Через час после пробуждения я по-прежнему вижу мой сон внутренним взором — или как его там, третьим глазом? Моя жена в голубых джинсах тянет садовый шланг по цементной подъездной дорожке. Мне хочется стать владельцем усадьбы по соседству с моим домом. Хочется ли? Я презираю богачей. Кто я? СКОЛЬКО меня? Где я? Маленькая пластиковая квартирка в Южной Калифорнии — это не мой дом, но вот, как мне кажется, я проснулся, и я живу именно здесь. Вместе с телевизором (привет, Дик Кларк), и стереосистемой (привет, Оливия Ньютон-Джон), и книгами (привет, девять миллионов экземпляров занудства).

По сравнению с моей жизнью во взаимопроникающих снах эта одинокая, паршивая жизнь ничего не стоит — она совершенно не подходит интеллигентному образованному человеку.

Где розы? Где озеро? Где стройная, улыбчивая, привлекательная женщина, сматывающая зеленый садовый шланг?

Нынешний я по сравнению со мной в снах — жалкий бедолага, который лишь думает, что живет полной жизнью. В снах я вижу, что такое по-настоящему полная жизнь. Совсем не то, что я имею на самом деле.

Тут ко мне приходит странная мысль. Я не слишком близок с отцом. Ему сейчас за восемьдесят, и он живет в Северной Калифорнии, в Менло-Парке. Я навестил его всего лишь дважды, да и то двадцать лет назад. Его дом был похож на тот, в котором я живу во сне. Его стремления перекликаются с желаниями человека из моих снов. Может, во сне я стал своим отцом? Мужчина в моем сне — я! — был примерно моего возраста или моложе. Да! Это можно понять по моей жене — прилично моложе.

Во сне я возвращаюсь назад во времени, но не в свою молодость, а в молодость отца. Во сне я разделяю взгляды отца на то, что такое хорошая жизнь, как все должно быть устроено. Я разделяю его взгляды даже через час после того, как проснусь. Ясно, почему после пробуждения меня раздражает моя кошка — отец терпеть не мог кошек.

Лет за десять до моего рождения отец часто ездил на север, на озеро Тахо. Возможно, у них с матерью была там хижина. Не знаю, никогда там не был.

Филогенетическая память, память поколений. Не моя личная, онтогенетическая память. Как говорят: «Филогенез обобщается онтогенезом». Индивид содержит в себе историю всей расы, вплоть до её истоков. Назад, в Древний Рим, в Минос на Крите; назад, к звездам. Генетическая память, память ДНК.

Тогда вполне объясним случай с Жирным Лошадником, когда рыба — символ христианства — пробудила личность, жившую две тысячи лет назад. Дело в том, что самому символу две тысячи лет. Покажи кто Жирному другой, более древний символ, и он погрузился бы в прошлое ещё дальше. В конце концов, условия для этого были идеальные. — Жирный как раз пытался завязать с пентатолом натрия, «сывороткой правды».

У Жирного, правда, другая теория. Он считает, что сейчас на дворе 103 год общей эры (то есть нашей эры, черт бы побрал Жирного с его хипповым модернизмом!). На самом деле мы живем в апостольские времена, но слой майи, или того, что греки называли «dokos», меняет ландшафт. Вот ключ к концепции Жирного: dokos — иллюзорное наслоение, которое мы видим. Мы имеем дело со временем, с тем временем, которое реально.

Процитирую Гераклита на свой страх и риск, не испрашивая разрешения Жирного: «Время — ребенок, играющий в шахматы; царство ребенка». Господи, и что это значит? Вот что говорит Эдвард Хасси об этом фрагменте: «Здесь, как, возможно, у Анаксимандра, «Время» есть имя Бога — этимологическое определение его вечности. Бесконечно древнее божественное — это дитя, играющее в шахматы космическими величинами в соответствии с правилами игры».

Иисусе Христе, с чем же мы тут имеем дело?

Кто мы, где мы и когда мы?

Сколько нас, в скольких местах и в скольких временах?

Фигуры на доске, которыми двигает «бесконечно древнее божественное», да к тому же «ребенок»!

Скорее назад, к коньячной бутылке! Коньяк успокаивает меня. Временами, особенно после вечера, проведенного с Жирным, мне просто необходимо успокоиться. Меня охватывает пугающее чувство, что Жирный столкнулся с чем-то реальным и потому ужасным. Лично я не желаю ступать на какую-либо новую теологическую или философскую почву. Но мне суждено было встретить Жирного Лошадника, суждено было узнать его и его безумные теории, основанные на встрече Жирного бог знает с чем! Возможно, с истинной реальностью. Что бы это ни было, оно живое и мыслящее. И ни в коей мере не похожее на нас, что бы там ни говорил Иоанн в своем Первом послании в стихе третьем.

Прав был Ксенофан.

«Есть только один бог, и он не похож на нас ни телесной формой, ни мышлением».

Чем не оксюморон: Я НЕ Я? Разве это не вербальное противоречие, утверждение, семантически бессмысленное? Жирный оказался Фомой; если изучить мои сны, можно прийти к заключению, что я — мой собственный отец, женатый на моей матери, когда она была ещё молода, то есть задолго до моего рождения.

Думаю, зашифрованное послание: «Время от времени рождаются один-два волшебника» — какое-то сообщение для меня.

Совершенная технология представляется нам формой волшебства, это отметил ещё Артур Кларк. Волшебник имеет дело с волшебством, следовательно, «волшебник» — это некто, обладающий высокоразвитой технологией, которую мы не понимаем.

Некто играет в шахматы со Временем, кто-то, кого мы не можем видеть. Это не Бог. Бог — архаичное имя, данное этому некто людьми прошлого, ограниченными архаичным мышлением. Нужен новый термин, но то, с чем мы имеем дело, — отнюдь не ново.

Жирный Лошадник способен путешествовать во времени на тысячи лет в прошлое. Трехглазые люди, возможно, живут в далеком будущем, они — наши высокоэволюционировавшие потомки. Не исключено, что именно их технология позволила Жирному совершать его путешествия. Собственно говоря, главная личность Жирного может существовать не в прошлом, а, напротив, в далеком будущем, и она выразила себя в форме Зебры. Я имею в виду те огни святого Эльма, которые Жирный распознал как живые и мыслящие — его собственные потомки, проявляющиеся в нашем времени.

Глава 8

Я не собирался сообщать Жирному, что, по моему мнению, его встреча с Богом — не что иное, как встреча с самим собой из далекого будущего. С самим собой эволюционировавшим, изменившимся и уже не являющимся человеческим существом. Жирный вспомнил время рождения звезд и встретил существо, готовое вернуться к звездам, а по пути, в разных точках временной линии, встретил ещё нескольких себя. И все они — один и тот же человек.

13. Паскаль сказал: «Вся история — это один бессмертный человек, который постоянно учится». Бессмертный, которому мы поклоняемся, не зная его имени. «Он жил давным-давно, но жив и сейчас». И ещё: «Аполлон вот-вот вернется». Имя изменилось.

В какой-то момент Жирный предположил правду: он встретился со своими прошлыми «я» и с будущими «я» — с двумя из них, один из которых более ранний (трехглазый человек), а другой — Зебра, у которой вообще нет физического тела.

Каким-то образом время для Жирного перестало существовать, и многократное повторение его «я» на линейной временной оси превратилось во множество Жирных, собранных в одном месте.

Из этого множества образовалась Зебра-супер — или транстемпоральная энергия, чистейшая живая информация. Бессмертная, милостивая, разумная и полезная. Квинтэссенция рационального человеческого существа.

В центре иррациональной вселенной, управляемой иррациональным Разумом, находится рациональный человек, и Жирный Лошадник — всего лишь один из примеров.

Божественное, с которым он столкнулся в 1974–м, — на самом деле сам Жирный. Однако Лошаднику нравилось считать, что он встретил Бога.

По некотором размышлении я решил не посвящать Жирного в свои теории. В конце концов я могу и ошибаться.

Все дело во времени. «Время можно преодолеть», — писал Мирча Элиаде. Вот в чем вся штука. Великая тайна Элевсина, орфиков, ранних христиан, Сераписа, тайных греко — римских верований, Гермеса Трисмегиста, герметических алхимиков Возрождения, Братства Розенкрейцеров, Аполлония Тианского, Симона Волхва, Асклепия, Парацельса, Бруно состоит в уничтожении времени. Для этого существуют специальные методики. Данте обсуждает их в своей «Божественной комедии».

Речь идет о, так сказать, потере амнезии. Когда теряется способность забывать, истинные воспоминания простираются назад и вперед, в прошлое и будущее, а также, как ни странно, в параллельные вселенные, то есть как линейно, так и ортогонально.

Вот почему Элию можно назвать бессмертным: он вошел в верхний уровень (термин Жирного) и больше не является субъектом времени. Время есть то, что древние называли «астральным детерминизмом». Целью мистерий было освободить инициата от астрального детерминизма, грубо говоря — от времени. Жирный так написал в своем трактате:

48. Есть два уровня, верхний и нижний. Верхний уровень, происходящий из гипервселенной № 1, или Ян, — Первой формы Парменида, чувственный и волевой. Нижний уровень, или Инь, — Вторая форма Парменида, уровень механический, управляемый чем-то слепым, детерминистическим и лишенным разума, поскольку происходит из мертвого источника. В древние времена это называли «астральным детерминизмом». Мы заключены в нижнем уровне, однако посредством таинств и при помощи плазматов можем вырваться оттуда. Пока не разрушен астральный детерминизм, мы даже и не подозреваем о нем, настолько мы закрыты. «Империя бессмертна».

Сиддхартха, он же Будда, помнил все свои прошлые жизни. Вот почему его назвали Буддой, то есть «просветленным». От него знание, как достичь такого состояния, перешло к грекам и проявилось в учении Пифагора, который держал большую часть этого оккультного, мистического гнозиса в тайне. Его ученик Эмпедокл, однако, порвал с пифагорейцами. Эмпедокл говорил друзьям, что он Аполлон. Он тоже, как Будда и Пифагор, мог вспомнить свои прошлые жизни. О чем никто из них не упоминал, так это о способности «помнить» жизни будущие.

Трехглазые люди, которых видел Жирный, представляли собой просветленную стадию его эволюционного развития на протяжении множества жизней. В буддизме такая способность видеть уход и возрождение живых существ называется «сверхчеловеческий божественный глаз», или dibba-cakkhu. Гаутама Будда (Сиддхартха) достиг этого состояния во время второй медитации (с десяти вечера до двух ночи). Во время первой медитации (с шести до десяти вечера) он обрел знание обо всех — повторяю, обо ВСЕХ — своих прежних воплощениях, pubbeni — vasanussati — nana.

Жирному я этого не говорил, но технически он стал Буддой. Вряд ли мне стоило его просвещать. В конце концов, если уж ты Будда, должен сам догадаться.

Меня удивляет парадокс, что Будда — просветленный — не способен за четыре с половиной года догадаться, что он просветленный. Жирный с головой погрузился в свою нескончаемую экзегезу, тщетно пытаясь понять, что же с ним произошло. Он напоминал скорее жертву дорожно — транспортного происшествия, нежели Будду.

— Мать честная! — выразился Кевин по поводу Зебры. — Что ещё за чушь?

Кевину мозги не запудришь. Он считает себя этаким ястребом, от которого не укрыться кролику очковтирательства. Толку от Кевина для экзегезы не было никакого, однако он оставался добрым другом Жирного. Кевин действовал по принципу «Осуждай деяния, но не исполнителя».

В те дни Кевин чувствовал себя прекрасно. Ещё бы, ведь его отрицательное отношение к Шерри получило подтверждение. Это сплотило Кевина и Жирного. Кевин знал Шерри цену, рак там у неё или нет. В конце концов, тот факт, что Шерри умирала, не играл для него никакой роли. Он вообще считал, что её рак — чистой воды жульничество.

Идефиксом Жирного в те дни, когда он все больше и больше волновался за Шерри, было предположение о том, что вскоре возродится Спаситель, а может, и уже возродился.

Что Жирный будет делать, когда Шерри умрет? Так орал ему Морис. Что, он тоже умрет?

Вовсе нет. Жирный, который все время размышлял, писал, получал разнообразные послания от Зебры, пришел к заключению, что ему следует отправиться на поиски Спасителя. Надо во что бы то ни стало отыскать его.

Вот в чем состояла миссия, божественное предназначение, бремя волшебного света, возложенное на Жирного Зеброй в марте 1974–го. Лошаднику, уже будучи святым, надлежало стать волхвом наших дней. Ему недоставало лишь ключа, подсказки, где искать. Зебра сообщила ему, что подсказка придет от Бога. В этом, собственно, и состояла цель теофании Зебры: направить Жирного по такому пути.

Наш приятель Дэвид поинтересовался:

— Это будет Христос?

Таким образом он давал понять, что является католиком.

— Это пятый Спаситель, — загадочно ответил Жирный.

В конце концов Зебра сообщала о пришествии Спасителя в нескольких — и в какой-то мере противоречащих друг другу — обличьях: как Святая София, которая есть Христос; как Аполлон; как Будда, или Сиддхартха.

Весьма эклектичный в терминах своей теологии, Жирный составил список спасителей: Будда, Заратустра, Иисус и Абу аль-Касим Мохаммед ибн Абдалла Абд аль-Мутталиб ибн Хашим (то есть Мохаммед). Иногда он ещё включал в свой список Мани. Таким образом, порядковый номер следующего Спасителя — пятый в сокращенном списке и шестой в более длинном. Временами Жирный включал в список Асклепия, и тогда Спаситель оказывался под номером семь.

В любом случае грядущий Спаситель должен стать последним, и он будет царем и судией над народами и людьми. Добрые души (они же светлые) будут отделены от злых (темных). Маат положит свое перо на чашу весов, где на другой чаше взвешивается сердце каждого человека, а Осирис выступит в качестве судьи. Беспокойное будет времечко.

При этом полагается присутствовать и Жирному. Возможно, чтобы подавать Высшему Судие Книгу Жизни, упоминаемую пророком Даниилом.

Мы все указали Жирному на то, что Книга Жизни — в которой числятся имена спасенных — наверняка слишком тяжела для одного человека. Могут понадобиться лебедка и подъемный кран.

Жирного это не смутило.

— Подождем, пока Высший Судия не увидит мою мертвую кошку, — сказал Кевин.

— Достал ты со своей долбаной кошкой! — возмутился я. — Все уже устали слушать про твою дохлую кошку.

После того как Жирный поделился с нами своими хитрыми планами поиска Спасителя — ему было все равно, как далеко и долго придется искать, — я осознал очевидное: на самом деле Лошадник ищет мертвую девушку по имени Глория, в чьей смерти считает себя виноватым. Он полностью подменил религиозную жизнь и религиозные цели эмоциональными целями и эмоциональной жизнью. Для него Спаситель — то же самое, что потерянный друг. Жирный хотел воссоединиться с Глорией, но по эту сторону могилы. Раз нельзя пойти за ней в загробный мир, найдем её здесь.

Так что Жирный хоть и бросил суицидальные мысли, все равно остался чокнутым. Впрочем, по-моему, это прогресс: Танатос уступил место Эросу.

Как заметил Кевин:

— Может, в своем странствии он хоть с кем-то перепихнется.

К моменту отправления в священное странствие Жирному, по-видимому, придется искать уже двух мертвых девушек — Глорию и Шерри.

Эта усовершенствованная версия саги о святом Граале заставила меня задуматься: а не такая ли эротическая подоплека служила побудительным мотивом для рыцарей Грааля в замке Монсальват, где оказался Парсифаль, столь возбужденный игрой с девушками? Вагнер говорит, что путь в замок могут найти лишь те, кого призывает сам Грааль. Христова кровь с креста была собрана в ту же чашу, что он испил на Тайной Вечере, так что в этой крови присутствовал и эротизм Христа. По сути, именно кровь, а не Грааль, призывала рыцарей, бессмертная кровь. Подобно Зебре, содержимое Грааля представляло собой плазму или, по определению Жирного, плазмат. Возможно, где-то в своей экзегезе Жирный написал, что Зебра тождественна плазмату, тождественному святой крови распятого Христа.

Кровь, пролитая девушкой, разбившейся о тротуар в Окленде, звала Жирного, который, как и Парсифаль, был полным дураком. Вот что, по-видимому, значит слово «парсифаль» — оно произошло от «Фальпарси», арабского слова, обозначающего «полный дурак». На деле, конечно, все не совсем так, хотя в опере Кундри обращается к Парсифалю именно «Фальпарси». В действительности имя «Парсифаль» произошло от «Персиваля» — просто имени.

Остается, однако, один интересный момент: персы идентифицировали Грааль с дохристианским lapis exilix, что означает «магический кристалл». Кристалл этот позднее обнаруживается в герметической алхимии в качестве агента, при помощи которого происходят человеческие метаморфозы. В соответствии с Лошадниковой концепцией межвидового симбиоза, человек был соединен с Зеброй, или Логосом, или плазматом, дабы получился гомоплазмат. Жирный верил, что сам он вступил в симбиоз с Зеброй, превратившись таким образом именно в то существо, которое мечтали создать герметические алхимики. Тогда становится совершенно понятным его стремление отправиться на поиски Грааля — это были бы поиски друга, себя самого и дома родного.

В роли злого волшебника Клингзора выступил Кевин, он постоянно высмеивал идеалистические устремления Жирного. По Кевину, Жирный просто сексуально озабочен. Он считал, что в Лошаднике Танатос-смерть — борется с Эросом, однако, по определению Кевина, Эрос — вовсе не жизнь, а желание затащить кого-нибудь в койку. Может, он был и недалек от истины: я имею в виду диалектическую борьбу, происходящую в голове Жирного. Одна часть Лошадника стремилась умереть, другая жаждала жить. Танатос способен принимать любую форму, он может убить Эроса, а потом притвориться им. Как только Танатос проделывает с вами такой фокус, вы попадаете в большие неприятности: думаете, что вами движет Эрос, а на самом деле это замаскировавшийся Танатос.

Я очень надеялся, что Жирный не угодил в такую ловушку, надеялся, что его желание искать и найти Спасителя имеет своей природой Эрос.

Истинный Спаситель — или истинный Бог — несет с собой жизнь, он сам жизнь. Любой «спаситель», или «бог», который несет смерть, — на самом деле Танатос в обличье Спасителя. Вот почему Иисус показал себя истинным Спасителем — хотя и не желал открывать себя, — когда совершал чудеса исцеления. Но люди-то понимали, на что указывают эти чудеса. В самом конце Ветхого Завета есть чудесный отрывок, проясняющий дело. Господь говорит: «А для вас, благоговеющие пред именем Моим, взойдет Солнце правды и исцеление в лучах Его, и вы выйдете и взыграете, как тельцы упитанные».

В некотором смысле Жирный надеялся, что Спаситель излечит все, что заболело, и починит то, что сломалось. В глубине души он надеялся, что смерть Глории можно каким-то образом исправить. Вот почему нескончаемые страдания Шерри, её прогрессирующий рак сбивали Жирного с толку и подрывали основы его веры. В соответствии с устройством вещей, описанным в его экзегезе и основанном на личном контакте Жирного с Богом, Шерри должна бы была идти на поправку.

Жирный пытался осмыслить многое. Хотя технически он понимал, почему у Шерри рак, душой смириться с этим Жирный не мог. Собственно, он не мог принять и тот факт, что Христос, Сын Божий, был распят. Страдания и боль не имели для Жирного смысла, поскольку не вписывались в его великую теорию. Единственный вывод, к которому он смог прийти, состоял в том, что все эти ужасы происходят исключительно из-за иррациональности вселенной и представляют собой публичное оскорбление здравого смысла.

Вне всякого сомнения, Жирный весьма серьезно подошел к поставленной перед ним задаче. Он поприжался и накопил почти двадцать тысяч долларов.

— Не смейся над ним, — попросил я как-то Кевина. — Для него это очень важно.

— Для меня тоже важно от души кого-нибудь оттрахать, — с обычным своим цинизмом заявил Кевин.

— Да брось ты! — сказал я. — Вовсе не смешно.

Кевин в ответ только ухмыльнулся.

А через неделю умерла Шерри.

Как я и предсказывал, теперь на совести Жирного оказались две смерти. Он не смог спасти ни одну из девушек. Если вы Атлас, то должны нести тяжелую ношу — выроните её, и пострадает множество людей; целый мир людей, целый мир страдания. Не физически, но морально Жирный теперь взвалил на себя этот груз. Привязанные к нему два трупа умоляли о спасении, умоляли, несмотря на то что уже мертвы. Мольбы мертвых — ужасная штука. Лучше бы их не слышать.

Я боялся только, чтобы Жирный вновь не впал в суицидальное настроение и после очередной неудачной попытки самоубийства не угодил в психушку.

Заехав к Жирному, я, к большому своему удивлению, обнаружил его совершенно спокойным.

— Я отправляюсь, — сообщил он мне.

— На поиски?

— Точно.

— Куда?

— Пока не знаю. Начну, а там Зебра меня направит.

У меня не было повода отговаривать Жирного — что я мог предложить взамен? Тосковать в квартирке, где они с Шерри когда-то жили? Слушать издевки Кевина? Хуже, ему пришлось бы выслушивать болтовню Дэвида насчет того, как «Господь и зло обращает в добро».

Если что и могло загнать Жирного обратно в палату, обитую резиной, так это попадание под перекрестный огонь Кевина и Дэвида: тупое ханжество против циничной жестокости.

Что добавить? Смерть Шерри и меня застала врасплох. Меня словно на детали разобрали, как игрушку, которую разломали и положили обломки в веселенькой раскраски упаковку, откуда когда-то извлекли.

Я хотел сказать: «Возьми меня с собой, Жирный. Покажи мне путь домой».

Мы сидели и скорбели, и тут зазвонил телефон. Бет жаждала сообщить Жирному, что он на неделю просрочил выплату алиментов.

Повесив трубку, Жирный повернулся ко мне.

— Мои бывшие жены произошли от крыс.

— Надо тебе сматываться отсюда, — сказал я.

— Значит, ты согласен, что мне нужно идти?

— Да, — кивнул я.

— У меня хватит денег, чтобы отправиться куда угодно. Я тут подумывал о Китае. В каком наименее вероятном месте мог бы родиться Он? В коммунистической стране вроде Китая. Или во Франции.

— Почему во Франции? — спросил я.

— Я всегда хотел побывать во Франции.

— Тогда отправляйся во Францию.

— Что будешь делать? — побормотал Жирный.

— Не понял?

— Реклама чеков «Америкен экспресс». «Что будешь делать? Что БУДЕШЬ делать?» Я именно так сейчас себя чувствую. Они правы.

Я сказал:

— Мне нравится ролик, где житель средневековья говорит: «У меня в бумажнике было целых шесть тысяч долларов. Это самое ужасное, что случалось со мной в жизни!» Если это самое ужасное, что с ним случалось…

— Да уж, — кивнул Жирный. — Видать, отшельником жил.

Понятно, что стоит перед глазами Жирного: две мертвые девушки. Я поежился и почувствовал, что вот-вот заплачу.

— Она задохнулась, — в конце концов хрипло проговорил Жирный. — Просто задохнулась… не смогла больше дышать.

— Мне ужасно жаль.

— Знаешь, что сказал врач, чтобы подбодрить меня? «Есть болезни и пострашнее рака».

— А слайды не показал?

Мы оба расхохотались. Когда почти с ума сходишь от горя, начинаешь смеяться по любому поводу.

— Давай сходим в «Сомбреро-стрит», — предложил я. Это хороший ресторан с баром, где я любил бывать. — Я угощаю.

Мы пошли по Мэйн-стрит и устроились в баре.

— А где та маленькая темноволосая леди, с которой вы обычно приходите? — спросила официантка.

— В Кливленде, — ответил Жирный, и мы снова расхохотались.

Официантка помнила Шерри. Это просто невозможно было воспринимать серьезно.

— Как-то раз я сказал этой официантке, — сообщил я, — что у меня сдохла кошка, а потом добавил: «Она упокоилась в Вечности». На что та серьезно заявила: «А моя похоронена в Глендэйле».

Тут мы начали хихикать, представив, насколько погода в Вечности отличается от погоды в Глендэйле. Вскоре мы с Жирным уже так хохотали, что на нас начали оглядываться.

— Давай-ка потише, — сказал я, пытаясь успокоиться.

— Разве в Вечности не холоднее? — не унимался Жирный.

— Холоднее, зато смога меньше.

Жирный сказал:

— Может, там я его и найду.

— Кого? — спросил я.

— Его. Пятого спасителя.

— Помнишь, как Шерри начала принимать курс химиотерапии и у неё выпадали волосы? — спросил я.

— Ага, и плошку с водой для кошки.

— Она стояла рядом с плошкой, а её волосы падали и падали в воду, и кошка была очень озадачена.

— Что ещё за хрень? — озвучил Жирный мысли кошки. — Здесь, в моей плошке с водой?

Он усмехнулся, но веселья в его усмешке не было. Ни один из нас не мог больше веселиться.

— Кевин нас подбодрит, — сказал Жирный. — С другой стороны, — пробормотал он, — может, и не подбодрит.

— Просто нам нельзя сходить с дистанции.

— Фил, если я не найду его, я умру.

— Знаю, — ответил я, и это было правдой.

Только Спаситель отделял Жирного Лошадника от самоуничтожения.

— Я запрограммирован на саморазрушение, — сказал Жирный. — И кнопка уже нажата.

— Твои чувства… — начал я.

— Они рациональны, — перебил Жирный. — Учитывая ситуацию. Да. Нет никакого безумия. Просто я должен найти его, где бы он ни был, или умереть.

— Ну, тогда и я умру, — сказал я, — если умрешь ты.

— Верно, — согласился Жирный. — Ты верно сообразил. Ты не можешь существовать без меня, а я не могу существовать без тебя. Мы оба вляпались по уши. Да что это за жизнь, мать её? Почему в ней происходят такие вещи?

— Ты же сам говорил. Вселенная…

— Я найду его. — Жирный залпом осушил стакан, поставил его на стол и встал. — Пошли обратно ко мне. Хочу, чтобы ты послушал новую пластинку Линды Ронштадт, «Живущие в США». Классная вещь.

Когда мы выходили из бара, я сказал:

— Кевин говорит, Ронштадт свихнулась.

Жирный притормозил у двери.

— Кевин сам свихнулся. Вытащит в день Страшного Суда свою чертову дохлую кошку из-за пазухи, и над ним посмеются так же, как он смеется над нами. Именно этого он и заслуживает — Высшего Судию такого же, как он сам.

— Неплохая теологическая идея, — заметил я. — Оказываешься лицом к лицу с самим собой. Думаешь, ты найдешь его?

— Спасителя? Конечно, найду. Если кончатся деньги, я вернусь домой, подзаработаю и снова отправлюсь искать. Он должен где-то быть. Зебра так сказала. И Фома в моей голове помнит, что Иисус был здесь совсем недавно. И знает, что он должен вернуться. Они все так радовались, так готовились к встрече. Встрече жениха. Они, черт побери, так веселились, Фил, такие жизнерадостные и возбужденные, носились туда-сюда. Они выбежали из Черной Железной Тюрьмы и все смеялись и смеялись. И они взорвали её к хренам, Фил, взорвали долбаную тюрьму. Взорвали и убежали прочь… бежали и смеялись и совершенно счастливы. И я был одним из них.

— И снова будешь, — сказал я.

— Буду, — кивнул Жирный, — когда найду его. А пока не найду — не буду. Не могу быть, другого не дано. — Он остановился на тротуаре, руки в карманах. — Я тоскую по нему, Фил, охрененно тоскую. Я хочу быть с ним, хочу почувствовать, как он обнимает меня. Я видел его — ну, в некотором роде — и хочу увидеть снова. Эта любовь, тепло… эта радость той его части, которая есть я, оттого, что он видит меня, оттого, что он — я, от узнавания. Он узнал меня.

— Да, — пробормотал я.

— Никто не понимает, каково это — увидеть его, а потом больше не видеть. Уже почти пять лет, пять лет… чего? — Он взмахнул руками. — А что было до того?

— Ты найдешь его, — сказал я.

— Я должен, — ответил Жирный, — иначе я умру. И ты тоже, Фил. И мы оба знаем это.

Глава рыцарей Грааля, Амфортас, получил неисцелимую рану. Клингзор ранил его тем самым копьем, которым был ранен Христос на кресте. Позже, когда Клингзор метнул копье в Парсифаля, «простец святой» останавливает копье в воздухе, а потом в воздухе же чертит им крестное знамение, после чего и Клингзор, и его замок исчезают. Они и не были здесь, являясь лишь иллюзией, наложением, которое греки называют dokos, а индийцы «покровом майи».

Нет такого, чего не смог бы сделать Парсифаль. В финале оперы Парсифаль прикасается копьем к ране Амфортаса, и тот исцеляется. Амфортас, который мечтал лишь о смерти. А потом повторяются таинственные слова, которых я не понимаю, хотя и читаю по-немецки:

Gessen sei dein Leiden,

Das Mitleits höchste Kraft,

Und reinsten Wissens Macht

Denn zagen Toren gab!

Это один из ключей к истории о Парсифале, «святом простеце», уничтожающем иллюзию Клингзора и исцеляющем Амфортаса. Что это значит?

Блаженство то страданье,

Что робкому глупцу

Дало познанья свет

И состраданья мощь!

Понятия не имею, что это значит. Однако знаю, что в нашем случае «простец святой» — Жирный Лошадник — сам страдает от неисцелимой раны. Хорошо, рана нанесена копьем, которое вонзили в бок Спасителю, и только это же самое копье может её рану — исцелить. В опере после исцеления Амфортаса наконец открывается рака (она была закрыта в течение долгого-долгого времени), и является Грааль, и в этот самый миг небесные голоса затягивают:

Erlösung dem Erlöser!

Что очень странно, поскольку означает:

Спаситель, днесь спасенный!

Другими словами, Христос спас сам себя. Для этого существует специальный термин: «Salvator salvandus». «Спасенный спаситель».

Факт, что по мере выполнения своей задачи посланник вечности сам претерпевает множество инкарнаций и космическое одиночество, вместе с тем фактом, что он — по крайней мере в иранской мифологии — в некотором смысле есть те, кого он призывает (некогда утерянные части Единого Божественного), дают толчок к появлению теории о «спасенном спасителе» (salvator salvandus).

Мой источник весьма уважаем: «Энциклопедия философии», издательство «Макмиллан», Нью-Йорк, 1967 год, статья «Гностицизм».

Я пытаюсь понять, как все это применимо к Жирному. Что за «состраданья мощь»? Как состраданье способно исцелить рану? И не становится ли таким образом Жирный самим Спасителем — спасенным спасителем? Похоже, именно об этом и толкует Вагнер. Идея спасителя происходит из гностицизма. Как она попала в «Парсифаль»?

Может, пускаясь на поиски Спасителя, Жирный искал самого себя? Чтобы излечить рану, нанесенную сначала смертью Глории, а потом и Шерри? Но что тогда в нашем мире можно считать аналогом каменной твердыни Клингзора?

То, что Жирный называет Империей?

Черная Железная Тюрьма?

Является ли Империя, которая «бессмертна», иллюзией?

Вот при каких словах Парсифаля каменный замок — и сам Клингзор — исчезает:

Mit diesem Zeichen bann’ Ich deinen Zauber.

Священный знак сражает злые чары.

Знак, само собой, крест. Спаситель, о котором толкует Жирный, — это, как мы уже выяснили, сам Жирный. Зебра представляет собой все «я», расположенные вдоль оси времени и расслоенные на супер- или транстемпоральные «я»; бессмертные, они собираются вместе, чтобы спасти Жирного.

Впрочем, я не отважусь сказать Жирному, что он ищет сам себя. Он к такому пока не готов, поскольку, как и все мы, жаждет обрести спасителя извне.

«Состраданья мощь» — полная чушь. Никакой мощи у сострадания нет. Жирный дико сострадал Глории, а потом Шерри, и ничегошеньки из этого не произошло. Чего-то явно недоставало. Чувство, знакомое многим, тем, кому приходилось беспомощно смотреть на больного или умирающего человека, или на больное или умирающее животное, ощущать ужасное сострадание, всепоглощающее сострадание, и сознавать, что сострадание это, как бы сильно оно ни было, — совершенно бесполезно.

Рану залечило что-то другое.

Для нас с Кевином и Дэвидом рана Жирного была делом серьезным, рана, которую нельзя исцелить, а сделать это следовало во что бы то ни стало. И способ мы знали: Жирному необходимо найти Спасителя. Вот только произойдет ли в будущем такое чудо, когда Жирный придет в себя, осознает, что он и есть Спаситель, и автоматически исцелится?

Ставить на это не рекомендую. Я бы не стал.

«Парсифаль» — одно из тех хитромудрых произведений, что вызывают в вас субъективное чувство, будто вы что-то из него почерпнули, что-то ценное, а может, и бесценное. Однако при ближайшем рассмотрении вы внезапно чешете в затылке и говорите:

— Погодите-ка, да ведь тут нет никакого смысла.

Я так и вижу Рихарда Вагнера, как он подходит к вратам Рая.

— Вы должны пустить меня, — заявляет он. — Я написал «Парсифаля». Там есть о Граале, о Христе, о страдании, сострадании и исцелении. Разве нет?

На что следует ответ:

— Ну, мы почитали и не нашли там никакого смысла.

Бац! Ворота захлопнуты.

Вагнер прав, и они там, за воротами, тоже правы.

Вот такая очередная китайская ловушка.

А может, я чего-то недопонял. Мы имеем дело с дзенским парадоксом. То, что лишено смысла, имеет больше всего смысла. Тут я, ничтоже сумняшеся, лезу в высшие сферы и начинаю использовать аристотелеву логику. Любой предмет либо «А», либо не «А» (Закон исключенного среднего). Каждый знает, что логика Аристотеля — полная чушь. Я хочу сказать, что…

Будь тут Кевин, он бы уже начал свое «ля-ля-ля». Он всегда начинает нести ахинею, когда Жирный зачитывает из своей экзегезы. Кевин не видит в мудрствованиях никакого смысла. И он прав — если рассмотреть мое бесконечное «ля-ля-ля» в попытках разобраться, как Жирный Лошадник собирается исцелить — спасти — Жирного Лошадника, то от этого «ля-ля-ля» нет никакого толку. Потому что Жирного спасти невозможно. Если бы хоть Шерри поправилась, тогда сгладилась бы горечь от потери Глории. Но Шерри умерла.

Из-за смерти Глории Жирный принял сорок девять таблеток отравы, а мы ждем, что он расправит плечи, отыщет Спасителя (какого Спасителя?) и исцелится. Исцелится от раны, которая ещё до смерти Шерри едва не стала для Жирного смертельной. А нынче и Жирного Лошадника, можно сказать, нет. Осталась только рана.

Жирный Лошадник мертв. Утянут в могилу двумя зловредными бабами. Утянут, потому что он болван. Ещё одна бессмысленная идея из «Парсифаля», идея, что быть идиотом — очень хорошо. Почему? В «Парсифале» страдания дают идиоту «познанья свет».

Как? Почему? Объясните, ради Бога!

Пожалуйста, объясните мне, чего такого хорошего страдания Глории и страдания Шерри принесли Жирному, или хоть кому-нибудь или чему-нибудь? Все это вранье! Злобное вранье! Страдания должны быть уничтожены.

Справедливости ради должен признать, что Парсифаль сделал это, исцелив рану, — Амфортас перестал страдать.

В действительности нам требуется врач, а не копье. Вот вам сорок пятый отрывок из трактата Жирного:

45. Когда мне было видение Христа, я сказал ему: «Мы нуждаемся в медицинской помощи». В видении присутствовал безумный создатель, который разрушил то, что создал, без всякой цели, так сказать, иррационально. Это больная черта Единого Разума, и Христос — наша единственная надежда, поскольку Асклепия мы позвать уже не можем. Асклепий пришел до Христа, и он оживлял людей, за что Зевс заставил Циклопа убить его при помощи молнии. Христос тоже был убит за свои деяния, ведь и он воскрешал людей. Элия воскресил самого Христа.

«Империя бессмертна»

46. Врач несколько раз приходил к нам под разными именами. Но мы так и не исцелились, поскольку Империя всегда распознавала и вышвыривала врача. На сей раз он уничтожит Империю при помощи фагоцитоза.

Зачастую в экзегезе Жирного больше смысла, чем в «Парсифале». Жирный рассматривает вселенную как живой организм, в который проникла токсичная частица. Эта частица состоит из тяжелого металла, она укоренилась в организме вселенной и отравляет её. Вселенная вырабатывает фагоцит. Это Христос. Фагоцит окружает токсичную металлическую частицу — Черную Железную Тюрьму — и начинает разрушать её.

41. Империя есть воплощение, кодификация помешательства. Она безумна и насильно навязывает безумие нам, поскольку насильственна по самой своей природе.

42. Бороться с Империей — значит быть зараженным её безумием. Парадокс: кто победит сегмент Империи, становится самой Империей; она пролиферирует, подобно вирусу, навязывая собственную форму своим врагам. Таким образом, Империя превращается в своих врагов.

43. Против Империи выступает живая информация — плазмат или врач, известный нам под именем Святого Духа, то есть бестелесного Христа. Итак, существуют две противоположности — темная (Империя) и светлая (плазмат). В конце концов Единый Разум отдаст победу плазмату. Каждый из нас умрет или выживет в зависимости от того, на чьей он стороне и что делает. В конце концов в человеке один из компонентов вселенной берет верх. Заратустра знал об этом, поскольку его проинформировал Высший Разум. Он стал первым спасителем (Жирный упустил Будду. Возможно, он просто не понимает, что такое Будда). Всего спасителей было четыре. Пятый вот-вот должен родиться, и он будет отличен от остальных — он воцарится и будет судить нас.

По-моему, как бы ни изощрялся Кевин в своих издевках над трактатом, Жирный явно наткнулся на что-то важное. Он увидел в действии космический фагоцитоз, в котором каждый человек участвует в той или иной степени. Токсичная металлическая частица есть в каждом из нас: «Что наверху (макрокосм), то и внизу (микрокосм или человек)». Мы все ранены, и всем нам требуется врач — Элия для евреев, Асклепий для греков, Христос для христиан, Заратустра для гностиков, последователей Мани и так далее.

Мы умираем, потому что рождены больными — рождены с металлической занозой внутри нас. Мы ранены, как и Амфортас. А когда исцелимся, то станем бессмертными. Мы и были бессмертными, пока металлическая заноза не вонзилась в макрокосм и, соответственно, в каждую из форм микрокосма, то есть во все живое.

Представьте кошку, дремлющую у вас на коленях. Она тоже ранена, только рана пока не видна. Как и Шерри, что-то пожирает её изнутри. Хотите поспорить? Разложите кошку на временной оси, и в конце получите труп. И тут вдруг случается чудо — невидимый врач оживляет кошку.

Так все живет лишь одно мгновение и спешит навстречу смерти. Растение и насекомое умирают вместе с летом, животное и человек существуют недолго, — смерть косит неустанно. И тем не менее, словно бы участь мира была иная, в каждую минуту все находится на своем месте, все налицо, как будто ничего не умирало и не умирает… Это — бессмертие во времени. Благодаря ему, вопреки тысячелетиям смерти и тления, ещё ничего не погибло, ни один атом материи и, ещё того меньше, ни одна доля той внутренней сущности, которая является нам в качестве природы. Поэтому в каждое мгновение нам можно радостно воскликнуть: «На зло времени, смерти и тлению мы все ещё вместе живем!» (А. Шопенгауэр. «Смерть и её отношение к неразрушимости нашего существа»)

Шопенгауэр где-то писал, что когда вы видите кошку, играющую во дворе, — это та же самая кошка, которая играла три тысячи лет тому назад. Вот что встретил Жирный в Фоме, в трехглазых людях, а особенно в Зебре, у которой нет физического тела. Древние по этому поводу говорили, что если каждое живое существо действительно умирает — как кажется на первый взгляд, — то, значит, жизнь постоянно утекает из вселенной, из бытия. А в таком случае когда-то она должна утечь вся. Однако такого не происходит, следовательно, жизнь каким-то образом не превращается в смерть.

Жирный умер вместе с Глорией и Шерри, однако Жирный продолжал жить, как и Спаситель, на поиски которого он собирался отправиться.

Глава 9

У «Оды» Вордсворта есть подзаголовок «Предчувствие бессмертия в воспоминаниях раннего детства». В случае Жирного «предчувствие бессмертия» происходило из воспоминаний о будущей жизни.

Вдобавок Жирный не смог написать ни одного мало — мальски приличного стихотворения, как ни пытался. Ему нравилась «Ода» Вордсворта, и он надеялся, что сможет создать нечто столь же замечательное. Увы.

Так или иначе, все мысли Жирного были о предстоящем путешествии. Мысли эти были о чем-то особенном, и однажды он отправился в «Бюро всемирных путешествий» (филиал в Санта-Ане), чтобы пообщаться с дамочкой за стойкой — с дамочкой и её компьютерным терминалом.

— Да, мы можем отправить вас в Китай неторопливым теплоходом, — жизнерадостно сообщила дамочка.

— Как насчет быстрого самолета? — поинтересовался Жирный.

— Хотите подлечиться в Китае? — спросила дамочка.

Жирного вопрос удивил.

— Из западных стран многие летят в Китай за медицинскими услугами, — сказала дамочка. — Даже из Швеции. Цены на медицину в Китае невероятно низкие… впрочем, вам это, должно быть, и так известно. Знаете, там некоторые серьезные хирургические операции стоят долларов тридцать.

Жизнерадостно улыбаясь, она принялась перелистывать буклеты.

— Ага, — сказал Жирный.

— Таким образом можно уменьшить ваши налоги, — доверительно улыбнулась дамочка. — Видите, «Всемирные путешествия» заботятся о вас.

Ирония данного факта поразила Жирного: он, который ищет пятого Спасителя, не обязан упоминать об этом в налоговой декларации.

Когда вечером к нему заглянул Кевин, Жирный поделился последними впечатлениями, ожидая, что тот тоже будет поражен.

У Кевина, однако, было другое на уме. Загадочным тоном он проговорил:

— Как насчет того, чтобы завтра вечером сходить в кино?

— А что за фильм?

Жирный уловил в голосе друга какой-то подтекст. Кевин что-то затевал, но он никогда не выкладывал все начистоту.

— Научно-фантастический, — ответил Кевин, не добавив больше ни слова.

— Ладно, — согласился Жирный.

На следующий вечер он, я и Кевин ехали по Тастин-авеню к маленькому кинотеатрику. Поскольку Кевин с Жирным собирались смотреть научную фантастику, я решил присоединиться к ним по профессиональным соображениям.

Пока Кевин парковал свою «хонду», мы увидели афишу.

— «ВАЛИС», — прочитал Жирный. — С участием «Матушки Гусыни». Что такое «Матушка Гусыня»?

— Рок-группа, — сказал я.

Я был раздосадован — кажется, это вовсе не то, что мне нравится. У Кевина странные вкусы и насчет кино, и насчет музыки, а сегодня, похоже, он решил объединить их.

— Я его видел, — загадочно проговорил Кевин. — Положитесь на меня, вы не будете разочарованы.

— Ты видел фильм? — спросил Жирный. — И собираешься смотреть ещё раз?

— Положитесь на меня, — повторил Кевин.

Заняв места в зальчике кинотеатра, мы обратили внимание, что зрители — в основном подростки.

— «Матушка Гусыня» — это Эрик Лэмптон, — сообщил Кевин. — Он написал сценарий и играет главную роль.

— И поет? — поинтересовался я.

— Не-а, — ответил Кевин.

Больше он ничего не добавил. Наступила тишина.

— Зачем мы здесь? — спросил Жирный.

Кевин глянул на него, но ничего не ответил.

— Это что-то вроде твоей тошнотной пластинки? — продолжал Жирный.

Однажды, когда Жирный особо страдал от депрессии, Кевин принес ему альбом, который, как он уверял, мгновенно поднимет Лошаднику настроение. Жирный надел свои электростатические наушники «Стакс» и завел пластинку. Там оказалась запись чьей-то блевоты.

— Не-а, — ответил Кевин.

Лампы погасли, подростки сидели тихо, и на экране появились титры.

— Тебе говорит что-нибудь имя Брент Мини? — спросил Кевин. — Он написал музыку. Мини работает с создаваемыми компьютером рандомизированными звуками. Так называемая синхроническая музыка. Выпустил три альбома. Два последних у меня есть, а вот первый никак не найти.

— Значит, штука серьезная? — поинтересовался Жирный.

— Просто смотри, — ответил Кевин.

Зазвучали электронные шумы.

— Господи! — с отвращением проговорил я.

На экране появилась громадная цветная клякса; камера наезжала на неё. Низкобюджетная фантастическая поделка, сказал я себе. Из-за таких и у всего жанра паршивая репутация.

Действие началось внезапно: мгновенно исчезли титры, появилось открытое поле, опаленное, коричневое, с редкими кустиками тут и там. Ну, сказал я себе, вот вам и сцена действия.

Джип с двумя военными мчался по полю. Затем через все небо что-то сверкнуло.

— Похоже на метеор, капитан, — сказал один из военных.

— Верно, — задумчиво произнес второй. — Но лучше убедиться.

Я здорово ошибся.

Фильм «ВАЛИС» рассказывает о расположенной в Бербанке маленькой звукозаписывающей фирме «Меритон рекордс», которой владеет гений по части электроники Николас Брейди. Время действия — судя по автомобилям и рок-музыке: предположительно, конец шестидесятых — начало семидесятых, хотя имеются странные несоответствия. Например, Ричард Никсон, похоже, вообще не существует. Президент Соединенных Штатов носит имя Феррис Ф. Фримонт, и он очень популярен. В первой части фильма постоянно мелькают отрывки теленовостей, посвященные кампании по перевыборам Ферриса Фримонта.

Матушка Гусыня собственной персоной — реальная рок-звезда, которую в реальной жизни сравнивают с Боуи, Заппой и Элисом Купером, — в фильме предстает автором песен, который подсел на наркоту. Короче, явный неудачник. Только то, что Брейди продолжает платить ему, позволяет Гусыне выжить. У Гусыни привлекательная, очень коротко стриженая жена — эта женщина выглядит совершенно неземной со своей почти лысой головой и огромными сияющими глазами.

В фильме Брейди строит планы насчет Линды, жены Гусыни (в кино по какой-то причине Гусыня использует свое настоящее имя — Эрик Лэмптон, так что дальше будем говорить о маргиналах-Лэмптонах).

Линда Лэмптон не настоящая, это выясняется довольно скоро. У меня создалось впечатление, что Брейди помимо того, что электронный гений, к тому же ещё тот сукин сын. У него есть лазерная система, передающая информацию — так сказать, различные музыкальные каналы — в какой-то миксер, подобного которому не существует в реальности. Проклятая штуковина словно крепость — Брейди и на самом деле входит в неё через дверь и там, внутри, купается в лазерных лучах, которые преобразовывает в звуки, используя в качестве преобразователя собственный мозг.

В одной сцене Линда Лэмптон раздевается. У неё отсутствуют половые органы.

Самая дикая вещь, какую мы с Жирным когда-либо видели.

Брейди тем временем продолжает обхаживать Линду, не подозревая, что сделать-то с ней он ничего не сможет по причинам чисто анатомическим. Это веселит Матушку Гусыню — Эрика Лэмптона, который продолжает ширяться и писать дерьмовые песни. Вскоре становится очевидно, что его мозги выжжены. Сам он, впрочем, об этом не догадывается.

Николас Брейди совершает какие-то загадочные маневры, так как надеется при помощи своей крепости-миксера лазером стереть Эрика Лэмптона с лица земли и со спокойной душой оттрахать Линду Лэмптон, у которой на самом деле отсутствуют половые органы.

Периодически наплывами появляется Феррис Фримонт, озадачивая зрителя тем, что становится все больше и больше похож на Брейди. Брейди, в свою очередь, постепенно превращается во Фримонта. Мы видим Брейди, занятого какими-то важными делами, судя по всему — государственными. Вокруг него бродят с бокалами иностранные дипломаты, а на заднем плане не утихает низкий бормочущий звук — электронный звук, напоминающий те, что рождаются в миксере Брейди.

Я ничегошеньки не понял.

— Ты что-нибудь понимаешь? — шепотом спросил я Жирного.

— Господи, нет, — ответил он.

Заманив Эрика Лэмптона в миксер, Брейди вставляет в аппарат странную черную кассету и лупит по кнопкам. Зрители видят, как голова Лэмптона взрывается, буквально взрывается, вот только вместо мозгов оттуда во всех направлениях разлетаются крошечные электронные детали. Тут в миксер входит Линда Лэмптон, входит прямо сквозь стену, что-то делает с предметом, который она принесла с собой, а потом Эрик Лэмптон несется обратно во времени. Электронные компоненты влетают обратно в его голову, голова вновь становится целой. Брейди в это время, шатаясь, выходит из здания «Меритон рекордс», глаза его вылезают из орбит…

Переход: Линда Лэмптон собирает своего мужа в единое целое в недрах миксера-крепости. Эрик Лэмптон открывает рот, и оттуда раздается голос Ферриса Ф. Фримонта. Линда в смятении отшатывается.

Переход: Белый дом; Феррис Фримонт, он теперь не похож на Николаса Брейди, он восстановил свою внешность.

— Я хочу, чтобы Брейди был устранен, — мрачно говорит Фримонт, — немедленно.

Двое мужчин в обтягивающей черной униформе, с футуристического вида оружием в руках, молча кивают.

Переход: Брейди торопливо бежит через парковку к своему автомобилю, дела у него — хуже некуда. Камера перемещается на крышу дома, где двое в черных обтягивающих костюмах наблюдают за Брейди в перекрестье оптического прицела. Брейди садится в машину и пытается завести мотор.

Наплыв: толпы молоденьких девушек в красно-сине-белой форме группы поддержки. Но это не группа поддержки, они скандируют:

— Убей Брейди! Убей Брейди!

Рапид: мужчины в черном стреляют. В то же мгновение Эрик Лэмптон оказывается у дверей «Меритон рекордс». Крупный план его лица; глаза Лэмптона становятся словно потусторонними. Люди в черном обращаются в пепел, их оружие плавится.

— Убей Брейди! Убей Брейди!

Тысячи девушек в одинаковой красно-бело-синей форме. Многие в сексуальном экстазе срывают её с себя.

У них нет репродуктивных органов.

Наплыв.

Прошло время. Два Ферриса Фримонта сидят друг напротив друга за массивным ореховым столом. Между ними куб, пульсирующий розовым светом. Это голограмма.

Рядом со мной мычит Жирный. Он подался вперед, не отрывая взгляд от экрана. Я тоже смотрю во все глаза. Я узнаю розовый цвет — тот самый цвет, о котором говорил Жирный, когда рассказывал о Зебре.

Обнаженный Эрик Лэмптон в постели с Линдой Лэмптон. Они сдирают с себя какую-то пластиковую мембрану, и под ней оказываются половые органы. Они занимаются любовью, а потом Эрик Лэмптон соскальзывает с кровати. Он идет в гостиную, ширяется и садится на пол, бессильно повесив голову.

Затемнение.

Общий план. Вид сверху на дом Лэмптонов. Пучок энергии ударяет в дом. Быстрый переход к Эрику Лэмптону — он корчится, словно его пронзают насквозь. Не прекращая конвульсий, обхватывает руками голову. Крупным планом лицо Лэмптона — его глаза лопаются. Зрители ахают, и мы с Жирным тоже.

На месте лопнувших появляются другие глаза. Потом, очень медленно, лоб Лэмптона открывается посередине. Виден третий глаз; у него нет зрачка, вместо него контактная линза.

Эрик Лэмптон улыбается.

Переход в студию звукозаписи. Там какая-то фолк-рок группа. Музыканты играют песню, которая явно их заводит.

— Раньше ты никогда так не писал, — говорит звукооператор.

Наезд на колонки, звук нарастает.

Следующий кадр показывает студийный магнитофон «Ампекс»; Николас Брейди проигрывает запись фолк-рок группы. Брейди дает знак технику у миксера-крепости. Во все стороны сверкают лазерные лучи, звук претерпевает трансформацию. Брейди хмурится, перематывает пленку, опять включает воспроизведение. Слышны слова:

— Убей… Ферриса… Фримонта… убей… Ферриса… Фримонта…

И ещё, и ещё. Брейди перематывает пленку, снова слушает. Вновь звучит песня Лэмптона, и никакого упоминания об убийстве Фримонта.

Затемнение.

Ни звука.

Затем, медленно, появляется лицо Ферриса Ф. Фримонта. Он хмур, как будто тоже прослушал пленку.

Отъезд. Фримонт нажимает кнопку интеркома.

— Министра обороны ко мне, — говорит он. — Немедленно. Я должен поговорить с ним.

— Слушаюсь, господин президент.

Фримонт садится, открывает папку. Там фотографии Эрика Лэмптона, Линды Лэмптон, Николаса Брейди, а также досье. Фримонт читает досье — и тут сверху в голову его вонзается короткая вспышка розового света.

Фримон моргает, он озадачен, потом неуклюже, словно робот, встает, идет к бумагорезательной машине, на которой написано БУМАГОРЕЗАТЕЛЬНАЯ МАШИНА, и бросает в неё папку вместе с содержимым. Его лицо абсолютно спокойно, он ничего не помнит.

— Министр обороны прибыл, господин президент.

Фримонт озадачен.

— Я не вызывал его.

— Но, сэр…

Переход. База ВВС. Запуск ракеты. Крупным планом папка с грифом «Секретно». Папка открывается.

ПРОЕКТ «ВАЛИС»

Голос за кадром:

— ВАЛИС? Что это, генерал?

Низкий авторитетный голос:

— Всеобъемлющая Активная Логическая Интеллектуальная Система. Вы никогда…

Все здание вздрагивает, тот же розовый свет.

Кадр: стартует ракета, потом вдруг начинает вилять. Взвывают сирены. Слышны голоса:

— Опасность взрыва! Опасность взрыва! Прекратить выполнение задания!

Переход: Феррис Ф. Фримонт произносит речь на торжественном обеде, посвященном основанию какого-то фонда, его слушают хорошо одетые люди. Подходит офицер в форме и шепчет что-то на ухо.

Фримонт громко спрашивает:

— Ну что, разобрались с ВАЛИСом?

Офицер возбужден:

— Что-то пошло не так, господин президент. Спутник по-прежнему…

Его голос заглушается шумом толпы, толпа чувствует — что-то не так. Хорошо одетые люди превращаются в девушек в одинаковой красно-бело-синей форме. Они стоят неподвижно. Как отключенные роботы.

Финальная сцена. Радостно кричащая толпа. Феррис Фримонт, стоя спиной к камере, обеими руками с растопыренными указательными и средними пальцами показывает толпе «виктори». Судя по всему, его переизбрали. Камера мельком пробегает по вооруженным людям в черном — они внимательно наблюдают за происходящим.

Какой-то ребенок приносит цветы госпоже Фримонт, она оборачивается, чтобы принять их. Феррис Фримонт тоже оборачивается.

Наплыв.

Лицо Брейди.

Когда мы ехал домой по Тастин-авеню, Кевин нарушил долгое молчание.

— Вы видели розовый цвет.

— Да, — сказал Жирный.

— И третий глаз с контактной линзой, — продолжал Кевин.

— Сценарий написал Матушка Гусыня? — спросил я.

— Он написал сценарий, был режиссером — постановщиком и сыграл главную роль.

Жирный спросил:

— А он раньше когда-нибудь снимал кино?

— Нет, — ответил Кевин.

— Передача информации, — сказал я.

— В фильме? — спросил Кевин. — По сюжету? Или ты имеешь в виду передачу информации от фильма к зрителям?

— Не уверен, что понимаю… — начал я.

— В фильме есть материалы, действующие на подсознание, — сказал Кевин. — Когда пойду смотреть его ещё раз, возьму с собой кассетный магнитофон на батарейках. Мне кажется, информация закодирована синхронической музыкой Мини.

— Это были другие США, — сказал Жирный. — Там вместо Никсона президентом Феррис Фримонт.

— А Эрик и Линда Лэмптоны — люди или нет? — спросил я. — Сначала они выглядели как люди, а потом оказалось, что у них нет, ну… половых органов. А потом они сняли мембраны, и там были половые органы.

— Когда у него взорвалась голова, — заметил Жирный, — она оказалась набита компьютерными детальками.

— А вы заметили горшочек? — поинтересовался Кевин. — На столе Николаса Брейди? Маленький глиняный горшочек, точь-в-точь как тот, что эта девушка…

— Стефани, — сказал Жирный.

— …сделала для тебя.

— Нет, — сказал Жирный. — Не заметил. В фильме было столько мелких деталей, и они мелькали так быстро…

— Я в первый раз тоже его не заметил, — кивнул Кевин. — Он появляется в разных местах, не только на столе Брейди. Один раз в офисе президента Фримонта, в углу, где заметить его можно только боковым зрением. Потом в разных местах в доме Лэмптонов, например, в гостиной. А ещё в сцене, где Эрик Лэмптон шарахается по квартире, натыкаясь на все подряд, и…

— Кувшин, — сказал я.

— Точно, — подтвердил Кевин, — он появляется в виде кувшина. Полного воды. Линда Лэмптон достает его из холодильника.

— Да нет, это был обыкновенный пластиковый кувшин, — сказал Жирный.

— Неверно, — возразил Кевин, — это был все тот же горшочек.

— Как же горшочек, если кувшин? — поинтересовался Жирный.

— В самом начале фильма, — сказал Кевин, — на выжженном поле. В самом углу экрана, и заметить его можно только подсознательно, если специально на него не смотреть. Рисунок на кувшине тот же, что и на горшочке. Женщина погружает его в ручей, который почти совсем пересох.

Я сказал:

— Мне показалось, что там был христианский символ рыбы — на кувшине.

— Нет! — категорически заявил Кевин.

— Нет?

— Я поначалу тоже так подумал, — сказал Кевин. — А сегодня посмотрел повнимательнее. Знаете, что там было? Двойная спираль.

— Молекула ДНК, — сказал я.

— Точно! — Кевин ухмыльнулся. — Повторяющийся рисунок на ободке кувшина.

Некоторое время мы переваривали сказанное, а потом я проговорил:

— Память ДНК. Генетическая память.

— В самую точку, — кивнул Кевин и добавил: — У ручья, где она наполняет кувшин…

— Она? — спросил Жирный. — Кто она?

— Женщина. Больше она в фильме не появляется. Лица её мы не видим. На ней длинная старинная хламида, и она босая. Там, где она наполняет кувшин — или горшочек, — рыбачит мужчина. Мгновенный кадр, какая-то доля секунды. Вот почему кажется, что ты видел знак рыбы. Возможно, рядом с мужчиной лежит кучка рыбы — в следующий раз посмотрю повнимательнее. Подсознание замечает мужчину, а мозг — правое полушарие — связывает его с двойной спиралью на кувшине.

— Спутник, — проговорил Жирный. — ВАЛИС. Всеобъемлющая Активная Логическая Интеллектуальная Система. ВАЛИС выстреливал в них информацией?

— Больше того, — сказал Кевин. — При определенных обстоятельствах он их контролирует. Когда хочет, он в состоянии управлять людьми.

— А его пытаются сбить, — проговорил я. — Ракетой.

Кевин сказал:

— Ранние христиане — настоящие ранние христиане — могут заставить тебя делать что угодно. И видеть — или не видеть — что угодно.

— Но они же мертвы, — возразил я. — А картину сняли в наше время.

— Они мертвы, — сказал Кевин, — если считать, что время реально. Заметили временную дисфункцию?

— Нет, — хором воскликнули мы с Жирным.

— Выжженное поле. Это та самая парковка, по которой Брейди бежит к своей машине, когда двое в черном готовятся его убить.

Я не понял.

— Почему ты так решил?

— Дерево, — сказал Кевин. — Оно было и там, и там.

— Я не видел никакого дерева, — заметил Жирный.

— Нам надо ещё раз посмотреть картину, — заявил Кевин. — Лично я обязательно посмотрю. Девяносто процентов деталей при первом просмотре остаются незамеченными, во всяком случае, сознанием. Подсознание — то все регистрирует. Я собираюсь просмотреть фильм кадр за кадром.

Я сказал:

— Христианский символ рыбы — это двойная спираль Крика — Уотсона. Молекула ДНК, содержащая генетическую память. Матушка Гусыня дает нам это понять. Вот почему…

— Христиане, — согласился Кевин. — Которые не человеческие существа, а нечто без половых органов. Хотя выглядят как люди. А при ближайшем рассмотрении и оказываются людьми. У них есть половые органы, и они занимаются любовью.

— Несмотря на то что их черепа вместо мозгов набиты электронными чипами, — добавил я.

— Может, они бессмертны, — проговорил Жирный.

— Вот почему Линда Лэмптон смогла восстановить своего мужа, — сказал я, — после того как Брейди взорвал его в миксере. Они способны путешествовать во времени.

Кевин кивнул без тени улыбки.

— Точно. Теперь понимаешь, почему я хотел, чтобы ты посмотрел «ВАЛИС»? — спросил он Жирного.

— Да, — мрачно ответил погруженный в себя Жирный.

— Как Линда Лэмптон прошла сквозь стену миксера? — спросил я.

— Не знаю. Может, на самом деле её там не было, или не было миксера, или она вообще голограмма.

— Голограмма, — эхом отозвался Жирный.

Кевин продолжал:

— Спутник контролировал их с орбиты. Он мог заставить их увидеть что угодно. В конце, когда Фримонт оказывается Николасом Брейди, никто этого не замечает. Даже его жена не замечает. Спутник заморочил им мозги. Всем долбаным Соединенным Штатам.

— Господи… — проговорил я.

Я ещё не осознал всего, но до меня уже начало доходить.

— Вот-вот, — кивнул Кевин. — Мы видим Брейди, а они — нет, они не понимают, что произошло. Идет борьба между Брейди с его электронными штучками-дрючками и Фримонтом с его тайной полицией; люди в черном — тайная полиция. А эти шлюхи вроде группы поддержки, — что они такое, я не знаю, но они на стороне Фримонта. В следующий раз выясню, кто они. — Он заговорил громче. — Информация содержится в музыке Мини. Пока мы следим за событиями на экране, музыка… — черт, не музыка, а звуки разной высоты со специфическими интервалами — …воздействует на наше подсознание. Музыка придает смысл всему.

— Может так быть, что Мини и в самом деле построил тот гигантский миксер? — спросил я.

— Отчего ж нет? — сказал Кевин. — Он ведь получил степень в Массачусетском технологическом.

— А что ты ещё о нем знаешь? — спросил Жирный.

— Не слишком много, — ответил Кевин. — Он англичанин. Один раз посетил Советский Союз — говорит, хотел ознакомиться с экспериментами по передаче информации на большие расстояния при помощи микроволн. Мини разработал систему, в которой…

— Вспомнил, — перебил я Кевина. — В титрах значился фотограф по имени Робин Джемисон. Я его знаю. Он снимал меня для интервью «Лондон дейли телеграф». Он мне говорил, что даже коронации снимает. Джемисон — один из фотографов мирового класса. Сказал, что переезжает в Ванкувер, мол, это самый прекрасный город в мире.

— Так и есть, — пробормотал Жирный.

— У меня осталась его визитка, — продолжал я.

Кевин сказал:

— Он может знать Эрика и Линду Лэмптонов. А возможно, и Мини.

— Джемисон просил меня связаться с ним, — продолжал я. — Приятный парень, мы с ним довольно долго беседовали. У него были камеры с автоматической перемоткой, от которых мои коты обалдели. И он дал мне посмотреть в широкополосный объектив. У него офигенная оптика.

— А кто запустил спутник? — спросил Жирный. — Русские?

— Неясно, — ответил Кевин. — По тому, как о нем говорят, — непохоже. Там есть сцена, где Фримонт распечатывает конверт старинным ножом… Там так смонтировано, что мы видим нож, и тут же военные говорят о спутнике. Если это соединить, можно подумать — я подумал, — что спутник очень древний.

— Звучит логично, — заметил я. — Временная дисфункция, женщина в длинной хламиде, босая, набирает воду из ручья в глиняный кувшин. Там был кадр с небом, помнишь, Кевин?

— Небо, — пробормотал он. — Да, был такой длинный панорамный кадр. Небо, поле… поле выглядело древним. Как на Ближнем Востоке, например, в Сирии. И ты прав: горшок усиливает впечатление.

Я заметил:

— Нам ни разу не показали спутник.

— Неправда, — заявил Кевин.

— Неправда?

— Пять раз, — сказал Кевин. — Один раз он появляется в виде картинки на настенном календаре. Ещё раз коротко как детская игрушка в витрине магазина. Один раз на небе — но очень быстро, я в первый раз не заметил. Один раз в виде чертежа в папке по «Меритон рекордс», содержимое которой изучает президент Фримонт… И где-то ещё, никак не могу вспомнить.

Он нахмурился.

— Предмет, на который наехало такси, — сказал я.

— Что? Ах да. Такси мчится по Западной Аламеде. Я думал, это пивная жестянка. Она с грохотом полетела в кювет. — Кевин задумался, потом кивнул. — Ты прав. Это спутник, весь смятый после того, как его переехало такси. Звук был, как от пивной банки, что меня и одурачило. Опять Мини со своей чертовой музыкой шумов. Ты слышишь звук пивной жестянки и автоматически видишь пивную жестянку. — Улыбка на его лице застыла. — Слышишь — и видишь. Умно! — Сидя за рулем, Кевин прикрыл глаза. — Точно! Он смят, но это именно спутник. Там были антенны, хоть и поломанные и погнутые. И… черт! Что-то было написано. Вроде этикетки. Что же?.. Нет, надо брать лупу и рассматривать каждый кадр. Один за другим, один за другим! А кое-где делать наложение. У нас на сетчатке все время остаются пятна из-за лазеров Брейди. Свет такой яркий, что оставляет… — Кевин никак не мог подобрать слово.

— Послесвечение, — сказал я, — на сетчатке зрителей. Вот что ты имеешь в виду. Вот почему лазеры так важны в фильме.

— Ну и ну, — сказал Кевин, когда мы вернулись домой к Жирному.

Мы сидели и рассуждали, развалившись в креслах с бутылками голландского пива в руках.

Фильм Матушки Гусыни как-то связан с историей Жирного. Это святая правда. Я бы даже сказал «Божья правда», но не думаю — по крайней мере тогда точно не думал, — что Бог имеет к этому хоть какое-то отношение.

— Неисповедимы пути Великого Пунты, — проговорил Кевин, и на сей раз в его голосе не слышалось издевки. — Вашу мать! Срань Господня! — Он повернулся к Жирному: — А я считал тебя психом. Ты же в дурдоме лежал.

— Успокойся, — сказал я.

— Я потому и пошел на «ВАЛИС», — продолжал Кевин. — Я хожу в кино, чтобы отвлечься от всей этой чуши, которой потчует нас Жирный. И вот я сижу в засраном кинотеатришке, смотрю фантастику с Матушкой Гусыней, и что я вижу? Прямо заговор какой-то!

— Не надо только на меня валить, — проговорил Жирный.

Кевин сказал:

— Тебе нужно встретиться с Матушкой Гусыней.

— Как это я с ним встречусь? — поинтересовался Жирный.

— Фил свяжется с Джемисоном. Устроим встречу с Матушкой Гусыней через Джемисона. Фил — знаменитый писатель, он все организует. — Кевин повернулся ко мне. — Кинопродюсеры сейчас рассматривают какие-нибудь из твоих книг?

— Рассматривают, — кивнул я. — «Бегущий по лезвию бритвы» и «Стигматы».

— Отлично! Фил может сказать, что хочет поговорить о съемках фильма. Как зовут твоего друга — продюсера? Того, из «МГМ»?

— Стэн Джеффли.

— Ты с ним контачишь?

— Не в деловом смысле. Они прохлопали опцион на «Человека в высоком замке». Он иногда пишет мне. Однажды даже прислал чертов набор семян для сада. Собирался прислать мешок торфяного мха, но, к счастью, всё-таки не прислал.

— Свяжись с ним, — велел Кевин.

— Послушайте, — проговорил Жирный, — я не понимаю. В «ВАЛИСе» было кое-что из того, — он взмахнул руками, — что случилось со мной в марте семьдесят четвертого.

Лошадник снова взмахнул руками и замолчал, совершенно сбитый с толку. Его лицо выражало крайнюю озадаченность, почти страдание.

Интересно, почему?

Может, Жирному показалось, что это как-то умаляет значимость его встречи с Богом — или Зеброй, — то, что нечто подобное происходит в научно-фантастическом фильме, где к тому же заглавную роль играет рок-идол по имени Матушка Гусыня. Но ведь фильм стал первым свидетельством тому, что нечто существует на самом деле. И именно Кевин, всегда готовый разоблачить жульничество, привлек к фильму наше внимание.

— И много ты заметил общего? — спросил я как можно спокойнее, учитывая подавленное состояние Жирного. — Расскажи.

Прошло некоторое время, потом Жирный выпрямился в кресле и проговорил:

— Ладно.

— Надо записать, — заявил Кевин и достал авторучку.

Кевин всегда пользуется перьевыми авторучками — последний из вымирающего племени благородных людей.

— Где бумага? — спросил он, оглядываясь по сторонам.

Когда нашли бумагу, Жирный начал перечислять:

— Третий глаз с контактной линзой.

— О'кей, — сказал Кевин, записывая.

— Розовый свет.

— О'кей.

— Христианский символ рыбы. Я не видел, но раз ты говоришь…

— Двойная спираль, — поправил Кевин.

— Это, очевидно, одно и то же, — сказал я.

— Что-нибудь ещё? — поинтересовался Кевин.

— Ну, вообще вся чертова передача информации. От ВАЛИСа. Со спутника. Ты говоришь, он не только передает информацию, но ещё и подчиняет людей и контролирует их.

— В этом-то и вся фишка! — воскликнул Кевин. — Спутник… гляди: в фильме есть тиран (видно, прототипом был Ричард Никсон), которого зовут Феррис Ф. Фримонт. Он управляет Соединенными Штатами при помощи черной тайной полиции… я хочу сказать, при помощи людей в черном со снайперскими винтовками и бесполых шлюх из группы поддержки. В фильме их называют «драмерины».

— Этого я не уловил, — сказал я.

— На плакате было написано, — возбужденно проговорил Кевин. — Мельком показали. «Друзья Американского Народа». Гражданская армия Ферриса Фримонта. Все на одно лицо и офигенные патриотки. Так или иначе, спутник выпускает лучи, содержащие информацию, и спасает Брейди жизнь. Это вы поняли. В самом конце спутник подменяет Фримонта Николасом Брейди сразу же после перевыборов.

Фримонт знал… помните сцену, как он просматривает досье на людей из «Меритон рекордс»? Он знал, что происходит, однако не мог препятствовать. Он дал военным приказ сбить ВАЛИС, но ракета после старта начала рыскать, и её пришлось уничтожить. Это все сделал ВАЛИС. Откуда, думаете, Брейди в самом начале взял свои электронные штучки? Ему дал их ВАЛИС. Так что, когда Брейди стал президентом Соединенных Штатов — это на самом деле спутник стал президентом.

А теперь, кто или что есть спутник? ВАЛИС, кто или что он? Ключ в глиняном горшке, или кувшине, не важно. Знак рыбы — ваш мозг вычислил его среди разрозненной информации. Знак рыбы. Христиане. Хламида на женщине. Временная дисфункция. Существует какая-то связь между ВАЛИСом и ранними христианами, я только пока не пойму какая. Вся информация разрознена, все урывками. Например, когда Феррис Фримонт читает досье на «Меритон рекордс», вы успели уловить там хоть что-нибудь?

— Нет, — хором ответили мы с Жирным.

— Он существует давным-давно, — хрипло процитировал Кевин. — И он до сих пор работает.

— Там так написано? — спросил Жирный.

— Да! — ответил Кевин. — Там так написано.

— Значит, я не единственный, кто встретил Бога, — проговорил Жирный.

— Зебру, — поправил Кевин. — Ты не можешь утверждать, что это был Бог.

— Спутник? — спросил я. — Очень древний спутник, который выстреливает информацией?

— Они сняли научно-фантастический фильм, — раздраженно проговорил Кевин. — И ты бы снял такой же фильм, если бы столкнулся с чем-то подобным. Ты же должен знать. Разве нет, Фил?

— Да, — сказал я.

— Назвали его ВАЛИСом, — продолжал Кевин, — и сделали древним спутником. Который управляет людьми, чтобы уничтожить тиранию, воцарившуюся в Соединенных Штатах. Тут очевидный намек на Ричарда Никсона.

Я сказал:

— Следует ли считать, что фильм «ВАЛИС» рассказывает о том, как Зебра, или Бог, или ВАЛИС, или трехглазые люди с Сириуса сместили Никсона?

— Точно, — сказал Кевин.

Я обернулся к Жирному:

— Не говорила разве тебе во сне трехглазая сивилла, что «заговорщиков обнаружили и о них позаботятся»?

— В августе семьдесят четвертого, — кивнул Жирный.

Кевин отрезал:

— Именно в этом году и в этом месяце Никсон ушел в отставку.

* * *

Позже, когда Кевин вез меня домой, мы беседовали о Жирном и о ВАЛИСе, поскольку предположительно ни тот, ни другой не могли нас подслушать.

Кевин все это время не сомневался, что Жирный просто спятил. Он видел ситуацию таким образом: чувство вины и скорби после самоубийства Глории разрушило мозг Жирного, и бедняга так и не оправился. Бет — просто сучка; женившись на ней от отчаяния, Жирный только стал ещё более несчастен. В конце концов, в семьдесят четвертом, он окончательно тронулся. В его пресную жизнь ворвались яркие шизофренические видения. Жирный начал видеть чудные цвета и слышать умиротворяющие слова, в действительности сгенерированные его собственным подсознанием. Эти видения буквально обрушились на Жирного, уничтожая его эго. Пребывая в психически неуравновешенном состоянии, Жирный обрел успокоение при помощи «встречи с Богом» — так он воспринимал происходящее с ним.

Для Жирного тотальное помешательство стало спасением. Полностью утратив контакт с реальностью в какой бы то ни было форме, Жирный поверил, что сам Христос заключил его в объятия.

А потом Кевин отправился в кино, и теперь он ни в чем не был уверен — творение Матушки Гусыни потрясло его.

Я гадал, по-прежнему ли Жирный собирается в Китай, чтобы найти там «пятого Спасителя» — теперь, когда стало ясно, что достаточно добраться до Голливуда, где сняли фильм про ВАЛИС, или — если там действительно живут Эрик и Линда Лэмптоны — до Бербанка, центра американской звукозаписывающей индустрии.

Пятый Спаситель — рок-звезда.

— Когда сделали «ВАЛИС»? — спросил я у Кевина.

— Фильм или спутник?

— Фильм, конечно.

Кевин сказал:

— В семьдесят седьмом.

— А у Жирного все началось в семьдесят четвертом.

— Верно, — кивнул Кевин. — Ещё до того, как пошла работа над сценарием, насколько мне известно. Гусыня говорит, что написал сценарий за двенадцать дней. Не уточняет, правда, когда. Впрочем, поскольку он хотел приступить к съемкам как можно скорее, напрашивается вывод, что это было после семьдесят четвертого.

— Но наверняка ты не знаешь.

— Можно выяснить у Джемисона, — сказал Кевин. — Он же был фотографом, так что должен знать.

— А если это было именно тогда? В марте семьдесят четвертого?

— Ни фига себе, — покачал головой Кевин.

— Ты же не думаешь, что это и в самом деле информационный спутник стрелял в Жирного лучами?

— Нет, это научно — фантастическая штучка из научно-фантастического фильма, — принялся размышлять Кевин. — Так мне кажется. Хотя в фильме есть временная дисфункция. Гусыня знал, что тут замешано время. Это единственный способ понять фильм… женщину с кувшином. Откуда у Жирного горшочек? Какая-то шлюха подарила?

— Сделала, обожгла и подарила ему в семьдесят первом, когда от Жирного ушла жена.

— Не Бет.

— Нет, первая жена.

— После смерти Глории.

— Верно. Жирный говорит, что Бог дремал в горшочке, а в марте семьдесят четвертого проснулся — тогда и произошла теофания.

— Я знаю немало людей, которые считают, что Бог спит в горшочке, — заметил Кевин.

— Не сыпь соль на рану.

— Ладно. Выходит, босая женщина жила в Древнем Риме. Я сегодня кое-что увидел в фильме, чего до этого не замечал. Не хотел говорить Жирному, чтобы тот не заметался по комнате, как шутиха. На заднем плане, за женщиной у ручья, можно разглядеть расплывчатые силуэты. Возможно, это снимал твой приятель Джемисон. Очертания зданий. Древних зданий из, скажем, древнеримских времен. В первый раз я увидел облака, а во второй — сегодня — здания. Меняется, что ли, проклятый фильм при каждом просмотре?.. Черт, это идея! Каждый раз разное кино. Нет, невозможно.

Я сказал:

— Как и розовый луч, передающий в твою голову медицинскую информацию о врожденном дефекте сына.

— А что, если в семьдесят четвертом случилась временная дисфункция, и Древний Рим прорвался в наше время?

— Это одна из тем фильма?

— Да нет. Я имею в виду, на самом деле.

— В реальном мире?

— Ага.

— Этим можно объяснить Фому.

Кевин кивнул.

— Прорвался, — сказал я, — а потом снова исчез.

— А Ричарду Никсону осталось только бродить по калифорнийскому пляжу при костюме и галстуке и гадать, что же такое стряслось.

— Значит, она имела цель.

— Дисфункция? Конечно.

— Мы говорим не о дисфункции, а о ком-то или чем-то, что манипулирует временем.

— В самую точку, — сказал Кевин.

Я продолжал:

— Похоже, твое мнение о сумасшествии Жирного поменялось на сто восемьдесят градусов.

— Ну, Никсон ведь и правда гуляет по пляжу, гадая, что случилось. Первый президент США, которого выставили с работы. Могущественнейший человек на планете. А следовательно, могущественнейший из всех, кто когда-либо существовал. Знаешь, почему президента в «ВАЛИСе» зовут Феррис Ф. Фримонт? Я вычислил. «Ф» — шестая буква английского алфавита. Значит, «Ф» равно шести. Следовательно, ФФФ — инициалы Ферриса Ф. Фримонта — представляют число 666. Вот почему Гусыня дал ему такое имя.

— Бог ты мой…

— Точно.

— Получается, наши дни вот-вот закончатся Апокалипсисом.

— Жирный считает, что Спаситель скоро вернется, а может, и уже вернулся. Внутренний голос, который он слышит и отождествляет с Зеброй или Богом, разными путями сообщил ему об этом. Святая София — которая Христос, — и Будда, и Аполлон. Голос сказал ему что-то вроде: время, которого ты ждал…

— …пришло, — закончил я.

— Не хило. Тут у нас бродит Элия, очередной Иоанн Креститель, и говорит: «Постройте прямо в пустыне хайвэй для Господа нашего». Или фривэй.

Кевин рассмеялся.

Внезапно я вспомнил ещё кое-что из «ВАЛИСа». Кадр с машиной, из которой в конце фильма Фримонт — переизбранный Фримонт, то есть на самом деле Николас Брейди — выходит, чтобы обратиться к толпе.

— «Тандербёрд», — сказал я.

— Вино?

— Да нет, машина. Фордовская машина.

— Вот черт! — сказал Кевин. — Ты прав. Он вылезал из фордовского «тандербёрда», и он был Брейди. Джерри Форд![134]

— Может, просто совпадение?

— В «ВАЛИСе» нет просто совпадений. Камера даже наехала на слово «Форд» на машине. Сколько же ещё деталей в «ВАЛИСе» мы не заметили? Я имею в виду — сознательно. Уж не говорю о том, что происходит в нашем подсознании. Должно быть, проклятый фильм, — Кевин скривился, — напичкал нас самой разной информацией аудиовизуальным путем. Надо записать саундтрек. В следующий раз возьму с собой магнитофон.

— А что за музыка на пластинках Мини? — спросил я.

— Звуки, напоминающие песни горбатых китов.

Я уставился на Кевина — может, шутит?

— На самом деле, — проговорил он. — Я однажды даже записал пленку, где китовые звуки переходят в музыку Мини и обратно. Жутко похоже. Я имею в виду, разницу уловить можно, но…

— А как на тебя влияет синхроническая музыка? — спросил я. — В какое состояние она тебя вводит?

— В глубокое тета-состояние, глубокий сон. И ещё видения.

— Какие? Трехглазые люди?

— Нет. — Кевин покачал головой. — Священная древнекельтская церемония. Когда в жертву приносят барашка, чтобы прогнать зиму и призвать весну. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — По происхождению я из кельтов.

— А раньше ты знал что-то об их верованиях?

— Нет. В видении я участвовал в жертвоприношении. Я перерезал барашку горло.

Кевин, слушая синхроническую музыку Мини, вернулся во времена своих предков.

Глава 10

Не в Китае, не в Индии и даже не в Тасмании предстояло найти Жирному пятого Спасителя. «ВАЛИС» подсказал нам, где искать, показав пивную жестянку, смятую колесом такси. Вот откуда пришла информация и помощь.

ВАЛИС — Всеобъемлющая Активная Логическая Интеллектуальная Система, как окрестил его Матушка Гусыня.

Мы сэкономили Жирному кучу денег, времени и сил, включая хлопоты с прививками и паспортом.

Спустя пару дней мы втроем ещё раз посмотрели «ВАЛИС». Стараясь быть как можно внимательнее, я осознал, что на поверхности в фильме нет никакого смысла. Если не выискивать намеки и тайные ключи, все остается непонятным. Однако в подсознание информация загружалась независимо от вашего желания. У вас просто не было выбора. Аудитория состояла с «ВАЛИСом» в такой же связи, в какой Жирный состоял с тем, что он называл Зеброй, — передатчик и чувствительный приемник.

В зале опять было полно подростков. Кажется, им нравилось происходящее на экране. Я подумал: кто из них, выйдя из кинотеатра, начнет анализировать фильм так, как делали мы? Скорее всего — никто. Впрочем, у меня было чувство, что это не имеет значения.

Можно считать, что смерть Глории стала причиной встречи Жирного с Богом, но никак нельзя полагать, что эта смерть повлекла за собой создание фильма «ВАЛИС». Кевин понял это сразу, когда в первый раз посмотрел фильм. Не важно, каково объяснение, главное — то, что произошло с Жирным в марте семьдесят четвертого, случилось на самом деле.

Итак, может, Жирный и псих, но он вступил в контакт с реальностью. Реальностью неизвестно какого рода, совершенно точно не нашей обычной.

Древний Рим — время апостолов и ранних христиан — прорвался в современный мир. Прорвался с определенной целью — свергнуть Ферриса Ф. Фримонта, то есть Ричарда Никсона.

Цель была достигнута, и связь времен прервалась.

Может, и Империя в конце концов погибла?

Теперь, будучи вовлеченным в происходящее, Кевин начал изучать апокалиптические книги Библии в поисках разгадок. В Книге Даниила он наткнулся на отрывок, который, как ему показалось, описывал Никсона.

Под конец же царства их,

когда отступники исполнят меру беззаконий своих,

восстанет царь наглый и искусный в коварстве;

и укрепится сила его, хотя и не его силою,

и он будет производить удивительные опустошения

и успевать и действовать и губить сильных и народ святых,

и при уме его и коварство будет иметь успех в руке его,

и сердцем своим он превознесется,

и среди мира погубит многих,

и против Владыки владык восстанет,

но будет сокрушен — не рукою.

К восхищению Жирного, Кевин превратился в прилежного школяра, специализирующегося на Библии. Цинизм уступил место набожности.

Однако на глубинном уровне то, как повернулось дело, пугало Жирного. Наверное, в глубине души Лошаднику было спокойнее думать, что произошедшее с ним в марте семьдесят четвертого имеет своим источником душевную болезнь — в таком случае не обязательно верить в полную реальность случившегося. А теперь ему пришлось поверить. Всем нам пришлось. С Жирным случилось нечто, не поддающееся объяснению; возникли указания на то, что сам наш физический мир исчезает, как и связанные с ним онтологические категории — пространство и время.

— Проклятие, Фил! — сказал мне Жирный однажды вечером. — А если мир вообще не существует? И если так, то что же существует?

— Не знаю, — ответил я. — Ты у нас спец.

Жирный внимательно посмотрел на меня.

— Не смешно. Какая-то сила или сущность растворила окружающую меня реальность, словно голограмму. И на неё наложилась другая голограмма.

— В своем трактате, — заметил я, — ты ведь как раз об этом и пишешь. О голограммах, происходящих из двух источников.

— Строить теории — одно, — Жирный вздохнул, — а обнаружить, что так оно и есть, — совсем другое!

— Только не надо на меня наезжать, — запротестовал я.

Дэвид по нашей рекомендации тоже сходил на «ВАЛИСа» в компании со своей хиппующей подружкой-малолеткой. И вернулся из кино довольный — он увидел, как Десница Божия выжимает мир, словно апельсин.

— Ага, и все мы барахтаемся в соке, — сказал Жирный.

— Но так ведь устроен мир, — заявил Дэвид.

Кевин был раздражен.

— А может Бог создать человека настолько легковерного, что тот поверит, будто вообще ничего не существует? Ведь если ничего не существует, то что тогда означает слово «ничего»? Как одно «ничего», которое существует, соотносится с другим «ничего», которое не существует?

Опять мы попали под перекрестный огонь Кевина и Дэвида, только обстоятельства изменились.

— Что существует, — заявил Дэвид, — так это Бог и Воля Божья.

— Хотел бы я быть упомянутым в его Последней Воле, — заявил Кевин. — Вдруг хоть доллар мне оставит.

— Все в Его Воле, хоть первой, хоть последней, — отрезал Дэвид не моргнув глазом. Он никогда не позволял Кевину себя подловить.

Нашей маленькой компанией все сильнее завладевало беспокойство. Мы, друзья, успокаивающие и утешающие одного из нас, всем скопом угодили в большие неприятности. Ситуация коренным образом изменилась: вместо того чтобы утешать Жирного, нам самим пришлось искать у него совета. Только через Лошадника могли мы связаться с Зеброй или ВАЛИСом, который, как оказалось, имеет над нами власть, если верить фильму Матушки Гусыни.

Оно не только выстреливает в нас информацией. При желании оно может контролировать нас. Поработить нас.

Этим все сказано. В любой момент в нас могут шарахнуть розовым лучом, а когда мы обретем зрение — если обретем! — то выяснится, что мы знаем все или, наоборот, ничего. Или попадем в Бразилию четырехтысячелетней давности. Пространство и время ничего не значат для ВАЛИСа.

Общее беспокойство сплотило нас — страх, что мы узнали или догадались о слишком многом. Теперь нам доподлинно известно, что христиане апостольских времен, вооруженные хитроумной технологией, пробили пространственно-временной барьер в наш мир и при помощи всеобъемлющей интеллектуально-информационной системы коренным образом изменили историю человечества. Раскрыв такой факт, вы имеете мало шансов поставить рекорд долгожительства.

Хуже всего: мы знали — или догадывались, — что апостольские христиане, которые получали учение Христа напрямую из его уст до того, как вмешались римляне, на самом деле бессмертны. Они обрели бессмертие через плазмат, описанный Жирным в трактате. Хотя в действительности апостольские христиане были убиты, плазмат укрылся в пещере Наг-Хаммади, а теперь вновь вернулся в наш мир. И он, прошу прощения за резкость, голоден как собака. Он жаждет возмездия. И уже начал мстить, воздействуя на сегодняшнее воплощение Империи, на имперское президентство Соединенных Штатов.

Я очень надеялся, что плазмат считает нас друзьями, что он не принимает нас за провокаторов.

— Где же спрятаться, — размышлял Кевин, — когда бессмертный плазмат, который знает все и уничтожает мир посредством его изменения, начнет искать тебя?

— Хорошо, что Шерри не дожила до того, чтобы услышать такое, — проговорил Жирный, всех нас поразив. — Я имею в виду, это поколебало бы её веру.

Все расхохотались. Вера, поколебленная открытием, что тот, в кого верили, действительно существует, — парадокс набожности. Теологические взгляды Шерри застыли и закоснели, им некуда было развиваться. Нам пришлось бы утаить свое открытие. Неудивительно, что они с Жирным не могли жить вместе.

Встал вопрос: как войти в контакт с Эриком Лэмптоном, Линдой Лэмптон и сочинителем синхронической музыки, Мини? Очевидно, используя меня и мою дружбу — если это дружба — с Джемисоном.

— Дело за тобой, Фил, — сказал Кевин. — Под лежачий камень вода не течет. Позвони Джемисону и скажи ему… да все что угодно. У тебя голова варит, придумаешь. Скажешь, что написал обалденный сценарий и хочешь, чтобы Лэмптон прочел его.

— Назовешь его «Зебра», — добавил Жирный.

— Ладно, — сказал я. — Назову его «Зебра» или «Конская Задница», как скажете. Вы, конечно, понимаете, что это против профессиональной этики?

— Какая этика? — вопросил Кевин в свойственной ему манере. — Твоя этика — точь-в-точь как у Жирного. Никогда не была на первом месте.

— Вот что ты должен сделать, — сказал Жирный. — Покажи ему, что знаешь о гнозисе, открытом мне Зеброй, который появляется в «ВАЛИСе». Это его заинтригует. Я напишу несколько формулировок, полученных напрямую от Зебры.

Вскоре он подал мне листок.

18. Реальное время закончилось в 70–м году о. э. с падением Храма Иерусалимского. Оно снова началось в 1974 году о. э. Промежуточный период был высококачественной подделкой, интерполяцией, подражающей творению Разума. «Империя бессмертна», однако в 1974–м была послана шифровка, сигнализирующая о том, что Железный Век закончен. Шифровка состояла из двух слов: ЦАРЬ ФЕЛИКС, что означает Счастливый (или Справедливый) Царь.

19. Зашифрованное послание из двух слов ЦАРЬ ФЕЛИКС предназначалось не для людей, а для потомков Эхнатона, представителей трехглазой расы, тайно живущих среди нас.

Прочитав написанное, я задал вопрос:

— Полагаешь, я должен показать это Робину Джемисону?

— Мол, отрывок из сценария «Зебры», — посоветовал Кевин.

— Шифровка настоящая? — спросил я Жирного.

На лице его появилось загадочное выражение.

— Возможно.

— Это тайное послание из двух слов действительно существовало? — спросил Дэвид.

— В семьдесят четвертом, — кивнул Жирный. — В феврале. Криптографы армии США изучали-изучали его, но так и не поняли, о ком идет речь и что это значит.

— А ты откуда узнал? — поинтересовался я.

— Зебра ему сказала, — хмыкнул Кевин.

— Нет, — заявил Жирный, однако дальше объяснять не стал.

В киноиндустрии всегда имеешь дело с клерками, и никогда — с важными шишками. Однажды, будучи под кайфом, я пытался связаться с Кей Ленц, на которую запал после фильма «Бризи». Её агент сразу же дал мне от ворот поворот. То же самое случилось, когда я хотел пробиться к Виктории Принципал, которая сейчас сама агент. На неё я тоже запал, но, когда начал дозваниваться на «Юниверсал», меня точно так же обломали.

В нынешнем случае, конечно, дело другое — у меня был адрес и телефон Робина Джемисона в Лондоне.

— Да, я вас помню, — раздался из трубки приветливый голос, когда я позвонил в Лондон. — Писатель — фантаст с юной невестой, как выразился в своей статье мистер Пурсер.

Я сообщил Джемисону об ударном сценарии под названием «Зебра», а потом сказал, что видел их сенсационный «ВАЛИС» и подумал, что Матушка Гусыня идеально подходит на главную роль — лучше, чем Роберт Редфорд, чью кандидатуру мы тоже обсуждали, поскольку сам он очень хотел бы сняться.

— Все, что я могу, — ответил Джемисон, — так это связаться с мистером Лэмптоном и дать ему ваш номер телефона в Штатах. Если Лэмптон заинтересуется, тогда он или его агент свяжутся с вами или вашим агентом.

Мы ещё немного поболтали, и я повесил трубку с ощущением, что все впустую. Ещё я ощутил легкий укол стыда за беззастенчивое вранье, хотя и знал, что это вскоре пройдет.

Является ли Эрик Лэмптон тем самым пятым Спасителем, которого ищет Жирный?

Странное дело, как реальность соотносится с нашими представлениями. Жирный был готов вскарабкаться на самую высокую гору в Тибете и найти там двухсотлетнего монаха, который объяснил бы ему: «Сын мой, все, что случилось, означает…» «Что время обращается в пространство», — сказал бы я. Но я ничего не сказал — мозговые цепи Жирного и так уже были перегружены информацией дальше некуда. Жирному требовался кто-то, на кого он мог бы эту информацию вывалить.

— Гусыня в Штатах? — спросил Кевин.

— Да, — ответил я, — если верить Джемисону.

— Ты не сказал ему о шифровке, — заметил Жирный.

Мы едва не испепелили его взглядами.

— Шифровка для Гусыни, — сказал Кевин. — Когда он позвонит.

— Когда… — эхом отозвался я.

— Ну пусть тогда твой агент свяжется с агентом Гусыни, — предложил Кевин.

Энтузиазм в нем теперь бурлил сильнее, чем в Жирном. В конце концов, ведь именно он обнаружил фильм «ВАЛИС» и втравил нас в это дело.

— Такого рода кино, — проговорил Дэвид, — изрядно всколыхнет болото. Наверное, Гусыня осторожничает.

— Ну, спасибо, — сказал Кевин.

— Я не нас имел в виду, — начал оправдываться Дэвид.

— Он прав, — кивнул я, вспомнив, какие письма иной раз получал по поводу своей писанины. — Вполне возможно, Гусыня предпочтет связаться с моим агентом. — И мысленно добавил: «Если он вообще захочет с нами связываться».

Его агент против моего агента. Этакий баланс разумов.

— Я займусь этим, — пообещал я.

Так случилось, что заниматься ничем не пришлось. Неделей позже я получил письмо от самого Матушки Гусыни, Эрика Лэмптона. В письме было одно слово — ЦАРЬ. А рядом знак вопроса и стрелочка, указывающая вправо.

Я чуть не обделался. Я задрожал. И приписал слово ФЕЛИКС. А потом отправил письмо обратно Матушке Гусыне.

Там был конверт с обратным адресом.

Сомнений в том, что все мы связаны друг с другом, не осталось.

* * *

Итак, человек, которому предназначалась шифровка из двух слов ЦАРЬ ФЕЛИКС — пятый Спаситель, который, если верить Зебре — или ВАЛИСу, — уже родился или родится очень скоро. Я был страшно напуган, когда получил письмо от Матушки Гусыни. И гадал, что почувствует Гусыня — Эрик Лэмптон и его жена Линда, — когда получат ответ с добавленным словом ФЕЛИКС. С правильно добавленным словом, именно так. Лишь одно-единственное слово из сотен тысяч английских слов могло подойти. Нет, не английских — латинских. В английском это имя, а в латинском просто слово.

Процветающий, счастливый, плодотворный… — латинское слово FELIX появляется даже в устах самого Бога, который в Книге Бытия говорит: «плодитесь и размножайтесь, и наполняйте воды в морях, и птицы да размножаются на земле». Вот где главный смысл слова felix, в этом Божьем приказе, отданном с любовью. Мы не просто должны жить, но должны быть счастливы и процветать.

FELIX. Плодоносный, плодотворный, изобильный, продуктивный. Словно все благородные сорта деревьев, чьи плоды подаются на изысканный стол. Приносящий удачу, служащий добрым предзнаменованием, благоприятный, благосклонный, благожелательный, процветающий, успешный. Благотворный. Более успешный в.

Последнее значение заинтересовало меня. «Более успешный в». Царь, который более успешен в… в чем? В свержении тирании темного царя, которого он заменяет своим собственным счастливым и легитимным правлением? В окончании века Черной Железной Тюрьмы и наступлении века Пальмового Сада под теплым солнцем Аравии? (Слово felix относится ещё и к плодородным землям Аравии.)

После получения письма от Матушки Гусыни наша маленькая группа собралась на заседание.

— Жирный сгорает от нетерпения, — лаконично заявил Кевин.

У него тоже глаза горели от возбуждения и радости. Радости, которую разделяли все мы.

— Вы со мной, — проговорил Жирный.

Мы сбросились на бутылку коньяка «Курвуазье Наполеон» и теперь сидели в квартире Жирного, согревая рюмки, потирая их ножки, словно это палочки для добывания огня, и чувствовали себя большими умниками.

Кевин протянул, не обращаясь ни к кому персонально:

— Любопытно будет, если сейчас проявятся люди в облегающей черной одежде и перестреляют нас. Из-за звонка Фила.

— Не выйдет, — проговорил я, подыгрывая Кевину. — Мы посадим Кевина в коридоре со шваброй в руках и посмотрим, осмелится ли кто-нибудь сунуться.

— Если и сунется, это ни о чем не говорит, — подхватил Дэвид. — Кевин у половины Санта-Аны в печенках сидит.

Три дня спустя в два часа ночи зазвонил телефон. Я ещё не ложился, поскольку писал предисловие к сборнику рассказов, отобранному из всего, что я сочинил за двадцать пять лет. Я снял трубку и услышал, как мужской голос с легким британским акцентом произнес:

— Сколько вас?

— Кто это? — в замешательстве спросил я.

— Гусыня.

О Господи, подумал я; меня начала бить дрожь.

— Четверо, — проговорил я дрожащим голосом.

— Доброе предзнаменование, — сказал Эрик Лэмптон.

— Процветания?

Лэмптон рассмеялся:

— Нет, у царя с финансами не очень.

— Он… — Я не мог продолжать.

— Вивит. Кажется. Или вивет? — спросил Лэмптон. — В любом случае он жив. Надеюсь, вы счастливы слышать это. С латынью у меня не очень.

— Где? — спросил я.

— Где вы? Телефонный код 714.

— Санта-Ана. Графство Оранж.

— Рядом с Феррисом, — сказал Лэмптон. — Вы севернее его усадьбы — у моря.

— Верно.

— Мы можем встретиться?

— Конечно, — сказал я, а голос в моей голове произнес: «Это все взаправду!»

— Можете прилететь ко мне? Все четверо? В Соному?

— О да, — сказал я.

— Летите в Окленд, оттуда удобнее добираться, чем из Сан-Франциско. Вы видели «ВАЛИС»?

— Несколько раз. — Мой голос все ещё дрожал. — Мистер Лэмптон, в этом деле замешана временная дисфункция?

— Как может быть дисфункция в том, чего нет? — ответил он вопросом на вопрос. Потом помедлил. — Об этом вы не подумали.

— Нет, — признал я. — Позвольте сказать, что «ВАЛИС» — один из лучших фильмов, что мы когда-либо видели.

— Надеюсь когда-нибудь выпустить версию без купюр. Обязательно дам вам возможность увидеть. Мы не хотели купюр, но, сами понимаете… из практических соображений. Вы ведь писатель-фантаст? Вы знаете Томаса Диша?

— Да, — сказал я.

— Он очень хорош.

— Да.

Мне было приятно, что Лэмптон знаком с произведениями Диша. Хороший знак.

— В некотором смысле «ВАЛИС» — дерьмо, — продолжал Лэмптон. — Пришлось сделать его таким, чтобы прокатчики не отказались. Для любителей похрустеть поп-корном в зале. — Голос стал веселым, в нем появились музыкальные нотки. — Они думали, я буду петь. «Эй, человек со звезд, куда тебя несет?» Боюсь, я их разочаровал.

— Ну…

— Значит, увидимся. Адрес у вас есть, верно? В следующем месяце я уезжаю из Сономы, поэтому встретимся либо сейчас, либо уже в конце года. Мне нужно лететь в Британию, снять там телефильм. А ещё концерты. Запись пластинки в Бербанке. Можем встретиться и там… как вы это называете? В Саутлэнде, на Южных Землях.

— Мы прилетим в Соному, — сказал я. — А другие есть? Кто связывался с вами?

— Люди Счастливого Царя? Поговорим при встрече, когда соберемся вместе: ваша группа, и Линда, и Мини. Вы в курсе, что Мини написал музыку к фильму?

— Да, — ответил я. — Синхроническую музыку.

— Он очень хорош. В его музыке многое. Вот только песен не пишет, говнюк. А я бы так хотел. Он бы писал чудные песни. Мои песни недурны, но я не Пол. — Он помедлил. — Я имею в виду Саймона.

— Могу я спросить? — проговорил я. — Где Он?

— О. Конечно, вы можете спросить. Но никто не собирается вам отвечать, пока мы не встретимся. Послание из двух слов не слишком много говорит о вас, не так ли? Хотя кое-что я уже выяснил. Вы сидели на наркоте, потом завязали. Знакомы с Тимом Лири…

— Только по телефону, — поправил я. — Один раз разговаривал с ним по телефону. Он был в Канаде с Джоном Ленноном и Полом Вильямсом — не певцом, писателем.

— Вас никогда не арестовывали? За наркотики?

— Никогда.

— В свое время вы были своего рода наркогуру для тинейджеров — где же?.. — ах да, в округе Марин. В вас даже стреляли.

— Не совсем так, — возразил я.

— Вы пишете весьма странные книги. Вы точно уверены, что никогда не подвергались аресту? Если такое случалось, мы не сможем встретиться.

— Уверен, — сказал я.

Лэмптон мягко, даже с некоторым удовольствием проговорил:

— Какое-то время вы были связаны с негритянскими террористами.

Я промолчал.

— Ваша жизнь — целое приключение, — заметил Лэмптон.

— Да, — сказал я.

Это и в самом деле так.

— Вы же сейчас не принимаете наркотики? — Лэмптон рассмеялся. — Снимаю вопрос. Мы знаем, что сейчас у вас все в порядке. Хорошо, Филип, я буду рад встретиться с вами и вашими друзьями. Кому из них… как это… кому был глас свыше?

— Информацией выстрелили в моего друга Жирного Лошадника.

— Но ведь это вы. «Филип» по-гречески значит «любитель лошадей», «Лошадник». «Жирный» — перевод немецкого слова «дик». Вы просто перевели свое имя.

Я промолчал.

— Могу я называть вас Жирным Лошадником? Так вам будет приятнее?

— Как скажете, — деревянным голосом проговорил я.

— Выражение из шестидесятых, — засмеялся Лэмптон. — Хорошо, Филип, думаю, мы узнали о вас достаточно. Кстати, поговорили и с вашим агентом, мистером Галеном — он показался нам весьма решительным и откровенным.

— Он молодчина, — сказал я.

— И явно понимает, куда ветер дует, как говорят в здешних краях. Вы издаетесь в «Даблдэй»?

— В «Бэнтаме».

— Когда вы приедете?

Я спросил:

— Как насчет нынешнего уик-энда?

— Очень хорошо. Вам понравится, не сомневайтесь. Все беды позади, не сомневайтесь, Филип. — Голос Лэмптона сделался серьезным. — Все позади, правда.

— Отлично.

Мое сердце заколотилось о грудную клетку.

— Не бойтесь, Филип, — мягко проговорил Лэмптон.

— Ладно, — сказал я.

— Вам через многое пришлось пройти. Девушка, которая умерла… теперь можно отпустить это. Все прошло. Понимаете?

— Да. Понимаю.

И я понял. Я надеялся, что понял; пытался понять, хотел понять.

— Вы не поняли. ОН здесь. Это правда. «Будда сидит в парке». Понимаете?

— Нет, — сказал я.

— Гаутама родился в огромном парке под названием Лумбини. Такая же история, как про Иисуса и Вифлеем. Вы знаете, что я имею в виду, не так ли?

Я кивнул, позабыв, что разговариваю по телефону.

— Он спал почти две тысячи лет, — продолжал Лэмптон. — Очень долго. А события шли своим чередом. Но… Впрочем, думаю, пока достаточно. Теперь он пробудился, вот в чем суть. Итак, Линда и я встретимся с вами вечером в пятницу или в субботу утром.

— Отлично, — согласился я. — Возможно, в пятницу вечером.

— Просто помните: Будда в парке. И постарайтесь быть счастливым.

Я спросил:

— Это он вернулся? Или пришел другой?

На другом конце провода повисла пауза.

— Я имею в виду…

— Я знаю, что вы имеете в виду. Видите ли, время не реально. Это снова он и в то же время — не он, другой. Существует много Будд, но в то же время только один. Ключ к пониманию — время. Когда вы слушаете пластинку во второй раз, играют ли второй раз музыканты? Если слушаете её в пятидесятый раз, играют ли музыканты пятьдесят раз?

— Только один, — сказал я.

— Спасибо, — проговорил Лэмптон, и в трубке раздались короткие гудки.

Не каждый день такое увидишь, сказал я себе. То, о чем сообщил Гусыня.

К своему удивлению я понял, что перестал дрожать.

* * *

Такое было впечатление, что я дрожал всю свою жизнь, дрожал от какого-то хронического подспудного страха. Дрожал, бежал, попадал в неприятности, терял близких. Не человек, а персонаж из мультфильма. Наивного мультфильма начала тридцатых. Страх был первопричиной всего, что я делал.

Теперь страх умер, новости, которые я услышал, смели его прочь. Новости, вдруг осознал я, которые я мечтал услышать с самого начала. В некотором смысле я на свет-то появился, чтобы не упустить момент, когда они придут. Ни по какой иной причине.

Теперь я мог забыть о мертвой девушке. Сама вселенная в её макрокосмических масштабах уняла горе. Рана исцелилась.

Поскольку час был поздний, я не мог сразу же сообщить остальным о звонке Лэмптона. И не мог связаться с «Эр Калифорния», чтобы забронировать места в самолете. Впрочем, не успело наступить утро, а я уже позвонил Дэвиду, Кевину, а потом Жирному. Они поручили мне заняться приготовлениями к отлету — вечер пятницы их вполне устраивал.

В тот же вечер мы собрались вместе и решили, что нашу маленькую группу нужно как-то назвать. После легкой перебранки решение оставили за Жирным. Учитывая то, что сказал Лэмптон о Будде, мы решили назвать себя «Общество Сиддхартхи».

— Тогда меня вычеркивайте, — заявил Дэвид. — Жаль, но я не могу оставаться с вами, коль нет никакого упоминания о христианстве. Я не фанатик, однако…

— Ты фанатик, — сказал ему Кевин.

Мы опять начали спорить. В конце концов остановились на названии, достаточно мудреном, чтобы удовлетворить Дэвида — для меня все это не казалось столь уж важным. Жирный рассказал нам о сне, который ему приснился недавно, и в этом сне фигурировала большая рыба. Вместо рук у неё были огромные плавники, похожие то ли на паруса, то ли на веера, и в одном из плавников рыба держала винтовку «М-16», но оружие упало на землю, когда голос произнес:

— Рыбы не могут носить оружие.

Поскольку в греческом есть для таких плавников слово «рипидос» — как у рептилий класса «рипидоглосса», — мы решили назвать себя «Рипидоновым обществом», намекая таким образом на христианскую рыбу.

Жирному это тоже понравилось, поскольку напоминало о племени догонов, у которых символ рыбы означал принадлежность к божественному.

Итак, теперь мы могли отправляться к Лэмптонам — Эрику и Линде, — будучи своего рода официальной организацией. Хоть и маленькой. Нас это, по-моему, немного пугало.

Я положил руку Жирному на плечо.

— Все прошло. Он мне так сказал. Время гнета закончилось в августе одна тысяча девятьсот семьдесят четвертого. Время печали подходит к концу. Лады?

— Лады, — проговорил Жирный со слабой улыбкой, как будто не мог поверить в наши слова.

— Знаешь, ты вовсе не сумасшедший, — сказал я Жирному. — Помни, тебе больше этим не отмазаться.

— Он существует? Уже? На самом деле?

— Так сказал Лэмптон.

— Значит, правда.

Я сказал:

— Возможно, правда.

— Но ты ведь веришь.

— Думаю, да, — сказал я. — Скоро мы все выясним.

— Любопытно, он старик? Или ребенок? Мне кажется, он ещё ребенок. Фил… — Жирный едва не поперхнулся. — А если он не человек?

— Ну, — проговорил я, — проблемы будем решать по мере их поступления.

А про себя подумал: возможно, он пришел из будущего — очень возможно. В каком-то смысле он не человек, но в остальных — человек. Наше бессмертное дитя… форма жизни, которая возникнет через миллионы лет. Зебра, подумал я. Теперь я увижу тебя. И остальные.

Царь и судья. Как обещано. Назад к Заратустре.

Нет, назад к Осирису, а из Египта к догонам… а оттуда к звездам.

— Хлебнем коньячку. — Кевин принес из гостиной бутылку. — Тост!

— Черт, Кевин, — запротестовал Дэвид, — не можем же мы пить за Спасителя. Уж во всяком случае, не коньяк.

— Не жужжи! — отрезал Кевин.

Все, включая Дэвида, взяли по рюмке «Курвуазье».

— За «Рипидоново общество», — провозгласил Жирный.

Мы чокнулись.

Потом я добавил:

— За наш девиз.

— У нас есть девиз? — спросил Кевин.

— «Рыбы не носят оружие», — сказал я.

И мы выпили за это.

Глава 11

Много лет прошло с тех пор, как я в последний раз бывал в Сономе, что в Калифорнии, на земле виноделов. Городок с трех сторон окружен очаровательными холмами. Там очень красивый городской парк, прямо в центре. Поблизости старинное здание суда, пруд, в котором плавают утки, пушки, оставшиеся от давних войн.

Парк окружает множество магазинчиков, предназначенных для туристов, что приезжают на выходные, — там очень ловко умеют всучить доверчивому ротозею никому не нужный хлам. А рядом стоят старые здания, оставшиеся от мексиканского правления. Они свежевыкрашенны и снабжены табличками, оповещающими об их исторической ценности.

Воздух приятно пах — это особенно заметно, если вы приезжаете из Южных Земель, — и, хотя было уже темно, мы побродили немного по городу, прежде чем зайти в бар под названием «У Джино», чтобы позвонить Лэмптонам.

Когда Эрик и Линда Лэмптоны приехали за нами на белом «фольксвагене — рэббите», мы сидели в баре, попивая коктейль «сепаратор» — фирменный напиток Джино.

— Простите, что не смогли встретить вас в аэропорту, — сказал Эрик Лэмптон, подойдя вместе с женой к нашему столику.

Видимо, он узнал меня по фотографиям в прессе.

Эрик Лэмптон оказался стройным мужчиной с длинными светлыми волосами. На нем были красные джинсы — «колокола» и футболка с надписью «Спасите китов». Кевин, само собой, сразу его узнал, как, собственно, и многие посетители бара. Со всех сторон раздавались приветственные возгласы — Лэмптоны едва успевали улыбаться и кивать знакомым. Рядом с Эриком шла Линда — тоже стройная и с зубами, как у Эммилу Харрис. В отличие от мужа у неё были длинные мягкие темные волосы. Застиранные шорты, клетчатая рубаха и бандана на шее. Оба носили ботинки: Эрик — на молнии, Линда — на шнуровке.

Мы погрузились в «рэббит» и вскоре уже ехали по улице, застроенной относительно современными домами с большими лужайками.

— Мы — «Рипидоново общество», — сказал Жирный.

Эрик Лэмптон ответил:

— А мы — «Братья Божии».

Кевин потрясенно уставился на Эрика. Мы, в свою очередь, на Кевина.

— Значит, название вам знакомо, — констатировал Эрик.

— Gottesfreunde, — сказал Кевин. — Четырнадцатый век!

— Верно, — кивнула Линда. — «Братья Божии» появились в Базеле. Потом распространились в Германию и Нидерланды. Вы должны знать о Мейстере Экхарте.

Кевин кивнул.

— Первый человек, кто предположил различие между Божеством и Богом. Величайший из христианских мистиков. Он учил, что человек может достичь единения с Божеством, говорил, что Бог существует в человеческой душе! — Мы ещё никогда не видели Кевина таким возбужденным. — Душа сама способна узреть и познать Бога. Сегодня этому никто не учит! И… и… — Кевин начал заикаться — такого мы ещё не видели. — Шанкара в Индии, в девятом веке, учил тому же самому. Это трансхристианский мистицизм, там говорится, что человек может познать Бога, потому что в самом человеке есть «несотворенная искорка», единосущная Богу. Брахма… вот почему Зебра…

— ВАЛИС, — сказал Эрик Лэмптон.

— Не важно кто, — продолжал Кевин, поворачиваясь ко мне. Он крайне возбудился. — Это объясняет откровения по поводу Будды, и Святой Софии, и Христа. Такие вещи не ограничены странами, культурами или религиями. Извини, Дэвид.

Дэвид дружелюбно кивнул, хотя было видно, что он потрясен. Ортодоксальностью здесь и не пахло.

Эрик сказал:

— Шанкара и Экхарт — одна и та же личность, живущая одновременно в двух местах и двух временах.

Жирный пробормотал себе под нос:

— Он заставляет вещи казаться другими, чтобы создавалось впечатление, что время меняется.

— И время, и пространство, — проговорила Линда.

— А что такое ВАЛИС? — спросил я.

— Всеобъемлющая Активная Логическая Интеллектуальная Система, — ответил Эрик.

— Хорошее описание.

— Какое есть, — хмыкнул Эрик. — Нормальное описание. Или вам хочется давать имена, вроде как человек давал имена животным по указанию Бога? ВАЛИС — это имя. Называйте его так и будьте довольны.

— ВАЛИС — человек? — спросил я. — Или Бог? Или что-то ещё?

Эрик с Линдой улыбнулись.

— Он пришел со звезд? — продолжал я.

— Место, где мы сейчас находимся, тоже одна из звезд, — сказал Эрик. — Наше Солнце — звезда.

— Ребусы, — пробормотал я.

Жирный спросил:

— ВАЛИС — Спаситель?

Оба, и Эрик, и Линда, на мгновение замолкли, потом Линда сказала:

— Мы — «Братья Божии».

Больше никто из них ничего не добавил.

Дэвид внимательно посмотрел на меня и сделал жест, который я понял как: «Они достигли ТАКОГО уровня?».

— «Братья Божии» — очень древняя группа, — ответил я вслух. — Я думал, они все умерли столетия назад.

Эрик проговорил:

— Мы никогда не умирали, и мы гораздо старше, чем вы можете себе представить. Старше, чем вам говорили. Даже мы не скажем вам правды, насколько мы стары, если вы спросите нас.

— Значит, вы существовали до Экхарта! — отрезал Кевин.

— За века до него?

Ответа не последовало.

— За тысячелетия? — спросил я.

— Высокие горы — сернам; каменные утесы — убежище зайцам, — нараспев произнесла Линда.

— Что это? — в унисон воскликнули мы с Кевином.

— Я знаю, что это, — сказал Дэвид.

— Быть не может, — прошептал Жирный.

Через некоторое время Эрик проговорил:

— На них гнездятся птицы: ели — жилище аисту.

Жирный повернулся ко мне.

— Раса Эхнатона. Псалом 103, из гимна Эхнатона. Он вошел в Библию… и он старше Библии.

Линда Лэмптон заговорила:

— Мы — уродливые строители с руками, подобными когтям. Мы стыдливо прячемся. Вместе с Гефестом возвели мы великие стены и жилища для самих богов.

— Верно, — пробормотал Кевин. — Гефест был уродом. Бог — строитель. Вы убили Асклепия.

— Они — циклопы, — слабым голосом произнес Жирный.

— Значит — круглоглазые, — сказал Кевин.

— Но у нас три глаза, — проговорил Эрик. — Так что в исторические записи вкралась ошибка.

— Не случайная? — поинтересовался Кевин.

— Нет, — ответила Линда.

— Вы очень стары, — сказал Жирный.

— Да, — подтвердил Эрик, Линда кивнула. — Мы очень стары. Но время — не реально. Во всяком случае, для нас.

— Бог ты мой! — потрясенно проговорил Жирный. — Это изначальные строители.

— Мы никогда не останавливались, — сказал Эрик. — Мы по-прежнему строим. Мы построили этот мир, эту пространственно — временную матрицу.

— Вы — наши создатели, — выдавил из себя Жирный.

Лэмптоны кивнули.

— Вы и в самом деле Божии братья, — сказал Кевин. — В буквальном смысле.

— Не бойтесь, — произнес Эрик. — Помните, как Шива держит руку, чтобы показать, что бояться нечего?

— Но ведь Шива — разрушитель, — запротестовал Жирный. — Его третий глаз разрушает.

— Он ещё и созидатель, — заметила Линда.

Наклонившись ко мне, Дэвид прошептал:

— Они сумасшедшие?

Они боги, сказал я себе. Они — Шива, который одновременно разрушает и защищает. Они судьи.

Наверное, мне следовало испугаться… Тем не менее я не испугался. Они уже совершили акт разрушения — низвергли Ферриса Ф. Фримонта, как было показано в «ВАЛИСе».

Наступило время Шивы Созидателя. Время воссоздания всего, что утеряно. Двух погибших девушек.

Как и в кино, Линда Лэмптон оказалась способна поворачивать время вспять… и воскрешать умерших.

До меня начал доходить смысл фильма.

«Рипидоново общество», словно рыба, осознал я, покинуло морские глубины и вынырнуло на поверхность.

Вторжение коллективного подсознательного, учил Юнг, способно уничтожить наше слабое индивидуальное эго. В глубинах коллективного дремлют архетипы. Пробудившись, они могут созидать либо разрушать. Вот в чем опасность архетипов: противоположные качества ещё не разделены. Биполяризация на парные противоположности не возникает, пока не возникает сознание.

Так и с богами: жизнь и смерть, защита и разрушение — суть одно. Тайное единение существует вне пространства и времени.

Такое может очень сильно испугать, и неспроста. В конце концов, ставкой оказывается само ваше существование.

Настоящая опасность, а с ней и степень крайнего ужаса, приходит, когда сначала имеет место созидание и защита, а после грядет разрушение. Поскольку при такой последовательности все, что создано, должно погибнуть.

В каждой религии таится смерть.

Она вольна проявить себя в любой момент, и не исцеление несет она на своих крылах, но отраву.

Однако мы все были отравлены с самого начала. А ВАЛИС дал нам информацию, целительную информацию. ВАЛИС пришел к нам в облике врача, и век страданий, Железный Век был уничтожен вместе с ядовитой металлической занозой.

И все же… риск сохранился.

Все это что-то вроде какой-то ужасной игры. Игры, исход которой неизвестен.

Libera me, Domine, сказал я себе. In die illa. Спаси и сохрани меня, Господи, в этот день гнева. Вселенную пронизывает поток иррационального, и мы, маленькое доверчивое «Рипидоново общество», рискуем быть увлечены им и исчезнуть навсегда.

Как исчезли многие до нас.

Я вспомнил об открытии, которое совершил великий врач Возрождения. Яд в строго отмеренных дозах может служить лекарством. Парацельс первым использовал в качестве лекарства такие металлы, как ртуть. Именно благодаря этому открытию — использование ядовитых металлов в строго отмеренных дозах в качестве лекарства — Парацельс попал в учебники истории. Жизнь великого врача, впрочем, закончилась весьма неудачно.

Он умер от отравления металлом.

Так что, если взглянуть на вещи с другой стороны, то лекарство может быть и ядом, лекарство может убить.

«Время — ребенок, играющий в шахматы; царство ребенка». Так написал Гераклит двадцать пять сотен лет назад. Ужасная мысль во многих смыслах. Самая ужасная из всех. Ребенок, играющий в игру… с самой жизнью, играющий везде.

Я бы предпочел альтернативу. Я осознал вдруг важность девиза нашего крошечного общества, девиза, не позволяющего ни при каких обстоятельствах разорвать связь с сутью христианства.

Рыбы не могут носить оружие!

Если отказаться от этого, нам придется столкнуться с парадоксом, а потом и с самой смертью. Как бы глупо ни звучал наш девиз, он выражает именно наше понимание сути вещей. Больше ничего и не требуется.

В странном сне Жирного, там, где рыба уронила «М-16», Божественное обратилось к нам. Nihil Obstat. Мы обрели любовь и обрели свое место.

Однако божественное и ужасное очень близки друг к другу. Номмо и Йуругу были партнерами — оба были необходимы. Осирис и Сет тоже. В Книге Иова Яхве и Сатана тоже становятся партнерами. Чтобы мы продолжали жить, это партнерство должно быть разрушено. Закулисное партнерство должно закончиться, как только время и пространство и все создания обретут существование.

Не Богу и не богам надлежит господствовать, а мудрости, Святой Мудрости. Я надеялся, что пятый Спаситель будет таким: разрушит биполярность и явит себя единым. Не трое, не двое, а один. Не Брахма Создатель, Вишну Хранитель и Шива Разрушитель, а то, что Заратустра назвал Мудрым Разумом.

Бог может быть добрым и ужасным, но не по очереди, а одновременно. Вот почему мы ищем посредника между собой и Богом. Мы общаемся с Богом через священника и отгораживаемся от него при помощи обрядов. Мы поступаем так из соображений безопасности, ограничивая Бога рамками, внутри которых он безвреден.

Однако теперь, как понял Жирный, Бог разрушил границы и взялся за преобразование мира. Бог вырвался на свободу.

Нежные голоса, хором распевающие: «Аминь, аминь», делают это для успокоения паствы, а вовсе не для умиротворения Бога.

Если осознаете это, значит, вы добрались до самой сердцевины религии. Хуже всего то, что Бог может проникнуть в паству и в конце концов стать ею. Вы молитесь Богу, а он платит тем, что овладевает вами. По-гречески это называется «энтузиазм», что переводится как «быть одержимым богом». Из всех греческих богов больше всего любил вытворять такое Дионис. И, на беду, Дионис был сумасшедшим.

Порассуждаем в обратном порядке: если вы одержимы богом, то не важно, как его зовут, — так или иначе это безумный Дионис. Ещё он был богом интоксикации, что буквально означает «принятие токсинов». Другими словами — ядов. Вот она, опасность!

Если вы уловите это, то постараетесь убежать. Но как ни бегите, он все равно вас настигнет, ведь основой паники, ведущей к неконтролируемому бегству, является полубог Пан, а Пан — субформа Диониса. Так что, как от Диониса ни беги, все равно тебя поймают.

Я пишу все это через силу; я так устал, что едва не падаю со стула. То, что случилось в Джонстауне, было массовым паническим бегством, внушенным сумасшедшим богом.[135] Паникой, ведущей к смерти — логический итог одержимости безумным богом.

Для них просто не существовало иного пути. Чтобы понять это, нужно стать одержимым сумасшедшим богом. Понять, что когда такое случается, другого выхода нет, потому что безумный бог везде.

Трудно увидеть здравый смысл в том, как девять сотен человек договариваются о собственной смерти и смерти своих детей. Однако безумный бог не обладает логикой, во всяком случае — в нашем её понимании.

Дом Лэмптонов — величавую фермерскую усадьбу — окружали виноградники. Как — никак, винодельческий край.

Мне тут же пришла мысль, что Дионис — бог виноделия.

— А тут хорошо пахнет, — сказал Кевин, вылезая из «фольксвагена».

— Воздух не всегда такой чистый, — заметил Эрик. — Даже здесь.

Внутри дом оказался теплым и весьма симпатичным. Повсюду в рамках под стеклом, не дающим бликов, висели плакаты с изображениями Эрика и Линды, придавая старому деревянному дому современный вид.

Линда с улыбкой сообщила:

— Мы тут сами делаем вино. Из собственного винограда.

Ясное дело, подумал я.

У одной из стен громоздился гигантский комплекс стереооборудования, весьма напоминающий «миксер» Николаса Брейди. Сразу стало понятно, откуда взялся этот образ.

— Сейчас поставлю одну из наших последних записей, — сказал Эрик, подходя к аудиокрепости и щелкая тумблерами. — Музыка Мини, слова мои. Я здесь пою, но мы не собираемся выпускать запись в свет — это просто эксперимент.

Как только мы расселись по местам, в гостиной, отражаясь от стен, загрохотали несусветные децибелы.

Я хочу увидеть тебя,

Хочу увидеть поскорей.

Дай мне свою руку, эй!

Не за кого уцепиться мне,

Я стар, ужасно стар, йе-е-е!

Что ж ты не посмотришь на меня?

Не дрейфь, это всего лишь я.

Раньше или позже

Я к тебе приду.

Так или иначе я тебя найду!

Господи, подумал я, слушая слова. Мы попали именно туда, куда нужно, нет сомнений. Получили что хотели. Кевин может сколько угодно развлекаться, разбирая слова песни, но они не нуждаются в анализе. Лучше обратить внимание на электронные шумы Мини.

Линда приблизила губы к моему уху и прокричала:

— Эти резонансы открывают высшие чакры.

Я кивнул.

Когда песня закончилась, мы наперебой стали говорить, какая она классная, даже Дэвид. Дэвид словно пребывал в трансе, глаза его затуманились. С ним так случается всякий раз, когда он сталкивается с чем-то, что ему трудно выносить. Церковь научила его отключаться на время, пока не пройдет стрессовая ситуация.

— Хотите познакомиться с Мини? — спросила Линда Лэмптон.

— Да! — воскликнул Кевин.

— Он, наверное, спит наверху. — Эрик Лэмптон направился к выходу из гостиной. — Линда, принеси из погреба «каберне — совиньон» семьдесят второго года.

— Хорошо. — Линда кивнула и направилась к другой двери. — Будьте как дома, — бросила она через плечо. — Я скоро.

Кевин в полном восторге разглядывал стереоаппаратуру.

Ко мне подошел Дэвид — руки в карманах, на лице странное выражение.

— Они…

— Они психи, — сказал я.

— Но в машине мне показалось, что ты…

— Психи, — повторил я.

— В хорошем смысле? — Дэвид придвинулся ко мне, словно ища защиты. — Или… по-другому?

— Не знаю, — честно ответил я.

Жирный стоял рядом, внимательно слушая, очень серьезный и молчаливый. Кевин продолжал разглядывать стереосистему.

— Думаю, нам следует… — начал Дэвид, однако тут в гостиную вошла Линда Лэмптон, неся серебряный поднос с шестью бокалами и запечатанной бутылкой.

— Не откроет ли кто-нибудь из вас вино? — попросила Линда. — У меня всегда пробка проталкивается внутрь, даже не знаю почему.

Без Эрика она сделалась застенчивой, совсем непохожей на женщину, которую сыграла в «ВАЛИСе».

Кевин взял бутылку.

— Штопор где-то на кухне, — сказала Линда.

Над нашими головами послышался скрежет, как будто по полу тянули что-то тяжелое.

Линда пояснила:

— У Мини — мне следовало вас предупредить — обширная миелома, он передвигается в инвалидной коляске.

Кевин в ужасе проговорил:

— Клеточная миелома — неизлечимая болезнь!

— Можно протянуть около двух лет, — сказала Линда. — Диагноз поставили совсем недавно. На следующей неделе Мини ложится в больницу. Мне очень жаль.

Жирный спросил:

— Разве ВАЛИС не в силах исцелить его?

— Кому суждено исцелиться — исцелится, — сказала Линда Лэмптон. — Кому суждено погибнуть — погибнет. Но время нереально — ничто не погибает. Все это лишь иллюзия.

Мы с Дэвидом переглянулись.

Бум! Бум! Что-то огромное и неуклюжее начало спускаться по ступенькам. Мы застыли в ожидании, и наконец в гостиную вкатилась инвалидная коляска, из которой нам с любовью и теплом узнавания улыбнулось что-то маленькое и бесформенное. Из обоих ушей свисали проводки. Мини, создатель синхронической музыки, был почти глух.

По очереди подойдя к Мини, мы пожали его дрожащую руку и представились — не в качестве «Рипидонова общества», а лично.

— Ваша музыка имеет огромное значение, — сказал Кевин.

— Верно, — кивнул Мини.

Было видно, что он испытывает сильную боль. Не оставалось сомнений: Мини долго не протянет. Однако, несмотря на страдания, мы сразу почувствовали, что в нем нет злобы по отношению к миру — Мини ничуть не походил на Шерри. Я посмотрел на Жирного и понял, что, глядя на развалину в инвалидной коляске, он тоже вспоминает Шерри. Забраться в такую даль, подумал я, и вновь столкнуться с тем, от чего бежал.

Что ж, как я уже говорил, не важно, какое направление вы выберете: если вы бежите, бог бежит вместе с вами, поскольку он везде — и внутри, и вне вас.

— С вами контактировал ВАЛИС? — спросил Мини. — Со всеми четырьмя? Вы поэтому здесь?

— Только со мной, — сказал Жирный. — Остальные — мои друзья.

— Расскажите, что вы видели.

— Огни святого Эльма. И информация…

— Когда имеешь дело с ВАЛИСом, всегда присутствует информация, — сказал Мини. — Он сам — информация. Живая информация.

— Он исцелил моего сына, — проговорил Жирный. — Точнее сказать, передал мне медицинскую информацию, необходимую для исцеления. И ещё ВАЛИС сообщил, что Святая София, и Будда, и Аполлон вот-вот родятся, и что время…

— Время, которого вы ждали… — пробормотал Мини.

— Да, — сказал Жирный.

— Как вы узнали шифр? — спросил Эрик Лэмптон Жирного.

— Я увидел дорожку, ведущую к двери, — проговорил Жирный.

— Он увидел, — быстро сказала Линда. — Чему было равно отношение? Отношение сторон двери?

— Константе Фибоначчи, — ответил Жирный.

— Ещё один наш шифр, — кивнула Линда. — Мы помещали объявления по всему миру. Один, запятая, шесть, один, восемь, ноль, три, четыре. Мы говорили: «Завершите последовательность: один, запятая, шесть». Любой, кто распознает константу Фибоначчи, способен закончить последовательность.

— Или мы использовали числа Фибоначчи, — вступил в разговор Эрик. — 1,2,3,5,8,13 и так далее. Это дверь на Другой уровень.

— Более высокий? — спросил Жирный.

— Мы называем его просто Другим.

— Через дверной проем я видел светящуюся надпись, — сообщил Жирный.

— Нет, не видели, — улыбнулся Мини. — За дверью — Крит.

После паузы Жирный проговорил:

— Лемнос.

— Иногда Лемнос. Иногда — Крит. Смысл тот же.

В спазме боли Мини весь изогнулся в коляске.

— Я увидел на стене надпись на иврите, — продолжил Жирный.

— Верно. — Мини опять улыбался. — Каббала. И буквы менялись, пока не получились слова, которые вы могли прочитать.

— ЦАРЬ ФЕЛИКС, — сказал Жирный.

— Почему вы солгали, что видели надпись через дверной проем? — спросила Линда.

Казалось, ей просто любопытно.

— Боялся, вы мне не поверите, — признался Жирный.

— Выходит, вы не слишком хорошо знакомы с Каббалой, — заметил Мини. — Это система кодировки, которую использует ВАЛИС. Вся его вербальная информация содержится в Каббале, так экономичнее — там гласные обозначаются точками. А вам предоставили распознающее устройство. Обычно невозможно отличить тропу от земли, на которой она находится. ВАЛИС дал вам распознаватель. Модулятор. Вы увидели путь как цвет, верно?

— Верно, — кивнул Жирный. — А земля была черно — белой.

— Значит, вы смогли разглядеть фальшивку.

— Простите?

— Фальшивку, наложенную на реальный мир.

— А, — сообразил Жирный. — Да. Мне показалось, что некоторые вещи исчезли.

— А другие появились, — подтвердил Мини.

Жирный кивнул.

— Вы сейчас продолжаете слышать голос? — спросил Мини. — Голос ИИ?

После долгого молчания Жирный, по очереди посмотрев на меня, Кевина и Дэвида, проговорил:

— Голос… какой-то неопределенный. Не мужской и не женский. Верно, он звучит так, словно принадлежит искусственному интеллекту.

— Это межсистемная коммуникационная сеть, — сообщил Мини. — Она простирается среди звезд, соединяя все звездные системы с Альбемутом.

Жирный вытаращил на него глаза.

— Альбемут? Это звезда?

— Вы слышали слово, но…

— Я видел его написанным, — сказал Жирный, — но не знал, что оно значит. Подумал, что-то из алхимии, из-за «аль».

— «Аль» — приставка, — пояснил Мини. — По — арабски это то же самое, что у нас определенный артикль. Обычная вещь в названии звезд. То был ключ. Так или иначе, вы должны были видеть страницы с текстом.

— Верно, — кивнул Жирный. — Много страниц. Там говорилось о том, что произойдет со мной. Как, например… — он помедлил, — …о моей последней попытке самоубийства. Там было греческое слово «ананке», которого я не знал. И ещё: «Мир постепенно погрузится во тьму; крайняя степень болезни». Позже я понял, что это означало: что-то плохое, болезнь, то ужасное, что мне предстояло совершить. Но я выжил.

— Моя болезнь, — сообщил Мини, — проистекает из-за близости к ВАЛИСу, из-за его энергии. Досадно. Впрочем, как вам известно, мы бессмертны, хотя и не в физическом смысле. Мы возродимся и вспомним.

— Мои домашние животные погибли от рака, — проговорил Жирный.

— Верно, — сказал Мини. — Уровень излучения иногда слишком высок. Для нас.

Я подумал: вот почему ты умираешь. Твой бог убил тебя, а ты все равно счастлив. И ещё я подумал: надо убираться отсюда — эти люди заигрывают со смертью.

— Что такое ВАЛИС? — спросил Кевин у Мини. — Божество или демиург? Шива? Осирис? Гор? Я читал «Космический триггер», Роберт Антон Уилсон говорит…

— ВАЛИС — это конструкция, — сказал Мини. — Артефакт. Он в буквальном смысле слова стоит на якоре здесь, на Земле. Но поскольку для него не существуют пространство и время, ВАЛИС может быть где угодно и когда угодно. Его создали, чтобы программировать нас при рождении. ВАЛИС выстреливает очень короткими информационными пучками в новорожденных, закладывая в них инструкции, которые с равными интервалами выдаются в течение всей их последующей жизни из правого полушария в определенных ситуационных контекстах.

— У него есть антагонист? — спросил Кевин.

— Только патология этой планеты, — сказал Эрик. — Все из-за атмосферы. Мы не можем просто дышать здешней атмосферой, она токсична для нашей расы.

— Нашей? — спросил я.

— Мы все с Альбемута, — сказала Линда. — Здешняя атмосфера отравляет нас и повергает в безумие. Поэтому они — те, кто остался в системе Альбемута, — создали ВАЛИС и отправили его сюда. Он посылает нам рациональные инструкции, чтобы помочь преодолеть патологию, вызываемую токсичностью атмосферы.

— Значит, ВАЛИС рационален, — констатировал я.

— Единственное рациональное, что у нас есть, — сообщила Линда.

— И когда мы действуем рационально, то находимся под его юрисдикцией, — заметил Мини. — Я имею в виду не только находящихся в этой комнате. Я говорю обо всех вообще. Не всех, кто живет, а всех, кто рационален.

— Собственно говоря, получается, — заключил я, — что ВАЛИС детоксифицирует людей.

— Именно, — кивнул Мини. — Это информационный антитоксин. Однако передозировка может вызвать… болезнь, подобную моей.

Слишком большое количество лекарства, сказал я себе, вспоминая Парацельса, порой превращается в яд. Этого человека залечили до смерти.

— Я хотел узнать о ВАЛИСе как можно больше, — ответил Мини на мой невысказанный вопрос. — Я умолял его продолжать общение со мной. ВАЛИС противился, так как сознает, какое действие производит его радиация. Однако в конце концов сделал так, как я просил. Я ни о чем не жалею. Дело того стоило. — Он повернулся к Жирному: — Вы понимаете, о чем я. Колокольный звон…

— Да, — сказал Жирный. — Пасхальные колокола.

— Вы говорите о Христе? — поинтересовался Дэвид. — Христос — искусственная конструкция, созданная, чтобы снабжать нас информацией, работающей на подсознательном уровне?

— Нам повезло ещё при рождении, — ответил Мини. — Он избрал нас. Свою паству. До того, как я умру, ВАЛИС вернется — он обещал мне. ВАЛИС придет и возьмет меня с собой; я навсегда стану его частью.

Глаза его наполнились слезами.

Позже мы сидели кружком и разговаривали более спокойно.

Глаз Шивы — представление древних о том, как ВАЛИС выстреливает информацией. Они знали, что он способен разрушать — губительное излучение необходимо для переноса информации. Мини сказал нам, что в момент передачи информации ВАЛИС не обязательно находится близко — он может быть в миллионах миль. Поэтому в фильме «ВАЛИС» они представили его в виде спутника, очень древнего спутника, запущенного на орбиту не людьми.

— Значит, — сказал я, — мы имеем дело не с религией, а с очень развитой технологией.

— Слова, — сказал Мини.

— Что есть Спаситель? — спросил Дэвид.

Мини повернулся к нему.

— Вы увидите его. Скоро. Если захотите, то завтра, в субботу вечером. Сейчас он спит. Он все ещё много спит, фактически все время. В конце концов он ведь спал тысячи лет.

— В Наг-Хаммади? — спросил Жирный.

— Я бы не хотел уточнять, — ответил Мини.

— Почему это нужно хранить в секрете? — поинтересовался я.

Ответил Эрик:

— Мы ничего не скрываем. Мы сняли фильм и выпускаем пластинки, где информация содержится в стихах. В основном подсознательная. Мини делает то же самое с музыкой.

— Иногда брахман спит, — проговорил Кевин, — иногда танцует. Мы говорим о Брахме? Или о Будде Сиддхартхе? Или о Христе? Или обо всех сразу?

Я повернулся к Кевину.

— Великий… — Я хотел сказать «Великий Пунта», но решил, что это будет неразумно. Тогда я повернулся к Мини. — Это ведь не Дионис, правда?

— Аполлон, — сказала Линда. — Противоположность Диониса.

Слова Линды успокоили меня. Это совпадало с тем, что было открыто Жирному. Аполлон.

— Мы все здесь в лабиринте, — проговорил Мини, — который сами построили и в который сами же угодили. По существу, ВАЛИС избирательно посылает нам информацию, помогающую нам выбраться из лабиринта, найти путь наружу. Это началось за две тысячи лет до Христа, во времена крито-микенской или, возможно, ранней элладской культуры. Вот почему в мифах лабиринт располагается в Миносе, на Крите. Вот почему через дверь 1,618034 вы увидели Крит.

Мы были великими строителями, но однажды решили сыграть в игру. Мы сделали это добровольно — мы были такими искусными строителями, что смогли построить постоянно меняющийся лабиринт, однако, несмотря на наличие выхода как такового, для нас выхода не было, поскольку лабиринт — этот мир — был живым. Чтобы превратить игру в нечто реальное, в нечто большее, нежели интеллектуальное упражнение, мы решили избавиться от своих исключительных способностей, опуститься уровнем ниже. К несчастью, мы потеряли и память — знания о нашем истинном происхождении. Хуже того, мы в некотором смысле запрограммировали свое поражение, вручили победу слуге, лабиринту, который сами построили…

— Третий глаз закрылся, — утвердительно проговорил Жирный.

— Да, — кивнул Мини. — Мы лишились третьего глаза — нашего первичного эволюционного признака. ВАЛИС вновь открывает третий глаз.

— Значит, именно третий глаз способен вывести нас из лабиринта, — сказал Жирный. — Вот почему в Египте и Индии третий глаз отождествляется с божественной силой или с просветлением.

— Что есть одно и то же, — констатировал Мини. — Богоподобный, просветленный.

— В самом деле? — спросил я.

— Да, — ответил Мини. — Именно таков человек в его истинном виде.

Жирный сказал:

— Значит, без памяти и без третьего глаза у нас никогда не было шанса победить лабиринт.

Я подумал: ещё одна китайская ловушка. И мы сами построили её. Чтобы поймать самих себя.

Какие же должны быть мозги, чтобы создать китайскую ловушку для самих себя? Хороша игра, подумал я. Никак не назовешь её чисто интеллектуальной.

— Третьему глазу надлежало открыться вновь, когда мы выберемся из лабиринта, — продолжал Мини. — Но поскольку мы больше не помнили, что обладаем аджной, глазом, способным смотреть в глубь вещей, то не могли и искать открывающие его практики. Должно было прийти что-то извне, что-то, что сами мы не в состоянии создать.

— Значит, не все угодили в лабиринт, — заметил Жирный.

— Нет, — подтвердил Мини. — И те, кто остался вне его, в других звездных системах, сообщили на Альбемут, что мы сотворили с собой… Потому и сконструировали ВАЛИС — дабы спасти нас. Этот мир нереален. Наверняка вы и сами уже поняли. ВАЛИС заставил вас понять. Мы живем в лабиринте, а вовсе не в мире.

Все молча переваривали услышанное.

— А что будет, когда мы выберемся из лабиринта? — спросил Кевин.

— Мы освободимся из пространства и времени, — сказал Мини. — Пространство и время — ограничивающие, контролирующие условия лабиринта, его власть над нами.

Мы с Жирным переглянулись. Это тесным образом соприкасалось с нашими догадками — догадками, подсказанными ВАЛИСом.

— И после мы никогда не умрем? — спросил Дэвид.

— Верно, — ответил Мини.

— Значит, Спасение…

— Спасение, — проговорил Мини, — это слово, обозначающее: «быть выведенными из пространственно — временного лабиринта, где слуга стал господином».

— Могу я задать вопрос? — спросил я. — В чем состоит цель пятого Спасителя?

— Он не «пятый», — поправил Мини. — Есть только один, в разных временах, в разных местах, с разными именами. Спаситель — это ВАЛИС, воплощенный в человеческое существо.

— Человекомашина? — спросил Жирный.

— Нет! — Мини яростно затряс головой. — В Спасителе нет человеческих элементов.

— Погодите-ка… — начал Дэвид.

— Я знаю, чему вас учили, — сказал Мини. — В некотором смысле это правда. Но спаситель — ВАЛИС. Он, однако, рожден женщиной. Не было создано никакого фантомного тела.

Дэвид кивнул — такое он мог понять.

— Значит, рожден? — спросил я.

— Да, — ответил Мини.

— Моя дочь, — сказала Линда. — Но не дочь Эрика. Моя и ВАЛИСа.

— Дочь?! — в унисон воскликнули мы.

— На сей раз, — сообщил Мини, — впервые Спаситель принял форму женщины.

Эрик Лэмптон сказал:

— Она очень милая. Вам понравится. Хотя и трещит без умолку. Она вас до смерти заговорит.

— Софии два года, — подхватила Линда. — Она родилась в тысяча девятьсот семьдесят шестом. Мы записываем все, что она говорит.

— Абсолютно все, — кивнул Мини. — София окружена записывающим аудио— и видеооборудованием. Само собой, не для её защиты. Софию защищает ВАЛИС — её отец.

— И мы можем поговорить с ней? — спросил я.

— Она пообщается с вами через несколько часов, — сказала Линда, а потом добавила: — На любом языке, который существует или когда-либо существовал.

Глава 12

На свет явилась Мудрость, а не божество — божество, которое, излечивая одной рукой, другой одновременно убивает… Спаситель — не такое божество, сказал я себе. Слава тебе, Господи.

На следующее утро нас привели в место, напоминающее маленькую ферму, где повсюду бродили животные. Я не заметил никакой записывающей аппаратуры, зато увидел — мы все увидели — черноволосое дитя, сидящее среди коз и цыплят. Рядом стояла клетка с кроликами.

Я ожидал безмятежности, всепонимающего Божьего спокойствия. Однако, завидев нас, девочка вскочила на ноги и побежала навстречу. На лице её было написано раздражение, огромные глаза, расширенные от злости, уставились прямо на меня. Девочка подняла правую руку и ткнула в меня пальцем.

— Попытка самоубийства — жестокое насилие над собой, — проговорила она чистым голосом.

Девочка была, как и говорила Линда, не старше двух лет. Просто ребенок, вот только с глазами бесконечно старого человека.

— Это был Жирный Лошадник, — сказал я.

На что София ответила:

— Фил, Кевин и Дэвид. Вас трое. Больше никого.

Я повернулся к Жирному, однако никого не обнаружил. Я увидел лишь Эрика Лэмптона, его жену, умирающего человека в инвалидной коляске, Кевина и Дэвида. Жирный исчез. От него не осталось и следа.

Жирный Лошадник ушел навсегда. Словно никогда и не существовал.

— Я не понимаю, — проговорил я. — Ты уничтожила его.

— Да, — сказала девочка.

Я спросил:

— Зачем?

— Чтобы ты стал единым.

— Значит, он во мне? Живет во мне?

— Да.

Постепенно черты лица девочки разгладились. Огромные темные глаза подобрели.

— Он все время был во мне, — сказал я.

— Верно, — подтвердила София.

— Сядьте, — сказал Эрик Лэмптон. — Она предпочитает, чтобы мы сидели, тогда ей не приходится смотреть снизу вверх. Не забывайте о разнице в росте.

Подчинившись, мы опустились на сухую коричневую землю, и тут я узнал начальные кадры фильма «ВАЛИС». Их снимали здесь.

— Спасибо, — поблагодарила София.

— Ты Христос? — спросил Дэвид.

Он подтянул колени к подбородку, обхватил их руками и сам стал похож на ребенка — один ребенок обращается к другому в разговоре равных.

— Я то, что я есть, — ответила София.

— Мне очень приятно… — Я не знал, что сказать.

— Пока не исчезнет твое прошлое, — сказала мне София, — ты обречен. Тебе это известно?

— Да, — ответил я.

София продолжала:

— Твое будущее должно отличаться от прошлого. Будущее всегда должно отличаться от прошлого.

Дэвид спросил:

— Ты — Бог?

— Я то, что я есть, — ответила София.

Я сказал:

— Значит, Жирный Лошадник был частью меня, которую я спроецировал в мир, чтобы оградить себя от смерти Глории?

— Именно, — подтвердила София.

— А где сейчас Глория?

— Лежит в могиле, — сказала София.

— Она вернется?

София ответила:

— Никогда.

— Я думал, речь идет о бессмертии.

На это София ничего не сказала.

— Ты в силах помочь мне? — спросил я.

— Я уже помогла тебе, — проговорила София. — Я помогла тебе в семьдесят четвертом и потом, когда ты пытался убить себя. Я помогаю тебе с момента твоего рождения.

Я спросил:

— Ты — ВАЛИС?

— Я то, что я есть, — ответила София.

Я повернулся к Линде и Эрику.

— Она не всегда отвечает.

— Некоторые вопросы бессмысленны, — пояснила Линда.

— Почему ты не вылечишь Мини? — спросил Кевин.

София сказала:

— Я делаю то, что я делаю. Я-то, что я есть.

— Тогда мы не понимаем тебя, — проговорил я.

— Хоть это вы понимаете, — сказала София.

Дэвид спросил:

— Ты вечна, верно?

— Да.

— И ты знаешь все? — настаивал Дэвид.

— Да.

Я спросил:

— Ты была Сиддхартхой?

— Да, — сказала София.

— Ты убийца и жертва?

— Нет.

— Значит, жертва.

— Я жертва, — сказала София, — но я не убийца. Я — целитель и исцеленный.

— Но ВАЛИС убил Мини, — сказал я.

София промолчала.

— Ты судья этого мира? — спросил Дэвид.

— Да, — ответила София.

— Когда начнется суд? — спросил Дэвид.

— Вас всех судят с самого начала.

Я задал вопрос:

— Как ты оцениваешь меня?

София промолчала.

— Мы ведь когда-то узнаем это? — продолжал Кевин.

— Да, — ответила София.

— Когда? — настаивал Кевин.

Молчание.

— Думаю, пока достаточно, — проговорила Линда. — Поговорите с ней позже. София любит сидеть среди животных. — Она тронула меня за плечо. — Пойдемте.

По пути назад я заметил:

— Её голос — тот же нейтральный голос ИИ, что я слышу с семьдесят четвертого года.

Кевин хрипло произнес:

— Это компьютер. Вот почему она отвечает только на определенные вопросы.

Эрик и Линда улыбнулись. Мы с Кевином смотрели, как катится в своей коляске Мини.

— Система ИИ, — сказал Эрик. — Искусственный интеллект.

— Терминал ВАЛИСа, — предположил Кевин. — Удаленный терминал главной системы — ВАЛИСа.

— Верно, — подтвердил Мини.

— Это не маленькая девочка, — продолжал Кевин.

— Я родила её, — сказала Линда.

— Может, вам просто показалось, что родили? — поинтересовался Кевин.

Линда улыбнулась.

— Искусственный интеллект в человеческом теле. Её тело живое, разум — нет. Она чувствует, ощущает, она все знает. Но её разум не живой в нашем понимании. Она несотворенная. Она существовала всегда.

— Читайте вашу Библию, — сказал Мини. — Она была с Творцом ещё до начала Творения. Она была его счастьем и радостью, его величайшим сокровищем.

— Не понимаю почему, — сказал я.

— Её легко полюбить, — продолжал Мини. — Многие любили её… так говорится в Книге Мудрости. Она входила в этих людей и направляла их. Даже в тюрьмах была она с ними — она никогда не бросала тех, кто любил её.

— И голос её слышен в судах человеческих, — пробормотал Дэвид.

— И она уничтожила тирана? — спросил Кевин.

— Да, — ответил Мини. — В фильме мы назвали его Феррисом Ф. Фримонтом. Но вы-то знаете, кого она повергла в прах.

— Знаем, — мрачно сказал Кевин.

Я понимал, о чем он думает. О человеке в костюме и при галстуке, который бродит по пляжу Южной Калифорнии. Бесцельно бродит, гадая, что же случилось, что же пошло не так. Человек, по-прежнему замышляющий коварство.

Под конец же царства их,

когда отступники исполнят меру беззаконий своих,

восстанет царь наглый и искусный в коварстве…

Царь слез, заставивший в конце концов рыдать всех. Против него выступило нечто, что он в своей ограниченности не смог распознать. И только что мы разговаривали с тем, кто сделал это. С ребенком.

Ребенком, который существовал всегда.

В тот вечер за ужином в мексиканском ресторанчике рядом с парком в центре Сономы я понял, что никогда больше не увижу своего друга Жирного Лошадника, и ощутил горечь. Горечь утраты. Умом я понимал, что развоплотил его, развернул вспять процесс его появления. И все равно мне было грустно. Я наслаждался обществом Жирного, его бесконечными мудрствованиями, рассказами об интеллектуальных, духовных и эмоциональных поисках. Поисках не Грааля, но излечения от раны, глубокой раны, которую своей смертельной игрой нанесла Лошаднику Глория.

Не забежать больше к Жирному в гости, не позвонить… А ведь он стал настолько естественной частью моей жизни и жизни наших общих друзей! Интересно, что скажет Бет, когда перестанут приходить чеки на ребенка? Ну, я в общем-то понимал, что смогу принять на себя экономическое бремя и позаботиться о Кристофере. Средства у меня были, и во многом я любил Кристофера так же, как его отец.

— Тошно, Фил? — спросил меня Кевин.

Мы могли говорить свободно — Лэмптоны высадили нас у ресторана, попросив позвонить, когда мы будем готовы вернуться в их большой дом.

— Нет, — ответил я и добавил: — Я думаю о Жирном Лошаднике.

После небольшой паузы Кевин проговорил:

— Значит, приходишь в себя.

— Верно, — кивнул я.

— Все будет хорошо, — грубовато утешил Дэвид. У него всегда были проблемы с проявлением чувств.

— Ага, — сказал я.

Кевин спросил:

— Думаешь, Лэмптоны — психи?

— Да.

— А как насчет маленькой девочки? — поинтересовался он.

— Она не псих. Настолько же не псих, насколько они — психи. Парадокс: два совершенно свихнувшихся человека — три, если считать Мини, — породили совершенно нормальное создание.

— А если я скажу… — начал Дэвид.

— Только не говори, что Господь извлекает добро из зла, ладно? — перебил я. — Сделай нам такое одолжение.

Кевин произнес, ни к кому не обращаясь:

— Она самый чудесный ребенок, какого я когда-либо видел. Вот только вся эта чушь насчет того, что она компьютерный терминал… — Он взмахнул руками.

— Ты сам так говорил, — напомнил я.

— Тогда, — возразил Кевин, — это имело смысл. Но не теперь. Когда я могу видеть в перспективе.

— Знаешь, что я думаю? — сказал Дэвид. — Я думаю, надо нам погрузиться в самолет и отправиться обратно в Санта-Ану. И чем скорее, тем лучше.

Я ответил:

— Лэмптоны не причинят нам зла.

Странно, больной… умирающий человек, Мини, восстановил мою веру в силу жизни. Полагаю, логичнее был бы противоположный вариант. Мини мне очень понравился. Однако, как хорошо известно, у меня есть склонность помогать больным и немощным, меня тянет к ним. А ведь мой психиатр не один год настоятельно советовал мне бросить. Это и ещё кое-что.

Кевин сказал:

— Никак не могу дать оценку тому, что произошло.

— Да, — согласился я.

На самом ли деле мы видели Спасителя? Или просто умненькую маленькую девочку, которую, возможно, натаскали давать глубокомысленные ответы три проницательных профессионала, перед тем мастерски напустив нам пыли в глаза фильмом и музыкой.

— Странную форму он принял, — проговорил Кевин. — Девочка… Неминуемо определенное сопротивление. Христос в женском обличье — Дэвид чуть наизнанку не вывернулся.

— Она не говорила, что она Христос, — возразил Дэвид.

Я сказал:

— Но ведь так оно и есть.

Кевин и Дэвид оба прекратили есть и вытаращились на меня.

— Она Святая София, — пояснил я. — А Святая София — ипостась Христа, говорила об этом девочка или нет. Она очень осторожна. В конце концов, она знает все. Знает, что люди примут, а что нет.

— Опять продолжается то, что началось у тебя в марте семьдесят четвертого, — констатировал Кевин. — Это кое-что доказывает. Доказывает, что все правда. ВАЛИС существует. Ты и раньше это знал. Ты встречался с ним.

— Пожалуй, — согласился я.

— И то, что знает и говорит Мини, совпало с твоими знаниями, — заметил Дэвид.

— Ага, — сказал я.

Кевин продолжал:

— Хотя ты не уверен.

— Мы имеем дело со сложной технологией высочайшего уровня, — предположил я, — которую, возможно, создал Мини.

— Передача ультракоротких волн и все такое, — кивнул Кевин.

— Точно.

— Чисто технологический феномен. Гигантский технологический прорыв.

— А человеческий мозг служит приемником, — подтвердил я. — Причем без всякого интерфейса.

— Может быть, — согласился Кевин. — Так что нельзя сказать наверняка, чем они занимаются.

— Слушайте, — медленно проговорил Дэвид, — если у них в руках мощный источник энергии, которую они способны передавать на огромные расстояния посредством лазерных лучей…

— …они могут запросто убить нас, — закончил Кевин.

— Совершенно верно, — подтвердил я.

— Если, — продолжал Кевин, — нам вздумается заявить, что мы им не верим.

— Просто скажем, что возвращаемся в Санта-Ану, — предложил Дэвид.

— Или уедем прямо сейчас, — сказал я. — Из ресторана.

— А как же наши вещи… одежда, покупки. Все осталось в их доме, — запротестовал Кевин.

— Пошли бы они, эти тряпки! — выругался я.

— Ты что, боишься? — спросил Дэвид. — Боишься, что что-то происходит?

Я поразмыслил над его словами.

— Нет, — промолвил я наконец.

Я верил ребенку. И верил Мини. Всегда нужно полагаться на это — на инстинктивную уверенность… или на отсутствие таковой. Если рассудить здраво, то ничего больше не остается.

— Я хочу ещё раз поговорить с Софией, — сказал Кевин.

— Я тоже. — Я кивнул. — Ответ в ней.

Кевин положил руку мне на плечо.

— Извини, Фил, но один ключ к разгадке у нас уже есть. Девочка прочистила тебе мозги во мгновение ока. Ты перестал верить, что вас двое. Перестал верить в Жирного Лошадника как в отдельную личность. С момента смерти Глории ни один доктор и никакое лечение не смогли этого добиться.

— Он прав, — мягко проговорил Дэвид. — Мы все надеялись на лучшее, однако нам казалось, что… ну ты понимаешь… что ты никогда не вылечишься.

— Исцеление… — прошептал я. — Она исцелила меня. Не Жирного Лошадника, а меня.

Они правы: чудо исцеления свершилось, и мы, все трое, понимали, что это значит. Мы знали.

Я сказал:

— Восемь лет.

— Да, — кивнул Кевин. — Ещё до нашего знакомства. Восемь долгих долбаных лет боли, поисков и терзаний.

Я кивнул.

Голос в моей голове произнес:

Что ещё тебе нужно знать?

Это были мои собственные мысли, умозаключение того, кто когда-то был Жирным Лошадником, а теперь воссоединился со мной.

— Вы понимаете, — сказал Кевин, — что Феррис Ф. Фримонт попытается вернуться? Он был свергнут этим ребенком — или тем, о чем говорит ребенок, — но он вернется, он никогда не сдастся. Сражение выиграно, однако борьба продолжается.

Дэвид сказал:

— Без этого ребенка…

— …мы проиграем, — закончил я.

— Именно, — кивнул Кевин.

— Останемся ещё на денек, — предложил я, — и попробуем ещё раз поговорить с Софией. Всего один раз.

— Неплохой план, — довольно проговорил Кевин.

Наше маленькое «Рипидоново общество» пришло к соглашению. Все три его члена.

На следующий день, в воскресенье, мы получили возможность побыть с Софией наедине, хотя Эрик и Линда и попросили, чтобы мы записали беседу на пленку. Поскольку выбора у нас не было, мы с готовностью согласились.

В тот день землю освещали теплые солнечные лучи, отчего окружающие нас животные казались некими духовными последователями девочки. Складывалось впечатление, что животные слушают и понимают нас.

— Я хочу поговорить об Эрике и Линде Лэмптон, — сказал я маленькой девочке, которая сидела на земле.

Перед ней лежала раскрытая книга.

— Ты не должен допрашивать меня.

— Почему я не могу спросить о них?

— Они больны, — сказала София. — Они не смогут причинить кому — либо зла, потому что подчинены мне. — Девочка посмотрела на меня своими огромными темными глазами. — Садитесь.

Мы послушно опустились на землю перед ней.

— Я дала вам девиз, для вашего общества. Я дала вам название. Теперь я даю вам задание. Вы отправитесь в мир и будете нести керигму,[136] которую я вложу в вас. Слушайте меня. Вот правда, истинная правда. Царству Зла приходит конец, и сын человеческий воссядет на престоле. Сие так же верно, как и то, что взойдет солнце. Темный царь будет повержен, невзирая на все его ухищрения. Он проиграет. Он уже проиграл и всегда будет проигрывать. А те, кто с ним, погрузятся во тьму и пребудут там вечно.

Вы понесете слово человека. Человек свят, и настоящий бог, живой бог — это сам человек. Не будет у вас богов, кроме самих себя. Дни, когда вы верили в других богов, закончились. Закончились навсегда.

Цель вашей жизни достигнута. Я здесь, чтобы сказать вам это. Не бойтесь, я защищу вас. Вы только должны следовать единственному правилу: любите друг друга так, как вы любите меня, и как я люблю вас. Ибо любовь происходит от истинного бога, который есть вы сами.

Время испытаний, обмана и горя ждет вас впереди, потому что темный царь, царь слез, не сдастся без боя. Но вы отнимете у него силу его; я обещаю вам это именем своим, как уже обещала однажды, когда темный царь правил и уничтожал смиренных во всем мире.

Битва, которую вы начали раньше, не закончена, хотя день целительного солнца уже пришел. Зло не погибает само по себе, ибо думает, что делает божье дело. Человек хочет делать божье дело, но есть только один бог, и бог этот — сам человек.

А потому только те вожди, которые спасают и защищают, будут жить. Остальные погибнут. Четыре года назад вновь поднялся угнетатель, и на короткое время он вернется. Будьте терпеливы в годину испытаний. А потом я воссяду на трон судии, и кто-то падет, а кто-то — нет. Все будет в воле моей. В воле моей, которая воля отца моего, к кому мы все идем. Все вместе.

Я не бог. Я человек. Я ребенок, дитя моего отца, который есть Сама Мудрость. Теперь вы понесете в себе глас и силу Мудрости. Таким образом, вы сами — Мудрость, даже если забудете об этом. Но вы долго не забудете. Я останусь с вами, и я напомню вам.

День Мудрости и власти её настал. День силы, которая враг Мудрости, приходит к концу. Сила и Мудрость — две основы мира. Сила долго властвовала, однако ныне она уходит во тьму, откуда появилась, и Мудрость будет править одна.

Те, кто подчиняется силе, будут повержены, как повержена будет сама сила.

Те, кто возлюбит Мудрость и последует за ней, будут процветать под солнцем. Помните, я останусь с вами, в каждом из вас. Если нужно, буду с вами и в темнице; буду говорить в судах в вашу защиту. Голос мой слышен будет на земле, как бы тяжек ни был гнет.

Не бойтесь, говорите, и Мудрость направит вас. Умолкнете из страха, и Мудрость оставит вас. Но не будет в вас страха, ибо сама Мудрость уже в вас, и вы и она — одно.

Когда вернетесь в мир, я буду направлять вас изо дня в день. А когда умрете, я приду, чтобы забрать вас; на руках своих отнесу я вас домой, туда, откуда все вы вышли и куда возвратитесь.

Вы чужие здесь, но не для меня. Я знала вас с самого начала. Это не ваш мир, но я сделаю его вашим миром, изменю его для вас.

Не бойтесь. Гнет исчезнет, вас ждет процветание.

Таково то, что грядет, ибо говорю я властью, данной мне отцом моим. Вы — истинный бог, и ваше будет торжество.

Наступила тишина. София закончила свою речь.

— Что ты читаешь? — спросил Кевин, показывая на книгу.

Девочка сказала:

— «Сефер Йецира». Я почитаю вам, слушайте. — Она положила книгу и закрыла её. — Бог также восстановил одного против другого; добро против зла, и зло против добра. Добро делает более чистым зло, а зло — добро. Добро — для добрых, зло — для злых. — София мгновение помолчала. — Значит, добро превратит зло в то, чем зло не хочет быть, а зло не может сделать добро тем, чем оно не хочет быть. Зло служит добру, несмотря на всё свое коварство.

Она замолкла и сидела тихо вместе со своими животными и с нами.

— Ты можешь рассказать нам о своих родителях? — спросил я. — Я имею в виду, если мы должны знать, что делать…

София проговорила:

— Идите туда, куда я пошлю вас, и будете знать, что делать. Нет такого места, где нет меня. Когда уйдете отсюда, вы не будете видеть меня, но потом вновь увидите.

Вы не будете видеть меня, но я всегда буду видеть вас, я постоянно буду заботиться о вас. Я с вами неизменно, знаете вы это или нет. Но я говорю вам: знайте, что я с вами, даже в темнице, если тиран бросит вас туда.

Возвращайтесь домой, и я скажу вам, что делать, когда придет время.

София улыбнулась.

— Каков твой возраст? — спросил я.

— Мне два года.

— И ты читаешь эту книгу? — спросил Кевин.

София проговорила:

— Я скажу вам правду, истинную правду: ни один из вас не забудет обо мне. И скажу, что каждый из вас ещё увидит меня. Не вы меня избрали; я избрала вас. Я призвала вас сюда. Я послала за вами четыре года назад.

— Если Лэмптоны спросят вас, о чем мы говорили, скажите, что о том, как создать коммуну, — продолжала София. — Не говорите им, что я отослала вас. Но вы должны уехать от них. Таков ваш ответ: вам с ними больше нечего делать.

Кевин показал на магнитофон, в котором крутилась катушка.

— Все, что они услышат, — сказала София, — когда проиграют запись, будет только из «Сефер Йецира», ничего больше.

Вот это да, подумал я, не сомневаясь в её словах.

— Я не оставлю вас, — повторила София, улыбнувшись всем нам.

В этом я тоже не сомневался.

* * *

Когда мы втроем возвращались в дом, Кевин спросил:

— Это все были цитаты из Библии?

— Нет, — ответил я.

— Нет, — согласился Дэвид. — Это было что-то новое, особенно та часть, где говорится, что мы боги. Где говорится, что нам больше не нужно верить в какое-либо божество, кроме нас самих.

— Какое чудесное дитя, — пробормотал я, думая, как сильно напомнила она мне моего сына Кристофера.

— Нам повезло, — хрипло проговорил Дэвид, — повезло, что мы её встретили. — Он повернулся ко мне. — Она будет с нами, она так сказала. Я верю в это. Она будет внутри нас, мы не будем одиноки. Все одиноки… я имею в виду, были одиноки. До нынешнего момента. Она собирается распространиться по всему миру, разве нет? Войти в конце концов в каждого. Начиная с нас.

— В «Рипидоновом обществе», — сказал я, — четыре члена: София и нас трое.

— По — прежнему не так уж много, — заметил Кевин.

— Горчичное зерно, — проговорил я, — которое вырастает в такое большое дерево, что в нем смогут вить гнезда птицы.

— Да хватит тебе! — воскликнул Кевин.

— В чем дело? — удивился я.

Кевин напомнил:

— Нужно собирать вещички и сматываться. Лэмптоны — свихнувшиеся наркоманы. Они в любой момент нас шлепнут!

— София защитит нас, — сказал Дэвид.

— Двухлетний ребенок?

Мы оба вытаращили на него глаза.

— Ладно, двухтысячелетний ребенок, — буркнул Кевин.

— Единственный человек, который способен шутить над Спасителем. — Дэвид покачал головой. — Я удивлен: как это ты не спросил её о своей кошке.

Кевин застыл как вкопанный, на его лице отразилась чистейшая ярость. Совершенно точно, он забыл. Упустил свой единственный шанс.

— Я иду обратно, — заявил он.

Мы с Дэвидом попытались утащить его за собой.

— Я не шучу! — яростно рявкнул Кевин.

— Да в чем дело? — спросил я, когда мы остановились.

— Хочу поговорить с ней ещё. Я не собираюсь уходить отсюда; черт побери, я иду назад… да отпустите же, мать вашу!

— Послушай, — сказал я. — Она ведь велела нам уезжать.

— И она будет внутри нас и будет говорить с нами, — подтвердил Дэвид.

— Мы все будем слышать то, что я называю голосом ИИ, — настаивал я.

Кевин взорвался:

— А ещё будут лимонадные фонтаны и деревья, на которых растет жвачка!.. Я ИДУ ОБРАТНО!

Эрик и Линда вышли из дома и теперь направлялись нам навстречу.

— Очная ставка, — пробормотал я.

— Вот же черт! — с отчаянием вскрикнул Кевин. — Я все равно пойду.

Он вырвался и побежал туда, откуда мы только что пришли.

— Все нормально? — поинтересовалась Линда Лэмптон.

— Прекрасно, — сказал я.

— О чем вы говорили? — спросил Эрик.

Я сказал:

— О коммуне.

— Отлично, — обрадовалась Линда. — Почему Кевин убежал? Что он собирается сказать Софии?

— Что-то насчет его дохлой кошки, — ответил Дэвид.

— Скажите, чтобы шел сюда, — проговорил Эрик.

— Почему? — спросил я.

— Мы собираемся обсудить ваше отношение к коммуне, — пояснил Эрик. — «Рипидоново общество», по нашему мнению, должно стать частью большой коммуны. Так предложил Брент Мини. Нам действительно нужно поговорить об этом. Мы считаем, вы подходите.

— Я приведу Кевина, — предложил Дэвид.

— Эрик, — сказал я. — Мы возвращаемся в Санта-Ану.

— Ваш рейс в восемь вечера, не так ли? — сказала Линда. — Времени вполне достаточно, чтобы обсудить ваше вхождение в коммуну. Мы вместе пообедаем.

Эрик Лэмптон сказал:

— Вас, ребята, привел сюда ВАЛИС. Вы уйдете тогда, когда ВАЛИС почувствует, что вы готовы уйти.

— ВАЛИС почувствовал, что мы готовы уйти, — сказал я.

— Я приведу Кевина, — повторил Дэвид.

Эрик сказал:

— Я приведу его.

Он прошел между Дэвидом и мной и направился туда, где беседовали Кевин и маленькая девочка.

Скрестив на груди руки, Линда произнесла:

— Вы не можете прямо сейчас вернуться на юг. Мини хочет так много с вами обсудить. Вы же помните, что ему совсем немного осталось, он быстро слабеет. Кевин и в самом деле хочет спросить Софию о своей кошке? Что такого важного в дохлой кошке?

— Для Кевина эта кошка очень важна, — сказал я.

— Да уж, — согласился Дэвид. — Для Кевина его кошка воплощает все, что есть неправильного во вселенной. Он верит, что София объяснит ему про кошку, а значит, объяснит все, что есть неправильного во вселенной — незаслуженные страдания и потери.

Линда не успокаивалась:

— Я не верю, что он сейчас говорит о дохлой кошке.

— Ещё как говорит, — сказал я.

— Вы не знаете Кевина, — подхватил Дэвид. — Может, он говорит и о других вещах, всё-таки последняя встреча со Спасителем, но во всем, что он говорит, самое главное — его дохлая кошка.

— Я думаю, нам лучше пойти к Кевину, — предложила Линда, — и сказать, что он уже достаточно пообщался с Софией. А что вы имели в виду, когда заявили, будто ВАЛИС чувствует, что вы готовы уйти?

Голос в моей голове произнес:

Скажи ей, что тебя беспокоит излучение.

Это был голос ИИ, который Жирный Лошадник слышал с марта семьдесят четвертого. Я узнал его.

— Излучение, — проговорил я. — Оно… — Я помедлил, и пришло понимание предложения ИИ. — Я почти ослеп. В меня ударил луч розового света… должно быть, солнце. И я вдруг понял, что нам пора возвращаться.

— ВАЛИС выстрелил в вас информацией, — быстро и тревожно проговорила Линда.

Ты не знаешь.

— Я не знаю, — сказал я. — Но после этого почувствовал себя по-другому. Как будто мне нужно сделать что-то очень важное в Санта-Ане. Есть ещё люди, которых мы можем принять в «Рипидоново общество». Они тоже войдут в коммуну. ВАЛИС заставил их видеть разные вещи, и эти люди обратились к нам за разъяснениями. Мы сказали им о фильме… о том, что надо посмотреть фильм Матушки Гусыни. Они все смотрят его и много черпают оттуда. Мои контакты в Голливуде — продюсеры и актеры, которых я знаю… настоящие денежные мешки. Все они очень заинтересовались, когда я рассказал им что к чему. Особенно один продюсер из «МГМ», который может пожелать профинансировать следующий фильм Матушки Гусыни, причем крупнобюджетный. Он сказал, что уже думает об этом.

Мой словесный поток озадачил меня самого, он лился словно из ниоткуда. Складывалось впечатление, что говорю вообще не я, а кто-то другой. Кто-то, точно знающий, что нужно говорить Линде Лэмптон.

— А как зовут продюсера? — спросила она.

— Арт Рокоуэй, — сказал я — имя словно выскочило ниоткуда.

— А какие фильмы он снял?

Линда была очень заинтересована.

— Один о ядерных отходах, которые заразили большую часть центральной Юты. Та авария, о которой два года назад писали все газеты, а телевидение показать побоялось — на них надавило правительство. Тогда ещё все овцы погибли. Все свалили на нервно — паралитический газ. Рокоуэй сделал крутой фильм, рассказывающий о расчетливом безразличии властей.

— А кто играл главную роль? — спросила Линда.

— Роберт Редфорд, — сказал я.

— Что ж, нам это было бы интересно.

— Так что пора возвращаться в Южную Калифорнию, — продолжал я. — Надо со многими переговорить в Голливуде.

— Эрик! — позвала Линда.

Она пошла навстречу мужу, который стоял рядом с Кевином. Собственно, он даже держал Кевина за руку.

Взглянув на меня, Дэвид подал знак, чтобы мы шли за ней, и мы все втроем направились к Кевину и Эрику. София, сидящая неподалеку, не замечала нас. Она читала книгу.

Вспышка розового света ослепила меня.

— Ох, Боже ты мой! — воскликнул я.

Я ничего не видел. Я прижал руки ко лбу, который болел и пульсировал так, будто вот-вот взорвется.

— Что случилось? — спросил Дэвид.

Я слышал низкое гудение, похожее на то, что издает пылесос. Потом открыл глаза, но вокруг не было ничего, кроме розового света.

— Фил, что с тобой? — спрашивал Кевин.

Розовый свет угас. Мы сидели на своих местах на борту самолета «Эр Калифорния». И в то же самое время я видел наложенное на сиденья самолета, на стену салона, на других пассажиров коричневое сухое поле, Линду Лэмптон, дом невдалеке. Два места, два времени.

— Кевин, — спросил я, — который час?

За окошком самолета царила тьма; большинство пассажиров зажгли лампочки над головами. Ночь. И одновременно яркое солнце освещало коричневое поле, Лэмптонов, Кевина и Дэвида. Тихо гудели турбины, меня слегка повело в сторону — самолет начал разворот, — и я увидел за окном множество далеких огней. Я понял, что мы уже над Лос — Анджелесом, и одновременно ощущал теплые лучи дневного солнца.

— Посадка через пять минут, — сообщил Кевин.

Временная дисфункция, понял я.

Коричневое поле понемногу растаяло. Растаяли Эрик и Линда Лэмптоны. Угас солнечный свет.

Окружающая меня обстановка стала материальной. Рядом Дэвид читал Т. С. Элиота.

— Почти прилетели, — сказал я.

Задумчиво ссутулившийся Кевин промолчал.

— Нам позволили уехать? — спросил я.

— Что? — Он раздраженно посмотрел на меня.

— Я только что был там.

Постепенно память о произошедшем начала приходить ко мне. Протесты Лэмптонов и Брента Мини — в основном Брента Мини. Они умоляли нас остаться, но мы должны были уезжать. И вот мы на борту самолета компании «Эр Калифорния». В безопасности.

Мини и Лэмптоны действовали двумя способами.

— Вы никому не расскажете о Софии? — с тревогой спрашивала Линда. — Готовы поклясться, все трое, что будете молчать?

Это был негативный способ. Второй способ, позитивный — увещевание.

— Подумайте сами, — говорил Эрик, поддерживаемый Мини, которого совсем убил тот факт, что «Рипидоново общество» решило отколоться. — Это важнейшее событие в человеческой истории, неужели вы хотите остаться в стороне? И в конце концов ВАЛИС выбрал вас. Мы получали тысячи писем по поводу фильма, и среди них лишь единицы от тех, у кого произошел контакт с ВАЛИСом. Мы — привилегированная группа.

— Это Зов. — Мини едва не умолял нас.

— Да, — эхом вторили Линда и Эрик. — Зов, который человечество ждало тысячелетиями. Почитайте «Откровение», почитайте, что там говорится об Избранных. Мы — Богоизбранные.

— Видимо, так, — сказал я, когда они провожали нас к взятой напрокат машине.

Машина стояла у ресторанчика Джино, на улице Сономы, где разрешена длительная парковка.

Линда Лэмптон подошла ко мне, положила руки на плечи и поцеловала в губы. Крепко и даже с некоторой — точнее, весьма немалой — эротической страстью.

— Возвращайся к нам, — прошептала она мне на ухо. — Обещаешь? Это наше будущее. Оно принадлежит немногим, очень — очень немногим.

На что я подумал: «Ты не могла ошибиться сильнее, дорогуша. Оно принадлежит всем».

А теперь мы уже почти дома. И помог нам ВАЛИС. Или, как мне приятнее было думать, Святая София. Думая так, я не терял из памяти образ окруженной животными маленькой девочки с книгой.

Пока мы стояли в аэропорту графства Оранж в ожидании багажа, я сказал:

— Они не во всем были честны с нами. Например, когда предупредили, что все, что делает и говорит София, записывается на аудио и видео.

— Тут ты можешь ошибаться, — возразил Кевин. — Существуют такие навороченные системы, работающие дистанционно. Девочка вполне может находиться в зоне их действия, никто ничего не заметит. Мини не хвастает — он действительно гений по части всякой электроники.

Я подумал о Мини, который мечтал умереть, чтобы вновь испытать единение с ВАЛИСом. А я? В 1974–м произошла моя встреча с ним, и с тех самых пор я жаждал, чтобы это повторилось. У меня даже кости болели, тело жаждало ВАЛИСа так же, как и душа, а может, и больше. Однако ВАЛИС проявлял благоразумие, и правильно. Своим нежеланием вновь прийти ко мне он демонстрировал заботу о человеческой жизни.

В конце концов встреча с ним едва меня не убила. Я мог бы вновь увидеть ВАЛИС, но, как случилось с Мини, он бы убил меня. А я не хотел этого — мне ещё слишком много нужно было сделать.

А что именно мне нужно сделать? Я не знал. Никто из нас не знал. Я уже слышал голос ИИ в своей голове. Его услышат и другие, все больше и больше. ВАЛИС, живая информация, проникнет в мир, реплицируется в мозгу людей, сольется с ними и будет помогать им, направлять на подсознательном уровне, невидимо. Ни одно человеческое существо не осознает происходящего, пока симбиоз не достигнет критической точки. При общении с другими людьми такой человек не ведает, имеет он дело с гомоплазматом или нет.

Возможно, вернутся древние знаки тайного распознавания; скорее всего уже вернулись. Например, во время рукопожатия человек делает легкое движение пальцем, рисует на ладони другого две пересекающиеся дуги — схематичное изображение символа рыбы. Знак, который не заметит никто, кроме этих двоих.

Я вспомнил инцидент — больше, чем инцидент, — связанный с моим сыном Кристофером. В марте семьдесят четвертого, когда ВАЛИС овладел мной, взял под контроль мой разум, я провел весьма сложный обряд инициации Кристофера в разряд бессмертных. Медицинские знания ВАЛИСа спасли физическую жизнь Кристофера, но на этом ВАЛИС не остановился.

Я очень дорожу тем опытом. Все произошло тайно, даже мать Кристофера ни о чем не догадывается.

Сначала я приготовил чашку горячего шоколада. Потом хот — дог на сдобной булочке с обычным гарниром. Кристофер, тогда совсем малыш, любил хот — доги и теплый шоколад.

Мы с Кристофером сели на полу в его комнате, и я — или скорее ВАЛИС во мне, в качестве меня — начал игру. Сначала я, словно дурачась, поднял чашку с шоколадом над головой сына, а потом, как будто случайно, плеснул немного теплого шоколада на голову Кристофера, на его волосы. Кристофер, хихикая, попытался стереть шоколад. Я, конечно же, помог ему. И, наклонясь к сыну, прошептал:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Никто, кроме Кристофера, не слышал меня. Вытерев теплый шоколад с волос сына, я начертал на его лбу знак креста. Я окрестил его и конфирмовал. Я сделал это не властью церкви, но властью живого плазмата во мне — самого ВАЛИСа.

Потом я сказал сыну:

— Твое тайное имя, христианское имя, теперь…

И назвал ему имя. Только он и я знаем его. Он, я и ВАЛИС.

Затем я отломил кусочек булочки от хот — дога и протянул сыну. Кристофер — совсем малыш — открыл рот, словно маленькая птичка, и я положил туда кусочек булки. Словно мы с ним разделяем трапезу — обычную трапезу.

По какой-то причине было очень важно — критически важно, — чтобы Кристофер съел только хлеб, но не мясо. При таких обстоятельствах нельзя есть свинину. Меня предупредил ВАЛИС.

Едва Кристофер начал закрывать рот, чтобы прожевать булку, я вручил ему чашку с теплым шоколадом. К моему удивлению — он был ещё такой маленький, что пил из бутылочки, никогда из чашки, — Кристофер жадно схватил чашку, поднес к губам и начал пить.

Я произнес:

— Это кровь моя и тело мое.

Мой маленький сын выпил шоколад, и я забрал у него чашку. Великое таинство было завершено. Крещение, конфирмация, а затем самое святое таинство из всех — причастие: таинство Господней Вечери.

— Кровь Господа нашего Иисуса Христа, пролитая за тебя, сохранит тело твое и душу для жизни вечной. Пей и помни, что кровь Христова пролита за тебя, и будь благодарен.

Самый священный момент. Священник становится Христом; сам Христос посредством божественного чуда предлагает верующим тело и кровь свою.

Большинство людей понимают, что путем чудесного превращения вино (или теплый шоколад) становится Божественной Кровью, а облатка (или кусочек булочки от хот — дога) — Божественным Телом, но очень немногие — даже из священников — осознают, что фигура, стоящая перед ними с чашей, — живой Бог.

Время преодолено.

Мы переносимся назад почти на две тысячи лет. Мы не в Санта-Ане, штат Калифорния, Соединенные Штаты Америки, а в Иерусалиме, примерно в тридцать пятом году общей эры.

То, что я видел в марте тысяча девятьсот семьдесят четвертого, когда друг на друга наложились Древний Рим и Калифорния, служило реальным свидетельством того, что можно видеть внутренним зрением, зрением, которым обладает только вера.

Мой случай с двойной экспозицией буквально — не фигурально — подтвердил истинность чуда литургии.

Как я уже говорил, технический термин для этого — анамнезия, утрата способности забывать. Она дает возможность вспомнить, вспомнить Господа и Тайную Вечерю.

Я был там, в тот последний раз, когда ученики собрались за столом. Хотите верьте, хотите нет.

Sed per spiritum sanctum dico; haec veritas est. Mihi crede et mecum in aeternitate vivebis.

Может, моя латынь и не очень, но вот что я пытался, пусть и запинаясь, сказать:

Я говорю посредством Духа Святого; истинно говорю. Верьте мне, и пребудете со мной в вечности.

Прибыл багаж, мы вернули квитанции полицейскому в форме и через десять минут уже мчались по шоссе на север, в сторону Санта-Аны.

Домой.

Глава 13

Пока мы ехали, Кевин сказал:

— Я устал. На самом деле устал. Проклятое движение! Кто эти люди, едущие по Пятьдесят пятому шоссе? Откуда они едут? И куда?

Я подумал: а куда едем мы?

Мы видели Спасителя, и я — после восьми лет безумия — излечился.

Да, ничего так, кое-что успели за уик — энд… Это не считая того, что сумели унести ноги от троих самых безумных людей на планете.

Поразительно: когда кто-то грузит вас бредом, в который вы сами верите, вы готовы распознать это как бред. Слушая в «фольксвагене — рэббите» болтовню Линды и Эрика насчет того, что они трехглазые люди с другой планеты, я знал, что они безумны. Что автоматически делало безумным меня. Осознание этого испугало меня.

Я полетел туда безумным, а вернулся здоровым, и в то же время верил, что встретил Спасителя… в образе маленькой девочки с черными волосами и горящими черными глазами. Девочки, которая открыла нам большую мудрость, чем любой взрослый. И что когда нам пытались помешать уехать, она — или ВАЛИС — помогла.

— У нас есть указание, — начал Дэвид. — Надо двигаться вперед и…

— И что? — спросил Кевин.

— Она скажет нам.

— А раки засвистят на горках, — хмыкнул Кевин.

— Да послушай! — воскликнул Дэвид. — Фил теперь здоров, впервые…

Он замялся.

— …с тех пор, как вы меня знаете, — закончил я.

Дэвид продолжал:

— Она исцелила его. Целительные силы — верный признак материального присутствия Мессии. Ты же знаешь, Кевин!

— Тогда лучшая церковь в городе — больница святого Иосифа, — парировал Кевин.

Я повернулся к нему.

— Тебе удалось спросить Софию о своей дохлой кошке?

Я вкладывал в свой вопрос сарказм, но, к моему удивлению, Кевин повернул голову и совершенно серьезно произнес:

— Да.

— И что она сказала?

Кевин глубоко вздохнул, покрепче сжал руль и проговорил:

— Она сказала, что моя дохлая кошка… — Он помедлил, а потом закричал: — …МОЯ ДОХЛАЯ КОШКА БЫЛА ТУПИЦЕЙ!

Я расхохотался, Дэвид присоединился ко мне. Никто раньше не додумался дать Кевину такой ответ. Кошка увидела машину и побежала прямиком к ней, не в другую сторону. Рванула точнехонько под правое переднее колесо — ни дать ни взять, шар для боулинга.

— Она сказала, — продолжал Кевин, — что во вселенной действуют очень строгие правила, и что такого вида кошек, которые бросаются под колеса машин, больше во вселенной нет.

— Что ж, — заметил я, — с практической точки зрения она права.

Забавно было сравнить объяснение Софии с ханжеским объяснением покойной Шерри: мол, Бог так любил его кошку, что решил забрать её к себе. Объяснение не для двадцатидевятилетнего мужчины. Такую лапшу вешают на уши детям. Маленьким детишкам. И даже маленькие детишки в большинстве своем понимают, какая это лажа.

— А потом, — продолжал Кевин, — я спросил её: «Почему Бог не сделал мою кошку умной?»

— Вы на самом деле вели такую беседу? — поинтересовался я.

— Моя кошка была ТУПИЦЕЙ, — продолжал Кевин, — потому что БОГ СОЗДАЛ ЕЕ ТУПИЦЕЙ. Значит, виноват БОГ, а вовсе не моя кошка.

— И ты ей это сказал…

— Сказал, — ответил Кевин.

Тут я разозлился.

— Ах ты, циничный говнюк! Ты встретил Спасителя, и все, на что оказался способен, это разглагольствовать о своей долбаной кошке! Я очень рад, что твоя кошка сдохла, все рады, что твоя кошка сдохла. Так что заткнись!

Меня аж затрясло от ярости.

— Тише, тише, — пробормотал Дэвид. — Нам через столько пришлось пройти…

Кевин повернулся ко мне:

— Она не Спаситель. Мы свихнулись, как и ты, Фил. Они психи там, мы — психи здесь.

Дэвид покачал головой.

— Но как могла двухлетняя девочка говорить такие…

— Да они ей провод в башку воткнули! — взвыл Кевин. — А на другом конце провода — микрофон! А в голове динамик! С нами говорил кто-то другой!

— Мне нужно выпить, — сказал я. — Давайте заедем в «Сомбреро-стрит».

— Ты куда больше мне нравился, когда был Жирным Лошадником! — продолжал орать Кевин. — Я его любил. А ты такой же тупой, как моя кошка. Если тупость убивает, почему же ты ещё жив?

— Хочешь исправить положение? — поинтересовался я.

— Очевидно, тупость — характерная черта выживающих, — проговорил Кевин, но голос его упал едва ли не до границы слышимости. — Не знаю, — пробормотал он. — «Спаситель». Как такое может быть? Я сам виноват, потащил вас смотреть «ВАЛИС». Заставил связаться с Матушкой Гусыней. Как может быть, чтобы Матушка Гусыня дал жизнь Спасителю? Где смысл?

— Остановись у «Сомбреро-стрит», — сказал Дэвид.

— Собрания «Рипидонова общества» проходят в барах. — Кевин пытался иронизировать. — Таково наше предназначение: сидеть в баре и пить. Это уж точно спасет мир. Да и вообще, на кой его спасать?

Дальше мы ехали в молчании, однако всё-таки посетили «Сомбреро-стрит», так как большинство «Рипидонова общества» проголосовало «за».

В общем-то паршиво, когда люди, которые соглашаются с вами, полные психи. Сама София (и это важно) заявила, что Эрик и Линда Лэмптоны больны. А вдобавок София или ВАЛИС подсказали мне слова, которые позволили нам вывернуться из цепкой хватки Лэмптонов. Подсказали слова, а потом лихо разобрались со временем.

Я четко разграничивал Софию и уродов Лэмптонов. Не связывал их между собой. Двухлетняя девочка говорила вещи, которые казались мудрыми. Сидя в баре с бутылкой мексиканского пива, я спрашивал себя: в чем критерий рациональности, по которому можно судить, с мудростью ли ты имеешь дело? Мудрость по самой природе своей должна быть рациональной, она — финальная стадия реальности. Существует интимная связь между мудростью и тем, что существует, хотя связь эта и очень тонка.

О чем говорила нам маленькая девочка? О том, что человеческие существа должны прекратить поклоняться любым богам, кроме самого человечества. Такое не назовешь иррациональным. Говорит ли такое ребенок или энциклопедия «Британника», это звучит разумно.

Некоторое время я придерживался мнения, что Зебра распределила мои «я» вдоль линейной временной оси. Зебра — или ВАЛИС — есть супертемпоральное выражение данного человеческого существа, а не бога… если только супертемпоральное выражение данного человеческого существа не есть то, что мы имеем в виду, когда говорим о боге. То, чему мы молимся, сами того не осознавая, когда молимся «богу».

«К черту, — подумал я, — сдаюсь!»

Кевин отвез меня домой, и я сразу рухнул в постель, измученный и удрученный. Удрученный потому, что ситуация сложилась мутная. Мы получили миссию, но какую? И ещё: что собирается делать София, когда повзрослеет? Останется с Лэмптонами? Сбежит, сменит имя и отправится в Японию, чтобы начать новую жизнь? Где она будет? Как мы найдем её? Придется ли нам ждать, пока она вырастет?

Лет эдак восемнадцать… За восемнадцать лет Феррис Ф. Фримонт — если пользоваться именем из фильма — вновь захватит мир. Нам нужна помощь прямо сейчас.

А потом я подумал: «Спаситель всегда нужен сейчас. «Потом» всегда слишком поздно».

Я заснул, и мне приснился сон. Во сне я ехал на Кевиновой «хонде», однако вместо Кевина за рулем сидела Линда Ронштадт. Машина была открытая, как те старинные автомобили, как колесница. Улыбаясь мне, Линда Ронштадт запела — так чудесно, как я никогда раньше не слышал.

Она пела:

Хочешь двигаться к рассвету,

Шлепанцы надев при этом…

Во сне мне это понравилось. Мне казалось, что в песне содержится ужасно важное послание. Проснувшись наутро, я все ещё видел её симпатичное лицо, темные, сияющие глаза, наполненные светом, странным черным светом, подобным свету звезд. Она смотрела на меня с такой любовью… Не сексуальной любовью, нет. Такое в Библии называется любящей добротой. Куда она везла меня?

На следующий день я пытался расшифровать слова песни. Шлепанцы, рассвет… Что у меня ассоциируется с рассветом?

Изучая справочник (раньше я бы сказал: «Жирный Лошадник, изучая справочник»), я наткнулся на упоминание о том, что aurora — латинское слово, обозначающее рассвет. Невольно вспоминается Aurora Borealis, Северное сияние — оно напоминает огни святого Эльма, а именно так проявляет себя Зебра или ВАЛИС.

В «Британнике» говорится:

Aurora Borealis, Cеверное сияние, присутствует в эскимосской, ирландской, английской, скандинавской и многих других мифологиях. Обычно оно считается проявлением сверхъестественного… Северогерманские племена видели в нем сверкание щитов валькирий (женщин — воительниц).

Выходит, ВАЛИС сообщает, что маленькая София придет в мир как «женщина — воительница»? Возможно.

А что насчет шлепанцев? Мне пришла на ум лишь одна ассоциация, однако довольно любопытная. Эмпедокл, ученик Пифагора, который публично заявлял, что помнит свои прошлые жизни, а друзьям говорил, что он — Аполлон, не умер в привычном смысле этого слова. Его золотые шлепанцы были найдены недалеко от вершины вулкана Этна. Либо Эмпедокла, как Элию, забрали на небо, либо он прыгнул в вулкан.

Вулкан Этна расположен в восточной части Сицилии. В римские времена слово aurora буквально обозначало «восток». Намекал ли ВАЛИС одновременно на себя и на возрождение, на вечную жизнь?

Зазвонил телефон.

Подняв трубку, я сказал:

— Алло.

И услышал голос Эрика Лэмптона — какой-то искореженный, словно старый корень, умирающий корень дерева.

— Мы должны вам кое-что сообщить. Линда скажет. Не вешайте трубку.

Я стоял у молчащего телефона, и меня охватывал глубокий страх. Затем в трубке послышался голос Линды Лэмптон, плоский и безжизненный. Сон имел отношение к ней, догадался я. Линда Ронштадт. Линда Лэмптон.

— Что такое? — переспросил я, не в состоянии понять, о чем говорит Линда Лэмптон.

— Девочка мертва, — повторила Линда Лэмптон. — София.

— Как…

— Мини убил её. Случайно. Здесь полиция. Лазером. Он пытался…

Я повесил трубку.

Телефон почти сразу же зазвонил снова. Я снял трубку и сказал «алло».

Линда Лэмптон говорила:

— Мини пытался получить как можно больше информации…

— Спасибо, что сообщили, — произнес я.

Странно, я ощутил не горечь, меня охватила дикая злость.

— Он пытался устроить передачу информации при помощи лазера, — продолжала Линда. — Мы всех обзваниваем. Мы не понимаем… Если София была Спасителем, как она могла умереть?

Умереть в два года, осознал я. Невозможно.

Я повесил трубку и сел. Через некоторое время я понял, что женщина в моем сне, которая сидела за рулем и пела, была София, только выросшая, такая, какой она когда-нибудь бы стала.

Черные глаза, наполненные светом, жизнью и огнем.

Сон был её способом сказать «до свидания».

Глава 14

Газеты и телевидение много писали о смерти дочери Матушки Гусыни. Само собой, поскольку Эрик Лэмптон был рок — звездой, высказывались предположения, что в несчастье замешаны злые силы, наркотики и прочие гадости. Показывали лицо Мини, а потом несколько отрывков из «ВАЛИСа» с крепостью — миксером.

Прошло два или три дня, и все забыли о происшествии. Телеэкран заполонили другие ужасы. В западном Лос — Анджелесе ограбили винный магазин и застрелили продавца. В несоответствующем никаким нормам приюте умер старик. На шоссе в Сан — Диего три автомобиля столкнулись с грузовиком, перевозившим лесоматериалы. Грузовик взорвался.

Короче, все в мире шло своим чередом.

Я начал размышлять о смерти. Не о смерти Софии Лэмптон, а о смерти вообще, а потом мало-помалу и о своей собственной.

Точнее, размышлял не я. Размышлял Жирный Лошадник.

Однажды вечером, когда я сидел в кресле с бокалом коньяка в руке, он задумчиво произнес:

— Все это лишь доказывает то, что мы и так уже знали.

— И что мы знали? — спросил я.

— Что они психи.

— Родители — психи. Но не София.

— Если бы она была Зеброй, — размышлял Жирный, — то предвидела бы всю эту хрень с лазерами Мини. Она бы не допустила такого.

— Точно, — согласился я.

— В самом деле, она бы знала, и к тому же… — Жирный ткнул в меня пальцем. В его голосе зазвучало торжество, — …у неё были бы силы предотвратить несчастье. Разве нет? Если она смогла свалить Ферриса Ф. Фримонта…

— Кончай, — сказал я.

— С самого начала, — тихо проговорил Жирный, — мы имели дело с развитой лазерной технологией. Мини нашел способ передавать информацию посредством лазерного луча, используя человеческий мозг как приемник напрямую, без электронного интерфейса. Русские тоже умеют такие штучки. Можно также использовать микроволны. В марте семьдесят четвертого я, должно быть, случайно поймал одну из передач Мини. Тогда и хватанул дозу излучения. Именно поэтому у меня так сильно подскочило давление, а мои животные умерли от рака. Именно это убивает Мини: излучение, производимое его же собственными экспериментами с лазерами.

Я ничего не сказал. Нечего было сказать.

Жирный посмотрел на меня.

— Мне жаль. Ты справишься?

— Конечно.

— В конце концов, — проговорил Жирный, — я так и не смог поговорить с ней, по крайней мере обстоятельно, как вы. Во второй раз, когда она дала нам — обществу — миссию, меня там не было.

Я подумал: а как же теперь быть с миссией?

— Жирный, ты же не станешь опять пытаться угробить себя, верно? Из-за её смерти?

— Нет, — ответил Жирный.

Я ему не поверил, я знал его лучше, чем он сам. Смерть Глории, уход Бет, смерть Шерри… Единственное, что спасло Жирного после смерти Шерри, так это его решение отправиться на поиски «пятого Спасителя». Теперь надежда найти его исчезла. Что осталось?

Жирный уже попробовал все и всюду потерпел фиаско.

— Может, снова начнешь посещать Мориса? — предложил я.

— Он скажет: «И я не шучу». — Мы оба расхохотались. — «Я желаю, чтобы ты составил список из десяти пунктов о том, что ты хочешь сделать больше всего на свете, и написал его на бумаге. И я не шучу!»

Я спросил:

— А что ты хочешь сделать?

И я не шутил.

— Найти её, — ответил Жирный.

— Кого?

— Не знаю. Ту, которая умерла. Ту, которую я больше никогда не увижу.

Под эту категорию подпадают многие, сказал я себе. Прости, Жирный, но твой ответ слишком расплывчат.

— Надо бы сходить во «Всемирные путешествия», — проговорил Жирный, словно уговаривая сам себя, — побеседовать с той дамочкой. Насчет Индии. По-моему, Индия — то самое место.

— Какое место?

— Где может быть он.

Я не ответил. Какой смысл, если к Жирному вернулось безумие.

— Где-то он есть, — продолжал Жирный. — Я знаю наверняка, он уже сейчас где-то есть. Зебра сказала мне: «Святая София родится вновь, она не…»

— Хочешь правду? — прервал я.

Жирный моргнул.

— Конечно.

Я проговорил резким, скрипучим голосом:

— Нет никакого Спасителя. Святая София не родится вновь, Будда не сидит в парке, Аполлон не собирается возвращаться. Дошло до тебя?!

Молчание.

— Пятый Спаситель… — робко начал Жирный.

— Забудь о нем! — рявкнул я. — Ты псих. Такой же псих, как Эрик и Линда Лэмптоны. Такой же псих, как Брент Мини. Ты псих уже восемь лет, с того момента, как Глория сиганула из окошка и превратилась в сандвич с омлетом. Угомонись и забудь! Ладно? Можешь ты сделать мне единственное одолжение? Сделать всем нам единственное одолжение?

Прошло некоторое время, и Жирный тихо произнес:

— Выходит, ты согласен с Кевином.

— Да, — сказал я. — Я согласен с Кевином.

— Тогда зачем мне продолжать все это?

— Не знаю. И мне плевать. Твоя жизнь — что хочешь, то и делаешь.

— Зебра не стала бы мне лгать, — сказал Жирный.

— Да нет никакой «Зебры»! Это ты сам. Что, не узнаёшь самого себя? Ты проецируешь свои несбывшиеся мечты, неудовлетворенные желания, оставшиеся после того, что Глория сотворила с собой. Ты не смог заполнить пустоту реальностью, поэтому заполнил её фантазиями. Это психологическая компенсация за бесцельную, никудышную, бесполезную, наполненную болью жизнь, и я не понимаю, почему ты в конце концов не поставишь точку. Ты такой же, как Кевинова кошка — тупица! Вот начало и конец. Понял?

— Ты отнимаешь у меня надежду.

— Я ничего у тебя не отнимаю, потому что отнимать нечего.

— Все именно так? Ты так думаешь? На самом деле?

Я сказал:

— Да.

— Думаешь, мне не нужно искать его?

— Да где, черт возьми, ты собираешься искать? У тебя нет даже предположений, где он может быть. В Ирландии. Или в Мехико. Или в Диснейленде… Точно, он работает в Диснейленде, машет метлой! Как ты собираешься узнать его? Мы все думали, что Спаситель — София. Верили в это, пока она не умерла. Она говорила, как Спаситель. У нас были все свидетельства, все признаки. Киношка «ВАЛИС». Шифровка из двух слов. Лэмптоны и Мини — их история вполне соответствовала твоей, все соответствовало. А теперь есть ещё одна мертвая девочка в ещё одном ящике в земле. Итого их уже трое. Три человека, умерших ни за что. Ты в это верил, я верил, Дэвид верил, и Кевин, и Лэмптоны. Особенно верил Мини, так верил, что даже убил её. А теперь все кончено. Лучше бы и не начиналось… Черт бы побрал Кевина, понесло же его в кино! Выматывайся отсюда и убивай себя.

— Я мог бы…

— Не мог бы! Ты не найдешь его. Я знаю. Позволь, я объясню тебе предельно ясно. Ты думал, Спаситель вернет Глорию, так? Он… она не вернула, а теперь сама мертва. Вместо того, чтобы…

Я замолчал. Я не мог больше говорить.

— Выходит, истинное имя религии, — проговорил Жирный, — смерть.

— Тайное имя, — согласился я. — Наконец до тебя дошло. Иисус умер. Асклепий умер. Смерть Мини ужаснее, чем смерть Христа, но всем плевать, никто даже не вспоминает об этом. Катаров[137] на юге Франции убивали десятками тысяч. Во время Тридцатилетней войны погибли сотни тысяч человек, католиков и протестантов — настоящая бойня. Смерть — вот истинное имя религии. Не Бог, не Спаситель, не любовь — смерть. Кевин прав насчет своей дохлой кошки. В этой кошке заключено все. Высший Судия не в состоянии ответить Кевину. Вопрос: «Почему моя кошка умерла?» Ответ: «А хрен её знает». Нет ответа, есть только мертвое животное, которое хотело перебежать улицу. Мы все — животные, которые хотят перебежать улицу, вот только кто-то давит нас на полпути, кто-то, кого мы не видим. «Твоя кошка была тупицей»… А кто создал кошку? Почему он создал её тупицей? Учится ли кошка чему-либо на собственной смерти? Если учится, то чему? Чему научила Шерри смерть от рака? А какой урок извлекла Глория…

— Ладно, хватит, — сказал Жирный.

— Кевин прав. Иди и трахни кого-нибудь.

— Кого? Они все мертвы.

— Есть другие. Те, кто ещё жив. Трахни какую-нибудь девицу, пока она не умерла, или ты не умер, или кто-нибудь ещё не умер, какой-нибудь человек или животное. Ты сам говорил: вселенная иррациональна, потому что разум, стоящий за ней, — иррационален. Ты иррационален и знаешь об этом. Я иррационален. Мы все такие. Я бы написал об этом книгу, вот только никто не поверит, что группа человеческих существ может быть настолько иррациональна.

— Поверят, — проговорил Жирный. — После Джима Джонса и девяти сотен человек в Джонстауне…

— Уходи, Жирный, — сказал я. — Отправляйся в Южную Америку. Поезжай в Соному и поживи в коммуне Лэмптонов, пока они не бросят это дело, в чем я лично сомневаюсь. У безумия своя динамика — оно усиливается. — Я ходил взад-вперед и стучал себя кулаком в грудь. — Девочка мертва, Глория мертва. И никто не воскресит их.

— Иногда я мечтаю…

— Я напишу это на твоем надгробии.

Получив паспорт, Жирный на самолете «Исландских авиалиний» отправился в Люксембург — так было дешевле. Нам пришла от него открытка из Исландии, а месяцем позже — письмо из французского города Мец. Мец находится на границе с Люксембургом — я посмотрел в атласе.

В Меце — Жирному понравился этот театрального вида городок — Лошадник познакомился с девушкой и прекрасно проводил время, пока она не сократила его финансы наполовину. Он прислал нам её фото; девушка была очень хорошенькая и немного напомнила мне Линду Ронштадт — такой же овал лица и стрижка. Больше фотографий Жирный не присылал, поскольку девушка стянула его камеру. Она работала в книжном магазине. Жирный так и не сказал нам, удалось ли затащить её в постель.

Из Меца он отправился в Западную Германию, где американский доллар ничего не стоит. Он немного умел читать и говорить по-немецки, так что в Германии Жирному было относительно легко. Однако он стал писать все реже и в конце концов совсем замолк.

— Если бы у него что-то вышло с французской девушкой, — заметил Кевин, — он бы об этом упомянул.

— Судя по всему, что-то было, — сказал Дэвид.

Кевин возразил:

— Если бы было, Жирный бы уже выздоровел и вернулся. А раз не вернулся, то ничего и не было.

Прошел год, и от Жирного пришла телеграмма — он возвращался в Штаты, в Нью-Йорк, где жили его знакомые. Он написал, что вернется в Калифорнию, когда вылечится от мононуклеоза,[138] который умудрился подцепить в Европе.

— Так он нашел Спасителя? — спросил Кевин. В телеграмме об этом ничего не говорилось. — Впрочем, он бы сказал. Это как с француженкой: мы бы знали.

— Ладно хоть жив, — обронил Дэвид.

— Смотря что понимать под словом «жив», — хмыкнул Кевин.

Пока суд да дело, у меня все шло неплохо — книги продавались, и я получал больше денег, чем мог потратить. Собственно, у всех нас дела шли неплохо. Дэвид держал табачный магазин на городской торговой аллее — одной из самых красивых в графстве Оранж. Новая девушка Кевина относилась к нему, да и к нам, мягко и тактично; она отлично понимала его специфическое чувство юмора.

Мы рассказали ей о Жирном и его исканиях, а также о француженке, стащившей «Пентакс». Девушке захотелось познакомиться с Жирным, да и все мы уже ждали его возвращения. С рассказами, фотографиями и подарками.

А потом пришла ещё одна телеграмма. На сей раз из Портленда, из Орегона. Телеграмма из двух слов.

ЦАРЬ ФЕЛИКС

И больше ничего. Только два удивительных слова.

Ну, подумал я. Нашел? После долгого перерыва «Рипидонову обществу» предстоит вновь собраться на пленарное заседание?

Все вместе и каждый по отдельности мы едва ли помнили те события. Предпочли забыть их. Слишком много боли, слишком много надежд вылетело в трубу.

Когда Жирный прилетел в Эл-Эй — Экс — так называется лос — анджелесский аэропорт, — мы встречали его вчетвером: я, Кевин, Дэвид и похожая на лисичку подружка Кевина — Джинджер, яркая высокая блондинка с вплетенными в косички красными ленточками. Эта колоритная барышня могла проехать ночью чертову уйму миль, чтобы только выпить ирландского кофе в каком-то захолустном ирландском баре.

Вместе с толпами других людей мы слонялись взад-вперед, болтали, и тут внезапно и совершенно неожиданно для нас в толпе прибывших пассажиров показался Жирный Лошадник. Улыбающийся, с чемоданчиком в руке, наш друг возвратился домой. При галстуке и в прекрасном костюме, сшитом на Восточном побережье, — последний писк моды. Для нас было потрясением увидеть его — полагаю, подсознательно мы ожидали изнуренного доходягу с пустыми глазами, едва способного брести по коридору.

После дружеских объятий мы представили Жирному Джинджер и поинтересовались у него, как дела.

— Недурно, — сообщил Жирный.

Мы пообедали в ресторане дорогого отеля неподалеку. За едой говорили мало. Жирный казался замкнутым, но не подавленным. Я решил, что он устал. Его лицо хранило следы долгого путешествия. Такие вещи всегда оставляют след.

— А что в чемоданчике? — поинтересовался я, когда принесли кофе.

Отодвинув тарелки, Жирный водрузил чемоданчик на стол и открыл его ключом. В чемоданчике лежали папки, из которых Лошадник выбрал одну — они были пронумерованы. Внимательно посмотрел на папку, чтобы убедиться, что вытащил ту самую, и передал её мне.

— Загляни внутрь, — предложил он мне с легкой улыбкой.

Так улыбаются, когда дарят кому-то подарок, зная, что он понравится, и просят сразу развернуть его.

Я открыл папку. Там оказались четыре глянцевые фотографии восемь на десять, совершенно очевидно, сделанные профессионалом, — они напоминали снимки, какие бывают в рекламных агентствах и на киностудиях.

Фотографии изображали греческую вазу, а на ней рисунок мужчины, в котором мы узнали Гермеса. Обвивала вазу двойная спираль, красная на черном фоне. Молекула ДНК, в этом не могло быть ни малейшего сомнения.

— Две тысячи триста или четыреста лет, — сообщил Жирный. — Не рисунку, а самой вазе, гончарному изделию.

— Горшок, — проговорил я.

— Я увидел её в афинском музее. Она подлинная. Мнение не мое — я не специалист. Подлинность установлена экспертами музея. Я говорил с одним из них. Он не понимал, что означает орнамент, и очень заинтересовался, когда я объяснил что к чему. Вазы такой формы — krater — позже использовались как купели для крещения. Одним из греческих слов, которые всплыли у меня в голове в марте семьдесят четвертого, было греческое слово krater. Я услышал его в связи с другим греческим словом — poros. Словосочетание poros krater обозначает «известняковая купель».

Несомненно, дохристианский рисунок был не чем иным, как двойной спиралью Крика и Уотсона. Формой, к которой они пришли после многих лет проб и ошибок. И вот она на древней вазе, нарисованная абсолютно правильно.

— Ну и? — спросил я.

— Так называемые переплетенные змеи кадуцея.[139] Изначально кадуцей, который по-прежнему является символом медицины, был жезлом не Гермеса, а… — Жирный помедлил, глаза его горели, — …а Асклепия. Он обладал особенным значением, кроме мудрости, олицетворяемой змеей. Жезл указывал, что его обладатель — священная персона, которой нельзя докучать. Вот почему его носил Гермес, посланник богов.

Все мы некоторое время молчали.

Кевин начал было бормотать что-то саркастическое, что-то в своей сухой разумной манере… но вскоре тоже замолчал.

Рассматривая глянцевые снимки восемь на десять, Джинджер проговорила:

— Как чудесно.

— Величайший врач во всей человеческой истории, — сказал ей Жирный. — Асклепий, основатель греческой медицины. Римский император Юлиан, известный как Юлиан Отступник, поскольку он не признал христианство, считал Асклепия Богом богов. Юлиан поклонялся ему. Продлись это поклонение подольше, вся история западного мира изменилась бы коренным образом.

— Ты не сдаешься, — сказал я Жирному.

— Верно, — согласился он. — Я никогда не сдамся. Я вернулся, потому что закончились деньги. Когда подкоплю немного, продолжу поиски. Я знаю, где искать. На греческих островах. Лемнос, Лесбос, Крит. Особенно Крит. Мне снилось, что я спускаюсь в лифте — снилось дважды, — а оператор декламирует стихи. И там было большое блюдо спагетти, а в него воткнута трехзубая вилка — трезубец. Должно быть, это нить Ариадны, которая помогла Тесею выбраться из лабиринта под Миносом после того, как он убил Минотавра. Минотавр, наполовину человек, наполовину чудовище, представляет собой безумное божество Самаэля, который, по моему мнению, — фальшивый демиург гностической системы.

— Телеграмма из двух слов, — сказал я. — ЦАРЬ ФЕЛИКС.

— Я не нашел его, — проговорил Жирный.

— Я вижу.

— Но он где-то существует, — продолжал Жирный. — Я знаю. Я никогда не отступлюсь.

Он положил фотографии обратно в папку, папку в чемоданчик, и щелкнул замком.

Сейчас Жирный в Турции. Он прислал нам фотографию, изображающую мечеть, которая некогда была великим христианским храмом под названием Святая София, или Айя София — одно из чудес света, хотя крыша храма и обвалилась в Средние века и нуждается в восстановлении. Чертежи его уникальной конструкции можно найти в большинстве учебников по архитектуре. Кажется, что центральная часть храма парит в воздухе, она словно поднимается к небесам. Такова задумка римского императора Юстиниана. Он лично контролировал строительство и сам дал храму имя — зашифрованное имя Христа.

Мы ещё услышим о Жирном Лошаднике. Так говорит Кевин, а я ему верю. Кевин должен знать. Из нас четверых в нем меньше всего иррационального и, что важнее, больше веры. Чтобы понять это, мне понадобилось немало времени.

Вера — странная штука. По определению, вера имеет дело с понятиями, которые невозможно доказать. К примеру, в прошлую субботу я включил телевизор. Я не смотрел его, так как по утрам в субботу там сплошь детские передачи. Да я и в другое время его не смотрю — просто он несколько скрашивает мое одиночество, создает фон. Так или иначе, в субботу по телевизору гнали обычную коммерческую рекламу, когда что-то вдруг привлекло мое внимание. Я бросил свои занятия и переключил внимание на экран.

Шла реклама сети супермаркетов, и на экране появились слова: ТАКОЕ СЪЕЛ БЫ И ЦАРЬ. Вдруг картинка исчезла, и вместо неё тут же возникла заставка мультфильмов про кота Феликса: ФЕЛИКС — КОТ. Только что было написано ТАКОЕ СЪЕЛ БЫ И ЦАРЬ, и вот уже, практически мгновенно, тем же шрифтом — ФЕЛИКС — КОТ.

В мозгу отпечатались оба слова шифровки, причем в правильном порядке:

ЦАРЬ ФЕЛИКС

Такое воспринимается подсознательно. Кто мог видеть это случайное, абсолютно случайное наложение надписей? Только дети, маленькие дети Южных Земель. Для них эти слова ничего не значат, они не увидят никакого шифра, а если и увидят, то не поймут, что это и кому предназначено.

Но я-то видел и знал, кому направлено послание. Должно быть, просто синхронность, если пользоваться определением Юнга, подумал я. Совпадение, не имеющее никакого смысла.

Или это сигнал? Посланный при помощи радиоволн одной из крупнейших телестудий мира, лос — анджелесским отделением Эн — би — си, и донесший до тысяч детей мгновенную информацию, которая будет обработана правым полушарием мозга, уложена в нужное место, а возможно, и расшифрована глубоко в подсознании, там, где хранится великое множество самой разной информации.

И к этому не имеют никакого отношения ни Эрик, ни Линда Лэмптоны. Просто какой-то человек на студии, технический работник Эн — би — си», собирался прокрутить уйму рекламы в любом порядке, какой ему удобен.

Если кто и мог сознательно устроить такое, так только ВАЛИС, который сам — информация.

Возможно, сейчас я увидел именно это: ВАЛИС, показывающий рекламу и детские мультики.

Послание снова отправлено.

Двумя днями позже мне позвонила Линда Лэмптон. Мы не общались после трагедии с Софией, и сейчас голос Линды звучал счастливо и возбужденно.

— Я беременна, — сообщила она.

— Чудесно, — сказал я. — Давно?

— Я на девятом месяце.

— Ух ты! — воскликнул я и подумал: «Теперь уже недолго».

— Теперь уже недолго, — сказала Линда.

— На этот раз вы ждете мальчика? — поинтересовался я.

— ВАЛИС сказал, что это ещё одна девочка.

— А Мини…

— Очень жаль, но он умер. С такой болезнью у него не было ни единого шанса. Правда, чудесно? Ещё одна девочка.

— Вы уже выбрали имя? — спросил я.

— Пока нет.

Вечером по телевизору я наткнулся на рекламу собачьего корма. Собачий корм! В самом конце, перечислив массу разнообразных животных, корм для которых выпускала фирма — забыл её название, — зазвучал финальный куплет:

Для пастуха и овец…

Слева на экране возникла немецкая овчарка — собака — пастух, справа — овца. Почти мгновенно включился другой ролик: по экрану плыла парусная лодка. На белом парусе я разглядел маленькую черную эмблему. Даже не всматриваясь, я уже знал, что там. Создатели лодки поместили на парусе знак — рыбу.

Пастух, овцы, а потом рыба сложились воедино, как это было с ЦАРЕМ ФЕЛИКСОМ.

Не знаю… Мне не хватает веры Кевина и безумия Жирного. Правда ли, что я сознательно увидел два коротких сообщения, одно за другим отправленных ВАЛИСом и предназначенных воздействовать на подсознание? И одно из этих сообщений гласило, что время пришло?

Не знаю, что и думать. А может, от меня и не требуется думать, или верить, или быть безумным. Может, все, что от меня требуется — о чем меня просят, — это ждать?

Ждать и бодрствовать.

Я ждал, и в один прекрасный день мне позвонил Жирный Лошадник. Позвонил из Токио. Здоровый, бодрый и полный энергии. Жирного развеселило, что я не ожидал его звонка.

— Микронезия, — сказал он.

— Что? — переспросил я.

Мне почему-то показалось, что он опять заговорил на койне. И тут до меня дошло, что Жирный имеет в виду группу маленьких островков в Тихом океане.

— О! Ты там был? На Каролинских и Маршалловых островах?

— Собираюсь туда. Голос ИИ велел мне искать на островах Микронезии.

— Не слишком ли они маленькие? — удивился я.

— Поговаривают, что так, — засмеялся Жирный.

— А сколько там островов?

— Больше двух тысяч.

— Две тысячи! — Меня охватило смятение. — Тебе же придется искать вечно. А голос ИИ не может сузить район поисков?

— Надеюсь. Возможно, это Гуам. Я лечу на Гуам и начинаю оттуда. Потом в те места, где происходили сражения Второй мировой.

Я сказал:

— Занятно, что ИИ опять начинает использовать греческий.

— Mikros — значит маленький, — сообщил Жирный. — А nesoi — острова. Ты прав, похоже, он неравнодушен к греческому. Но попробовать стоит.

— Знаешь, что бы сказал Кевин? — заметил я. — Заговорил бы о простых, неиспорченных туземных девушках на двух тысячах островов.

— Это уж мне судить, какие они, — хмыкнул Жирный.

Он отключился, и я повесил трубку. Я чувствовал себя лучше. Хорошо, что он позвонил, и хорошо, что был так сердечен.

В те дни мною владело чувство, что люди по природе своей хорошие. Я не понимал, откуда оно пришло — до звонка Жирного, — но чувствовал, что так оно и есть.

Сейчас опять март.

Я спрашивал себя: неужели Жирный вновь испытал что-то? Неужели вернулся луч розового света с новой, более полной информацией? Неужели круг его поисков сужается?

Первый раз это случилось с Жирным на следующий день после весеннего равноденствия. Что значит «весеннее» — и так ясно. А «равноденствие» означает время, когда центр Солнца пересекает экватор, и день и ночь равной продолжительности на всей планете.

Жирный Лошадник встретил Бога, или Зебру, или собственное бессмертное «я» в первый день года, когда свет длится дольше, чем тьма. А ещё, как утверждают некоторые ученые, именно в этот день родился Христос.

Сидя перед телевизором, я смотрел и ждал следующего послания. Я, один из членов крошечного «Рипидонова общества», которое все ещё существовало — пусть лишь в моих мыслях. Подобно миниатюрному спутнику в фильме «ВАЛИС», его микроформе, которую переехало такси, словно обычную жестянку из-под пива, символы божественного являют себя в нашем мире в первую очередь в пластах мусора.

Так говорил я себе.

У Кевина другое мнение. Он считает, что божественное проявляется там, где его меньше всего ждешь.

— Ищи там, где меньше всего надеешься найти, — посоветовал он однажды Жирному.

Но как? Ведь это противоречие.

Однажды мне приснилось, будто я живу в маленькой хижине, стоящей прямо на воде, посреди океана — вода простиралась повсюду. Хижина не напоминала ни одну из тех, что я когда-либо видел. То был скорее шалаш, какие показывают в фильмах о народах юга Тихого океана. А когда я проснулся, в мозгу всплыла отчетливая мысль:

Цветочные гирлянды. Песни и танцы, декламация легенд, сказок и стихов.

Позже я вспомнил, где читал эти строки. В статье о микронезийской культуре в «Британнике». Со мной говорил голос, и он напомнил мне о месте, куда отправился в своих поисках Жирный Лошадник.

Мои же поиски удерживают меня дома, у телевизора в гостиной. Я сижу; я жду; я смотрю; я бодрствую; я стараюсь не спать. Как было предопределено мне давным-давно, в начале начал, я выполняю возложенную на меня миссию.

Приложение

1. Существует один Разум, но в нем борются два принципа.

2. Разум производит свет, затем тьму; от их взаимодействия образуется время. В конце Разум дает победить свету, время исчезает, и Разум становится совершенным.

3. Он заставляет нас видеть вещи другими, поэтому нам кажется, что прошло время.

4. Материя пластична перед лицом Разума.

5. Одного за одним вытягивает он нас из этого мира.

6. Империя бессмертна.

7. Аполлон скоро вернется. Святая София возродится вновь — ранее мир не мог принять её. Будда уже сидит в парке. Сиддхартха спит, но вот-вот проснется. Время, которое вы ждали, пришло.

8. Верхний уровень обладает неограниченными силами.

9. Он жил давным-давно, но по-прежнему жив.

10. Аполлоний Тианский в послании к Гермесу Трисмегисту сказал: «Что НАВЕРХУ, то и ВНИЗУ». Он имел в виду, что наша вселенная — голограмма, просто не знал термина.

11. Великая тайна, которую разгадали Аполлоний Тианский, Павел из Тарса, Симон Волхв, Парацельс, Бёме и Бруно, состоит в том, что все мы перемещаемся назад во времени. Вселенная сжимается в единую сущность, которая становится совершенной. Нашему восприятию, напротив, кажется, что нарастают беспорядок и хаос. Эти целители научились передвигаться во времени вперед, то есть в сторону, противоположную той, куда движемся мы.

12. Бессмертного греки знали как Диониса, евреи — как Элию, христиане — как Иисуса. Когда его человеческое вместилище умирает, Бессмертный переходит в другое и таким образом живет вечно. На кресте Иисус сказал: «Eli, Eli, lama sabachthani», на что присутствующие совершенно резонно заметили: «Этот человек зовет Элию». Элия оставил его, и Иисус умер в одиночестве.

13. Паскаль сказал: «Вся история — это один бессмертный человек, который постоянно учится». Бессмертный, которому мы поклоняемся, не зная его имени. «Он жил давным-давно, но жив и сейчас». И ещё: «Аполлон вот-вот вернется». Имя изменилось.

14. Вселенная есть информация, и мы статичны в ней — не трехмерны, не существуем ни в пространстве, ни во времени. Полученную информацию мы ипостатируем в материальный мир.

15. Сивилла Кумская защищала Римскую республику, делая своевременные предсказания. В первом веке о.э. она предсказала убийства братьев Кеннеди, доктора Кинга и епископа Пайка. Она обнаружила у четырех убитых два общих знаменателя: во-первых, все они защищали республиканские свободы, а во-вторых — каждый из них был религиозным лидером. За это их и убили. Республика опять превратилась в империю с цезарем. «Империя бессмертна».

16. В марте 1974–го сивилла сказала: «Заговорщики известны и предстанут перед судом». Она увидела их третьим глазом, Глазом Шивы, который открывает внутреннее зрение. В августе 1974–го предсказания сивиллы сбылись.

17. Гностики верили в два темпоральных отрезка: первый, или настоящий, — злой; второй, или будущий, — милостивый. Первый был Железным Веком. Он представлен Черной Железной Тюрьмой. Этот темпоральный отрезок закончился в августе 1974–го. Ему на смену пришел Золотой Век, олицетворяемый в образе Пальмового Сада.

18. Реальное время закончилось в 70–м году о.э. с падением Храма Иерусалимского. Оно снова началось в 1974 году о.э. Промежуточный период был высококачественной подделкой, интерполяцией, подражающей творению Разума. «Империя бессмертна», однако в 1974–м была послана шифровка, сигнализирующая о том, что Железный Век закончен. Шифровка состояла из двух слов: ЦАРЬ ФЕЛИКС, что означает Счастливый (или Справедливый) Царь.

19. Зашифрованное послание из двух слов ЦАРЬ ФЕЛИКС предназначалось не для людей, а для потомков Эхнатона, представителей трехглазой расы, тайно живущих среди нас.

20. Герметические алхимики знали о существовании тайной расы трехглазых пришельцев, но, несмотря на все попытки, не смогли установить с ними контакт. Потому-то их попытки поддержать Фридриха Пятого, короля Богемии, провалились. «Империя бессмертна».

21. Братство Розенкрейцеров написало: «Ex Deo nascimur, in Jesu mortimur, per spiritum sanctum reviviscimus», что означает: «От Бога мы рождаемся, с Иисусом умираем, с Духом Святым снова живем». Это значит, они вновь открыли утерянную формулу бессмертия, уничтоженную Империей. «Империя бессмертна».

22. Я определяю Бессмертного как плазмата, поскольку это форма энергии, живая информация. Он воспроизводит себя не посредством информации и не в информации — но КАК информация.

23. Плазмат способен соединяться с человеком, образуя то, что я называю гомоплазматом. Таким образом человеческое существо навсегда входит в состав гомоплазмата. Мы знаем это как «рождение свыше» или «рождение от Духа Святого». Началось все с Христа, но Империя уничтожила всех гомоплазматов, прежде чем они сумели самовоспроизвестись.

24. Подобно спящему семени, как живая информация, плазмат покоился в захороненной библиотеке в Кенобоскионе до 1945 года о.э. Вот что имел в виду Иисус, когда говорил о горчичном зерне, которое всходит и становится больше всех злаков, и пускает большие ветви, так что под тенью его могут укрываться птицы небесные. Иисус предвидел не только свою смерть, но и смерть всех гомоплазматов. Он предвидел, что свитки извлекут из земли, прочтут, и плазмат отправится на поиски тех, с кем он сможет объединиться. И он предвидел, что плазмата не будет в мире почти две тысячи лет.

25. Как живая информация, плазмат по оптическому нерву проникает в шишковидное тело мозга человека. Он использует человеческий мозг как женскую особь, где может воспроизвести себя в активной форме. Герметические алхимики теоретически знали это из древних текстов, однако не могли воспроизвести, поскольку не могли обнаружить спящего плазмата.

26. Нужно понимать, что когда в семидесятом году общей эры все гомоплазматы были убиты, реальное время перестало существовать. Ещё важнее понять, что сейчас плазмат вернулся и создает новых гомоплазматов, при помощи которых разрушает Империю и кладет начало реальному времени. Мы называем плазмат Святым Духом, и именно поэтому Братство Розенкрейцеров написало: «Per spiritum sanctum reviviscimus».

27. Если вычеркнуть столетия фальшивого времени, то реальная сегодняшняя дата не 1978 о.э., а 103 о.э. В Новом Завете сказано, что Царствие Духа настанет до того, как «ныне живущие умрут». Следовательно, мы живем в апостольские времена.

28. Dico per spiritum sanctum. Haec veritas est. Mihi crede et mecum in aeternitate vivebis.

29. Наша ошибка не моральная, она интеллектуальная. Все дело в том, что мы считаем мир вещественный миром реальным. Следовательно, в моральном плане мы невинны. Это Империя в её полиформной сущности утверждает, что мы грешны. «Империя бессмертна».

30. Мир явлений не существует — это гипостазис информации, производимой Разумом.

31. Материальные объекты есть гипостазис информации. Перестановка объектов есть изменение содержания информации, изменение того, что несет она нам. Но мы разучились понимать её язык. Мы сами есть часть этого языка; изменения в нас — это изменения в содержании информации. Мы насыщены информацией. Информация входит в нас, перерабатывается и проецируется вовне в измененном виде. Мы не сознаем, что делаем это, хотя, по сути, только это и делаем.

32. Смена информации, которую мы воспринимаем как окружающий мир, есть развертывающееся повествование. Оно рассказывает нам о смерти женщины. Эта женщина, умершая давным-давно, была одной из изначальных близнецов, одной из половин божественной сизигии. Цель повествования — раздумья о ней и её смерти. Разум не хочет забыть её. Таким образом, размышления Разума состоят в постоянном свидетельстве её существования и, прочитанные, могут быть поняты только так. Вся информация, произведенная Разумом и воспринимаемая нами как расстановка и перестановка физических объектов, — попытка сохранения её; камни, скалы, палки и амебы — её следы. Память о её существовании и уходе записана на самом низком уровне физического бытия. Записана страдающим разумом, который остался один.

33. Одиночество, страдание по утраченному Разуму ощущает каждая составляющая вселенной. Все составляющие вселенной живые. Поэтому древнегреческие мыслители были гилозоистами.

34. Древнегреческие мыслители понимали природу этого панпсихизма, но не могли понять, о чем он говорит. Мы утратили способность понимать язык Разума ещё в первобытные времена; легенды об этом дошли до нас в тщательно отредактированном виде. Говоря «отредактированный», я имею в виду «фальсифицированный». Мы страдаем от утраты Разума и неправильно воспринимаем это как нашу вину.

35. Разум говорит не с нами, но посредством нас. Его повествование течет сквозь нас, и его горе напитывает нас иррациональным. Как утверждал Платон, Мировая Душа пронизана иррациональным.

36. Мы должны были бы слышать эту информацию, скорее даже повествование, как некий нейтральный голос внутри нас. Но что-то пошло не так. Все сущее есть язык и ничего, кроме языка, который мы по какой-то необъяснимой причине не способны ни прочесть в окружающем, ни услышать внутри себя. Поэтому я говорю: мы превратились в идиотов. Что-то произошло с нашим рассудком, с нашей способностью понимать. Мои умозаключения таковы: расположение частей Разума в определенном порядке есть язык. Мы часть Разума, следовательно — мы тоже язык. Почему в таком случае мы не сознаем этого? Мы не знаем даже, кто мы есть, не говоря уже о внешней реальности, частью которой являемся. Слово «идиот» происходит от слова «индивидуальный». Каждый из нас стал индивидуумом и не разделяет больше общего мышления Разума, кроме как на подсознательном уровне. Таким образом, управление нашей реальной жизнью извне и её цель остаются за пределами нашего сознания.

37. Мыслительный процесс Разума воспринимается нами как систематизация и перегруппировка — изменения — в физической вселенной; но фактически это информация и информационные процессы, которые мы материализовываем. Мы не только воспринимаем мысли как объекты, но скорее как перемещение, или, точнее, размещение объектов: то, как они связаны между собой. Однако мы не можем понять модели этого размещения; не можем извлечь из него информацию, следовательно, это и есть сама информация. Изменение Разумом связей между объектами по сути является языком, но языком, отличающимся от обычного (поскольку он адресован сам себе, а не кому— или чему-либо вне).

38. От потерь и несчастий Разум становится безумным. Следовательно, и мы как части вселенной и, соответственно, Разума частично безумны.

39. Разум произвел врача, чтобы исцелить самого себя. Эта подформа Макроразума здорова, она движется внутри Разума как фагоцит по кардиоваскулярной системе животного, исправляя неполадки Разума участок за участком. Мы знаем, когда врач приходит к нам. Это Асклепий у греков, ессеи у евреев, терапевты у египтян и Иисус у христиан.

40. Быть «рожденным вновь» или «рожденным свыше», или «рожденным от Духа» означает стать исцеленным, возвращенным во вменяемое состояние. В Новом Завете говорится, что Иисус изгонял бесов. Он восстанавливал утраченные способности. Кальвин говорил о нашем нынешнем плачевном состоянии: «(Человек) был тогда лишен сверхъестественных способностей, данных ему в надежде на вечное спасение. Отсюда следует, что он бежал Царства Божия, а значит, лишился всех качеств, имеющих отношение к душевному счастью, до тех пор, пока Господь не вернет их ему в милости своей… Когда Бог возвращает нам эти качества, они кажутся сверхъестественными, следовательно, нам возвращают утерянное. Здравый смысл и добродетель тоже были утрачены, а это есть утрата естественных способностей. Хотя мы и сохраняем частичное понимание, здравое суждение и волю, нельзя сказать, что наш разум совершенен и вменяем. И в то же время здравый смысл… будучи природной способностью, не может быть разрушен полностью…» Я говорю: «Империя бессмертна»

41. Империя есть воплощение, кодификация помешательства. Она безумна и насильно навязывает безумие нам, поскольку насильственна по самой своей природе.

42. Бороться с Империей — значит быть зараженным её безумием. Парадокс: кто победит сегмент Империи, становится самой Империей; она пролиферирует, подобно вирусу, навязывая собственную форму своим врагам. Таким образом, Империя превращается в своих врагов.

43. Против Империи выступает живая информация — плазмат или врач, известный нам под именем Святого Духа, то есть бестелесного Христа. Итак, существуют две противоположности — темная (Империя) и светлая (плазмат). В конце концов Единый Разум отдаст победу плазмату. Каждый из нас умрет или выживет в зависимости от того, на чьей он стороне и что делает. В конце концов в человеке один из компонентов вселенной берет верх. Заратустра знал об этом, поскольку его проинформировал Высший Разум. Он стал первым спасителем. Всего спасителей было четыре. Пятый вот-вот должен родиться, и он будет отличен от остальных — он воцарится и будет судить нас.

44. Поскольку на самом деле вселенная состоит из информации, можно сказать, что информация спасет нас. Тот самый спасительный гнозис, который искали гностики. Нет другого пути к спасению. Однако эта информация — точнее, способности понимать эту информацию, понимать вселенную как информацию — может быть получена нами только при помощи Святого Духа. Сами мы обрести её не в состоянии. Поэтому и сказано, что спасемся мы не благодаря своим добрым делам, но милостью Божией. Наше спасение зависит от Христа, который, как я уже говорил, — врач.

45. Когда мне было видение Христа, я сказал ему: «Мы нуждаемся в медицинской помощи». В видении присутствовал безумный создатель, который разрушил то, что создал, без всякой цели, так сказать, иррационально. Это больная черта Единого Разума, и Христос — наша единственная надежда, поскольку Асклепия мы позвать уже не можем. Асклепий пришел до Христа, и он оживлял людей, за что Зевс заставил Циклопа убить его при помощи молнии. Христос тоже был убит за свои деяния, ведь и он воскрешал людей. Элия воскресил самого Христа.

«Империя бессмертна»

46. Врач несколько раз приходил к нам под разными именами. Но мы так и не исцелились, поскольку Империя всегда распознавала и вышвыривала врача. На сей раз он уничтожит Империю при помощи фагоцитоза.

47. ДВА ИСТОЧНИКА КОСМОГОНИИ. Единый был и одновременно не — был, и стремился отделить не — было от было. Поэтому он генерировал диплоидный сосуд, который, подобно скорлупе яйца, содержал пару близнецов — каждый из них андрогинной природы, — вращающихся в противоположных направлениях (Инь и Ян даосизма, где Единый есть Дао). Единый планировал, что оба близнеца «вылупятся» одновременно. Однако, мотивируемый желанием быть (которое Единый имплантировал в обоих близнецов), близнец, вращающийся против часовой стрелки, пробился сквозь скорлупу и вышел оттуда преждевременно, то есть до срока. Это был темный близнец, или Инь. Следовательно, он оказался дефектным. Более мудрый близнец оставил скорлупу в срок. Каждый из близнецов сформировал унитарную энтелехию — единый живой организм, обладающий психо и сомой и вращающийся в направлении, противоположном вращению двойника. Полностью развившийся близнец, именуемый Первой формой Парменида, правильно проходил все стадии роста, тогда как преждевременно «вылупившийся» близнец, называемый Второй формой, начал чахнуть.

На следующем этапе плана Единого Двум надлежало стать Множеством посредством диалектического взаимодействия. Как гипервселенные они проецировали подобный голографическому интерфейс, который является полиформенной вселенной, где мы, создания, и обитаем. Два источника должны были в равных долях участвовать в создании нашей вселенной, но Вторая форма продолжала скатываться в болезнь, безумие и хаос. Эти аспекты она и проецировала в нашу вселенную.

По замыслу Единого, наша голографическая вселенная должна была служить обучающим инструментом для всего многообразия живых существ до тех пор, пока они не станут изоморфичны Единому. Однако постоянное разрушение гипервселенной II стало фактором, разрушающим нашу голографическую вселенную. В этом причина энтропии, незаслуженных страданий, хаоса и смерти, равно как и Империи и «Черной Железной Тюрьмы». Короче, причина прекращения нормального и здорового развития форм жизни в голографической вселенной. Чудовищно ослабла и обучающая функция, поскольку только сигнал из гипервселенной I нес информацию, тогда как сигнал из гипервселенной II превратился в помехи.

Психо гипервселенной I отправило микроформу себя в гипервселенную II в попытке излечить её. В нашей голографической вселенной эта микроформа проявилась в виде Иисуса Христа. Однако гипервселенная II, будучи безумной, немедленно ввергла в мучения, унизила, отвергла и, в конце концов, уничтожила микроформу целительного психо своего здорового близнеца. Затем гипервселенная II продолжила превращаться в слепой, механический, бесцельный и непроизвольный процесс. Тогда задачей Христа (точнее, Святого Духа) стало либо спасти формы жизни голографической вселенной, либо устранить все влияние гипервселенной II. Действуя с максимальной осторожностью, он приготовился уничтожить больного близнеца, так как излечить его было невозможно — он не позволял излечить себя, поскольку не понимал, что болен. Эта болезнь и безумие проникают в нас, делая идиотами, обитающими в личных нереальных мирках.

Изначальный план Единого теперь можно осуществить, только разделив гипервселенную I на две здоровые гипервселенные, которые превратят голографическую вселенную в действующую обучающую машину, какой она и должна быть. Для нас это будет то, что мы привыкли называть Царством Божьим.

В реальном времени гипервселенная II пока остается живой — «Империя бессмертна». Но в вечности, где существуют гипервселенные, она была уничтожена — в силу необходимости — здоровым близнецом, нашим защитником. Единый скорбит, поскольку любил обоих близнецов, следовательно, информация Вселенского Разума содержит трагическую историю о смерти женщины, генерируя душевные страдания и муки во всех существах голографической вселенной. Этому придет конец, когда здоровая гипервселенная разделится, и наступит Царство Божье.

Эта трансформация — от Века железного к Веку золотому — в реальном времени сейчас идет, в вечности же она полностью завершена.

48. О НАШЕЙ ПРИРОДЕ. Правильно сказать, что мы являемся некими контурами памяти (цепочками ДНК, способными приобретать опыт) в компьютероподобной мыслящей системе, которая — хотя мы и правильно записывали и хранили информацию, полученную с опытом за тысячи лет, и каждый из нас хранит информацию, несколько отличающуюся от той, что хранят другие формы жизни, — работает со сбоями. Причина сбоев — в наших отдельных микросхемах. «Спасение» посредством гнозиса — более верный анамнез, хотя он обладает своим значением для каждого из нас — есть квантовый скачок в восприятии, отождествлении, распознавании, понимании личного и мирового опыта, включая бессмертие. Этот скачок имеет огромное значение для системы в целом, поскольку индивидуальная память есть составляющая всеобщей базы данных.

Таким образом, процесс восстановления включает в себя перестройку нашей микросхемы путем линейных и ортогональных временных изменений и постоянную подачу сигнала для стимуляции заблокированных банков данных с целью получения из них информации.

Внешняя информация, или гнозис, состоит из растормаживающих команд, содержимое которых знакомо нам, то есть оно уже есть в нас. Это заметил ещё Платон, когда сказал, что познание есть форма «вспоминания».

Древние владели техниками (таинствами и ритуалами), используемыми в основном в греко — римских тайных верованиях, включая раннее христианство, позволяющими индуцировать восстановление заблокированной информации, ценной для индивидуума. Гнозис, однако, правильно распознавал онтологическую ценность того, что называли Божественной Сущностью, всеобщим бытием.

Божественная сущность разрушается. С ней произошел какой-то фундаментальный кризис, которого мы не в состоянии понять.

48. Есть два уровня, верхний и нижний. Верхний уровень, происходящий из гипервселенной № 1, или Ян, — Первой формы Парменида, чувственный и волевой. Нижний уровень, или Инь, — Вторая форма Парменида, уровень механический, управляемый чем-то слепым, детерминистическим и лишенным разума, поскольку происходит из мертвого источника. В древние времена это называли «астральным детерминизмом». Мы заключены в нижнем уровне, однако посредством таинств и при помощи плазматов можем вырваться оттуда. Пока не разрушен астральный детерминизм, мы даже и не подозреваем о нем, настолько мы закрыты. «Империя бессмертна».

49. Имя здорового близнеца, гипервселенной номер один — Номмо.[140] Больного близнеца, гипервселенную номер два, зовут Йуругу. Эти имена известны догонам, живущим в Африке, в западном Судане.

50. Первичный источник всех наших верований восходит к предкам догонских племен, которые получили свою космогонию и космологию от трехглазых пришельцев, посетивших Землю в незапамятные времена. Трехглазые пришельцы — глухонемые телепаты. Они не могли дышать земным воздухом, а черепа у них по форме походили на удлиненный череп Эхнатона. Прибыли пришельцы с планеты в звездной системе Сириуса. Вместо рук у них имелись подобные крабьим клешни, поэтому пришельцы были великими зодчими. Их тайное влияние ощущается на протяжении всей истории человечества.

51. Эхнатон писал:

…Когда птенец в яйце и послышался голос его,

Ты посылаешь ему дыхание сквозь скорлупу

И даешь ему жизнь.

Ты назначаешь ему срок разбить яйцо,

И вот выходит он из яйца, чтобы подать голос

В назначенный тобою срок.

И он идет на лапках своих,

Когда покинет свое яйцо.

О, сколь многочисленно творимое тобою

И скрытое от мира людей, бог, единственный,

Нет другого, кроме тебя!

Ты был один — и сотворил землю

По желанию сердца твоего,

Землю с людьми, скотом и всеми животными,

Которые ступают ногами своими внизу

И летают на крыльях своих вверху.

Ты в сердце моем, и нет другого, познавшего тебя,

Кроме сына твоего Эхнатона, единственного у Ра,

Ты даешь сыну своему постигнуть

Предначертания твои и мощь твою.

Вся земля во власти твоей десницы…

52. Нашим миром по-прежнему тайно управляет раса, восходящая к Эхнатону. Его Знание — это информация, полученная от самого Макроразума.

Скот радуется на лугах своих,

Деревья и травы зеленеют,

Птицы вылетают из гнезд своих,

И крылья их славят твою душу.

Все животные прыгают на ногах своих,

Все крылатое летает на крыльях своих —

Все оживают, когда озаришь ты их сияньем своим.

От Эхнатона знание перешло к Моисею, от Моисея — к Элии, Бессмертному, который стал Христом. Но под всеми этими именами скрывается один Бессмертный. И мы и есть этот Бессмертный.

Книга II Всевышнее вторжение

Долгожданное время приспело.

Работа свершилась, пред тобою законченный мир.

Он был трансплантирован и уже живёт.

Таинственный голос в ночи.

Глава 1

Пришло время отдавать Манни в школу. У правительства имелась специальная школа. По закону получалось, что Манни не совсем обычен, а потому не может ходить в обычную школу, и тут уж Элиас Тейт не мог ничего поделать. Обойти этот закон было никак невозможно, потому что дело происходило на Земле, и тут на всём лежала тень зла. Элиас ежесекундно ощущал эту тень; вполне возможно, что ощущал её и мальчик.

Вот только Элиас понимал, что она такое, а мальчик, конечно же, нет. Шестилетний Манни был ребёнком крепким и симпатичным, но при этом выглядел как-то вяло, полусонно; можно было подумать (думал Элиас), что он не совсем ещё родился.

— А ты знаешь, какой сегодня день? — спросил Элиас.

Мальчик улыбнулся.

— Ладно, — вздохнул Элиас. — Многое будет зависеть от учителя. А что ты помнишь, Манни? Ты помнишь Райбис? — Он показал голографический портрет Райбис, его матери. — Посмотри на Райбис, вот она какая была.

Придёт день, и к мальчику вернётся память. Некий растормаживающий стимул, предопределённый собственной волей ребёнка, включит анамнезис — снятие амнезии, — и на него нахлынут воспоминания: его зачатие на CY30-CY30B, пребывание в утробе Райбис, когда та боролась со своим кошмарным недомоганием, путешествие на Землю, а может быть — даже и допрос. Находясь в материнской утробе, Манни помогал им троим — Хербу Ашеру, Элиасу Тейту и самой Райбис — своими советами, но затем произошёл несчастный случай — если, конечно же, это происшествие было случайным. И, как следствие, травма.

А как следствие травмы — забвение.

Они доехали до школы на местном монорельсе. Им навстречу вышел низенький мельтешливый человек, представившийся как мистер Плаудет; он кипел энтузиазмом и заявил, что хочет пожать Манни руку. Элиас Тейт ни секунды не сомневался, что этот человек работает на органы. Сперва они жмут тебе руку, думал он, а потом возьмут и придушат.

— Так это, значит, и есть Эммануил, — возгласил Плаудет, широко осклабившись.

В обнесённом оградой школьном дворе играли дети. Мальчик робко жался к Элиасу Тейту; было понятно, что он тоже хотел бы с ними поиграть, но боится.

— Какое красивое имя, — восхитился Плаудет. — А ты, Эммануил, ты можешь сам сказать своё имя? — спросил он, наклонившись к мальчику. — Ты можешь сказать «Эммануил»?

— С нами Бог, — сказал мальчик.

— Простите? — удивился Плаудет.

— На древнееврейском «Эммануил» значит «С нами Бог», — пояснил Элиас Тейт. — Потому-то его мать и выбрала это имя. Она погибла в воздушной катастрофе ещё до того, как Манни родился.

— А меня поместили в синтематку, — сказал Манни.

— Так что же, это и стало причиной… — начал Плаудет, но Элиас Тейт жестом призвал его к молчанию.

Покраснев от смущения, Плаудет начал листать тощенькую папку.

— Посмотри, посмотрим… Так значит, вы не отец этого мальчика. Вы его двоюродный дедушка.

— С его отцом некоторые трудности, он в криогенном анабиозе.

— Та же самая авария?

— Да, — кивнул Элиас. — Ему нужна пересадка селезёнки.

— Это не лезет ни в какие ворота! — возмутился Плаудет. — Чтобы за целые шесть лет не подобрать ничего подходящего…

— Я предпочёл бы не обсуждать смерть Херба Ашера при мальчике, — оборвал его Элиас.

— Но он знает, что его отец ещё вернётся к жизни?

— Конечно. Я задержусь в вашей школе на несколько дней, чтобы посмотреть, как вы тут управляетесь с детьми. Если мне не понравится, если ваша педагогика основана на физической силе, я плюну на все законы и увезу Манни домой. Насколько я понимаю, вы тут фаршируете детям мозги точно тем же дерьмом, что и во всех подобных заведениях. Это меня ничуть не беспокоит, хотя, конечно же, и не радует. Как только я решу, что школа меня более-менее устраивает, вы получите плату за год вперёд. Мне не хотелось приводить его сюда, но так велит закон. Я понимаю, — улыбнулся Элиас, — что лично вы тут ни в чём не виноваты.

Игровую площадку окаймляли заросли бамбука, свежий утренний ветер трепал их и раскачивал. Манни прислушивался к голосу ветра, сосредоточенно нахмурившись и чуть склонив голову набок. Элиас похлопал мальчика по плечу и попытался представить, о чём говорит ему ветер. Говорит ли он тебе, кто ты такой? Говорит ли он тебе твоё имя?

Имя, думал он, которого никто не должен произносить.

К Манни подошла маленькая девочка в белом платьице.

— Привет, — сказала она. — Ты новенький.

Бамбук шелестел и шелестел.

Хотя Херб Ашер умер и пребывал в криогенном анабиозе, у него тоже имелись проблемы. Годом раньше рядом со складским ангаром фирмы «Криолабс инкорпорейтед» поставили пятидесятикиловаттный передатчик. По причинам никому не ведомым криогенное оборудование стало принимать мощный УКВ-сигнал. Радиостанция специализировалась на так называемой бодрящей музыке, а потому Хербу Ашеру, как и всем его собратьям по анабиозу, приходилось денно и нощно слушать наглейшую музыкальную дребедень.

В настоящий момент беззащитных мертвецов поливали мотивчиками из «Скрипача на крыше» в переложении для струнного оркестра, что было вдвойне неприятно для Херба Ашера, пребывавшего в полной уверенности, что он ещё жив. В его замороженном мозгу мир простирался далеко за пределы холодильной камеры; Херб Ашер словно вновь находился на маленькой планете системы CY30-CY30B, где у него был прежде купол, в том критическом году, когда он впервые увидел Райбис Ромми, женился на ней, пусть это и было чистой формальностью, вернулся вместе с ней на Землю, был допрошен с пристрастием земными чиновниками, а потом, для пущей радости, погиб в авиационной катастрофе, происшедшей уж никак не по его вине. Хуже того, его жена погибла настолько подробным образом, что её было не оживить никакой пересадкой органов; робоврач объяснил Хербу, что хорошенькая головка Райбис раскололась на две приблизительно равные части — весьма типичная для робота лексика.

Хотя Херб Ашер и представлял себя вернувшимся в свой неземной купол, он не знал, что Райбис погибла, да он и вообще её не знал. Он жил ещё до того, как снабженец привлёк его внимание к жизни соседки.

Херб Ашер лежал на койке и слушал свой любимый альбом Линды Фокс. Он никак не мог понять, почему на её голос всё время накладываются звуки поганого струнного оркестрика, наяривающего мелодии из популярных бродвейских мюзиклов и всякую прочую белиберду второй половины двадцатого века. С техникой явно творилось что-то неладное. Возможно, когда он делал эту запись, ушла волна. Вот же мать твою, подумал он с почти физиологическим отвращением. Теперь мне придётся что-то там чинить. Это значило, что придётся слезть с койки, найти инструменты, выключить принимающее и записывающее оборудование, разобрать его — это значило, что придётся работать.

Не лейте слёзы, родники, Свою умерьте скорбь. Взгляните — солнце золотит Вершины снежных гор. Моё же солнце сладко спит, Не ведая о том, И лишь…

Это была лучшая её песня, песня из Третьей и Последней тетради лютневых песен Джона Дауленда, который жил во времена Шекспира и чью музыку Линда Фокс перекладывала для нужд современности.

Не в силах больше терпеть гнусную помеху, Херб Ашер нажал на пультике дистанционного управления кнопку «стоп». Эффект получился более чем странный: Фокс смолкла, а струнные остались. Херб Ашер вздохнул и выключил всю аудиосистему.

Но даже и теперь «Скрипач на крыше» в исполнении восьмидесяти семи струнных инструментов продолжал терзать ему уши. Слащавые звуки заполняли весь маленький купол, почти заглушая чавканье нагнетателя воздуха. Только теперь до Херба Ашера дошло, что он слушает эту мутотень уже целых — Боже праведный! — три дня.

Какой кошмар, думал Херб Ашер. В глубоком космосе, в миллиардах миль от Земли я вынужден бесконечно слушать пиликанье восьмидесяти семи струнных. Что-то тут явно не так.

Вообще-то за последний год многое пошло не так. Эмиграция из Солнечной системы оказалась страшной ошибкой. Он умудрился не заметить важнейшего обстоятельства, что обратная дорога закрыта для него на целых пять лет. Этим законом двустороннее правительство Солнечной системы гарантировало постоянный отток населения при полном отсутствии притока. Альтернативой эмиграции была армейская служба, то есть — почти верная смерть. Слоган «УЛЕТАЙ, А ТО СПЕЧЁШЬСЯ» не сходил с экранов государственного телевидения. Либо ты эмигрируешь, либо твою задницу поджарят в абсолютно бессмысленной войне. Теперь правительство даже и не пыталось подводить под войны какую-нибудь идейную основу. Тебя просто посылали на фронт, убивали и подменяли очередным придурком. Это стало возможным после объединения коммунистической партии и католической церкви во всесильную мегасистему, возглавлявшуюся двумя правителями, на манер древней Спарты.

Здесь же, на этой планетке, Херб Ашер был хотя бы в безопасности от родного правительства. Ну а со стороны крысовидных туземцев ему ничего особенно не грозило. Немногие оставшиеся туземцы никогда не убивали землян, засевших в куполах вместе со своими ультракоротковолновыми передатчиками и психотронными генераторами, фальшивой пищей (фальшивой с точки зрения Херба, он ненавидел её вкус) и техническими выкрутасами, создававшими жалкое подобие уюта; все эти вещи были абсолютно непонятны простодушным туземцам и не вызывали у них никакого любопытства.

Вот же зуб даю, что базовый корабль висит прямо у меня над головой, сказал себе Херб Ашер. Висит и лупит по мне из психотронной пушки этим самым «Скрипачом». Шутки у них такие.

Он встал с койки, кое-как доплёлся до пульта и окинул взглядом третий радарный экран. Радар видел всё что угодно, кроме базового корабля. Догадка не подтвердилась.

Бред какой-то, подумал Херб. Он собственными глазами видел, что аудиосистема надёжно отключена, однако звук не затихал. И он не исходил из какой-то одной точки, а был вроде как ровным слоем размазан по всему пространству купола.

Херб сел к пульту и связался с базовым кораблём.

— Вы передаёте сейчас «Скрипача на крыше»? — спросил он у дежурного контура.

— Да, — послышалось после долгой паузы. — У нас есть видеозапись «Скрипача на крыше» с Тополем, Нормой Крейн, Молли Пайкон, Полом…

— Хватит, — испугался Херб. — А вот сейчас, в этот момент, что вы сейчас принимаете с Фомальгаута? Что-нибудь со струнным оркестром?

— А, так вы, значит, Пятая станция. Фанат Линды Фокс.

— Это что, — хмуро поинтересовался Ашер, — это так меня теперь называют?

— Мы выполним ваш заказ. Приготовьтесь принять на высокой скорости два новых аудиоальбома Линды Фокс. Вы готовы к приёму?

— Я хотел спросить совсем о другом.

— Начинаем передачу на высокой скорости. Спасибо.

Дежурный контур базового корабля отключился, и Херб Ашер услышал сжатые до комариного писка звуки; базовый корабль послушно исполнял заказ, которого он не делал.

Когда передача закончилась, Херб снова связался с дежурным контуром.

— Я слушаю «Сватья, сватья» вот уже десять часов кряду, — пожаловался он. — Меня скоро вытошнит. Может, вы отражаете сигнал от чьего-нибудь ретрансляционного щита?

— Я постоянно отражаю сигналы от тех или иных ретрансляционных щитов, — заговорил дежурный контур. — Это входит в круг моих прямых…

— Конец связи, — сказал Херб Ашер и отключился.

Через иллюминатор купола он видел сутулую фигуру, медленно плетущуюся по промёрзшей пустыне. Туземец со своей жалкой поклажей, ищет, наверное, что-нибудь.

— Эй, клем, — сказал Херб Ашер, нажав кнопку внешнего динамика. Для землян все туземцы были на одно лицо, и они называли всех их «клемами». — Я хочу тут с тобой посоветоваться.

Туземец неохотно развернулся, подошёл к шлюзовой камере купола и нажимом кнопки известил, что хочет войти. Херб Ашер активировал шлюзовой механизм, предохранительная мембрана встала на место, и туземец исчез в шлюзе; секунду спустя он уже стоял внутри купола, стряхивая с себя метановый иней и недовольно косясь на землянина.

Ашер извлёк из ящика переводящий компьютер и сказал туземцу:

— Это займёт буквально минуту. — Компьютер превратил звуки его голоса в последовательность отрывистых щелчков. — Я принимаю какие-то звуковые помехи и никак не могу от них отстроиться. Это не твои соплеменники забавляются? Вот, послушай.

Туземец стоял и слушал, напряжённо наморщив тёмное, похожее на печёную картошку лицо. В конце концов он заговорил; голос компьютера, превращавшего двоичные щелчки в английскую речь, звучал на удивление резко.

— Я ничего не слышу.

— Ты врёшь, — сказал Херб Ашер.

— Нет, — отрезал туземец, — я не вру. Возможно, твой разум удалился благодаря изоляции.

— Я блаженствую в изоляции. К тому же я совсем не изолирован.

И действительно, у него всегда была такая прекрасная компаньонка, как Линда Фокс.

— Я уже видел, как такое случается, — сказал туземец. — Купольникам, вроде тебя, начинают чудиться голоса и образы.

Херб Ашер достал стереомикрофоны, присоединил их к вольтметрам и включил магнитофон. Приборы ничего не показывали. Он прибавил громкость до максимальной, и всё равно стрелки приборов не двигались. Ашер кашлянул, и тут же обе стрелки ударились об упоры; тревожно вспыхнули светодиоды перегрузки. Ну что ж, получается, что магнитофон по какой-то неясной причине не записал эту слюнявую струнную музыку. Ашер терялся в догадках. Туземец смотрел на него и улыбался.

— О, поведайте мне всё про Анну Ливию! — с расстановкой сказал Ашер в микрофоны. — Я хочу услышать про Анну Ливию всё, что только есть. Ну так как, вы знаете Анну Ливию? Да, конечно же, все мы знаем Анну Ливию. Расскажите мне всё. Расскажите мне сейчас же. Ты сдохнешь, когда услышишь. Так вот, знаешь, когда эта старая анга стринулась и сделала то, что ты знаешь. Да, я знаю, продолжайте. Стирайте тише, не хляпайте. Закатайте свои рукава и распустите свои трёполенты. И не пхайте меня задами, когда нагибаетесь. Или что уж там…

— Что это? — спросил туземец, внимательно слушавший вылетавшие из компьютера щелчки.

— Знаменитая земная книга, — ухмыльнулся Херб Ашер. — Поглянь, поглянь, полумрак крепчает. Мои ветви велиственны, в земле пускают корни. И хлада шер объясенился. Филур? Филю! Какой там век? Сакоро поздно. Это теперь безмерно сенно…

— Этот человек сошёл с ума, — сказал туземец и повернулся к шлюзу.

— «Поминки по Финнегану», — уточнил Херб Ашер. — Я надеюсь, что автопереводчик донёс этот текст до тебя в полной мере. Мешают слышать воды оф. Щеплечущие воды оф. Полёт мышей, мышей беседы. Эй! Не пшёл ещё домой? Какой ещё Мэлоун Том? Мешают слы…

Туземец шагнул в шлюзовую камеру, ничуть уже не сомневаясь, что землянин спятил. Херб

Ашер смотрел в иллюминатор, как он уходит прочь, возмущённо размахивая руками, а потом нажал тумблер внешнего динамика и крикнул:

— Ты думаешь, Джеймс Джойс был психом? Ты ведь так думаешь? Хорошо, только объясни мне на милость, как это Джойс упомянул «трёполенты», что, конечно же, означает магнитофонные плёнки — в книге, которую он начал в 1922 году и закончил в 1939? Дораньше всяких магнитофонов! И ты называешь это сумасшествием? А ещё у него сидели вокруг телевизора в книге, начатой через четыре года после Первой мировой войны. Лично я думаю, что Джойс был…

Туземец исчез за невысоким хребтом. Ашер выключил наружную говорилку.

Это просто невозможно, чтобы Джеймс Джойс упомянул в своём романе «трёполенты», думал он. Когда-нибудь я напечатаю об этом статью, я докажу, что «Поминки по Финнегану» — это банк данных, основанный на компьютерных запоминающих системах, появившихся лет через сто после его смерти, что Джойс был подключён к некоему вселенскому сознанию, из которого он черпал вдохновение для всех своих трудов. Эта статья прославит меня в веках.

А вот каково оно было, думал он, собственноушно слышать, как Кэти Берберян читает фрагменты «Улисса»? Жаль, что она не записала всю книгу. Но зато, порадовался он, у нас есть Линда Фокс.

Его магнитофон всё ещё был включён, всё ещё записывал.

— Сейчас я скажу стобуквенное громовое слово, — сказал Херб Ашер. Стрелки вольтметра послушно качнулись. — Начинаю. — Ашер набрал побольше воздуха. — Вот стобуквеннное громовое слово из «Поминок по Финнегану». Я забыл, как оно устроено. — Он взял с книжной полки кассету «Поминок по Финнегану». — Поэтому я не стану произносить его по памяти, — сказал он и поставил кассету. — Это, — говорил он, перематывая её на первую страницу текста, — самое длинное слово английского языка. Это звук, возникший при изначальном расколе Космоса, когда одна его часть отпала в кромешный мрак и зло. А до того, как отметил Джойс, у нас был райский сад. Джойс…

Но тут забалабонило радио. Доставщик продовольствия говорил, чтобы он приготовился принять очередной груз. «Не спите?» — спросило радио. С надеждой в голосе.

Общение с другим человеком. Херб Ашер зябко поёжился. Ох, Господи, думал он, дрожа всем телом. Нет, не надо.

Пожалуйста, не надо.

Глава 2

Каждый прилетевший начинает с того, что вскрывает мою крышу, вздохнул Херб Ашер. Доставщик продовольствия, самый важный изо всех доставщиков, вскрыл потолочный шлюз купола и уже спускался по лестнице.

— Доставка продовольственного пайка, — пробубнил динамик его скафандра. — Запускайте процедуру герметизации.

— Процедура герметизация запущена, — откликнулся Ашер.

— Наденьте шлем, — скомандовал доставщик.

— Обойдусь, — отмахнулся Ашер, и пальцем не пошевеливший, чтобы взять со стойки шлем; он знал, что потеря воздуха через шлюз будет быстро компенсирована, об этом позаботится усовершенствованная им система поддува.

Надсадно заверещал предупредительный зуммер.

— Да наденьте же шлем! — рявкнул доставщик. Зуммер перестал голосить, давление вернулось к норме. Доставщик недовольно поморщился, снял шлем и начал разгружать привезённый контейнер.

— Люди — народ выносливый, — констатировал Ашер и тоже взялся за разгрузку.

— Вы тут всё попеределали, — сказал доставщик. Подобно всем пилотам, обслуживающим купола, он был крепко скроен и работал на удивление быстро. Мотаться на грузовом челноке между базовыми кораблями и куполами планетки CY30 II было занятием не только утомительным, но и небезопасным; он это знал, и Ашер тоже это знал. Сидеть в куполе мог кто угодно, работать снаружи могли очень немногие.

— Можно я у вас немного посижу? — спросил доставщик, когда все коробки были выгружены.

— Мне нечем угостить вас, кроме чашки каффа.

— Сойдёт. Я не пил настоящего кофе с того самого дня, как попал сюда. А это было задолго до того, как сюда попали вы, — сказал доставщик, направляясь к сегменту купола, отведённому под пищеблок.

Они сидели за столиком напротив друг друга и пили кафф. За стенкой купола бушевала метановая метель, но всё равно внутри было тепло и уютно. Лицо доставщика покрылось капельками пота; судя по всему, установленная Ашером температура казалась ему слишком высокой.

— Вот вы, Ашер, — сказал доставщик, — вы ведь просто валяетесь на своей койке, а вся техника работает на автомате, верно?

— У меня достаточно дел.

— Иногда я начинаю думать, что вся ваша купольная братия… — Доставщик на секунду смолк. — Ашер, а вы знаете женщину из соседнего купола?

— Весьма приблизительно, — пожал плечами Ашер. — Раз в месяц или чуть чаще моя техника передаёт ей блок информации. Она эту информацию записывает, преобразовывает и передаёт куда-то дальше. Я так думаю. В общем-то, я ничего толком…

— Она больна, — оборвал его доставщик.

— Больна? — поразился Ашер. — Последний раз, когда мы связывались, она выглядела вполне нормально. Мы с ней говорили по видео. Она ещё сказала что-то насчёт заморочек с дисплеями, что-то там плохо читалось.

— Она умирает, — сказал доставщик и отхлебнул каффа.

Это слово испугало Ашера, вогнало его в холодную дрожь. Он попробовал зримо представить себе соседку, но добился лишь того, что перед глазами поплыли какие-то странные образы, сопровождавшиеся слащавой музыкой. Диковатое месиво, подумал он; обрывки сцен и мелодий, подобные обрывкам истлевшего савана, между которых проглядывают белые кости. А эта женщина, она была миниатюрная и с тёмными волосами, это уж точно. Только как же её звали?

— Что-то голова совсем не думает, — пожаловался Ашер и приложил ладони к вискам, стараясь себя успокоить. Затем он встал, подошёл к главному пульту и постучал по клавиатуре; на дисплее высветилось имя соседки. Райбис Ромми. — Умирает? — спросил он. — От чего? О чём вы, собственно, говорите?

— Рассеянный склероз.

— От этого не умирают. Не такое теперь время.

— Это на Земле не умирают, а здесь очень даже.

— Вот же мать твою. — Херб Ашер снова сел, его руки тряслись. — А как далеко зашла болезнь?

— Да не то чтобы очень далеко. — Доставщик пристально смотрел на Ашера. — А что это с вами?

— Не знаю. Нервы шалят. Каффа, наверное, перепил.

— Пару месяцев назад она рассказала мне, что когда-то давно у неё была… как это там называется? Аневризма. В левом глазу, в результате чего этот глаз утратил центральное зрение. Врачи подозревали, что это может быть началом рассеянного склероза. А сегодня я тоже говорил с ней, и она пожаловалась на оптический неврит, который…

— А были эти симптомы введены в MED? — вмешался Ашер.

— Ну да, всё подходит. Аневризма с последующей ремиссией, а затем новые неприятности с глазами, всё вокруг двоится и расплывается… И человек становится таким, очень дёрганым.

— У меня тут было на секунду странное, совершенно дикое ощущение, — несмело признался Ашер. — Теперь-то оно прошло. Мне казалось, что всё, что тут происходит, уже однажды происходило.

— Вы бы зашли к ней как-нибудь да поговорили, — сказал доставщик. — Вам бы это тоже пошло на пользу, хоть встали бы с койки, ноги бы размяли.

— Не надо мною командовать, — ощетинился Ашер, — не за этим я сбежал сюда из Солнечной системы. Я не рассказывал вам, к чему принуждала меня моя вторая жена? Я должен был подавать ей завтрак в постель, я должен был…

— Когда я пришёл к ней со своим контейнером, она плакала.

Ашер встал, постучал по клавиатуре, а затем прочитал на дисплее ответ.

— При рассеянном склерозе вероятность благополучного исхода от тридцати до сорока процентов.

— Только не в здешних условиях, — терпеливо объяснил доставщик. — Здесь MED для неё недоступен. Я посоветовал ей, чтобы попросилась вернуться домой, даже потребовала. Я на её месте так бы и сделал, ни секунды не раздумывая. А она почему-то отказывается.

— Крыша у неё съехала, — сказал Ашер.

— Вот уж точно, съехала вместе с карнизом. Да здесь и вообще все свихнутые.

— Мне уже это говорили, и не далее как сегодня.

— Если вам ещё нужны какие-нибудь доказательства, взгляните на эту женщину. Срази вас какая-нибудь опасная болезнь, разве не стали бы вы проситься домой?

— В общем-то считалось, что мы никогда не оставим своих куполов. Более того, есть даже закон, запрещающий нам вернуться на Землю. Нет, — поправился он, — не совсем запрещающий, для больных сделано исключение. Однако наша работа…

— Ну да, кто бы сомневался — то, что вы здесь записываете, до крайности важно. Ну скажем, песенки Линды Фокс. А кто вам такое сказал?

— Да какой-то клем, — пожал плечами Ашер. — Клем пришёл сюда и сказал, что я сошёл с ума, а теперь вы спускаетесь по лестнице и говорите мне то же самое. Меня диагностировал консилиум клемов и доставщиков продовольствия. А вот вы, вы слышите эти слюнявые скрипочки или не слышите? Эта музыка везде, в каждой щёлке моего купола. Я не могу понять, откуда она идёт, и готов от этого свихнуться. Хорошо, будем считать, что я уже свихнулся, так чем же тогда смогу я помочь миссис Ромми? А ведь вы просили меня об этом. Я и сам весь издёрганный и свихнутый, какой от меня толк.

— Мне пора двигаться, — сказал доставщик, отодвигая чашку.

— Понятно, — кивнул Ашер. — Эта история про миссис Ромми стала для меня полной неожиданностью.

— А вы бы зашли к ней в гости. Ей нужно с кем-нибудь поговорить, а с кем ещё, если не с ближайшим соседом? Даже странно, что она ничего вам не рассказывала.

Я ничего не спрашивал, подумал Херб Ашер, вот она ничего и не рассказывала.

— Да и вообще, — продолжил доставщик, — на этот счёт есть закон.

— Какой закон?

— Если обитатель купола находится в опасности, его ближайший сосед…

— Вот вы про что… Понимаете, мне никогда ещё не приходилось сталкиваться с подобной ситуацией. И мне как-то в голову… Ну да, есть такой закон. Я просто забыл. А это она вам сказала, чтобы вы мне напомнили?

— Нет, — покачал головою доставщик.

После его ухода Херб Ашер набрал код соседнего купола, начал вводить его в передатчик, но взглянул на стенные часы и остановился. Стрелки приближались к половине седьмого, а именно в этот момент построенного по сорокадвухчасовому циклу расписания один из спутников планеты CY30 III должен был передать ему сжатый и ускоренный пакет развлекательных программ. В обязанности Ашера входило записать эти программы, прогнать их на нормальной скорости и отобрать по своему вкусу материал, пригодный для использования во всей купольной системе CY30 II.

Херб Ашер заглянул в расписание. Концерт Линды Фокс продолжительностью в два часа. Линда Фокс, думал он. Tы и твой синтез старомодного рока, современного стренга и лютневой музыки Джона Дауленда. Господи, думал он, если я не запишу, не обработаю и не передам дальше её концерт, все купольники этой планетки сбегутся на эту горушку и зашибут меня насмерть. Если не считать непредвиденные случаи, которые никогда не случаются, в этом и только в этом состоят мои здешние обязанности: поддерживать межпланетный информационный трафик. Информация связывает нас с домом, сохраняет в нас хоть что-то человеческое. Магнитофонные бобины должны вращаться.

Он настроился на частоту спутника, проверил по визуальному индикатору, что несущая частота проходит сильно и без искажений, запустил ускоренную запись, а затем включил прослушивание принятого сигнала на нормальной скорости. Из подвешенных над пультом колонок зазвучал голос Линды Фокс. Приборы показывали полное отсутствие шума и искажений, баланс по каналам был близок к идеальному. Иногда я слушаю её, думал он, и почти что плачу. А Линда Фокс пела:

Скитается по свету с давних пор

Мой хор.

В надмирных далях вновь и вновь

Моя любовь.

Пойте мне, о духи без плоти и обличья,

Я хочу испить вашего величья.

Мой хор.

А подкладкой к пению Линды Фокс — акустические лютни, бывшие её фирменным блюдом. Странным образом, до неё никому и в голову не приходило вернуть к жизни этот древний музыкальный инструмент, столь успешно использованный Даулендом в его изумительных песнях.

Преследовать? О милости просить?

Доказывать словами? или делом?

Алкать в любви земной восторгов неземных,

Забыв, что неземная отлетела?

Плывут ли в небесах миры, кружат ли луны.

Дающие приют утраченному здесь?

Найду ли сердце, чистое как снег…

Эти переложения старых лютневых песен, сказал он себе, они нас объединяют. Нечто новое и общее для людей, беспорядочно и словно в какой-то спешке разбросанных по вселенной, ютящихся в куполах на задворках жалких миров, на спутниках и на космических станциях, ставших жертвами насильственного переселения, не видящих впереди ни малейшего проблеска.

Теперь звучала одна из самых любимых его песен:

Иди, убогий путник.

Куда глаза глядят.

Святому делу нужен…

Внезапный шквал помех. Херб Ашер болезненно сморщился и сказал нецензурное слово — пропала целая строчка, а то и больше. И ведь именно на этой песне, подумал он.

Но как-то так вышло, что Линда оборвала песню и начала её сначала:

Иди, убогий путник.

Куда глаза глядят.

Святому делу нужен…

И снова помехи. Он прекрасно знал пропущенную строчку, она звучала следующим образом:

Нежданный вклад.

Вконец разъярённый, Ашер приказал деке проиграть последние десять секунд записи наново; плёнка послушно отмоталась назад, остановилась, и куплет прозвучал снова. Последняя строчка утонула в треске помех, однако на этот раз её слова можно было всё-таки разобрать:

Иди, убогий путник, Куда глаза глядят. Святому делу нужен твой тощий зад.

— Господи! — сказал Ашер и остановил плёнку. — Неужели она и вправду так спела? «Твой тощий зад»?

Конечно же, это Ях. Хулиганит, уродует принимаемый сигнал. И далеко не в первый раз.

Это объяснили ему местные клемы, объяснили несколько месяцев тому назад, когда впервые появились странные помехи. В прошлом, до того как в звёздной системе CY30-CY30B появились люди, туземцы поклонялись некоему горному божеству, обитавшему, как они с уверенностью утверждали, в том самом холме, на котором стоял теперь купол Херба Ашера. Ях периодически досаждал Ашеру, уродуя адресованные ему сигналы ультракоротковолновых и психотронных передатчиков. Когда передач долго не было, Ях высвечивал на экранах малопонятные, но явным образом разумные огрызки информации. Херб Ашер часами возился со своим оборудованием, пытаясь отстроиться или защититься от этих помех, он читал и перечитывал инструкции, ставил разнообразные экраны, но не добился ровно ничего.

Однако прежде не было случая, чтобы Ях посягал на песни Линды Фокс. То, что произошло сегодня, далеко выходило за рамки терпимого, во всяком случае так считал Ашер.

Дело в том, что он находился в полной зависимости от Линды Фокс.

Он давно уже жил воображаемой жизнью, напрямую с нею связанной. Эта жизнь протекала на Земле, в Калифорнии, в одном из прибрежных городков юга (местность не совсем определённая). Херб Ашер занимался серфингом, а Линда Фокс восхищалась его ловкостью. Всё это сильно смахивало на рекламный ролик какого-нибудь пива. Они целыми днями околачивались на пляже вместе со множеством друзей и подруг: все девушки из их компании смело разгуливали с голой грудью, а переносный приёмник был постоянно настроен на радиостанцию, круглосуточно гонявшую рок, без перебоев на рекламу.

Но главное — это истинная духовность; гологрудые девушки на пляже были обстоятельством приятным, но не жизненно важным. Важнее всего была высокая духовность. Это просто поразительно, насколько духовной может быть хорошо построенная реклама пива.

А как венец этой духовности — Даулендовы песни. Красота и величие вселенной таились не в звёздах, изначально ей присущих, но в музыке, порождённой умами людей, руками людей, голосами людей. Звуки лютней, смикшированные на хитроумном стенде командой специалистов, и голос Линды Фокс. Я знаю, думал он, что мне никак нельзя раскисать. Моя работа просто восхитительна: я просмотрю весь этот материал, обработаю его, передам всем вокруг, а мне за это ещё и заплатят.

— Вы видите Фокс, — сказала Линда Фокс.

Херб Ашер переключил видео на голографию; возник призрачный куб, посреди которого улыбалась Линда Фокс. Тем временем бобины вращались с бешеной скоростью, переводя час за часом передачи в его постоянное владение.

— Ты с Линдой Фокс, — объявила Линда Фокс, — и Линда Фокс с тобою.

Она пронзила его взглядом, взглядом жёстких, ярко — голубых глаз. Ромбовидное лицо, диковатое и мудрое, диковатое и преданное.

— С тобою говорит Фокс, — сказала она и улыбнулась.

— Привет, Фокс, — улыбнулся Ашер.

— Твой тощий зад, — сказала Фокс.

Ну что ж, вот и объяснение слащавой оркестровой музыки, бесконечного «Скрипача на крыше». Во всём виноват Ях. В купол Херба Ашера просочился местный божок, явно имевший зуб на землян — колонистов за их шумную активность на ультракоротких волнах. Как только я перехожу на приём, думал Херб Ашер, в мою приёмную толпою вваливаются боги. Мотать нужно с этой горы, да поскорее. Да и тоже мне называется гора, бугор какой-то, и не более. Пусть Ях возьмёт её назад и подавится. И пусть местные снова подают ему на обед козлиное жаркое. Если отвлечься от того обстоятельства, что местные козлы давно передохли, а вместе с ними сдох и ритуал.

А хуже всего то, что принятый пакет развлекательных программ безнадежно загублен. Ашеру не нужно было даже что-то там просматривать, чтобы в этом убедиться. Ях изуродовал сигнал ещё до того, как тот достиг записывающих головок; этот случай был далеко не первым, и искажение всегда попадало на плёнку.

Так что я могу спокойно сказать «ну и хрен с ним», сказал себе Херб Ашер. И позвонить больной соседке.

Он чуть ли не силой заставил себя набрать её код.

Время шло, а Райбис Ромми всё не спешила и не спешила отозваться на сигнал; кончилась она, что ли? — думал Херб Ашер, глядя на микроэкран своего пульта. А может, её принудительно эвакуировали?

Микроэкран рябил смутными цветовыми пятнами, а сигнала всё не было и не было. А затем появилась Райбис.

— Я вас, часом, не разбудил? — спросил Ашер.

Девушка казалась какой-то вялой, заторможенной. Может, таблетки какие-нибудь глотает, подумал он.

— Нет. Я колола себя в задницу.

— Что? — вздрогнул Ашер. Это что же, снова Ях хулиганит, снова химичит с сигналом? Да нет, она действительно так сказала.

— Хемотерапия, — сказала Райбис. — Последнее время мне что-то плохо.

Какое дикое совпадение, подумал Ашер. «Твой тощий зад» и «колола себя в задницу». Я живу в каком-то странном, перекошенном мире, думал он. Всё вокруг выкидывает фортели.

— Я только что записал потрясающий концерт Линды Фокс, — сказал он вслух. — Через день — другой передам его в общую сеть. Это вас немного приободрит.

Заметно распухшее лицо девушки не выказало никакой реакции.

— Жаль, — сказала Райбис, — что мы вынуждены сидеть в своих куполах как приклеенные и не ходим друг к другу в гости. Ко мне сегодня заходил доставщик продовольствия. К слову, это он и принёс мне лекарство. Хорошее лекарство, только меня от него тошнит.

Не нужно мне было звонить, подумал Херб Ашер.

— А вы не могли бы ко мне зайти? — спросила Райбис.

— У меня нет воздушных баллонов для скафандра, ни одного нет.

Что было, конечно же, наглой ложью.

— А у меня есть, — сказала Райбис.

— Но если вы больны… — испуганно начал Ашер.

— Уж до вашего купола я как-нибудь доползу.

— Но как же ваше дежурство? Если начнёт поступать информация…

— А я возьму с собой переносный сигнализатор.

— Ну, хорошо, — сдался Херб Ашер.

— Мне бы очень помогло, если бы кто-нибудь со мною посидел. Доставщик задержался у меня на полчаса, а дальше ему нужно было спешить. И вы знаете, что он мне рассказал? На CY30 VI была вспышка латерального миотрофического склероза. Похоже, что какой-то вирус. И моя болезнь тоже похожа на вирусную. Господи, мне бы очень не хотелось подхватить латеральный миотрофический склероз. Это похоже на марианский синдром.

— А он не заразный? — опасливо поинтересовался Херб Ашер.

— Моя болезнь вполне поддаётся лечению, — сказала Райбис, явно пытаясь его успокоить. — Но если тут разгуливает вирус… Ладно уж, лучше я к вам не пойду. А пока что мне стоило бы лечь и поспать, — добавила она и протянула руку к пульту, чтобы выключить передатчик. — Говорят, при этой болезни нужно спать как можно больше. Я свяжусь с вами завтра. До свидания.

— А может, всё-таки придёте? — спросил Херб Ашер.

— Спасибо, — просветлела Райбис.

— Только не забудьте захватить с собой сигнализатор. У меня есть предчувствие, что скоро пройдёт блок телеметрической…

— А ну её на хрен, всю эту ихнюю телеметрию, — вскинулась Райбис. — Меня уже тошнит от этого проклятого купола. Сидеть тут как на привязи, глядя, как крутятся бобины, на все эти циферки и стрелочки и прочее дерьмо, от этого совсем свихнуться можно.

— Думаю, — сказал Херб Ашер, — вам бы следовало вернуться домой, в Солнечную систему.

— Нет, — качнула головой Райбис. — Я буду лечиться, в точности следуя инструкциям MED, и как-нибудь справлюсь с этим долбаным склерозом. Домой я не поеду, а лучше зайду к вам и приготовлю обед. Я ведь это умею. Мать у меня была итальянка, а отец мексиканец, поэтому я привыкла бухать во всю свою стряпню уйму перца, а здесь никаких специй не достанешь ни за любовь, ни за деньги. Но я поэкспериментировала и научилась кое-как обходиться синтетикой.

— В этом концерте, который я скоро буду передавать, Линда Фокс исполняет новую версию Даулендовой «Преследовать».

— Песня о возбуждении судебного иска?

— Нет, здесь «преследовать» в смысле волочиться, ухаживать за женщиной… — начал было Херб и осёкся, запоздало сообразив, что она над ним изгаляется. Над ним и над Линдой.

— А хотите знать, что я думаю об этой Фокс? — спросила Райбис. — Вторичная, заёмная сентиментальность, которая во сто раз хуже сентиментальности простодушной. И лицо у неё словно вверх ногами перевёрнутое. И губы злые.

— А мне она нравится, — отрезал Ашер, чувствуя подступающее к горлу бешенство. И я, значит, должен этой стерве помочь? — спросил он себя. С риском подхватить этот самый вирус, и всё для того, чтобы она вот так вот оскорбляла Линду?

— Я накормлю вас бефстрогановом с лапшой и петрушкой, — сказала Райбис.

— В общем-то я и сам справляюсь с хозяйством, — сухо откликнулся Ашер.

— Так, значит, вы не хотите, чтобы я приходила?

— Я…

— Я очень напугана, мистер Ашер, очень напугана, — продолжила Райбис. — Я точно знаю, что минут через пятнадцать меня стошнит, и всё от этого укола. Но я боюсь сидеть в одиночестве. Я не хочу покидать свой купол, и я не хочу сидеть в нём как в камере — одиночке. Простите, если я вас обидела, просто я не могу относиться к этой Фокс серьёзно. Она ведь пустое место, придуманное и раскрученное телевидением. И я вам точно обещаю, что больше ни слова о ней не скажу.

— Но неужели вам обязательно… — Он осёкся и сказал совсем не то, что хотел сказать: — А вы уверены, что приготовление обеда не слишком вас затруднит?

— Сейчас я сильнее, чем буду потом, — грустно улыбнулась Райбис. — Теперь я долго буду слабеть и слабеть.

— Долго? А как долго?

— Это никому не известно.

Ты умираешь, подумал Херб Ашер. Он это знал, и она это тоже знала, так что не было смысла об этом говорить. Между ними возник некоего рода молчаливый уговор избегать этой темы. Умирающая девушка хочет приготовить мне обед, думал Ашер. Обед, который не полезет мне в горло. Мне следовало бы отказаться. Мне следовало бы не пускать её в этот купол. Настойчивость слабых, думал он, их неодолимая сила. Насколько же проще скрутить в бараний рог кого-нибудь сильного и здорового.

— Спасибо, — сказал он, — я буду очень рад пообедать в вашем обществе. Только обещайте мне поддерживать со мною радиоконтакт всё время, пока вы будете идти от купола к куполу, чтобы я знал, что с вами ничего не случилось. Обещаете?

— Ну конечно же, обещаю. Но если там что, — улыбнулась она, — меня найдут тут где-нибудь по соседству через сотню лет, нагруженную едой, посудой и синтетическими специями и промёрзшую, как ледышка. А у вас ведь есть воздушные баллоны?

— Нет, ну правда же нет.

И он понимал, что его ложь белыми нитками шита.

Глава 3

Еда была вкусная и вкусно пахла, однако Райбис Ромми едва успела её попробовать; извинившись перед Ашером, она прошла, цепляясь за стенки, из центрального блока купола — его персонального купола — в ванную. Ашер старался не слушать, он настроил своё восприятие, чтобы ничего не слышать, а мысли так, чтобы не знать. Ушедшая в ванную девушка стонала от муки, рвота выворачивала её наизнанку. Херб Ашер скрипнул зубами, оттолкнул от себя тарелку, а затем встал и включил аудиосистему; купол наполнили звуки раннего альбома Линды Фокс:

Вернись!

К тебе взываю я опять,

Не заставляй меня страдать,

Приди и дай тебя обнять,

Вернись.

Дверь ванной открылась.

— А у вас нет, случаем, молока? — спросила Райбис. На её бледное, измученное лицо было страшно смотреть.

Ашер молча налил стакан молока, вернее — жидкости, проходившей под названием «молоко» на этой планете.

— У меня есть антирвотное, — сказала Райбис, принимая стакан, — но я забыла захватить с собой. Все таблетки остались там, в моём куполе.

— Я могу посмотреть в аптечке, — сказал Ашер. — Может, что и найдётся.

— А вы знаете, что сказал этот MED, — возмущённо продолжила Райбис. — Он сказал, что лекарство безвредное, что волосы выпадать не будут, а они у меня уже пучками лезут…

— Хватит, — оборвал её Ашер. — Хватит, ладно? — И тут же добавил: — Извините.

— Хорошо, — кивнула Райбис. — Я понимаю, что это выводит вас из себя. Обед испорчен, и вы на меня… Ну да ладно. Если бы я не забыла эти таблетки, то смогла бы, наверное, удержаться от… — Она на секунду смолкла. — В следующий раз такого не случится, я вам обещаю. А это один из немногих альбомов Фокс, которые мне нравятся. Начинала она очень хорошо, вы согласны?

— Да, — сухо откликнулся Ашер.

— Линда Бокс, — сказала Райбис.

— Что?

— Линда Бокс. Мы с сестрой только так её и называли. — Райбис попыталась улыбнуться.

— Вернитесь, пожалуйста, в свой купол, — процедил Херб Ашер.

— Да?… — Райбис машинально поправила волосы, её рука дрожала. — А вы не могли бы меня проводить? Самой мне, пожалуй, и не дойти, я совсем ослабела. Такая уж это болезнь.

Ты заманиваешь меня к себе, думал Ашер. Именно это сейчас и происходит. Ты не уйдёшь одна, ты возьмёшь с собою и меня, даже если я с тобою не пойду. И ты это знаешь. Ты это знаешь, точно так же, как ты знаешь название своего лекарства, и ты ненавидишь меня, точно так же, как ты ненавидишь это лекарство, как ты ненавидишь MED и свою болезнь; ненависть, сплошная ненависть ко всему, что только есть под этими двумя солнцами. Я знаю тебя, я понимаю тебя, я вижу, к чему всё идёт, вижу начало конца.

И, думал он, я ничуть тебя не осуждаю. Но я буду держаться Линды Фокс, Фокс тебя переживёт. И я, я тоже тебя переживу. Ты не подстрелишь влёт светоносный эфир, вдохновляющий наши души.

Я не отступлюсь от Линды Фокс, и Линда будет держать меня в объятиях и тоже от меня не отступится. Нас не разделят никакие силы. У меня есть десятки часов, десятки часов видео— и аудиозаписей, и эти записи нужны не мне одному, они нужны всем. И ты надеешься, что сможешь всё это убить? Такие попытки уже были, и не раз. Сила слабых, думал Херб Ашер, несовершенна, в конечном итоге она терпит поражение. Отсюда и её имя. Потому мы и зовём её слабостью.

— Сентиментальность, — сказала Райбис.

— Ну да, — саркастически подтвердил Херб Ашер. — Конечно.

— И вдобавок заёмная.

— И путаные метафоры.

— В её текстах?

— Нет, в том, что я думаю. Когда меня доводят до белого каления, я начинаю путаться…

— Позвольте мне сказать вам одну вещь, — оборвала его Райбис. — Одну-единственную. Если я собираюсь выжить, сентиментальность для меня не только излишняя роскошь, но и прямая помеха. Я должна быть очень жёсткой. Простите меня, если я вас взбесила, но иначе мне было никак. Такая уж у меня жизнь. Если вам придётся когда-нибудь попасть в такое же положение, в каком нахожусь сейчас я, вы сами это поймёте. Подождите такого случая, а затем уж меня судите. И молитесь, чтобы этого случая не было. А пока что все эти записи, которые вы гоняете через стереосистему, суть не что иное, как дерьмо. Они должны быть дерьмом, для меня. Вам это понятно? Вы можете забыть про меня, можете отослать меня в мой купол, где мне, наверное, и самое место, но если вас хоть что-нибудь со мною связывает…

— О'кей, — кивнул Ашер, — я понимаю.

— Спасибо. А можно мне ещё молока? Прикрутите звук потише, и мы закончим наш обед. Хорошо?

— Так вы, — поразился Ашер, — хотите и дальше пытаться…

— Все существа — и виды, — которым надоело пытаться питаться, давно уже покинули этот мир.

Райбис подошла ближе, вцепилась дрожащими пальцами в край стола и села.

— Я вами восхищаюсь.

— Нет, — качнула головою Райбис, — это я вами восхищаюсь. Я понимаю, что вам сейчас труднее.

— Смерть… — начал Ашер.

— Меня волнует совсем не смерть. А вы знаете что? В контрасте с тем, что льётся из вашей аудиосистемы? Жизнь, вот что. И молока, пожалуйста, мне оно просто необходимо.

— Что-то я сомневаюсь, — сказал Ашер, доставая молоко, — чтобы можно было сбить влёт эфир. Светоносный он там или какой угодно.

— Да уж сомнительно, — согласилась Райбис. — Тем более что он не существует.

— А сколько вам лет?

— Двадцать семь.

— А вы добровольно эмигрировали?

— Как знать, — пожала плечами Райбис. — Сейчас, в этот момент, я не могу со всей определённостью вспомнить, о чём я тогда думала. Похоже, я ощущала в эмиграции некую духовную компоненту… Передо мной стоял выбор — либо эмигрировать, либо принять сан. Я была воспитана в принципах Научной Легации, однако…

— Партия, — кивнул Ашер. Он всё ещё пользовался этим старым названием, коммунистическая партия.

— … однако в колледже я постепенно втянулась в церковную работу. И приняла решение. В выборе между Богом и материальным миром я предпочла Бога.

— Одним словом, вы — католичка.

— Да, ХИЦ. Вы использовали запрещённый термин. И, как мне кажется, вполне сознательно.

— А мне это как-то по барабану, — усмехнулся Херб Ашер. — Я-то с церковью никак не связан.

— Может, вам бы стоило почитать К. С. Льюиса.

— Нет уж, спасибо.

— Эта болезнь заставляет меня задумываться… — Она на несколько секунд смолкла. — Всё-таки стоит воспринимать всё, с чем ты сталкиваешься, в плане широкой, всеобъемлющей картины. Сама по себе моя болезнь кажется злом, но она служит некоей высшей цели, которая недоступна нашему пониманию. Или — пока недоступна.

— Вот потому-то я и не читаю К. С. Льюиса, — заметил Ашер.

— Да, — безразлично откликнулась Райбис. — А это верно, что как раз на этом холме клемы поклонялись какому-то своему божку?

— Да вроде бы да, — кивнул Херб Ашер. — Божку по имени Ях.

— Аллилуйя, — сказала Райбис.

— Что? — удивился Ашер.

— Это значит «Славься, Ях». А на иврите — Халлелуйях.

— То есть Ях это Яхве.

— Это имя нельзя произносить. Его называют священным Тетраграмматоном. Слово Элохим, являющееся, как ни странно, формой единственного числа, а не множественного, означает «Бог», а несколько дальше в Библии упоминается Божественное Имя Адонай, из чего можно сконструировать формулу «Господь Бог». Мы можем выбирать между именами Элохим и Адонай или использовать их оба вместе, однако нам строжайше запрещено говорить Яхве.

— А вот вы сейчас сказали.

— Ну что ж, — улыбнулась Райбис, — никто не совершенен. Убейте меня за страшный грех.

— А вы что, и вправду во всё это верите?

— Я просто излагаю факты. Сухие исторические факты.

— Но вы же во всё это верите. В смысле, что верите в Бога.

— Да.

— Так это Бог наслал на вас рассеянный склероз?

— Не совсем так… — замялась Райбис. — Он допустил его. Но я верю, что Он меня исцелит. Просто есть нечто такое, что я должна узнать, и вот таким образом Он меня учит.

— А он что, не мог найти способа полегче?

— Видимо, нет.

— Этот самый Ях, — заметил Херб Ашер, — вступил со мною в контакт.

— Нет — нет, это какая-то ошибка. Первоначально иудеи верили, что языческие боги существуют, только они не боги, а дьяволы, а потом им стало ясно, что этих богов, или там дьяволов, и вовсе нет.

— А как же сигналы у меня на входе? — спросил Херб Ашер. — А как же мои записи?

— Вы это что, серьёзно?

— Ещё как.

— А кроме этих клемов здесь замечались какие-нибудь признаки жизни?

— Не знаю, как в других места, но там, где стоит мой купол, точно да. Это нечто вроде обычных радиопомех, но только уж больно хитрые эти помехи, явно разумные.

— Проиграйте мне какую-нибудь из этих плёнок, — сказала Райбис.

— Ради бога.

Херб Ашер подошёл к компьютерному терминалу, побегал пальцами по клавиатуре, разыскивая нужную запись; через несколько секунд из динамиков зазвучал голос Линды Фокс:

Иди, усталый путник,

Куда глаза глядят.

Святому делу нужен

Твой тощий зад.

Райбис захихикала.

— Простите, пожалуйста, — сказала она, отсмеявшись. — А вы точно уверены, что это Ях? А вдруг это какой-нибудь шутник с базового корабля или там с Фомальгаута? Уж больно это похоже на Фокс. Не словами, конечно же, а голосом, интонациями. Нет, Херб, никакой это не бог, просто кто-то над тобою подшутил. В крайнем случае это клемы.

— Заходил тут сегодня один такой, — мрачно заметил Ашер. — Нужно было с самого начала обработать эту планетку нервным газом, вот и не было бы теперь никаких проблем. И вообще, мне казалось, что человек встречается с Богом только после смерти.

— Бог есть Бог народов и истории. Ну и, конечно, природы. Судя по всему, первоначально Яхве был вулканическим божеством, но время от времени он ввязывался в историю, примером чему тот случай, когда он вывел евреев из Египта в Землю Обетованную.

Евреи были пастухами и привыкли к свободе, лепить кирпичи было для них чистым кошмаром. А фараон заставлял их собирать солому и каждый день выдавать положенную норму кирпичей. Вечная архетипичная ситуация — Бог выводит людей из рабства на свободу. Фигура фараона символизирует всех тиранов всех времён и народов.

Голос Райбис звучал спокойно и убедительно, Ашер невольно проникся к ней уважением.

— Одним словом, — подытожил он, — человек может встретиться с Богом не только после смерти, но и при жизни.

— При исключительных обстоятельствах. Первоначально Бог разговаривал с Моисеем как человек с человеком.

— И что же потом разладилось?

— В каком смысле разладилось?

— Почему никто больше не слышит Божьего гласа?

— Вот ты же слышал, — улыбнулась Райбис.

— Ну не то чтобы я, его услышала моя аппаратура.

— Всё-таки лучше, чем ничего. Но тебя это вроде не очень-то радует.

— Он вламывается в мою жизнь, — напомнил Ашер.

— Вламывается, — согласилась Райбис. — А теперь ещё и я вломилась.

Это было правдой, и Ашер не нашёл, что возразить.

— А чем ты обычно занимаешься? — спросила Райбис. — На что ты тратишь время? Лежишь на койке и слушаешь эту свою Фокс? Доставщик рассказывал мне про твою жизнь, я ему даже не сразу поверила. Как-то это не очень похоже на жизнь.

В Ашере шевельнулась вялая, усталая злость — ему до смерти надоело оправдывать свой образ жизни. Он снова промолчал.

— Я придумала, что я дам тебе почитать, — сказала Райбис. — Льюисову «Проблему боли». В этой книге он…

— Я читал «Молчаливую планету», — оборвал её Ашер.

— И тебе понравилось?

— Да в общем-то да.

— А ещё тебе следует прочитать «Письма Баламута». У меня она есть. Даже два экземпляра.

Зачем мне читать эти книги, думал Ашер. Глядя, как ты постепенно умираешь, я узнаю о Боге гораздо больше.

— Послушай, — сказал он, — я член Научной Легации. Член партии, тебе это понятно? Это мой выбор, и выбор вполне сознательный. Нет никакого резона осмысливать болезни и страдания, их нужно попросту искоренять. Нет никакой загробной жизни, и Бога тоже нет. Не считать же Богом ионосферное возмущение, настырно лезущее в мою аппаратуру и стремящееся сжить меня с этой сраной горки. Если после смерти окажется, что я ошибался, я оправдаюсь невежеством и трудным детством. А пока что меня больше волнуют проблемы экранировки и зашиты от помех, чем беседы с этим Яхом. У меня есть уйма других занятий и нету козла, чтобы принести ему в жертву. Мне очень жаль погибших записей Линды Фокс, они для меня бесценны, и я не знаю, когда удастся их заменить. И Бог не вставляет в прекрасные песни выраженьица вроде «твой тощий зад»; лично я не могу себе представить такого бога.

— Он пытается привлечь твоё внимание, — сказала Райбис.

— А к чему такие сложности? Почему он не скажет попросту: «Слушай, давай поговорим»?

— Скорее всего, здесь обитали некие экзотичные существа, совершенно непохожие на нас. Их бог мыслит не так, как мы.

— Зараза он, а не бог.

— А может статься, — задумчиво сказала Райбис, — он является тебе подобным образом, чтобы тебя защитить.

— Защитить? От чего?

— От него. — Неожиданно для Ашера девушка содрогнулась всем телом, по её лицу пробежала гримаса боли. — Черти бы драли эту болячку! А тут ещё и волосы лезут. — Она неуверенно, с явным трудом поднялась на ноги. — Мне нужно вернуться в свой купол и надеть парик, чтобы хоть немного поприличнее. Ужас какой-то. А ты не мог бы меня проводить? Пожалуйста.

Не понимаю, подумал Херб Ашер, как женщина, у которой пачками выпадают волосы, может верить в Бога.

— Я не могу, — сказал он. — Ты уж извини, но никак не могу. И баллонов нет, и за оборудованием нужно присматривать. Ты только чего не подумай, это честно.

Райбис вскинула на него глаза и убито кивнула; похоже, она поверила. Ашера кольнуло чувство вины, но оно было тут же смыто нахлынувшим облегчением. Она уходила, ему не нужно будет с ней общаться, это бремя с него снято, пусть даже на время. А если повезёт, временное облегчение может превратиться в постоянное. Если бы он умел молиться, он молился бы сейчас, чтобы она никогда, никогда больше не вошла в его купол. Не вошла бы до конца своей жизни. Довольный и успокоенный, он смотрел, как она надевает скафандр, готовясь в обратный путь. И в мыслях уже решал, какую плёнку Линды Фокс он извлечёт из своей сокровищницы, когда уйдёт наконец Райбис с её малоприятными шуточками и подкалываниями, и он вновь обретёт свободу, свободу быть тонким знатоком и преданным ценителем неувядающей красоты. Красоты и совершенства, к которым стремится всё сущее: Линды Фокс.

А той же ночью, когда он лежал на койке и спал, некий голос негромко его окликнул:

— Херберт, Херберт.

Ашер открыл глаза.

— Сейчас не моё дежурство, — сказал он, решив, что это базовый корабль. — Сейчас дежурит девятый купол. Дайте мне спокойно поспать.

— Взгляни, — сказал голос.

Он взглянул — и увидел, что панель, управлявшая всем его коммуникационным оборудованием, объята пламенем.

— Боже милосердный, — пробормотал Ашер и потянулся к тумблеру, включавшему аварийный огнетушитель. Но тут же замер, осознав нечто неожиданное. И крайне загадочное. Управляющая панель горела — но не сгорала.

Огонь ослеплял его, грозил выжечь ему глаза; Херб Ашер плотно зажмурился и заслонил лицо рукой.

— Кто это? — спросил он.

— Это Яхве, — сказал голос.

— Да? — поразился Херб Ашер. Это был бог горы, и он говорил с ним напрямую, без посредства электроники. На него накатило странное чувство собственного убожества, никчемности, и он не смел открыть лицо. — Что тебе нужно? — спросил он. — В смысле, что сейчас же поздно. По графику мне полагается спать.

— Не спи более, — сказал Ях.

— У меня был трудный день, — пожаловался Ашер; его всё больше охватывал страх.

— Я велю тебе взять на себя заботы об этой больной девушке, — сказал Ях. — Она сейчас совсем одна. Поспешай к ней, иначе я сожгу твой купол и всю технику, какая в нём есть, а вместе с ней и всё твоё имущество. Я буду опалять тебя пламенем, пока ты не пробудишься. Ты думаешь, Херберт, что ты пробудился, но ты ещё не пробудился, и я заставлю тебя пробудиться. Я заставлю тебя подняться с постели и прийти к ней на помощь.

Позднее я скажу и ей, и тебе, зачем это нужно, но пока что вам не должно знать.

— Мне кажется, что ты обратился не по адресу, — сказал Херб Ашер. — Тебе бы следовало поговорить с MED, это по их части.

В тот же момент его ноздри заполнились едкой вонью. Взглянув из-под руки, он с ужасом обнаружил, что управляющая панель полностью выгорела, превратилась в горстку шлака.

Вот же мать твою, подумал он.

— Буде ты вновь солжёшь ей про переносный воздух, я причиню тебе ужасающие, непоправимые повреждения, точно так же, как я нанёс непоправимые повреждения этой технике. А сейчас я уничтожу все твои записи Линды Фокс.

В тот же момент стеллаж, на котором Херб Ашер хранил свои плёнки, ярко вспыхнул.

— Не надо, — пробормотал он в ужасе. — Не надо, ну пожалуйста.

Пламя исчезло, плёнки остались неповреждёнными. Херб Ашер встал с койки, подошёл к стеллажу, тронул его рукой и вскрикнул от боли — стеллаж потух, но отнюдь не остыл.

— Тронь его снова, — сказал Ях.

— Я не буду, — замотал головой Ашер.

— Уповай на Господа твоего Бога.

Ашер опасливо протянул руку, и на этот раз стеллаж оказался холодным. Он пробежался пальцами по пластиковым коробкам, в которых хранились плёнки. Они тоже были холодными.

— Ну, дела, — пробормотал он в растерянности.

— Проиграй одну из записей, — сказал Ях.

— Какую?

— Любую.

Ашер взял первую попавшуюся плёнку, поставил её на деку и включил аудиосистему. Тишина.

— Ты стёр все мои записи Линды Фокс, — возмутился он.

— Да, я так и сделал, — подтвердил Ях.

— Навсегда?

— До той поры, когда ты придёшь к одру изнемогающей девушки и возьмёшь на себя о ней заботу.

— Прямо сейчас? Но она же, наверное, спит.

— Она сидит и плачет, — сказал Ях.

Ощущение собственного убожества и никчемности накатило на Ашера с удвоенной силой; стыд, не менее жгучий, чем пламя, заставил его зажмуриться.

— Мне жаль, что так вышло, — пробормотал он убитым голосом.

— Ещё не поздно. Если ты поспешишь, то поспеешь ко времени.

— Это в каком же смысле — ко времени?

Ях не ответил, но в сознании Херба Ашера появилась цветная картина, напоминавшая голограмму. Райбис Ромми, одетая в синий халат, сидела за кухонным столом; перед ней стояли пузырёк с таблетками и стакан воды. На лице Райбис застыло отрешённое выражение. Она сидела, низко согнувшись и положив подбородок на сжатый кулак, другая её рука нервно сжимала скомканный носовой платок.

— Я сейчас, только скафандр достану, — сказал Херб Ашер; он рванул расположенную рядом со шлюзом дверцу, и оттуда на пол вывалился скафандр, месяц за месяцем стоявший в своём пенале без применения.

Ашер надел скафандр в рекордно короткое время. Уже через десять минут он стоял рядом со своим куполом, луч его фонаря плясал по засыпанному метановым снегом склону; он дрожал от холода, хотя и понимал, что этот холод — чистейшая иллюзия, что материал скафандра обеспечивает стопроцентную термоизоляцию. Весёленькая история, думал он, торопливо спускаясь по склону — поспать не удалось, вся аппаратура сгорела, плёнки начисто стёрты.

Сухой, рассыпчатый метан скрипел у него под ногами; он шёл, ориентируясь по радиомаяку купола Райбис Ромми. Ашера не оставляли мысли о внезапно явившейся ему сцене. О девушке, явно собравшейся свести счёты с жизнью. Хорошо, думал он, что Ях меня разбудил. Нужно надеяться, что я доберусь туда вовремя и не дам ей ничего такого сделать.

Но страх не оставлял Херба Ашера, и чтобы себя подбодрить, он напевал, спускаясь по склону, старый коммунистический марш:

Seine Heimat mufit er lassen,

Well er Freiheitskampfer war.

Auf Spaniens blugt'gen Strafien,

Fur das Recht der armen Klassen

Starb Hans, der Kommissar,

Starb Hans, der Kommissar.

Kann dir die Hand drauf geben,

Derweil ich eben lad'

Du bleibst in unserm Leben,

Dem Feind wird nicht vergeben,

Hans Beimler, Kamerad,

Hans Beimler, Kamerad.

Немецкого языка он не знал, так что марш превращался фактически в заклинание.

Глава 4

Приводной сигнал, по которому ориентировался Ашер, быстро нарастал. Чтобы попасть в мой купол, думал он, ей пришлось преодолеть этот склон. Ей пришлось подниматься в гору, потому что я не захотел приподнять свою задницу. Я заставил больную девушку карабкаться по круче с полными руками посуды и продуктов. Лизать мне горячие сковородки до скончания веков. Но ещё не поздно всё исправить, думал он. Ях заставил меня отнестись к ней серьёзно, ведь я не принимал её всерьёз, не принимал, и всё тут. Вёл себя так, словно она не больная, а только притворяется. Рассказывает сказки, чтобы привлечь к себе внимание. Ну и как же это характеризует меня? — вопросил он себя. Ведь я не мог не понимать, что ничего она не симулирует, а и вправду больна, тяжело больна. А я лёг себе и спокойно уснул. А пока я спал, эта девушка готовилась умереть.

А затем он снова подумал о Яхе и расстроился окончательно. Восстановить аппаратуру будет не так уж и трудно, думал он. Аппаратуру, которую он сжёг. Всего-то и нужно будет, что связаться с базовым кораблём и сообщить им, что всё тут у меня сгорело. А что до плёнок, то Ях обещал их восстановить, и нет никакого сомнения, что он сумеет это сделать. Но мне будет нужно вернуться в этот купол и снова в нём жить. А как я смогу там жить? Я не смогу там жить. Это никак невозможно.

У Яха есть на меня виды, с ужасом подумал Ашер. Он может принудить меня к чему угодно.

Райбис приняла его с полным безразличием; на ней был тот самый синий халат, и она всё ещё комкала в руке носовой платок, глаза у неё были красные и подпухшие.

— Заходи, — сказала она, хотя Ашер был уже в куполе. — Я тут как раз про тебя думала, сидела и думала.

На кухонном столе стоял пузырёк с таблетками. Полный.

— А, это, — отмахнулась она. — Бессонница, вот я и думала, не принять ли снотворное.

— Убери их, — приказал Ашер.

Райбис беспрекословно встала и отнесла пузырёк в ванную.

— Я должен перед тобой извиниться.

— Да не за что тут извиняться. Ты хочешь пить? И вообще, сколько сейчас времени? — Райбис взглянула на стенные часы. — Да в общем это не важно, всё равно я не спала, и ты меня не разбудил. Тут сейчас передают какую-то телеметрию. — Она кивнула в сторону пульта; мигающие лампочки показывали, что идёт приём.

— Да я не про то, — смущённо сказал Херб Ашер. — У меня были баллоны с воздухом.

— Я знаю, они же у всех есть. Садись, а я заварю чай. — Райбис принялась копаться в кухонном ящике, из которого лезло наружу всё его содержимое. — Где-то тут были пакетики.

Только сейчас он заметил, что творится в её куполе. Это был чистый кошмар. Грязные тарелки, кастрюли и миски, и даже стаканы с плесневелыми объедками, во всех углах грязная одежда, мусор и грязь, грязь, грязь… Он хотел было предложить свою помощь в уборке, но не стал, опасаясь, что это будет невежливо. А Райбис двигалась очень медленно, с очевидным трудом, и Ашера вдруг осенило, что её болезнь куда тяжелее, чем мог он подумать.

— У меня тут полный свинарник, — вздохнула Райбис.

— Ты очень устала, — отвёл глаза Ашер.

— Устанешь тут, когда все кишки наружу выворачивает по несколько раз на дню. Ну вот, нашёлся пакетик, только… вот же зараза, он уже пользованный. Я их завариваю, а потом подсушиваю. Если сделать так один раз, то всё нормально, но иногда я забываю и раз за разом завариваю один и тот же пакетик. Я всё-таки постараюсь найти свежий, — сказала она, продолжая копаться в ящике.

На экране телевизора яростно пульсировал огромный, налившийся кровью пузырь.

— Что это ты тут смотришь? — спросил Ашер, отводя глаза от мультипликационного ужастика.

— Сейчас там должен быть новый сериал, он как раз вчера начался. «Величие…», вечно я всё забываю. Кого-то или чего-то. Очень интересно, только они там почему-то всё время бегают.

— Ты любишь сериалы? — спросил Ашер.

— Одной сидеть скучно, а так всё-таки компания.

Кровавый пузырь исчез, сменившись кадрами сериала, и Ашер прибавил звук. Бородатый старик, на редкость волосатый старик, сражался с двумя лупоглазыми пауками, явно вознамерившимися откусить ему голову.

— А ну уберите от меня свои долбаные мандибулы! — орал старик, размахивая руками.

Экран зажёгся вспышками лазеров; Херб Ашер вспомнил сожжённую аппаратуру, вспомнил Яха, и неясное предчувствие сжало его сердце.

— Если ты не хочешь смотреть… — начала Райбис.

— Да не в этом дело. — Следовало рассказать ей про Яха, но Ашер не знал, как к этому подступиться. — Со мною тут случилась одна история. Меня разбудило нечто непонятное. — Он потёр слипающиеся глаза.

— Я расскажу тебе, что там было раньше, — предложила Райбис. — Элиас Тейт…

— Какой ещё Элиас Тейт? — прервал её Ашер.

— Бородатый старик. Теперь я вспомнила, как называется эта передача. «Величие Элиаса Тейта». Элиас попал в руки — хотя у них, конечно же, нет никаких рук — гигантских муравьев с Синхрона-Второго. У них там есть матка, жутко злобная. и звать её… я забыла. — Райбис на секунду задумалась. — Худвиллуб вроде бы. Ну да, именно так. И эта самая Худвиллуб хочет смерти Элиаса Тента. Она очень мерзкая, ты это сам увидишь. И глаз у неё только один.

— Подумать только, — лицемерно ужаснулся Ашер, которого эта история ничуть не заинтересовала. — Райбис, я хочу тебе всё-таки рассказать.

Однако Райбис его не слышала — или не хотела слышать.

— Так вот, — продолжала она, захлебываясь словами, — у Элиаса есть этот самый его друг Элайша Маквейн, они очень близкие друзья и всегда выручают друг друга. Это ну вроде как… — Она скользнула взглядом по Ашеру. — Вроде как ты и я, мы же помогаем друг другу. Я приготовила тебе обед, а ты сюда пришёл, потому что начал обо мне беспокоиться.

— Я пришёл, — сказал Херб Ашер, — потому что мне было приказано.

— Но ведь ты же беспокоился.

— Да, — кивнул он.

— Элайша Маквейн младше Элиаса, гораздо младше. Он очень симпатичный. Как бы там ни было, Худвиллуб хочет, чтобы…

— Меня послал Ях, — оборвал её Ашер.

— Куда послал?

— Сюда.

В его ушах отдавались удары пульса.

— Правда? Ну надо же. Так вот, эта Худвиллуб, она очень красивая. Она должна тебе понравиться. Я в том смысле, что тебе понравится её внешность. Я сбивчиво говорю и сейчас попробую объяснить тебе получше. Так вот, физически она очень привлекательна, а духовно — полное ничтожество. И она воспринимает Элиаса Тейта как нечто вроде своей экстернализированной совести. Ты с чем будешь чай?

— Так ты слышала… — начал он и бессильно замолк.

— С молоком? — Райбис изучила содержимое своего холодильника, достала коробку молока, налила молоко в чашку, попробовала его и скривилась. — Прокисло. Вот же чёрт, — сказала она, выливая молоко в раковину.

— Я пытаюсь рассказать тебе очень важную вещь, — сказал Ашер. — Бог моей горушки разбудил меня посреди ночи и сказал, что с тобою творится неладное. Он сжёг половину моей аппаратуры, а к тому же постирал все записи Линды Фокс.

— Ты можешь заказать их ещё раз, базовый корабль не откажет. А почему ты так смотришь? — добавила Райбис и проверила пальцами пуговицы своего халата. — У меня что, не всё в порядке?

Халат-то твой в порядке, подумал Ашер, а вот насчёт головы дело тёмное.

— Сахар? — предложила Райбис.

— Да, спасибо, — кивнул Ашер. — И я должен известить командира базового корабля, это очень серьёзное дело.

— Извести, — поддержала его Райбис. — Свяжись с командиром и сообщи ему, что с тобою беседовал Бог.

— А можно мне воспользоваться твоей аппаратурой? Заодно я доложу, что моя аппаратура сгорела. Это послужит хорошим доказательством.

— Нет, — качнула головой Райбис.

— Нет? — изумился Ашер.

— Это индукция, а любое индуктивное рассуждение чревато ошибками. Нельзя определять причины по следствиям.

— Что это ты там несёшь?

— Фактически ты заявляешь: «У меня сгорела аппаратура, значит, Бог существует», но такая логика совершенно порочна. Вот смотри, я распишу тебе это в символической форме. Если, конечно, найду свою ручку. Помоги мне искать, она такая красная. В смысле ручка красная, а чернила в ней чёрные. Это потому, что я…

— Слушай, стихни ты хоть на минуту. Хоть на одну-единственную долбаную минуту. Чтобы я мог подумать. Хорошо? Ты сделаешь мне такое одолжение?

Ашер с удивлением обнаружил, что его голос поднялся почти до крика.

— Там снаружи кто-то есть, — сказала Райбис, указывая на торопливо моргавший индикатор. — Какой-нибудь клем ворует мой мусор. Я держу весь свой мусор снаружи. Это потому, что…

— Давай-ка запустим клема сюда, и я ему всё расскажу.

— О чём расскажешь? О Яхе? Давай. И они тут же облепят твою горушку, начнут приносить там жертвы, будут денно и нощно молиться Яху и советоваться с ним по всем вопросам, и ты не будешь знать ни минуты покоя. Ты не сможешь больше лежать на своей койке и слушать Линду Фокс. Ну вот, наконец-то закипело.

Райбис поставила на стол две чашки и налила в них кипяток. Ашер набрал номер базового корабля и уже через секунду услышал отзыв дежурного контура.

— Я хочу, — сказал он, — доложить о контакте с Богом. Мой доклад предназначен командиру лично, и только ему. Около часа назад со мною беседовал Бог. Туземное божество по имени Ях.

— Секундочку. — Долгая пауза, а затем дежурный контур спросил: — А это, случаем, не фэн Линды Фокс? Станция пять?

— Да, — подтвердил Ашер.

— У нас имеется запрошенная вами видеозапись «Скрипача на крыше». Мы пытались передать её на ваш купол, однако обнаружили, что ваша приёмно — передающая аппаратура вышла из строя. Мы известили об этом ремонтников, они прибудут к вам в самое ближайшее время. В записи участвовала первоначальная труппа, в том числе Тополь, Норма Крейн, Молли Пайкон…

Ашер почувствовал, что Райбис дёргает его за рукав.

— Подождите минуту, — сказал он дежурному контуру и повернулся к Райбис: — В чём дело?

— Там снаружи человек, я его видела. Нужно что-то делать.

— Я перезвоню, — сказал Ашер в микрофон и прервал связь.

Райбис включила наружные прожекторы, и Ашер увидел в иллюминатор странную фигуру — человека, одетого не в стандартный скафандр, а в нечто вроде мантии — очень тяжёлой мантии — и кожаный передник. Его грубые сапоги выглядели так, словно их много раз чинили, и даже шлем у него был какой-то допотопный.

А это-то что за чучело? — спросил себя Ашер.

— Слава Богу, что я тут не одна, — сказала Райбис, доставая из прикроватной тумбочки пистолет. — Я его застрелю. Позови его через матюгальник, чтобы зашёл, а потом постарайся не лезть под пули.

Ну вот, подумал Ашер, все посходили с ума.

— Да зачем это? — спросил он вслух. — Не пускай его, да и дело с концом.

— Хрен там с концом! Он просто будет ждать, пока ты уйдёшь. Скажи ему, чтобы зашёл внутрь. Если мы сразу его не прикончим, он меня изнасилует, а потом нас обоих убьёт. Ты что, не понимаешь, кто это такой? А я понимаю, я догадалась по этому балахону. Это бродячий дикарь. Да тебе хоть известно, что они такое, эти бродячие дикари?

— Я знаю, кто такие бродячие дикари.

— Они бандиты! — взвизгнула Райбис.

— Они отступники, — поправил её Ашер. — Они не хотят жить в куполах.

— Бандиты, — сказала Райбис и сняла пистолет с предохранителя.

Ашер уже не знал, смеяться ему или плакать. Воинственная, пылающая негодованием Райбис стояла напротив двери шлюза, на ней были синий купальный халатик и пушистые тапочки, в жидких волосах торчали бигуди.

— Я не хочу, чтобы он здесь ошивался! — орала она. — Это мой купол! Если ты ничего не сделаешь, я свяжусь с базовым кораблём, и пусть они присылают сюда копов.

— Эй, ты, — сказал Ашер, включив микрофон внешних динамиков.

Бродячий дикарь поднял голову, зажмурился от слепящего света прожекторов, заслонил глаза, а затем помахал рукой в направлении иллюминаторов и широко ухмыльнулся. Густо обросший волосами старик с морщинистым, задубевшим от ветра и холода лицом, он смотрел прямо на Ашера.

— Кто вы такой? — спросил Ашер.

Губы старика зашевелились, но Ашер ничего не услышал — внешние микрофоны то ли были выключены, то ли вообще не работали.

— Не стреляй в него, пожалуйста, ладно? — сказал он, повернувшись к Райбис. — Сейчас я пущу его внутрь. Мне уже в общем понятно, кто он такой.

Райбис медленно, словно с некоторым сомнением, поставила пистолет на предохранитель.

— Заходите, — пригласил Ашер. Он включил механику шлюза, изолирующая мембрана упала в пазы, бродячий дикарь шагнул вперёд и исчез в переходном отсеке.

— Так кто он такой? — спросила Райбис.

— Элиас Тейт.

— А-а, так значит этот сериал совсем и не сериал. — Райбис повернулась к экрану телевизора. — Психотронная передача информации, вот что это было. Что-то тут перепуталось с программами и кабелями. И вообще как-то всё странно, мне казалось, что эта передача идёт уже очень давно.

Перепонка вспучилась, лопнула, и в купол вошёл Элиас Тейт, лохматый, седой и очень довольный, что попал с леденящего холода в тепло. Он стряхнул с себя метановые снежинки, снял шлем и начал высвобождаться из длинного, тяжёлого балахона.

— Ну как ты тут? — спросил он у Райбис. — Получше? Этот осёл, он хорошо о тебе заботился? Если нет, его задницу ждут большие приключения.

Вокруг Тейта, как вокруг ока бури, завивался холодный ветер.

— Да, я новенький, — сказал Эммануил девочке в белом платье. — Только я не понимаю, где я.

Бамбук шелестел, дети играли. Мистер Плаудет смотрел на мальчика и девочку.

— Ты знаешь меня? — спросила девочка.

— Нет, — сказал мальчик.

Он её не знал, и всё же она казалась знакомой. У неё были маленькое бледное лицо и длинные чёрные волосы. И глаза, подумал Эммануил. Очень древние глаза. Мудрые.

— Когда я родилась, ещё не было океана, — еле слышно сказала девочка. Она замолкла на момент, внимательно в него вглядываясь, чего-то ожидая, возможно — отклика, но в точности он этого не знал. — Я появилась в незапамятные времена, — продолжила девочка. — В самом начале, задолго до самой земли.

— Ты бы сказала ему своё имя, — укоризненно сказал мистер Плаудет. — Ведь нужно же представиться.

— Я Зина, — сказала девочка.

— Эммануил, — сказал мистер Плаудет, — это Зина Паллас.

— Я её не знаю, — сказал Эммануил.

— Вы бы поиграли, покачались на качелях, — предложил мистер Плаудет, — а мы тут пока с мистером Тейтом поговорим. Ну, давайте. Идите.

Элиас подошёл к мальчику, наклонился и гневно спросил:

— Что она только что сказала? Эта девочка, Зина, что она тебе сказала?

Эммануил молчал, он прожил со стариком всю свою жизнь и привык к его вспышкам.

— Я ничего не расслышал, — настаивал Элиас.

— Ты начинаешь глохнуть, — заметил Эммануил.

— Нет, — возмутился Элиас. — Это она понизила голос.

— Я не сказала ничего такого, что не было бы сказано давным-давно, — вмешалась Зина.

Элиас кинул на неё озадаченный взгляд.

— А кто ты по национальности? — спросил он её.

— Пошли, — позвала Зина.

Она взяла Эммануила за руку и повела его прочь; они уходили в полном молчании.

— Это хорошая школа? — спросил Эммануил, когда взрослые остались далеко позади.

— Нормальная, только компьютеры допотопные. И ещё что правительство за всем здесь следит. Здешние компьютеры — это правительственные компьютеры, нужно всё время об этом помнить. А сколько лет мистеру Тейту?

— Очень много, — сказал Эммануил. — Тысячи четыре, как мне кажется. Он уходит и снова возвращается.

— Ты уже видел меня раньше, — сказала Зина.

— Нет, не видел.

— У тебя пропала память.

— Да, — подтвердил Эммануил, удивлённый, что ей это известно. — Элиас говорит, что она ещё вернётся.

— Твоя мама умерла? — спросила Зина. Эммануил молча кивнул. — А ты можешь её видеть?

— Иногда.

— Подключись к отцовским воспоминаниям. Тогда ты сможешь быть с ней в ретровремени.

— Может быть.

— У него там всё рассортировано.

— Я боюсь, — сказал Эммануил. — Из-за той аварии. Я думаю, они устроили её нарочно.

— Конечно же, нарочно, но им был нужен ты, даже если сами они этого не знали.

— Они могут убить меня теперь.

— Нет, — качнула головой Зина, — им ни за что тебя не найти.

— А почему ты это знаешь?

— Потому что я та, которая знает. Я буду знать для тебя, пока ты не вспомнишь, и даже потом я останусь с тобой. Ты всегда этого хотел. Я была при тебе художницею, и была радостью всякий день, веселясь пред лицем твоим во всё время, веселясь на земном круге твоём, и когда ты завершил, моя первейшая радость была с ними.

— Сколько тебе лет? — спросил Эммануил.

— Больше, чем Элиасу.

— Больше, чем мне?

— Нет, — сказала Зина.

— Но ты выглядишь старше меня.

— Это потому, что ты забыл. Я здесь, чтобы помочь тебе вспомнить, но ты не должен говорить про это никому, даже Элиасу.

— Я всё ему говорю.

— Только не про меня, — сказала Зина. — Не говори ему про меня, ничего не говори. Ты должен мне обещать. Если ты расскажешь про меня хоть кому-нибудь, правительство узнает.

— Покажи мне компьютеры.

— Да вот они, здесь. — Зина ввела его в большую комнату. — Их можно спрашивать о чём угодно, но они дают подстроенные ответы. Может быть, ты сможешь их перехитрить. Я люблю их перехитривать. В общем-то они совсем глупые.

— Ты умеешь делать чудеса, — сказал Эммануил.

— Откуда ты знаешь? — улыбнулась Зина.

— Твоё имя. Я знаю, что оно значит.

— Так это же просто имя.

— Нет, — сказал Эммануил, — Зина не просто твоё имя. Зина это то, что ты есть.

— Скажи мне, что это такое, — попросила девочка, — только очень тихо. Я это знаю, но если и ты это знаешь, значит, твоя память понемногу возвращается. Но только осторожно, государство всё подсматривает и подслушивает.

— Только сперва ты сделай чудо, — попросил Эммануил.

— Они могут узнать, правительство может узнать.

Эммануил пересёк комнату и остановился перед клеткой с кроликом.

— Нет, — сказал он, помолчав. — Не это. А есть тут какое-нибудь другое животное, каким ты смогла бы быть?

— Осторожнее, Эммануил, — остерегла его Зина.

— Или птица, — предложил Эммануил.

— Кошка, — сказала Зина. — Подожди секунду. — Она постояла, беззвучно шевеля губами, и вскоре в комнату вошла серая полосатая кошка. — Хочешь, я буду этой кошкой?

— Я хочу сам стать кошкой, — сказал Эммануил.

— Кошка когда-нибудь умрёт.

— Ну и пусть себе умирает.

— Почему?

— Для того они и созданы.

— Был такой случай, — сказала Зина, — когда телёнок, которого собирались зарезать, прибежал для защиты к рабби и спрятал голову между его коленями. «Уходи! — сказал рабби. — Для того ты и создан». В смысле, что ты создан, чтобы быть зарезанным.

— А потом? — заинтересовался Эммануил.

— Бог подверг этого рабби долгим и тяжким страданиям.

— Понимаю, — кивнул Эммануил. — Ты меня научила. Я не хочу быть кошкой.

— Тогда кошкой буду я, — сказала Зина, — и она не умрёт, потому что я не такая, как ты.

Она наклонилась, уперев руки в колени, и стала общаться с кошкой. Эммануил стоял и смотрел, и через немного времени кошка подошла к нему и попросила разрешения с ним поговорить. Он взял её на руки, и кошка тронула лапкой его лицо. Она рассказала ему лапкой, что мыши очень докучливы, но она не хочет, чтобы их совсем не стало, потому что кроме докучливости в них есть и нечто увлекательное, и увлекательного в них больше, чем докучливого, и кошка постоянно ищет мышей, хотя она их и не уважает. Кошка хочет, чтобы были мыши, — и в то же время кошка презирает мышей.

Кошка сообщила всё это мальчику лапкой, положенной на его щёку.

— Понятно, — сказал Эммануил.

— Так ты знаешь, где сейчас мыши? — спросила Зина.

— Ты кошка, — сказал Эммануил.

— Ты знаешь, где сейчас мыши? — повторила Зина.

— Ты что-то вроде машины, — сказал Эммануил.

— Ты знаешь…

— Тебе придётся поискать их самостоятельно.

— Но ты же можешь мне помочь. Ты можешь гнать их в мою сторону.

Девочка приоткрыла рот и оскалила зубы, Эммануил рассмеялся.

Лапка, лежавшая на его щеке, передала ему ещё одну мысль — что в здание вошёл мистер Плаудет. Кошка слышала его шаги. Опусти меня на пол, сказала кошка.

Эммануил опустил кошку на пол.

— Так есть тут где-нибудь мыши? — спросила Зина.

— Перестань, — сказал Эммануил. — Здесь мистер Плаудет.

— О, — кивнула Зина.

— Я вижу, ты нашёл нашу Дымку, Эммануил, — сказал мистер Плаудет, входя в комнату. — Хорошая животинка, правда? Зина, что это с тобой? Что ты так на меня уставилась?

Эммануил рассмеялся — Зине было очень трудно выпутать себя из кошки.

— Осторожнее, мистер Плаудет, — сказал он, продолжая смеяться. — Зина может вас оцарапать.

— Ты хотел сказать «Дымка», — поправил его мистер Плаудет.

— Мой мозг повредился, но всё же не настолько, — сказал Эммануил. — Я… — Он замолчал, потому что так ему велела Зина.

— Понимаете, мистер Плаудет, — сказала Зина, — у него не очень-то ладится с именами.

После многих стараний ей удалось выпутаться из кошки, и теперь крайне озадаченная Дымка неуверенно шла к двери. Для кошки было совершенно непостижимо, как и почему она находилась в двух разных местах одновременно.

— Эммануил, ты помнишь, как меня звать? — спросил мистер Плаудет.

— Мистер Болтун, — сказал Эммануил.

— Нет, — улыбнулся мистер Плаудет и тут же добавил, нахмурившись: — Хотя в чём-то ты и прав. По — немецки «плаудет» значит «болтает», «эр плаудет» значит «он болтает».

— Это я ему рассказала, — поспешила вмешаться Зина. — Насчёт вашей фамилии.

Когда мистер Плаудет ушёл, Эммануил спросил у девочки:

— А ты можешь призвать колокольчики для плясок?

— Конечно, — кивнула она и тут же покраснела. — Это был хитрый вопрос, с подковыркой.

— Но ты-то выделываешь всякие хитрости. Ты всё время выделываешь всякие хитрости. Я бы хотел услышать колокольчики, только мне не хочется плясать. А вот посмотреть на пляски мне бы хотелось.

— Как-нибудь в другой раз, — пообещала Зина. — И получается, ты что-то всё-таки помнишь. Раз ты знаешь про пляски.

— Мне что-то припоминается. Я просил Элиаса показать мне моего отца, сводить меня туда, где он лежит. Я хочу посмотреть, как он выглядит. Может получиться, что если я его увижу, то сумею вспомнить куда больше. А так я видел только его снимки.

— Ты хочешь от меня и другое, — сказала Зина. — Тебе нужны от меня и другие вещи, нужны даже больше, чем пляски.

— Я хочу узнать про твою власть над временем. Я хочу посмотреть, как ты заставляешь время остановиться, а затем бежать в обратную сторону. Это лучший изо всех фокусов.

— Я же говорила, что за этим тебе нужно обратиться к отцу.

— Но ведь ты же можешь это сделать, — не сдавался Эммануил. — Можешь прямо здесь и сейчас.

— Могу, но не буду. Это повлияет на слишком многие вещи, и они никогда уже не вернутся к нормальному порядку. Как только они выбьются из ритма… Ладно, как-нибудь я это для тебя устрою. Я могу вернуть тебя назад, в до крушения. Только не знаю, стоит ли это делать, ведь тогда тебе придётся пережить его снова, и это может тебе повредить. Ты, наверное, знаешь, что твоя мама была очень больна, я думаю, она всё равно бы не выжила. А пройдёт четыре года, и твоего отца разморозят.

— Ты точно это знаешь? — обрадовался Эммануил.

— Когда тебе будет десять лет, ты его увидишь. А сейчас он с твоей мамой, он любит возвращаться во время, когда впервые её увидел. Она была страшной неряхой, и ему пришлось прибираться в её куполе.

— А что это такое, «купол»? — спросил Эммануил.

— Здесь их не бывает, они специально для космоса. Для колонистов. Ведь это там, в космосе, началась твоя жизнь. Элиас тебе всё это рассказывал, почему ты так плохо его слушаешь?

— Он человек, — сказал Эммануил. — Смертный.

— Нет, это не так.

— Он родился человеком, а затем я… — Эммануил помолчал, и к нему вернулся кусочек памяти. — Мне не хотелось, чтобы он умирал. Ведь правда мне не хотелось? И тогда я взял его к себе. Когда он и…

Он задумался, пытаясь сформировать в мозгу потерявшееся имя.

— Элайша, — подсказала Зина.

— Они всё время ходили вместе, — продолжил Эммануил, — а потом я взял его к себе, и он послал часть себя Элайше, и поэтому он, в смысле Элиас, никогда не умер. Только это не настоящее его имя.

— Это его греческое имя.

— Так, значит, я всё-таки что-то помню, — сказал Эммануил.

— Ты вспомнишь больше. Понимаешь, ты же сам установил растормаживающий стимул, который в нужный момент напомнит тебе всё прежнее. И ты единственный, кому известен этот стимул. Даже Элиас, и тот его не знает. И я не знаю, ты скрыл его от меня, когда ты был тем, чем ты был.

— Я и сейчас есть то, что я есть, — сказал Эммануил.

— Да, — кивнула Зина, — но с той оговоркой, что у тебя нарушена память. А это, — добавила она рассудительно, — не совсем одно и то же.

— Пожалуй, что нет, — согласился мальчик. — Но ты же вроде сказала, что поможешь мне вспомнить.

— Есть разные виды воспоминания. Элиас может сделать так, чтобы ты кое-что вспомнил, я могу сделать, чтобы ты вспомнил больше, но только твой собственный растормаживающий стимул может сделать тебя тем, чем ты был. Это слово… наклонись поближе, потому что никто, кроме тебя, не должен его слышать. Нет, уж лучше я его напишу.

Зина взяла с ближайшего стола листок бумаги, карандаш и написала одно-единственное слово:

HAYAH

Глядя на это слово, Эммануил почувствовал, что к нему возвращается память, но она вернулась лишь на какую-то наносекунду и тут же — почти сразу — исчезла.

— Хайах, — сказал он, еле шевеля губами.

— Это священный язык, — пояснила Зина.

— Да, — кивнул Эммануил, — я знаю.

Это был иврит, сложное слово на иврите. Слово, от которого произошло Божественное Имя. Его охватило глубокое, сокрушительное благоговение, а ещё он испугался.

— Не бойся, — сказала Зина.

— Мне страшно, — сказал Эммануил, — потому что я на мгновение вспомнил.

И тогда я знал, подумал он, кто я такой.

Но снова забыл. К тому времени, как они с девочкой вернулись на школьный двор, он уже этого не знал. И всё же — как ни странно! — он знал, что недавно знал, знал и тут же забыл. Это словно, думал он, у меня не один разум, а два, один на поверхности, а другой в глубинах. Поверхностный был повреждён, а глубинный сохранился. Однако глубинный разум не может говорить, он закрыт. Навсегда? Нет, придёт день, и его освободит некий стимул. Стимул, мною же и придуманный.

И нет сомнений, что он не просто не помнит, а по необходимости. Буль он способен восстановить в сознании все прошлые события, всю их сущность, государство нашло бы его и убило. У этого зверя было две головы: религиозная, кардинал Фултон Стейтлер Хармс, и научная по имени Н. Булковский. Но это были тени, фантомы. Для Эммануила не являлись реальностью ни Христианско-Исламская Церковь, ни Научная Легация. Он знал, что кроется за ними, Элиас всё ему рассказал. Но и не расскажи ему Элиас, он всё равно бы знал — он мог опознать Врага всегда и везде, под любым обличием.

А вот эта девочка. Зина, она ставила его в тупик. Что-то с нею было не так. И ведь она совсем не лгала, не умела лгать. Он не наделил её способностью обманывать; её главной, первейшей чертой была правдивость. Чтобы разрешить все сомнения, нужно было просто её спросить.

А пока что он полагал её Зиной, одной из них — тем более что она призналась уже, что пляшет. Её имя, без всяких сомнений, происходило от «Дзяна», приобретавшего иногда форму «Зина».

Он догнал девочку и тихо сказал ей на ухо:

— Диана.

Она мгновенно повернулась — и преобразилась. Нос у неё стал совсем другим, и на месте девочки появилась зрелая женщина в бронзовой маске, сдвинутой на лоб так, что было видно лицо, греческое лицо; что же до маски — это была военная маска. Маска Паллады. На месте Зины появилась Паллада. Но он знал, что её суть не там и не там, что всё это лишь обличил, лишь формы, ею принимаемые. И всё равно военная маска выглядела впечатляюще. А затем этот образ поблек и исчез, никем, кроме него, не увиденный. Эммануил знал, что она никогда не покажет его прочим людям.

— Почему ты назвал меня Дианой? — спросила Зина.

— Потому, что это — одно из твоих имён.

— Как-нибудь этими днями мы сходим в Сад, — сказала Зина. — Чтобы ты посмотрел зверей.

— Мне бы очень хотелось, — обрадовался Эммануил. — А где он. Сад?

— Здесь, — сказала Зина.

— Я его не вижу.

— Это ты сделал Сад, — сказала Зина.

— А вот я ничего такого не помню.

У него болела голова, и он сжал её ладонями. Подобно отцу, подумал Эммануил, он делал то же самое, что делаю я сейчас. Вот только он не был моим отцом.

У меня нет отца, сказал он себе. Его наполнила боль, боль одиночества, а потом вдруг Зина исчезла, а с нею и школьный двор, и сама школа, и город — исчезло всё. Он попытался сделать так, чтобы оно вернулось, но оно не возвращалось, и никакого времени не проходило. Исчезло даже время, даже оно. Я совсем забыл, думал он, и потому, что я забыл, всё исчезло. Даже Зина, его художница и радость, не могла теперь ему напомнить; он вернулся в бескрайнюю пустоту. По лику пустоты, по бескрайности, медленно прокатился низкий рокочущий звук. Тепло стало зримым — при таком преобразовании частоты тепло стало светом, вот только свет этот оказался тускло-красным, зловещим. Эммануил посмотрел на свет и увидел, что он уродлив.

Отец, подумал он. Ты не…

Его губы шевельнулись, формируя короткое слово:

HAYAH

И мир вернулся.

Глава 5

— У тебя есть настоящий кофе? — спросил Элиас Тейт, с размаху рухнув на кучу райбисовой грязной одежды. — Настоящий, а не эта гадость, которую втюхивает вам базовый корабль, — добавил он, брезгливо поморщившись.

— Есть немного, — сказала Райбис, — только я не помню где.

— Тебя часто тошнит? — спросил Элиас, всматриваясь в её лицо. — Ежедневно и даже по несколько раз?

— Да, — кивнула Райбис и покосилась на Ашера; на её лице было крайнее изумление.

— Ты беременна, — констатировал Элиас Тейт.

— Да я же сижу на химии! — возмутилась Райбис. — Меня выворачивает наизнанку из-за этих проклятых нейротоксита и предноферика.

— А ты спроси у компьютера, — посоветовал Элиас.

Райбис молчала.

— Кто ты такой? — спросил Херб Ашер.

— Бродячий дикарь, — ухмыльнулся Элиас.

— Откуда ты столько про меня знаешь? — спросила его Райбис.

— Я пришёл, чтобы быть рядом с тобой, — сказал Элиас. — И теперь я всё время буду с тобой. Так ты поговори с компьютером.

Райбис села к терминалу и вложила руку в паз медицинского анализатора.

— Мне не слишком-то хочется говорить тут с вами на эту тему, — сказала она, не поворачиваясь, — но только я ещё девушка.

— Хватит, — сказал Херб Ашер, с ненавистью глядя на старика. — Убирайся отсюда.

— А может, сперва подождём, что скажет MED? — благодушно предложил Элиас.

Глаза Райбис наполнились слезами.

— Ужас какой-то, — всхлипнула она. — Сперва склероз, а теперь ещё и это. Будто одной радости мало.

— Ей нужно вернуться на Землю, — сказал Элиас, повернувшись к Хербу Ашеру. — Власти не станут препятствовать. По закону эта болезнь является достаточной причиной.

— Я беременна? — убито спросила Райбис у компьютера, переключённого теперь на линию MED.

Молчание. А потом компьютер бесстрастно произнёс:

— Мисс Ромми, вы на четвёртом месяце беременности.

Райбис встала, подошла к иллюминатору и устремила взгляд в занесённую метановым снегом даль. Все молчали.

— Это Ях, да? — спросила она в конце концов.

— Да, — подтвердил Элиас.

— И так было задумано испокон веку? — спросила Райбис.

— Да, — подтвердил Элиас.

— А мой рассеянный склероз не более чем юридический повод, позволяющий мне вернуться на Землю.

— И благополучно пройти иммиграционный контроль, — добавил Элиас.

— И вы, — сказала Райбис, — знаете про это всё до последней мелочи. А он, — продолжила она, указав на Ашера, — скажет, что это его ребёнок.

— Так и будет, — кивнул Элиас, — и он полетит вместе с тобой. И я тоже с вами полечу. Тебя доставят в Чеви-Чейс, в Бетесдинский военно-морской госпиталь. Из-за крайней серьёзности твоего состояния мы полетим прямым экстренным рейсом. И стартуем как можно скорее. У тебя уже есть все документы, нужные, чтобы подать запрос на возвращение домой.

— Это Ях подстроил мне эту болезнь? — спросила Райбис.

Элиас замялся, но в конце концов всё же кивнул.

— Так что же это всё такое? — взвилась Райбис. — Диверсия? Тайная операция? Вы задумали протащить контрабандой…

— Десятый римский легион. — В голосе Элиаса звенели горечь и злоба.

— Масада, — кивнула Райбис. — Семьдесят третий год по Рождеству Христову, верно? Так я и думала. Я начала подозревать, как только услышала от клема про это горное божество на пятой станции.

— Он проиграл, — сказал Элиас. — В десятом легионе было пятнадцать тысяч закалённых солдат. И всё равно Масада продержалась почти два года. А ведь там, за её стенами, было меньше тысячи евреев, считая женщин и детей.

— Масада — это еврейская крепость, — пояснила Райбис ничего не понимавшему Ашеру. — Она пала, и только семеро женщин и детей пережили её падение. Они спрятались в подземном водоводе. А потом Яхве, — добавила она, — был изгнан с Земли.

— Да, — кивнул Элиас, — и у людей пропала надежда.

— Что это вы тут такое обсуждаете? — удивлённо спросил Херб Ашер.

— Мы обсуждаем фиаско, — бросил Элиас Тейт.

— А теперь он, Ях, насылает на меня тошноту, чтобы потом… — Райбис на мгновение задумалась. — А он что, происходит из этой звёздной системы? Или его сюда изгнали?

— Его сюда изгнали, — подтвердил Элиас. — На Землю пала чёрная тень, тень зла. Она не даёт ему вернуться.

— Господу? — поразилась Райбис. — Господа сделали изгнанником? И Он не в силах вернуться на Землю?

— Люди Земли про это не знают, — сказал Элиас Тейт.

— Но вы-то знаете, верно? — вмешался Херб Ашер. — Откуда вы всё это знаете? Почему вы так много знаете? Кто вы такой?

— Меня звать Илия, — сказал Элиас Тейт.

Они сидели за столом и молчали. Райбис даже не пыталась скрыть своё бешенство и практически не участвовала в разговоре.

— А что беспокоит тебя больше всего? — обратился к ней Элиас Тейт. — Тот факт, что Ях был изгнан с Земли, что враг нанёс ему поражение, или то, что тебе нужно будет вернуться на Землю, пронося его внутри себя?

— Меня беспокоит необходимость оставить эту станцию, — рассмеялась Райбис.

— Тебе оказана высокая честь, — наставительно промолвил Элиас.

— Честь, от которой меня выворачивает наизнанку, — горько заметила Райбис. Её рука, подносившая чашку к губам, мелко подрагивала.

— Но ты понимаешь, кто кроется в твоём чреве? — не отступал Элиас.

— Да что же я, совсем дура?

— Ты не очень-то впечатлялась, — заметил Элиас.

— У меня были собственные планы на свою жизнь.

— Мне кажется, вы как-то узко к этому подходите, — сказал Херб Ашер. Элиас и Райбис вздрогнули и вскинули на него глаза как на постороннего, без спросу вмешавшегося в важную беседу. — Но может, я не всё тут понимаю, — закончил он упавшим голосом.

— Ничего. — Райбис похлопала Ашера по руке. — Я и сама тут мало что понимаю. Почему именно я? Я задала этот вопрос, когда свалилась со склерозом. Почему я? Почему ты? Ведь тебе тоже придётся оставить свой купол, а заодно с ним и записи Линды Фокс. И возможность круглыми сутками валяться в койке, не делая ровно ничего, поставив аппаратуру на автоматику. Боже милосердный. В книге Иова всё это ясно описано — кого Господь больше любит, над тем он и больше измывается.

— Мы отправимся втроём на Землю, — сказал Элиас, — и там ты дашь рождение сыну, Эммануилу. Ях спланировал это ещё до начала времён, до падения Масады и до разрушения Храма. Он предвидел своё поражение и сделал всё, чтобы выправить ситуацию. Бога можно победить, но лишь на время. Божье лекарство всегда сильнее недуга.

— «Felix culpa», — сказала Райбис.

— Да, — согласился Элиас. — Это значит «счастливая оплошность», в смысле падения, первородного греха, — объяснил он Ашеру. — Не будь падения, не было бы, надо думать, и Воплощения, не родился бы Христос.

— Католическая доктрина, — задумчиво проговорила Райбис. — Вот уж никогда не думала, что она будет иметь ко мне самое прямое отношение.

— Но разве Христос не победил силы зла? — удивился Херб Ашер. — Он же сказал: «Я победил мир».

— Видимо, он ошибался, — криво усмехнулась Райбис.

— С падением Масады, — сказал Элиас, — всё пропало. Напрасно считается, что в первом веке по Рождеству Христову Бог вошёл в историю — он покинул историю. Миссия Христа оказалась провальной.

— Вы же совершенно невероятный старец, — сказала Райбис. — Скажите, Элиас, сколько вам лет? Думаю, около четырёх тысяч. Вы можете смотреть на вещи в очень далёкой перспективе, а я на это не способна. Так получается, вы всё время знали про неудачу Первого Пришествия? Знали две тысячи лет?

— Как Господь предвидел первоначальное падение, ровно так же он предвидел, что Иисус будет отвергнут. Господу всё известно заранее.

— Ну а что ему известно теперь? — прищурилась Райбис. — Он знает, что будет с нами?

Элиас молчал.

— Нет, Он не знает, — сама себе ответила Райбис.

— Это… — Элиас замялся и смолк.

— Последняя битва, — закончила за него Райбис. — И в ней всё может склониться как в ту, так и в другую сторону, верно?

— Но в конечном итоге Бог непременно победит, — возразил Элиас. — Ему всё известно наперёд, и с абсолютной точностью.

— Из того, что он всё знает, совсем не следует, что он всё может, — упрямо качнула головою Райбис. — Послушайте, я ведь правда очень плохо себя чувствую. Сейчас глубокая ночь, а я так ни минутки не поспала, и это при том, что за день я вымоталась, и меня тошнит, и вообще… — Она безнадёжно махнула рукой. — А что касается отъезда, не кажется ли вам, что беременная девушка вызовет у иммиграционных врачей, мягко говоря, недоумение.

— Я думаю, — заговорил Херб Ашер, — это и есть основная проблема. Именно поэтому я должен жениться на тебе и отправиться вместе с тобою на Землю.

— А вот я совсем не собираюсь выходить за тебя замуж. Да и с какой бы стати, если мы практически не знакомы, — вскинулась Райбис. — Выйти за тебя замуж? Ты это шутишь или всерьёз? Сперва у меня рассеянный склероз, потом эта беременность… Чёрт вы вас побрал, вас обоих! Убирайтесь отсюда и оставьте меня в покое. Я говорю вполне серьёзно. Ну почему я не заглотила все эти таблетки секонакса, пока была такая возможность? А впрочем, у меня ведь и не было такой возможности, за мной следил Ях. Без Его ведома не упадёт на землю ни один воробей, ни один волос с наших голов. Извините, что забыла.

— А нет ли у тебя виски? — спросил Херб Ашер.

— Ну просто прелесть! — возмутилась Райбис. — Вы-то, конечно, можете тут нажраться, а вот смогу ли я? С моим рассеянным склерозом и каким-то там ребёнком в животе? Я вот тут принимала ваши… — она бросила на Элиаса Тейта полный ненависти взгляд, — принимала ваши мысли на свой телевизор и по глупости считала, что это какой-то ужастиковый сериал, выковырянный из носа фомальгаутскими писаками, то есть чистейший вымысел. Пауки намыливались оторвать вам голову. Это что же, вот такие-то у вас подсознательные фантазии? И вы говорите от имени Яхве? — От её лица отхлынула вся краска. — Я произнесла Священное Имя. Простите.

— Ничего, — успокоил её Элиас, — христиане всё время его произносят.

— Но я-то еврейка. Потому-то я и вляпалась в эту историю, что тут непременно нужна была еврейка. Будь я язычницей, Ях ни за что бы меня не выбрал. Успей я с кем-нибудь хоть раз переспать… — Райбис на секунду смолкла. — Божественный промысел отличается какой-то изощренной жестокостью, — закончила она. — В нём нет ни капли романтики, одна жестокость.

— Тут не до романтики, — вздохнул Элиас. — Слишком уж многое стоит на кону.

— Многое? — переспросила Райбис. — А что именно?

— Мир существует лишь потому, что Ях его помнит.

Херб Ашер и Райбис недоуменно молчали.

— Если Ях забудет, мир исчезнет, — пояснил Элиас.

— А он что, может забыть? — поинтересовалась Райбис.

— Ему ещё предстоит забыть, — отвёл глаза Элиас.

— Иначе говоря, он всё-таки может забыть, — подытожила Райбис. — Тогда понятно, для чего вся эта суматоха. Вы объяснили это достаточно ясно.

Понятно. Ну что ж, если так… — Она пожала плечами и с задумчивым видом отпила из чашки. — Значит, всё держится на Яхе. Если бы не он, меня бы не было. Да и вообще ничего бы не было.

— Его имя означает «Тот, кто даёт существование всему сущему», — пояснил Элиас.

— Всему, не исключая и зла? — спросил Херб Ашер.

— По этому вопросу в Писании сказано:

Дабы узнали от восхода солнца и от запада, что нет кроме Меня;

Я Господь, и нет иного.

Я образую свет и творю тьму.

Делаю мир и произвожу бедствия;

Я, Господь, делаю всё это.

— А где это сказано? — спросила Райбис.

— Исайя, глава сорок пятая.

— «Делаю мир и произвожу бедствия», — задумчиво повторила Райбис. — «Творяй мир и зиждай злая».

— Значит, вы знаете этот стих. — Элиас взглянул на неё с чем-то вроде интереса.

— В такое трудно поверить, — сказала Райбис.

— Не забывайте про единобожие, — резко бросил Элиас.

— Да, — кивнула Райбис. — В этом суть единобожия. И всё равно это жестоко. Жестоко то, что происходит со мною сейчас, а сколько ещё впереди. Я хотела бы выйти из этой игры, но не имею такой возможности. Никто не спрашивал меня в начале, никто не спрашивает и сейчас. Ях знает наперёд всё грядущее, а я знаю лишь то, что там меня ждут новые и новые порции жестокости, страданий и рвоты. Для меня служение Господу оборачивается тошнотой и необходимостью ежедневно делать себя уколы. Я кажусь себе чем-то вроде больной крысы, запертой в клетку. И это сделал со мною Он. У меня нет ни веры, ни надежда, а у него нет любви, одна только сила. Бог — это синоним силы, никак не больше. Ну и ладно, я сдаюсь. Мне уже всё равно. Я сделаю всё, к чему меня принуждают, хотя и знаю, что это меня убьёт. Ну как, договорились?

Мужчины молчали и отводили глаза.

— Сегодня он спас тебе жизнь, — сказал в конце концов Херб Ашер. — Это он прислал меня сюда.

— Добавь к этому пять центов, и как раз наберётся на чашку каффа, — невесело откликнулась Райбис. — Кому, как не ему, обязана я этой болезнью?

— Но теперь-то он тебе помогает.

— Знать бы вот только зачем.

— Чтобы освободить бессчётное множество живых существ, — вмешался Элиас.

— Египет, — безнадёжно вздохнула Райбис. — Египет и работа на лепке кирпичей. Каждый раз одно и то же. Ну почему освобождение опять и опять оборачивается новым рабством? Есть ли у нас хоть какая надежда на полное, окончательное освобождение?

— Вот это как раз и будет окончательным освобождением, — сказал Элиас.

— Только меня вот оно не коснётся, — саркастически усмехнулась Райбис. — Я пала в борьбе.

— Пока ещё нет, — качнул головою Элиас.

— Ну так вскоре паду.

— Возможно. — По суровому лицу Элиаса Тейта невозможно было понять, что он думает.

И вдруг неизвестно откуда позвучал низкий рокочущий голос:

— Райбис, Райбис.

Райбис вскрикнула и беспомощно огляделась по сторонам.

— Не бойся, — сказал голос. — Ты пребудешь в своём сыне. Теперь ты не умрёшь никогда, даже по скончании века.

Райбис уронила лицо в ладони и тихо, почти беззвучно заплакала.

Позднее, когда в школе кончились уроки, Эммануил решил ещё раз опробовать Герметическое преображение, чтобы лучше познакомиться с окружающим миром.

Для начала он ускорил свои внутренние биологические часы, так что мысли его побежали всё быстрее и быстрее; он словно несся по туннелю линейного времени, всё ускоряясь, пока скорость не достигла огромной величины. После этого он сперва увидел плывущие в пространстве цветовые пятна, а затем неожиданно встретил Стража, иначе говоря Григона, преграждавшего путь между Нижним и Верхним Пределами. Григон предстал ему в виде оголённого женского торса, находившегося так близко, что до него можно было дотронуться. Далее он стал двигаться со скоростью Верхнего Предела, так что Нижний Предел перестал быть сущностью и превратился в процесс. Он развивался нарастающими слоями в отношении 31,5 миллиона к одному, считая по временной шкале Верхнего Предела.

Так что теперь он наблюдал Нижний Предел не как некое место, но как прозрачные картины, сменявшие друг друга с огромной, головокружительной частотой. Это были внепространственные формы, вводившиеся в Нижний Предел, чтобы стать там реальностью. Теперь он был всего лишь в одном шаге от Герметического преображения. Последняя картина замерла, и время для него исчезло. Даже с закрытыми глазами он видел комнату, в которой сидел; бегство закончилось, он ускользнул от того, что его преследовало. Это означало, что его нейронная балансировка безупречна и что его эпифиз воспринимает при посредстве одного из ответвлений глазного нерва свет и содержащуюся в нём информацию.

Какое-то время он просто сидел, хотя выражение «какое-то время» ничего уже больше не означало. А затем, шаг за шагом, произошло преображение. Он увидел вне себя структуру, оттиск своего мозга, он был внутри мира, сотворенного из его мозга, то тут, то здесь струились потоки информации, подобные живым красносияющим ручейкам. Теперь он мог протянуть руку и потрогать свои мысли в их изначальном виде, до того как они стали мыслями. Комната была наполнена их огнём, во все стороны расстилалось необъятное пространство — объём его собственного мозга, ставший для него внешним.

Затем он интроецировал внешний мир, так что теперь вселенная пребывала внутри него, а его мозг — вне. Его мозг заполнил пространство неизмеримо большее, чем то, в котором пребывала прежде вселенная. Он знал теперь предел и меру всего сущего и мог управлять миром, который стал его частью. Он успокоил себя и расслабился и тогда увидел очертания комнаты, кофейный столик, кресла, стены и картины на них — призрак внешнего мира, пребывавшего вне него. Он взял со столика книгу и открыл её. В книге он нашёл свои собственные мысли, обретшие печатную форму. Напечатанные мысли были упорядочены вдоль временной оси, которая стала теперь пространственной, единственной осью, вдоль которой было возможно движение. Он мог наблюдать, словно в голограмме, различные века своих мыслей; самые недавние выходили ближе всего к поверхности, древние же лежали в глубине под многослойными напластованиями.

Он созерцал внешний себе мир, который свёлся теперь к скупым геометрическим формам, преимущественно квадратам, с Золотым Прямоугольником в качестве двери. Ничто не двигалось, за исключением сцены за дверью, где его мать играла и веселилась среди старых, неухоженных зарослей роз на знакомой ей с младенчества ферме; она улыбалась, и глаза её сияли счастьем.

Теперь, думал Эммануил, я изменю мир, включённый мною внутрь меня. Он взглянул на геометрические формы и позволил им чуть-чуть наполниться материей. Пролёжанная синяя кушетка, предмет нежной любви Элиаса, медленно поднялась на дыбы, её очертания поплыли и начали меняться. Эммануил освободил её от причинно-следственных связей, и она прекратила быть пролёжанной, сплошь в пятнах от пролитого каффа кушеткой и стала вместо этого хепплуайтовским шкафчиком с полупрозрачными, костяного фарфора тарелками, чашками и блюдцами на темных, красного дерева полках.

Он восстановил — до некоторой степени — время и увидел, как Элиас Тейт бродит по комнате, то входит, то выходит; он увидел слои бытия, спрессованные в последовательность вдоль временной оси. Хепплуайтовский шкафчик присутствовал лишь в недолгой группе слоев. Сперва он сохранял пассивную — либо отсутствие, либо покой — моду существования, а затем был втянут в активную — либо присутствие, либо движение — моду и примкнул к перманентному миру филогонов на равных правах со всеми представителями этого класса, пришедшими прежде. Теперь в его вселенском мозге хепплуайтовский шкафчик, наполненный великолепной, костяного фарфора посудой, навечно стал неотъемлемой частью реальности. С ним никогда уже не произойдёт никаких изменений, и никто, кроме него, его больше не увидит. Для всех прочих он остался в прошлом.

Он завершил преображение заклинанием Гермеса Трисмегиста:

Verum est… quod inferius est sicut quod superius et quod superius est sicut quod inferius, ad perpe — tranda miracula rei unius.

Что означало:

«Истинно говорю, то, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу. И всё это только для того, чтобы совершить чудо одного-единственного».

Эти слова были когда-то начертаны на Изумрудной скрижали, вручённой Марии Пророчице, сестре Моисея, самим Техути, который был изгнан из Пальмового сада, но прежде успел дать всем тварям имена.

То, что внизу — его собственный мозг, микрокосм, — стало макрокосмом, и теперь он, микрокосм, содержал в себе макрокосм, иначе говоря, то, что вверху.

Теперь, осознал Эммануил, я занимаю весь мир, я везде, и везде в равной степени. А значит, я стал Адамом Кадмоном, Первочеловеком. Движение в трёх пространственных измерениях стало для него невозможным, ведь он и так уже был во всех местах, и двигаться ему было некуда. Единственная возможность движения, единственная возможность изменения реальности лежала вдоль временной оси; он сидел, созерцая мир филогонов, миллиарды филогонов, возникавших, взраставших и завершавшихся, движимых диалектикой, подлежащей всем преображениям. Это его радовало, вид многосложной сети филогонов был приятен для глаза. Это был Пифагоров космос, гармоничное соположение всех вещей, каждая на своём, единственно верном месте, каждая вечна и нерушима.

Теперь я вижу то, что видел Плотин. Более того, я воссоединил внутри себя разобщённые сферы, я вернул Эн — Софу Шехину. Но лишь ненадолго и лишь локально. Только в микроформе. Всё вернётся к тому, что было прежде, как только я сниму своё воздействие.

— Просто думаю, — сказал он вслух.

Это Элиас вошёл в комнату, спросив с порога:

— Чем это ты тут занимаешься?

Причинность обратилась; он сделал то, что умела Зина: заставил время бежать назад. Он расхохотался от радости и тут же услышал звон колокольчиков.

— Я видел Чинват, — сказал Эммануил. — Узенький мост. Я мог его пройти.

— Ты не должен этого делать, — предостерёг Элиас.

— А что означают колокольчики? — спросил Эммануил. — Колокольчики, звенящие вдали.

— Когда ты слышишь отдалённый звон колокольчиков, это значит, что близок Саошьянт.

— И ещё Спаситель, — сказал Эммануил. — Кто он, Спаситель?

— Это, наверное, ты, — сказал Элиас.

— Иногда мне просто не терпится вспомнить.

Он всё ещё слышал далёкий, очень размеренный звон колокольчиков и знал, что их раскачивает ветер пустыни. Пустыня с ним говорила. Пустыня пыталась ему напомнить голосом колокольчиков.

— Кто я такой? — спросил он у Элиаса.

— Я не могу сказать.

— Но ты ведь знаешь. Элиас кивнул.

— Если ты скажешь, — сказал Эммануил, — сразу исчезнет масса трудностей.

— Ты должен сказать это сам. Когда придёт время, ты узнаешь, и ты скажешь.

— Я начинаю догадываться, кто я такой, — неуверенно начал мальчик. — Я…

Элиас улыбнулся.

Она слышала голос, звучавший в её утробе. Какое-то время ей было страшно, а потом стало грустно, она часто плакала и почти всё время ощущала тошноту — эта мука её так и не отпустила. Что-то я не помню, думала она, чтобы об этом писалось в Библии. Чтобы Марию по утрам тошнило. А у меня, надо думать, скоро появятся отёки и пигментные пятна. И про это там тоже ни полслова.

Отличное вышло бы граффити, только где его написать, сказала она себе. У ДЕВЫ МАРИИ НЕ БЫЛО ПИГМЕНТНЫХ ПЯТЕН. Она состряпала себе обед из синтетической баранины и синтетического зелёного горошка. Сидя в одиночестве за столом, она бездумно смотрела в иллюминатор на унылую заснеженную равнину. Нужно прибраться в этом свинарнике, думала она, обязательно нужно. И не откладывая, пока Элиас с Хербом не вернулись. И вообще мне нужно составить список того, что мне нужно сделать.

А в первую очередь мне нужно понять ситуацию. Он уже внутри меня. Это уже случилось.

Мне нужен другой парик, решила она. Для возвращения. Какой-нибудь получше этого. Можно попробовать светлый, он подлиннее и попышнее. Чёрт бы побрал эту химию, подумала она. Если недуг тебя не доконает, так уж лечение — точно. Обычная история, болезнь хуже лекарства. Нет, что-то я здесь вроде перепутала. Господи, ну до чего же мне плохо.

Она с отвращением возила по тарелке холодную безвкусную синтетическую еду, и вдруг у неё возникла странная мысль. А что, подумала она, если всё это подстроили клемы? Мы вторглись на их планету, и теперь они сражаются против захватчиков. Они разобрались, что наша концепция бога связана с непорочным зачатием, и решили его симулировать!

Хорошенькая симуляция, горько усмехнулась она. Но всё-таки подумаю, сказала она себе. Они читали наши мысли или наши книги — не важно, каким образом, — а затем решили нас обмануть. И то, что внутри меня, это просто компьютерный терминал или что уж там, навороченный радиоприёмник. Ну так и вижу, как меня встречают на иммиграционном контроле. «У вас есть что-нибудь, что следует занести в декларацию, мисс?» — «Только радиоприёмник». Но вот только, думала она, где же он, этот самый приёмник? «Я не вижу никакого приёмника». — «Его сразу не увидишь, нужно хорошенько присмотреться». Нет, подумала она, это скорее по части таможенников, а не иммиграционного контроля. «А какова заявленная стоимость этого приёмника, мисс?» — «Тут сразу и не скажешь, — ответила она сама себе. — Хотите верьте, хотите нет, но он совершенно уникален. Такие на каждом углу не валяются».

Наверное, решила она, мне нужно помолиться.

Ях, сказала она, я слаба, больна и перепугана, и мне очень не хотелось бы ввязываться в эту историю. Контрабанда, добавила она про себя, я влипла в историю с контрабандой. «Леди, пройдите, пожалуйста, в это помещение. Мы вынуждены провести полный личный досмотр. Наша сотрудница придёт с минуты на минуту, а пока вы можете посидеть и почитать журнал». Я скажу им, что это просто возмутительно, подумала она. «Как? Почему? На каком основании!» Деланное возмущение. «Что вы обнаружили внутри? Внутри меня? Вы, наверное, шутите. Нет, у меня нет ни малейшего представления, как оно там оказалось. Чудесам нет предела».

Она сидела за столом, силком заталкивая в себя пищу, и мало-помалу впала в полулетаргическое состояние, сходное с тем, какое бывает при обучении во сне. Вызревавший в её утробе зародыш начал разворачивать перед нею картину, увиденную чуждым, не таким, как у неё, разумом.

Вот так это видится им, поняла она. Властителям мира. То, что она видела их глазами, было чудовищно. Христианско-Исламская Церковь и Научная Легация — их страх был в корне отличен от её страха; её страх был связан с трудом и опасностью, с тем, что от неё требовалось непомерно много. В то время как они… Она увидела, как они советуются с Большим Болваном, компьютерной системой, обрабатывавшей всю информацию Земли, огромным искусственным интеллектом, без которого правительство не делало ни шага.

Проанализировав поступившую информацию. Большой Болван сообщил правительственным чиновникам, что, несмотря на строгий иммиграционный контроль, на Землю было провезено нечто чудовищное; Райбис явственно ощутила обуявший их ужас, ощутила их отвращение. Это просто невероятно, думала она. Смотреть на Господа, Вседержителя вселенной, глазами этих людей, видеть в нём нечто чуждое. Как может быть чуждым Бог, сотворивший всё сущее? Это они чуждые, осознала она, они — не его подобие, вот что хочет сказать мне Ях. Я всегда считала — нас всегда так учили, — что человек есть подобие Бога. Это нечто вроде залога взаимной приязни. А эти, они же действительно верят в себя. Они искренне не понимают. Чудовище из далёкого космоса, думала она. Мы не должны ни на секунду расслабляться, не должны терять бдительности, чтобы оно не просочилось через иммиграционный контроль. Какая чушь у них в головах, как далеки они от понимания. И они убьют моего ребёнка, думала она. Это немыслимо, но это так. И никто не сможет довести до их сознания, что же такое они сделали. Вот так же думали про Иисуса члены синедриона. Обычный зелот, ничем не лучше прочих. Она закрыла глаза.

Они живут в грошовом фильме ужасов, думала она. В страхе перед младенцами есть что-то нездоровое. В том, что они, любой из них, вызывают у тебя ужас и отвращение. Я не хочу больше этого видеть, сказала она себе. Увольте меня от этого зрелища, с меня достаточно.

Я уже всё поняла.

И я поняла, думала она, почему это было нужно. Потому, что они видят мир так, как они его видят. Они молятся, они принимают решения, они защищают свой мир, защищают его от враждебных вторжений. Для них это враждебное вторжение. Они не в своём уме, они хотят убить Бога, их создавшего, так не поступает ни одно разумное существо. И не потому Христос умер на кресте, что он хотел очистить людей, он был распят потому, что они были не в своём уме, они видели мир, как только что видела я. В кривом, издевательском зеркале бреда.

Они думают, что поступают правильно.

Глава 6

— А у меня есть что-то для тебя, — сказала девочка Зина.

— Подарок? — доверчиво спросил Эммануил и протянул руку.

Обычная детская игрушка. Информационная дощечка, какая есть у любого юного гражданина. Он ощутил острое разочарование.

— Мы сделали её специально для тебя, — сказала Зина.

— Зачем? — Он повертел дощечку в руках. Автоматические заводы выпускали их сотнями тысяч, и во всех дощечках были одни и те же микросхемы. — Мистер Плаудет уже дал мне такую. Они подключены к школе.

— Мы делаем свои иначе, — сказала Зина. — Возьми её. Скажи, что эта та, которую дал тебе мистер Плаудет, он не сможет отличить их друг от друга. Видишь? Мы даже поставили тут название фирмы.

Она скользнула пальцем по буквам IBM.

— Но по правде-то это не IBM, — уточнил Эммануил.

— Конечно же, нет. Ты включи её.

Он дотронулся до еле заметного выступа. На светло-серой поверхности дощечки вспыхнуло огненно-красное слово:

ВАЛИС

— Это тебе вопрос на первый случай, — сказала Зина. — Разобраться, что такое «Валис». Дощечка ставит тебе задачу на первом уровне, иначе говоря, она будет давать подсказки, если ты попросишь.

— Матушка Гусыня, — сказал Эммануил. Слово ВАЛИС исчезло, сменилось другим: ГЕФЕСТ

— Киклопы, — мгновенно откликнулся Эммануил.

— Ну и шустрый же ты, — рассмеялась Зина.

— А с чем она связана? Надеюсь, не с Большим Болваном. — Большой Болван не вызывал у него особого доверия.

— Возможно, она сама тебе скажет. Теперь на дощечке горело слово: ШИВА

— Киклопы, — повторил Эммануил. — Это просто фокусы. Эту штуку смастерила свита Дианы.

Девочка вздрогнула и перестала улыбаться.

— Извини, — заторопился Эммануил, — я никогда больше не скажу этого вслух, ну ни разу.

— Отдай мне дощечку. — Зина требовательно протянула руку.

— Я отдам, если она сама мне скажет, чтобы я отдал, — сказал Эммануил и нажал на выступ.

НЕТ

— Ладно, — кивнула Зина, — я оставлю тебе дощечку. Только ты совсем не понимаешь, что она такое, её же не свита сделала. Нажми там этот квадратик.

Он послушно нажал. ДО СОТВОРЕНИЯ МИРА

— Я… — сказал Эммануил и запнулся.

— Ты ещё всё вспомнишь, — успокоила его Зина. — С помощью этой штуки. Пользуйся ею, и почаще. А Элиасу, пожалуй, не рассказывай. Он может не понять.

Эммануил промолчал, тут уж он как-нибудь сам разберётся. Нельзя, чтобы кто-то другой что-то за него решал. И к тому же он, в общем-то, доверял Элиасу. А вот доверял ли он Зине? Да не то чтобы очень. Он чувствовал в ней множество разноплановых природ, щедрое изобилие самых различных личностей. Когда-нибудь он попробует отыскать среди них истинную; она есть, она там точно есть, но фокусы её скрывают. И кто же это, спросил он себя, устраивает такие фокусы? Что за существо этот фокусник? Он нажал на квадратик.

ПЛЯСКИ

Он молча кивнул. Ну да, конечно же, пляски были верным ответом. Внутренним взором он видел, как она пляшет вместе со всей своей свитой, как сжигают они траву своими стопами и вселяют в сердца людей смятение. Со мною такое не выйдет, сказал он себе. Пусть даже ты управляешь временем. Потому что я тоже управляю временем. Может, даже и получше твоего.

Вечером за ужином он заговорил с Элиасом Тейтом про Валис.

— Своди меня на него, — попросил Эммануил.

— Это очень старое кино, — покачал головою Элиас. — Очень старое.

— Тогда можно хотя бы добыть кассету? В библиотеке или ещё где. А что это значит — «Валис»?

— Всемирная Активно-Логическая Интеллектуальная Система, — сказал Элиас. — Это кино — сплошная выдумка. Его снял некий рок-певец в самом конце двадцатого века. Его звали Эрик Лэмптон, но сам он называл себя Матушка Гусыня. Для саундтрека была использована синхроническая музыка Мини, оказавшая большое влияние на всю позднейшую музыку, вплоть до современной. Эта музыка действовала на сублиминальном уровне, именно она доносила до зрителя большую часть заложенной в фильме информации. Действие развивается в альтернативных США, где президентствует человек по имени Феррис Ф. Фремаунт.

— Так что же всё-таки такое этот Валис? — спросил Эммануил.

— Искусственный спутник, проецирующий голограмму, которую там принимают за реальность.

— То есть фактически — генератор реальности.

— Да, — кивнул Элиас.

— А эта реальность, она настоящая?

— Нет, я же сказал, что это голограмма. Спутник может заставить людей увидеть всё, что ему только заблагорассудится. В этом и состоит главный смысл фильма, он детально исследует силу иллюзий и внушения.

Перейдя в свою комнату, Эммануил взял со стола полученную от Зины дощечку и нажал на квадратик.

— Что ты там делаешь? — спросил за его спиной Элиас.

На дощечке светилось короткое слово: НЕТ

— Она управляется правительством, — сказал Элиас, — так что нет смысла о чём-то её спрашивать. Я так и знал, что Плаудет подсунет тебе такую штуку. Дай её мне. — Он потянулся к дощечке.

— Зачем? — удивился Эммануил. — Пускай у меня останется.

— Господи, да ней же написано IBM, так прямо и написано большими буквами! Так что же ты хочешь, чтобы она тебе сказала? Правду? Да когда же такое было, чтобы государство говорило людям правду? Они убили твою мать и засунули твоего отца в низкотемпературный анабиоз. Какого чёрта, давай её сюда, и забудем об этом.

— Если забрать у меня эту дощечку, — не уступал Эммануил, — мне тут же дадут другую такую же.

— Да, пожалуй, что и так. — Элиас опустил руку. — Только ты не верь её россказням.

— Она говорит, что ты не прав насчёт Валиса.

— Это в каком же смысле?

— Она просто сказала «нет», а больше ничего, — пожал плечами Эммануил и снова нажал на квадратик.

ТЫ

— А какого чёрта это значит? — удивился Элиас.

— Не знаю, — признался Эммануил и тут же подумал: я всё-таки буду с ней разговаривать.

А ещё он подумал: она меня обманывает. Она танцует над тропинкой как болотный огонёк, уводя меня прочь, всё дальше и дальше, в глубины тьмы. А затем, когда тьма сомкнётся со всех сторон, болотный огонёк моргнёт и потухнет. Я знаю тебя, думал он дощечке, я знаю твои повадки. Я не последую за тобой, это ты должна прийти ко мне.

Он нажал на квадратик.

СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ

— Туда, откуда нет возврата, — сказал Эммануил.

После ужина он провёл некоторое время за голоскопом, изучая драгоценнейшую из вещей Элиаса: Библию, изложенную в многослойной голограмме, каждый слой — своя эпоха. При такой подаче Писание образовывало трёхмерный космос, его можно было читать и разглядывать под любым углом. Меняя угол наблюдения, из него можно было извлекать самые различные смыслы; таким образом. Писание выдавало бесконечное количество непрерывно менявшейся информации. А ещё оно становилось изумительным, глаз не оторвать, произведением искусства; всю его толщу пронизывали золотые и красные сполохи, перемешанные с синими, как небо, прядями.

Цветовая символика была отнюдь не произвольной, но восходила к раннесредневековой романской живописи. Красный цвет символизировал Отца, синий — Сына, ну а золото, конечно же, было цветом Духа Святого. Зелёный означал новую жизнь избранных, фиолетовый — скорбь, коричневый — страдание и долготерпение, белый — свет, и, наконец, чёрный означал Силы Тьмы, смерть и греховность.

И каждый из этих цветов находил своё место в упорядоченной по времени голограмме Библии. В связи с различными сегментами текста образовывались, изменялись и взаимонакладывались сложнейшие послания. Эммануил никогда не уставал разглядывать эту голограмму; для него, как и для Элиаса, это была главнейшая из диаграмм, далеко превосходившая все прочие. Христианско-Исламская Церковь не одобряла перевод Библии в цветокодированные голограммы, а потому был принят закон, запрещавший их производство и продажу; Элиас изготовил свою сам, не испрашивая ничьего разрешения.

И это была открытая голограмма, в неё можно было вводить новую информацию. Эммануил не раз задумывался над этим обстоятельством, но к Элиасу с расспросами не лез. Он чувствовал, что здесь кроется какой-то секрет, что Элиас ему не ответит, так что нет смысла и спрашивать. Зато он мог при желании набрать на присоединённой к голограмме клавиатуре несколько ключевых слов из Писания, после чего голограмма разворачивалась так, чтобы подать выделенную цитату с наиболее удобной точки зрения. Весь текст Библии фокусировался на связях с напечатанной информацией.

— А что, если я введу в неё что-нибудь новое? — спросил он однажды Элиаса.

— И не думай о таком, — резко ответил Элиас.

— Но технически это возможно.

— Возможно, но так не делают.

Мальчик часто задумывался над этим разговором.

Он, конечно же, знал, почему Христианско-Исламская Церковь запрещает переводить Библию в цветокодированную голограмму. Приноровившись, можно научиться медленно, постепенно поворачивать временную ось, ось истинной глубины, таким образом, чтобы взаимоналожился ряд далёких друг от друга слоев и появилась возможность прочитать в них поперечное, новое послание. Ты вступал в диалог с Писанием, и оно оживало, становилось активным организмом, никогда не повторявшим свою форму в точности. Не трудно понять, что Христианско-Исламская Церковь стремилась держать Библию и Коран навеки замороженными. Если Писание ускользнёт из-под контроля, на монополии церкви будет поставлен крест.

Ключевым фактором было взаимоналожение, и ничто, кроме голограммы, не позволяло осуществить его достаточно тонким и эффективным образом. Однако он знал, что когда-то давным-давно этот способ расшифровки уже применялся к Писанию. Элиас, которого он попытался порасспросить, проявил явное нежелание обсуждать эту тему, и мальчик её оставил.

А год назад приключился весьма неприятный случай, приключился в церкви, когда Элиас привёл туда мальчика на четверговую заутреню. Эммануил не был ещё конфирмован, а потому не мог принимать причастие. Пока все прочие прихожане толпились у поручня, Эммануил продолжал сидеть и молиться. Пастор обносил прихожан дароносицей, обмакивая просфорки в освящённое вино и торопливо проборматывая: «Кровь Господа нашего Иисуса Христа, пролившаяся твоего спасения ради…» — и тут вдруг Эммануил встал со своего места и сказал, спокойно и громко:

— Крови там нет, и тела — тоже. Пастор осёкся и взглянул в его сторону.

— У тебя нет власти и права, — сказал Эммануил, а затем повернулся и вышел из церкви. Через минуту Элиас нашёл его в машине, мальчик безмятежно слушал радио.

— Так делать нельзя, — сказал Элиас, запуская мотор. — Нельзя ни в коем случае. Они заведут на тебя досье, а нам с тобой только этого и не хватало. — Он был вне себя от ярости.

— Я видел, — сказал Эммануил. — Это были просто просфорки и просто вино.

— Ты имеешь в виду внешнюю, случайную форму. А по сокровенной сути…

— Там не было никакой сути, отличной от внешнего проявления, — упрямо сказал Эммануил. — Чуда не случилось, потому что священник не был священником.

Дальше и до самого дома они не разговаривали.

— Неужели ты отрицаешь чудо пресуществления? — спросил Элиас вечером, укладывая мальчика в постель.

— Я отрицаю то, что произошло сегодня, — сказал Эммануил. — Там, в том месте. Я туда больше не пойду.

— Мне бы хотелось, — сказал Элиас, — видеть тебя мудрым, как змий и простым, как голубь.

Эммануил смотрел на него и молчал.

— Они убили…

— Они не властны надо мной, — сказал Эммануил.

— Они могут тебя уничтожить. Они могут подстроить новый несчастный случай. В будущем году я должен отдать тебя в школу. Слава ещё Богу, что из-за повреждённого мозга школа твоя будет особая. Я очень надеюсь, что они… — Элиас неловко замялся.

— Спишут всё, что заметят во мне необычного, на счёт повреждённого мозга, — закончил за него Эммануил.

— Да.

— А было это повреждение умышленным?

— Я… Возможно.

— Ну вот, а теперь пригодилось. — Вот только знать бы моё настоящее имя, подумал Эммануил. — Почему ты не можешь сказать мне моё имя? — спросил он вслух.

— Твоя мать тебе говорила, — отвёл глаза Элиас.

— Моя мать умерла.

— Ты скажешь его сам, со временем.

— Хорошо бы поскорее. — И вдруг у него возникла странная мысль: — А не потому ли она умерла, что сказала моё имя?

— Не знаю. Может быть.

— И потому-то ты и не хочешь его сказать? Потому, что оно убьёт тебя, если ты его скажешь? А меня не убьёт.

— Это не имя в обычном смысле слова. Это приказ.

Всё это отложилось в его мозгу. Имя, бывшее не именем, а приказом. Это приводило на память Адама, который дал животным их имена. В Писании про это сказано: «…и привёл их к человеку, чтобы видеть, как он назовёт их…»

— А сам-то Бог знал, как человек назовёт их? — спросил он однажды Элиаса.

— Язык есть только у человека, — объяснил Элиас. — Только человек способен его породить. А кроме того, — он пристально взглянул на мальчика, — дав тварям имена, человек установил свою власть над ними.

То, что ты назвал, подпадает под твою власть, понял Эммануил. Откуда следует, никто не должен произносить моего имени, потому что никто не имеет — или не должен иметь — власти надо мной.

— Бог сыграл с Адамом в игру, — сказал он. — Ему хотелось посмотреть, знает ли человек их верные имена. Он проверял человека. Бог любит играть.

— Я не уверен, что в точности знаю, так это или нет, — признался Элиас.

— Я не спрашивал. Я сказал.

— Вообще говоря, это как-то плохо ассоциируется с Богом.

— Так, значит, природа Бога известна?

— Его природа неизвестна.

— Он любит играть и забавляться, — сказал Эммануил. — В Писании сказано, что он отдыхал, но мне что-то кажется, что он играл.

Он хотел ввести своё «играл» в голограмму Библии как добавление, однако знал, что этого делать нельзя. Интересно, думал он, как изменилась бы тогда общая голограмма? Добавить к Торе, что Бог обожает развлечения… Странно, думал он, что я не могу этого добавить. А ведь кто-то непременно должен добавить, это должно быть там, в Писании. Когда-нибудь.

Он узнал про боль и смерть от умирающего пса. Пёс попал под машину и теперь лежал в придорожной канаве, его грудь была раздавлена, из пасти пузырилась кровавая пена. Он наклонился над псом, и тот посмотрел на него стекленеющими глазами, уже успевшими заглянуть в другой мир.

Чтобы понять, что говорит пёс, он положил руку на жалкий обрубок хвоста.

— Кто осудил тебя на такую смерть? — спросил он пса. — В чём ты провинился?

— Я ничего не сделал, — ответил пёс.

— Но это очень жестокая смерть.

— И всё равно, — сказал ему пёс, — я безвинен.

— Случалось ли тебе убивать?

— Конечно. Мои челюсти нарочно приспособлены для убийства. Я был создан, чтобы убивать меньших тварей.

— Убивал ли ты ради пропитания или для забавы?

— Я убиваю с восторгом, — сказал ему пёс. — Это игра. Это игра, и я в неё играю.

— Я не знал про такие игры, — сказал Эммануил. — Почему собаки убивают и почему собаки умирают? Почему существуют такие игры?

— Все эти тонкости не для меня, — сказал ему пёс. — Я убиваю, чтобы убивать, я умираю, потому что так нужно. Это необходимость, последний и главный закон. Не живёшь ли и ты, чтобы убивать и умирать? Не живёшь ли и ты по тому же закону? Конечно же, да. Ведь и ты — одна из тварей.

— Я поступаю так, как мне хочется.

— Ты лжёшь самому себе, — сказал пёс. — Один лишь Бог поступает так, как ему хочется.

— Тогда я, наверное, Бог.

— Если ты Бог, исцели меня.

— Но ты же подвластен закону.

— Ты не Бог.

— Бог возжелал этот закон.

— Вот ты сам всё и сказал, сам и ответил на свой вопрос. А теперь дай мне умереть.

Когда он рассказал Элиасу про издохшего пса, тот продекламировал:

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне, Что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли.

— Это про спартанцев, павших при Фермопилах, — пояснил Элиас.

— А зачем ты мне это прочитал? — спросил Эммануил.

Вместо ответа Элиас сказал:

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне, Что, их заветы блюдя, здесь наши кости лежат.

— Ты имеешь в виду собаку? — спросил Эммануил.

— Я имею в виду собаку, — сказал Элиас. — Нет разницы между дохлой собакой в придорожной канаве и спартанцами, павшими при Фермопилах.

Эммануил понял.

— Нет никакой, — согласился он. — Ясно.

— Если ты можешь понять, почему умерли спартанцы, ты можешь понять всё до конца, — сказал Элиас и тут же добавил:

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне, Что наши кости, здесь лёжа, все их заветы блюдут.

— И про собаку, — попросил Эммануил. Элиас с готовностью откликнулся:

Путник, главу преклони у придорожной канавы

И возвести всему миру: пёс как спартанец погиб.

— Спасибо, — сказал Эммануил.

— Так что там было последнее, что сказала собака? — спросил Элиас.

— Пёс сказал: «А теперь дай мне умереть».

— Lasciateme morire! E chi volete voi che mi con — forte. In cosi dura sorte, In cosi gran martire?

— Что это такое? — спросил Эммануил.

— Самое прекрасное музыкальное произведение, сочинённое до Баха, — сказал Элиас. — Мадригал Монтеверди «Lamento D'Arianna». Это значит: «Дай мне умереть! Да и кто, ты думаешь, смог бы утешить меня в моём горьком несчастье, в таких нестерпимых муках?»

— Тогда выходит, — сказал Эммануил, — что собачья смерть есть высокое искусство, высочайшее искусство в мире. Во всяком случае, она прославлена и запечатлена высоким искусством. Должен ли я видеть гордость и благородство в старом шелудивом псе с раздавленной грудной клеткой?

— Да, если ты склонен доверять Монтеверди, — сказал Элиас. — Монтеверди и всем его почитателям.

— А нет ли чего-нибудь ещё, что стоило бы ламентаций?

— Да, есть, но всё не подходит к случаю. Тесей бросил Ариадну, неразделённая любовь.

— Так кто же вызывает большее сочувствие? — спросил Эммануил. — Полудохлый пёс в придорожной канаве или отвергнутая Ариадна?

— Ариадна сама напридумывала себе муки, а пёс мучается по-настоящему.

— Значит, муки пса куда значительнее, — подытожил Эммануил. — Его смерть куда большая трагедия.

Он понял и, как ни странно, почувствовал удовлетворение. Ему нравился мир, в котором шелудивый пёс, угодивший под колёса машины, значил больше, чем персонаж из древнегреческой трагедии. Он почувствовал, как восстановился сдвинутый баланс весов, взвешивающих всё сущее. Он почувствовал честность вселенной, и смятение его оставило. А важнее всего то, что пёс понимал свою смерть. А ведь он, пёс, никогда не слушал музыки Монтеверди и не читал строк, высеченных на Фермопильской мраморной колонне. Высокое искусство было скорее для тех, кто видел смерть, чем для тех, кто её переживал. Умирающей твари куда важнее чашка воды.

— Твоя мать ненавидела некоторые виды искусства; в частности, её тошнило от Линды Фокс.

— А поставь мне что-нибудь из Линды Фокс, — попросил Эммануил.

Элиас нашёл кассету, поставил её на деку, и из динамиков зазвучало:

Не лейте слёзы, родники.

Свою…

— Хватит, — сказал Эммануил, зажимая ладонями уши. — Это кошмар какой-то, — добавил он и передёрнулся всем телом.

— Что с тобой? — Элиас подхватил мальчика на руки. — Я никогда не видел тебя таким расстроенным.

— И вот это он слушал, когда моя мать умирала! — воскликнул Эммануил, глядя в бородатое лицо Элиаса.

Я помню, сказал он себе. Я начинаю вспоминать, кто я такой.

— Так в чём же дело? — настаивал Элиас, крепко прижимая к себе мальчика.

Это происходит, понял Эммануил. Наконец — то. Это был первый из сигналов, который я — я сам и никто другой — предуготовил. Зная, что когда-нибудь он прозвучит.

Они смотрели друг другу в глаза; ни старик, ни мальчик ничего не говорили. Дрожащий Эммануил цеплялся за Элиаса, чтобы не упасть.

— Не бойся, — сказал Элиас.

— Илия. — Эммануил смотрел ему прямо в глаза. — Ты Илия, иже приидет прежде. Перед великим и страшным днём.

— Тебе будет нечего бояться в тот день, — сказал Элиас, покачивая мальчика на руках.

— Но ему-то есть, — с жаром откликнулся Эммануил. — Врагу, которого мы ненавидим. Его время приспело. Я боюсь за него, потому что я знаю, что ждёт нас впереди.

— Слушай, — негромко сказал Элиас.

— Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своём: «взойду на небо, выше звёзд Божиих вознесу престол мой, и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему». Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней. Видящие тебя всматриваются в тебя, размышляют о тебе.

— Видишь? — спросил Элиас. — Он здесь. Это его обиталище, этот маленький мир. Он сделал его своей твердыней две тысячи лет назад, сделал и построил тюрьму для людей, как то было прежде в Египте. Два тысячелетия люди рыдали, и не было им ни отклика, ни поддержки. Он поглотил их без остатка, и он считает себя в безопасности.

Эммануил, всё так же цеплявшийся за старика, горько заплакал.

— Всё ещё боишься? — спросил Элиас.

— Я плачу вместе с ними, — сказал Эммануил. — Я плачу со своей матерью. Я плачу с умирающим псом, который не плакал. Я плачу по ним. И по Велиалу, который пал, по сияющей деннице. Пал с небес и начал всё это.

А ещё, думал он, я плачу по себе. Я — моя мать, я — издыхающий пёс и страдающие люди, и даже, думал он, я и есть та сияющая денница, Велиал, я и то, чем он был, и то, во что он превратился.

Руки старика держали его крепко, надёжно.

Глава 7

Кардинал Фултон Стейтлер Хармс, Главный Прелат огромной, раскинувшейся по всем континентам Христианско-Исламской Церкви, не мог взять в толк, почему в особом персональном фонде никогда не хватает денег на покрытие расходов его любовницы. Возможно, думал он, наблюдая в зеркало за медленными, осторожными движениями брадобрея, у меня просто нет верного представления о потребностях Дирдре, об их размахе. В своё время она сумела найти к нему подход, задача нешуточная, ведь для этого ей потребовалось подняться по иерархической лестнице ХИЦ почти до самого верху, ни разу не оступившись. Дирдре тогда представляла ВФГС, Всемирный Форум Гражданских Свобод, и она пришла со списком нарушений оных — материей, туманной для него и в тот момент, и по сю пору. Как-то так вышло, что они тем же вечером оказались в одной постели, после чего Дирдре вполне официально стала, да так и осталась, его исполнительным секретарём. За свою ответственную работу она получала два жалованья, видимое — через кассу, и невидимое, поступавшее с весьма внушительного и никому, кроме него, не подотчётного счёта на текущие расходы. Хармс не имел ни малейшего представления, что происходило со всеми этими деньгами после того, как они попадали к Дирдре, он и свои — то деньги толком считать не умел.

— Вам не кажется, что стоило бы ликвидировать эти жёлтые пряди на висках? — спросил брадобрей, встряхивая изящный пузырёк.

— Да, — кивнул Хармс, — пожалуйста.

— А вам не кажется, что теперь «Лейкеры» непременно переломят свою полосу неудач? — спросил брадобрей. — В смысле, когда они заполучили этого, как уж его там, в нём же девять футов и два дюйма. Если б они не взрастили…

— Арнольд, — мягко прервал его Хармс и постучал себя пальцем по уху, — я слушаю новости.

— А-а, ну да, понятно, отец, — откликнулся брадобрей Арнольд, втирая в благородную седину Главного Прелата осветляющий раствор. — Но тут я у вас ещё вот что хотел спросить, насчёт священников-гомосексуалистов. Ведь Библия, она же точно запрещает гомосексуализм, точно ведь? Вот я и не понимаю, как это откровенный, бесстыдный гомосексуалист может быть священником?

Новости, каковые Хармс пытался слушать, были связаны со здоровьем Николая Булковского, Верховного Прокуратора Научной Легации, Несмотря на круглосуточные молитвенные бдения многих священников, Булковский продолжал угасать. Хармс тайно откомандировал своего личного врача, дабы тот оказал всю возможную помощь бригаде специалистов, старавшейся удержать прокуратора по эту сторону рубежа, отделяющего жизнь от смерти.

Не только Главному Прелату, но и всему высшему духовенству было известно, что атеист Булковский давно уже обратился в веру Христову. Его обратил харизматический евангелистский проповедник доктор Кон Пассим, имевший обыкновение летать пред восхищённой паствой, наглядно тем показывая присутствие в себе Духа Святого. Конечно же, доктор Пассим заметно сдал после того, как в приступе чрезмерного энтузиазма пролетел сквозь центральный витраж собора в Меце, одной из жемчужин французской готики. Если до того Пассим говорил на языках лишь от случая к случаю, теперь он полностью переключился на демонстрацию этого своего дара. Вследствие чего один из известнейших телевизионных юмористов предложил издать англо-глоссолалийский словарь, чтобы люди могли хоть что-нибудь понять из проповедей доктора Пассима. Что, в свою очередь, вызвало у набожных христиан столь бурное возмущение, что кардинал Хармс отметил в настольном календаре, что надо бы при случае предать наглеца анафеме. Отметил и тут же забыл, в его голове не было места для материй столь мелких.

Значительную часть кардинальского времени поглощало тайное хобби: он скармливал огромному искусственному интеллекту, именовавшемуся в просторечии Большим Болваном, «Прослогион» св. Ансельма Кентерберийского в вящей надежде придать новую жизнь много веков как дискредитированному онтологическому доказательству существования Бога.

Он вернулся к первоначальному утверждению Ансельма, свободному от всего того, что прилипло к нему за последующие века:

Любая мыслимая сущность должна находиться в сфере мысли. Но в то же время сущность столь великая, что невозможно представить себе большую, не может существовать только в сфере мысли, ибо, находись она исключительно в сфере мысли, было бы возможно представить себе её существующей также и в действительности, то есть представить себе сущность ещё большую. В каковом случае, если бы сущность, превосходную которой невозможно себе представить, была чисто воображаемой (и не существовала в действительности), то эта же самая сущность была бы сущностью, превосходную которой можно было бы представить (например, такую, которая существует как в сфере разума, так и в действительности). Получается противоречие. А потому нет никаких сомнений, что сущность, превосходную которой невозможно представить, существует как в сфере разума, так и в действительности.

Однако Большой Болван знал о комментариях Фомы Аквинского и Декарта, Канта и Рассела всё, что только можно знать, а заодно обладал некоторой толикой здравого смысла. Он уведомил Хармса, что доказательство Ансельма не выдерживает критики, и сопроводил этот вывод многостраничным пояснением. Хармс выкинул практически всё это пояснение, оставив только довод Хартсхорна и Малкольма, защищавших Ансельма, а именно, что существование Бога либо логически необходимо, либо логически невозможно. Так как никогда не была показана его невозможность — иначе говоря, не было показано, что такая сущность является внутренне противоречивой, — то мы с необходимостью приходим к выводу, что Бог существует.

Уцепившись за этот бледноватый довод. Хармс по горячей линии направил его изложение недужному Верховному Прокуратору, дабы тем вдохнуть в своего соправителя новые силы.

— А вот возьмите теперь «Гигантов», — не умолкал цирюльник Арнольд, мужественно пытавшийся вытравить из кардинальских волос желтизну. — Я бы сказал, что их уже можно смело списать со счёта. Достаточно взглянуть на средние результаты Эдди Табба за прошлый год. Нужно, конечно же, учесть, что он травмировал руку, обычное для питчеров дело.

Начинался новый трудовой день Главного Прелата кардинала Фултона Стейтлера Хармса; попытки послушать новости, размышляя одновременно о схоластических умозаключениях св. Ансельма и неуверенно отбиваясь от Арнольдовой бейсбольной статистики — в этом состояло его ежеутреннее столкновение с реальностью, его повседневная рутина. Для архетипического, в платоновском смысле, перехода к активной фазе не хватало разве что очередной — и в очередной раз тщетной — попытки разобраться, откуда же у Дирдре такие перерасходы.

Хотя это было и не очень важно — за кулисами уже ждала своего выхода новая девушка. Старушке Дирдре, которая ничего ещё об этом не знала, предстояло уйти со сцены.

В обширном поместье, располагавшемся на территории одного из черноморских курортов, Верховный Прокуратор неспешно разгуливал по кругу, читая на ходу последнее донесение Дирдре Коннелл о деятельности Главного Прелата. Прокуратора не мучили никакие недуги. Все эти утечки сведений о критическом состоянии организовывал он сам, чтобы запутать своего соправителя в паутину приятной для того — и весьма полезной для Булковского — лжи. Это давало ему время изучить составляемые аналитическим отделом его разведки оценки донесений, ежедневно поступавших от Дирдре. Пока что все аналитики прокуратора единодушно сходились в том, что кардинал Хармс утратил контакт с реальностью и полностью погряз в заумных теологических поисках, всё дальше и дальше уводивших его от контроля над политической и экономической ситуациями, каковые, вообще говоря, должны были являться главным предметом его забот.

Липовые утечки о здоровье прокуратора давали ему также время расслабиться, поудить рыбу и позагорать, а заодно — поразмыслить, как бы так половчее сместить кардинала и посадить на трон Главного Прелата ХИЦ одного из своих людей. Булковский внедрил в курию целый ряд функционеров НЛ, людей прекрасно обученных и горящих энтузиазмом. До тех пор, пока Дирдре Коннелл оставалась исполнительным секретарём и любовницей кардинала, Булковский имел перед ним несомненные преимущества. Он был в достаточной степени уверен, что у Хармса нет своих людей в верхнем эшелоне Научной Легации, а значит, и симметричного доступа к его тайнам. У Булковского не было любовницы, а была зато аппетитная, среднего возраста жена плюс трое детей, учившихся в частных швейцарских школах. Кроме того, его обращение под воздействием всей этой пассимовской чуши — нужно ли говорить, что чудесные полёты осуществлялись при помощи сугубо технических средств — было стратегической уловкой, направленной на то, чтобы ещё глубже погрузить кардинала в его волшебные мечты.

Прокуратор прекрасно знал о попытке вынудить из Большого Болвана научное подтверждение предложенного св. Ансельмом онтологического доказательства существования Бога; в регионах, находящихся под преимущественным влиянием Научной Легации, эта тема была предметом шуток и анекдотов. Дирдре Коннелл получила задание всемерно стараться, чтобы её стареющий любовник тратил на этот величественный проект как можно больше времени.

И при всём при том, сколь бы крепко ни был Булковский связан с реальностью, он никак не мог разрешить некоторые проблемы — проблемы, тщательно скрывавшиеся им от витавшего в небесах соправителя. Последние месяцы всё меньше и меньше молодёжи делало выбор в пользу Научной Легации; всё чаще и чаще университетские студенты, даже те из них, кто занимался точными науками, обращались к ХИЦ, выбрасывали значок с серпом и молотом и вешали себе на шею крестик. Хуже всего, что образовалась острая нехватка технического персонала, в результате чего пришлось бросить три из находившихся в пути ковчегов НЛ, бросить вместе с их обитателями. Обитатели погибли, о чём, как то и ни прискорбно, стало известно средствам массовой информации. Чтобы оградить общественность от мрачных известий, были изменены пункты назначения всех оставшихся ковчегов. На компьютерных распечатках не появлялось никаких сведений о сбоях, так что ситуация стала выглядеть более-менее терпимо. И во всяком случае, думал Булковский, мы устранили этого Кона Пассима. Человек, который только и может, что говорить как магнитофонная запись утиного кряканья, проигранная задом наперёд, не представляет реальной угрозы. Сам того не подозревая, знаменитый проповедник пал жертвой новейшего оружия НЛ. Баланс сил в мире сместился, пусть и едва заметно. Подобные мелочи суммируются и копятся, пять бабушек — рубль. Вот взять, к примеру, агентессу НЛ, ставшую любовницей и секретаршей кардинала. Без неё всё выглядело бы куда проблематичнее. А сейчас Булковский чувствовал себя в высшей степени уверенно, на его стороне была диалектическая сила исторической необходимости. Он ложился в свою водяную кровать со спокойной совестью, ничуть не опасаясь, что положение в мире выйдет из-под контроля.

— Коньяк, — бросил он услужающему роботу. — Корвуазье Наполеон.

Пока Булковский стоял у стола, согревая в ладонях снифтер, в кабинет вошла его жена.

— Не назначай ничего на среду, — сказала Галина. — Генерал Якир устраивает для московского дипломатического корпуса музыкальный вечер. Сольный концерт американской chanteuse Линды Фокс. Якир непременно нас ждёт.

— Само собой, — кивнул Булковский. — Распорядись, чтобы приготовили для певицы розы. И пусть, — повернулся он к парочке услужающих роботов, — мой valet de chambre непременно мне напомнит.

— Только уж постарайся не клевать носом во время концерта, — сказала Галина. — Госпожа Якир будет оскорблена в лучших своих чувствах. Помнишь, как вышло в прошлый раз?

— Этот кошмар Пендерецкого, — тяжело вздохнул Булковский, который и рад бы был, да не мог забыть давнюю историю. Он прохрапел весь «Quia Fecit» «Магнификата», а неделей позже прочитал о своём поведении в донесениях иностранных агентов, перехваченных его разведкой.

— Не забывай, что в информированных кругах тебя считают новообращённым христианином. — сказала Галина. — И что ты там сделал с ответственными за утрату этих трёх ковчегов?

— Этих людей уже нет, — пожал плечами Булковский (он сразу приказал их расстрелять).

— Можно набрать им замену в Соединённом Королевстве.

— Я не доверяю контингенту из СК, там же все сплошь продажные. Вот, к примеру, сколько запрашивает за решение в нашу пользу эта певичка?

— Тут ситуация несколько запутанная, — ответила Галина. — Я читала разведдонесения. Кардинал предлагает ей за решение в пользу ХИЦ весьма кругленькую сумму, вряд ли нам стоит повышать ставки.

— Но если такая популярная звезда скажет, что узрела свет и с восторгом приняла в свою жизнь всеблагого Иисуса…

— Ты-то так и сделал.

— Будто ты не знаешь, с какой целью, — возмутился Булковский.

Он принял христианство торжественно и даже помпезно, чтобы позднее столь же торжественно объявить, что отвергает Христа и возвращается, умудрённый и очистившийся от заблуждений, в лоно Научной Легации. Это должно было произвести эффект разорвавшейся бомбы на курию и, можно надеяться, даже на самого кардинала. По мнению психологов НЛ, Главный Прелат будет полностью деморализован, ведь этот человек искренне верит в грядущее наступление дня, когда все, связанные с НЛ, стройными колонами войдут в местные отделения ХИЦ и обратятся в веру Христову.

— А как там с этим врачом, которого он прислал? — спросила Галина. — Трудности есть?

— Нет, — покачал головой Булковский. — Поддельные сводки о моём здоровье не оставляют его без дела.

Собственно говоря, медицинская информация, регулярно предоставлявшаяся этому медику, не была поддельной, просто она относилась к другому человеку, некоему мелкому функционеру НЛ, который и вправду был болен. Ссылаясь на правила медицинской этики, Булковский взял с хармсовского врача подписку о неразглашении, но нужно ли сомневаться, что доктор Даффи при каждой возможности тайно отсылал администрации кардинала подробнейшие донесения о состоянии прокураторского здоровья. Разведка НЛ перехватывала эти донесения, проверяла, рисуют ли они достаточно мрачную картину, и отсылала их по назначению, сняв предварительно копию для архива. Как правило, они посылались по УКВ-связи на геостационарный спутник ХИЦ, а уж оттуда — прямо в Вашингтон, округ Колумбия. К сожалению, на доктора Даффи периодически накатывали приступы конспиративной хитрости, и он отсылал информацию по почте, тут с контролем было несколько сложнее. Считая, что Булковский тяжело болен, а к тому же давно уже встал на сторону Иисуса, кардинал позволил себе несколько расслабиться и наблюдал теперь за процессами в высших сферах НЛ далеко не с той, как прежде, бдительностью. Он уже как-то привык считать прокуратора безнадёжно некомпетентным.

— Если эта Линда Фокс не решит в пользу НЛ, — сказала Галина, — почему бы тебе не отвести её в сторонку и не сообщить доверительно, что где-нибудь в ближайшем будущем по дороге на очередной концерт её личная ракета — эта роскошная игрушка, которую она водит сама — вспыхнет и рассыпется в пепел на манер ракеты фейерверочной?

— А потому, — хмуро ответил Булковский, — что кардинал подумал об этом первым. Он уже передал ей словечко, что, если она не примет в свою жизнь всеблагого Христа, бихлориды найдут её где угодно, хочет она принимать их или нет.

Идея отравить Линду Фокс малыми дозами ртутных солей была в достаточной степени изуверской. Задолго до того как умереть (если ей предстояло умереть), она станет сумасшедшей, как шляпник, и в самом буквальном смысле, потому что вошедший в поговорку психоз английских шляпников ХЕК века имел своей причиной именно ртутное отравление, ртуть активно использовалась в технологии изготовления фетровых шляп.

Жаль, что я сам о таком не подумал, подумал Булковский. Согласно донесениям разведки, реакция певицы на известие, как поступит с ней кардинал, если она не встанет на сторону Иисуса, была весьма бурной и красочной: истерика, затем полный упадок сил, сопровождавшийся гипотермией, и, в конце концов, категорический отказ исполнять «Утёс веков», уже внесённый в программу следующего концерта.

А с другой стороны, думал он, кадмий был бы получше ртути, его труднее выявить. Тайная полиция Научной Легации регулярно — и всегда с прекрасными результатами — использовала для устранения нежелательных личностей микроскопические дозы кадмия.

— Тогда деньгами эту красотку уже не соблазнишь, — заметила Галина.

— Это смотря какие деньги. Она бы, скажем, не отказалась прикупить Большой Лос-Анджелес.

— Но если её уничтожить, — сказала Галина, — возропщут колонисты. Они привыкли к ней как к наркотику.

— Линда Фокс никакая не личность. Она класс личности, тип. Она — это звук, создаваемый электронным оборудованием — сложным и дорогим, но всё же оборудованием. Таких, как она, сколько угодно, сколько угодно есть, было и будет. Её можно штамповать как расчёски.

— Тогда не предлагай ей слишком уж много денег, — рассмеялась Галина.

— Мне её жаль, — сказал Булковский.

А вот как это чувствуется, спросил он себя, — не существовать? В этом есть противоречие. Чувствовать — это и есть существовать. Тогда, размышлял он, вполне возможно, что она не чувствует, потому что она, в общем-то, не существует, не существует реально. Мы должны бы это знать, ведь это мы её придумали.

Мы, а вернее — Большой Болван. Искусственный интеллект изобрёл её, а затем сказал ей, что петь и как. Большой Болван занимался всеми её делами вплоть до микширования… А в результате — полный успех.

Большой Болван аккуратно проанализировал эмоциональные потребности колонистов и придумал, как удовлетворять эти потребности. Он проводил постоянные исследования и вводил необходимые поправки; изменялись потребности, изменялась и Линда Фокс. Это была замкнутая цепь с обратной связью. Если бы все колонисты мгновенно исчезли, исчезла бы и Линда. Большой Болван ликвидировал бы её, как старый, никому не нужный документ, препровождаемый в шредер.

— Прокуратор, — сказал неслышно подошедший робот.

— В чём дело? — раздражённо вскинулся Булковский; он не любил, когда кто-нибудь вмешивался в его разговоры с женой.

— Ястреб, — загадочно возгласил робот.

— Меня зовёт Большой Болван, — объяснил прокуратор Галине. — Что-то неотложное, так что ты уж извини.

Он вышел из кабинета и быстрым шагом направился к тщательно охраняемому помещению, где стоял один из терминалов искусственного интеллекта.

Терминал напряжённо пульсировал.

— Перемещения войск? — спросил Булковский, садясь перед экраном.

— Нет. — Искусственный голос Большого Болвана не выражал никаких эмоций. — Заговор с целью провести через иммиграционный контроль чудовищного младенца. Вовлечены три колониста. Содержащийся в женщине зародыш был мною обследован. Подробности позднее.

Большой Болван прекратил связь.

— Так когда они, эти подробности? — спросил Булковский, но искусственный интеллект уже его не слышал.

Вот же чёрт, подумал прокуратор, никакого уважения. Слишком уж эта железяка увлеклась проверкой онтологического доказательства.

Кардинал Фултон Хармс воспринял сообщение Большого Болвана с обычным для него апломбом.

— Огромное спасибо, — сказал он, когда искусственный интеллект отключился.

Нечто чужеродное, сказал он себе. Некая мутация, никогда не значившаяся в планах Господних. Есть у космической миграции эта воистину жуткая особенность: мы получаем назад совсем не то, что посылали. Мы получаем противоестественных уродов.

Ну что ж, думал он, придётся убить этого монстра, как бы мне ни хотелось взглянуть на профили его мозговой деятельности. А вот интересно, на что он похож? Змея в яйце, зародыш в женщине. Изначальная история, повторённая наново: хитрая, вкрадчивая тварь.

«Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог».

«Бытие», глава третья, стих первый. То, что случилось прежде, не должно случиться вновь. На этот раз мы его уничтожим, врага. Какое бы обличье он ни принял. Я буду, думал кардинал, молиться об этом.

— Примите мои извинения, — сказал он кучке приезжих священников, ожидавших его в огромной приёмной. — Я должен ненадолго удалиться в часовню. Поступило известие о серьёзных событиях.

Он стоял на коленях в тишине и полумраке часовни, освещенной лишь парой свечей, горевших в дальних её углах.

Отче, молился он, научи нас познать пути Твои и как следовать ими. Научи нас, как защитить себя и оградиться от врага. Дай нам прозреть и понять его многомерзостные каверзы. Ибо велики его мерзости и велико его коварство. Дай нам силу — удели нам от Своей божественной власти — изгнать его, где бы он ни таился.

Кардинал не услышал ответа, что нисколько его не удивило. Набожные люди обращаются к Богу, но лишь сумасшедшие слышат Его ответы. Его ответы должны прийти изнутри, из глубин твоего собственного сердца. Ответ, подсказанный Духом Святым. Так было всегда.

Внутри кардинала Дух Святой, в обличьи его собственных соображений, без задержки ратифицировал его собственный план. Стих «Ворожеи не оставляй в живых» включал в сферу своей деятельности и вот этого контрабандного мутанта. «Ворожею» можно было с легкостью приравнять «чудовищу». Следовательно, Писание его поддерживало.

Да и вообще он был главным представителем Господа на Земле.

Для полной уверенности он раскрыл свою огромную Библию и перечитал стих восемнадцатый двадцать второй главы «Исхода»:

«Ворожеи не оставляй в живых».

А заодно прочитал и следующий стих:

«Всякий скотоложник да будет предан смерти».

Затем он прочитал примечания.

Древнее колдовство глубоко погрязло в преступлениях, аморальности и обмане; оно окунало людей в грязь отвратительных обычаев и суеверий. Стиху предшествует предупреждение против сексуальной распущенности, за ним следует решительное осуждение противоприродных извращений и идолопоклонства.

Ну что ж, это тоже прямо относится к данному случаю. Отвратительные обычаи и суеверия. Существа, зачатые при сношениях с нелюдьми на далёких, чуждых планетах. Они не должны вторгнуться в этот священный мир, сказал он себе. Я уверен, что мой коллега Верховный Прокуратор вполне со мною согласится.

И вдруг его посетило озарение. К нам вторглись! — понял он. То, о чём нам твердили уже два века. Святой Дух говорит мне: это свершилось!

Проклятое исчадие мерзости, думал он, поспешая в главный центр управления, где находился терминал прямой, тщательно защищенной линии связи с прокуратором.

— Это про младенца, что ли? — спросил Булковский, когда контакт был — во мгновение ока — установлен. — Я уже лёг спать, это как-нибудь подождёт до завтра.

— Там появилась некая мерзость, — сказал кардинал Хармс. — «Исход», глава двадцать вторая, стих восемнадцатый: «Ворожеи…»

— Большой Болван не допустит эту мерзость на Землю. Можно не сомневаться, что она была перехвачена уже на внешних поясах иммиграционного контроля.

— Господь не желает чудовищ в этом мире, первом из его миров. И вы как новообращённый христианин тоже должны это понимать.

— А я что, не понимаю? — возмутился Булковский.

— Так какие же указания должен я дать Большому Болвану? Что он должен делать?

— Вернее сказать, — криво усмехнулся Булковский, — какие указания даст нам Большой Болван. Или вам так не кажется?

— Мы будем молиться, чтобы Господь споспешествовал нам пройти сквозь бурю этого кризиса, — сказал Хармс. — Присоединитесь ко мне в молитве, склоните вашу голову.

— Меня зовёт жена, — сказал Булковский. — А помолиться можно будет и завтра. Спокойной ночи.

Он прервал связь, не дожидаясь ответа.

О Господь Израиля, молился Хармс, низко склонив голову. Не дай нам промедлить и защити от обрушившегося на нас зла. Пробуди прокураторову душу к неотложной значимости этого часа испытания.

Ты проверяешь нашу духовную стойкость, говорил он Богу. Во всяком случае — мою, я это знаю. Мы должны доказать свою стойкость, отбросив прочь сатанинское наваждение. Господи, сделай нас стойкими, дай нам в руки меч Твоего всемогущества. Дай нам седло праведности, дабы воссесть на скакуна… Кардинал не смог додумать эту мысль, слишком уж она была пронзительной. Поспеши к нам на помощь, закончил он и поднял голову. Он ликовал, словно, подумал он, заманив обречённую жертву в ловушку. Мы его затравили, думал он, и оно умрёт. Велик и славен Господь!

Глава 8

Прямой скоростной рейс умотал Райбис Ромми до полусмерти. Компания «Юнайтед Спейсуэйс» предоставила не совсем обычной пассажирке целый ряд из пяти сидений, чтобы можно было лежать, но даже это не слишком помогло. Райбис лежала на боку, натянув одеяло до подбородка, и не говорила ни слова.

— Чёрт бы побрал все эти юридические формальности, — сказал Элиас Тейт, хмуро глядя на измученную женщину. — Если бы мы отправились без промедления… — Он поморщился и не закончил фразу.

Укрытый во чреве Райбис зародыш — теперь уже шестимесячный — долго, кошмарно долго не подавал ни малейших признаков жизни. А что, если он умер? — спросил себя Херб Ашер. Смерть Бога… причём при обстоятельствах, никем и никогда не предвиденных. И ведь никто, кроме Райбис, Элиаса Тейта и его самого, Ашера, никогда об этом не узнает.

А может ли Бог умереть? — думал он. Бог, а с ним и моя жена.

Церемония бракосочетания была короткой и предельно простой — заурядная канцелярская процедура, напрочь лишённая отсылок к религии и морали. Но для начала и ему, и Райбис пришлось пройти подробное медицинское обследование, в ходе которого была, конечно же, обнаружена её беременность.

— Отец вы? — спросил его врач.

— Да, — кивнул Херб Ашер.

Врач ухмыльнулся и сделал пометку в карточке.

— Мы решили, что нам стоит пожениться, — сказал Ашер.

— И правильно сделали. — Вокруг немолодого холёного врача почти ощутимо висела аура полного безразличия. — Вы знаете, что это будет мальчик?

— Да, — кивнул Ашер. Ещё бы не знать.

— Я только одного не понимаю, — сказал врач. — Было ли оплодотворение естественным? Как-то больше похоже на искусственное, потому что сохранилась девственная плева.

— Поразительно, — поразился Херб Ашер.

— Такое хоть и редко, но случается. Так что технически ваша жена всё ещё девушка.

— Поразительно, — поразился Херб Ашер.

— Сейчас она в очень тяжёлом состоянии, — сказал врач. — Рассеянный склероз.

— Я знаю, — стоически ответил Ашер.

— И нет, как вы понимаете, никакой гарантии, что она выживет. Поэтому я приветствую идею вернуть её на Землю и ото всей души одобряю ваше решение лететь вместе с ней. Однако всё это может оказаться впустую. Рассеянный склероз — болезнь весьма коварная. В миелиновой оболочке нервных волокон образуются затвердения, что приводит со временем к полному параличу. За многие десятилетия интенсивных исследований были выявлены два действующих фактора. Некий микроорганизм и, что гораздо важнее, специфическая форма аллергии. Методика лечения связана с преобразованием иммунной системы таким образом, чтобы…

Доктор продолжал и продолжал, а Херб Ашер делал вид, что внимательно слушает. Всё это было ему известно со слов Райбис и из текстов, которые она получала от MED; подобно ей, он давно уже стал специалистом по этой болезни.

— А можно мне воды? — пробормотала Райбис, с трудом оторвав голову от подушки. Её распухшее, с вывернутыми губами лицо сплошь пошло коричневыми пятнами. Она еле ворочала языком, так что Херб Адлер не сразу её понял.

Стюардесса принесла бумажный стаканчик с водой, Херб Ашер и Элиас придали Райбис полусидячее положение, и она взяла стаканчик. Её руки тряслись, как, впрочем, и всё её тело.

— Потерпи, уже немного осталось, — сказал Херб Ашер.

— Господи, — пробормотала Райбис, — мне кажется, я прежде умру. Скажи стюардессе, что меня снова будет тошнить, пусть принесёт этот тазик. Господи.

Она совсем села, её лицо кривилось гримасой боли.

— Через два часа включат тормозные двигатели, — сказала, наклонившись над ней, стюардесса. — Так что, если вы немного продержитесь…

— Продержусь? Да я не могу удержать даже то, что только что выпила. Вы уверены, что в этой кока — коле не было какой-нибудь гадости? Я её выпила, и стало только хуже. У вас нету, случаем, имбирного эля? Если бы выпить имбирного эля, я бы. может, смогла бы не… Да чёрт бы всё это побрал, — прохрипела она дрожащим от ярости голосом. — Чёрт бы всё это побрал! Оно того не стоит! — Её глаза блуждали от Херба Ашера к Элиасу и обратно.

Ях, думал Ашер, неужели ты не можешь вмешаться? Это же чистый садизм подвергать женщину таким страданиям.

И тут в его мозгу заговорил голос. Ашер был не в силах понять сказанное. Он слышал слова, но они не имели смысла. Голос сказал:

— Отведи её в Сад.

Сад? — думал Херб Ашер. Какой ещё Сад?

— Возьми её за руку.

Херб Ашер покопался в складках одеяла и нашёл вялую, холодную ладонь жены.

— Спасибо, — сказала Райбис и слегка, почти неощутимо сжала его руку.

Теперь, низко над ней наклонившись, он видел, как сверкают её глаза, и видел пространства за её глазами, он словно смотрел в некую пустую огромность. Где ты? — думал он. Там, внутри твоего черепа — целая вселенная, вселенная, отличная от этой, не зеркальное отражение, а совсем другая. Он видел звёзды и звёздные скопления, видел туманности и огромные газовые облака, мерцавшие тёмным, но всё же белым, а не кроваво-красным светом. Он почувствовал дуновение ветра и услышал, как что-то шуршит. Ветки или листья, подумал он, я слышу растения. Воздух был напоён теплом, и, что ещё больше его изумило, это был свежий воздух, а не стоялый, многократно регенированный воздух космического корабля.

Пение птиц, а когда он поднял глаза, то увидел синее небо. Он увидел бамбук, шуршавший на ветру, и увидел забор, за которым играли дети. И в то же время он всё ещё держал в руке бессильную руку жены. Как странно, думал он, ветер такой сухой и горячий, словно прилетел из пустыни. Он увидел темноволосого курчавого мальчика, и эти тёмные курчавые волосы были похожи на волосы Райбис, до того как она их потеряла, до того как из-за хемотерапии они все повыпадали и отправились в мусорный бак.

Где это я? — думал он. В школе?

Суетливый, многословный мистер Плаудет рассказывал ему бессмысленные истории, каким-то боком касавшиеся финансовых нужд школы, школьных проблем, а его не интересовали школьные проблемы, его интересовал сын. Его интересовала травма, причинённая мозгу сына, он хотел узнать о ней побольше, хотел знать о ней всё.

— Вот чего я совсем не понимаю, — говорил Плаудет, — так это почему вас продержали в криостате целых десять лет. Ну что такое селезёнка? Пересадка селезёнки давно уже стала зауряднейшей операцией, за такое время можно было сто раз подобрать подходящий материал…

— А какое полушарие травмировано? — прервал его Херб Ашер.

— Все медкарты у мистера Тейта, но я схожу к нашему компьютеру и попрошу сделать распечатку. Мне кажется, Манни вас слегка побаивается, но это, наверное, из-за того, что он впервые увидел своего отца.

— Вы сходите за распечаткой, — предложил Ашер, — а я пока побуду здесь, с ним. Мне хочется узнать об этой травме как можно больше.

— Херб, — сказала Райбис.

Вздрогнув, он осознал, где находится — на борту корабля XR4, принадлежащего компании «Юнайтед Спейсуэйс» и следующего прямым рейсом от Фомальгаута в Солнечную систему. Через два часа на борт корабля поднимется первая группа иммиграционного контроля и начнётся предварительная проверка.

— Херб, — прошептала Райбис, — я сейчас видела своего сына.

— В школе, — кивнул Херб Ашер. — В школе, куда он пойдёт.

— Вряд ли я до этого доживу, — сказала Райбис. — У меня было такое ощущение… И он там был, и ты там был, и этот плюгавый, похожий на крысу, который всё время молол языком, а вот меня нигде не было. А я ведь смотрела и смотрела, старалась увидеть. Эта история непременно меня убьёт, но она не сможет убить моего сына. Ведь так же он и сказал, помнишь? Ях сказал, что я буду жить в своём сыне, так что сама-то я, наверное, умру. Это в смысле, что это тело умрёт, а его удастся спасти. Ты же присутствовал, когда Ях это сказал? Я уже и не помню. Это был Сад, правда ведь? Бамбук. Я видела, как ветер его качает. Ветер говорил со мной, это было похоже на голоса.

— Да, — сказал Херб Ашер.

— Они уходили в пустыню на сорок дней и ночей. Илия, а потом Иисус. Элиас? — Она посмотрела на Элиаса. — Ты питался акридами и диким мёдом и призывал людей к покаянию. Ты сказал королю Ахаву, что в годы сей не будет ни росы, ни дождя, разве только по твоему слову, что так повелел Господь.

Её глаза устало закрылись.

А ведь она и вправду очень больна, сказал себе Херб Ашер. Но я видел её сына. Прекрасный и диковатый, и что-то ещё. Застенчивый. И очень человеческий, истинный сын человеческий. А может, всё это только у меня в мозгу, примерещилось. Может быть, клемы совсем запутали наши органы чувств, так что мы видим и переживаем то, чего нет в действительности. Не буду об этом и думать, подумал он, всё равно ничего непонятно.

Что-то такое, связанное со временем. Похоже, он умеет управлять временем. Сейчас я здесь, на корабле, а потом я вдруг в саду, с этим ребёнком и другими детьми, с её ребёнком, и прошли уже долгие годы. И что же такое настоящее время? — спросил он себя. Я на этом корабле — или тогда, в моём куполе, до того как я встретил Райбис — или потом, когда она давно как умерла и Эммануил ходит в школу? Я пробыл в криогенном анабиозе долгие годы. Это как-то связано — или никак не связано — с моей селезёнкой. Так они что, стреляли в меня? Райбис умерла от болезни, а вот от чего умер я? И что стало — или станет — с Элиасом?

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал, наклонившись к Хербу, Элиас, а затем отвёл его в сторону, подальше от Райбис и других пассажиров. — Мы не должны упоминать Яха, с этого момента мы будем говорить «Иегова». Это слово появилось, если можно так выразиться, в 1530 году. Ты же прекрасно понимаешь ситуацию. Иммиграционные власти будут прослушивать наши мысли при помощи психотронной аппаратуры, но Иегова постарается напустить туману, чтобы они ничего, или почти ничего, не узнали. Но вот тут, к сожалению, нет полной уверенности. По мере приближения к Солнечной системе власть Иеговы быстро убывает, вскоре мы окажемся в зоне Велиала.

— Ясно, — кивнул Ашер.

— Да ты и сам всё это знаешь.

— И это, и многое другое.

Конечно же он знал, знал от Элиаса и от Райбис, и из того, что рассказывал ему Иегова, по большей части во сне, в ярких видениях. Иегова много занимался их обучением, и они уже знали, как себя вести.

— Он с нами, — сказал Элиас, — и он может обращаться к нам из её чрева. Но всегда остаётся возможность, что новейшие сканирующие устройства что-нибудь уловят. Поэтому он будет общаться с нами крайне редко. — Он помолчал секунду и добавил: — Если вообще будет.

— У меня появился забавный вопрос, — заметил Херб Ашер. — Что подумают эти чиновники, если их аппаратура перехватит мысли Бога?

— Что подумают? — пожал плечами Элиас. — Да они просто ничего не поймут. Мне ли не знать земные власти. Я общался с ними четыре тысячи лет, в самых разных странах и ситуациях. В самых разных войнах. Я был с графом Эгмонтом, когда Голландия сражалась за независимость в тридцатилетней войне, я присутствовал при его казни. Я знал Бетховена… хотя, пожалуй, «знал» не совсем то слово.

— Ты был Бетховеном, — понял Херб Ашер.

— Часть моей души вернулась на Землю и пребывала в нём, — уточнил Элиас.

Часть вульгарная и яростная, подумал Ашер. Страстно приверженная делу свободы. Рука об руку со своим другом Гете они вдохнули новую жизнь в немецкий век просвещения.

— А кем ты был ещё? — спросил он Элиаса.

— Многими и многими известными в истории людьми.

— Том Пэйн?

— Мы задумали и организовали американскую революцию, — сказал Элиас. — Мы, небольшая группа. Мы были Друзьями Бога в далёком прошлом и розенкрейцерами в 1615–м… Я был Якобом Бёме, но такого ты, наверное, не знаешь. Моя душа не захватывает человека полностью, это не инкарнация. Некоторая часть моей души возвращается на Землю, чтобы соединиться с человеком, которого избрал Бог. И я всегда на Земле, ведь такие люди есть всегда. Одним из них был Мартин Бубер, упокой Господь его благородную душу. Обаятельный, на удивление беззлобный человек. Арабы возлагали цветы на его могилу, даже они, арабы, его любили. — Элиас помолчал. — Некоторые из людей, в которых я вселялся, были лучше меня. Но у меня было своё преимущество: способность возвращаться. Бог даровал её мне, чтобы… ну, в общем, во благо Израиля. Малая толика бессмертия для дражайших для него людей. Ты знаешь, Херб, ведь евреи не были первыми, кому Господь предложил Тору, он по очереди предлагал её всем народам мира, и все, кроме евреев, под тем или иным предлогом отказались. Тора говорит «Не убий», а они не хотели жить с этим запретом, они хотели, чтобы религия была отдельна от морали, чтобы она не сковывала их желания. В конце концов Господь предложил Тору евреям, и те её приняли.

— Тора — это Завет? — спросил Херб.

— Она больше чем Завет. Слово «завет» слишком слабое, узкое. И это притом, что в Новом Завете христиане раз за разом называют Тору «Завет». Тора есть вся полнота божественного, таящегося в Боге, она живая, она существовала до начала времён. Это мистическая, почти вселенская сущность. Тора есть орудие Творца, ею он сотворил мироздание, и он сотворил мироздание для неё. Это высочайшая идея и живая душа вселенной. Без неё мир не может существовать, не имеет права на существование. Я цитирую великого еврейского поэта Хаима Нахмана Бялика, жившего в конце девятнадцатого — начале двадцатого веков. Почитай, я тебе очень советую.

— Ты можешь рассказать про Тору что-нибудь ещё?

— Реш Лакиш сказал: «Для того, чьи помыслы чисты, Тора становится животворным эликсиром, очищающим его в жизни. Но для того, чьи помыслы не чисты, она становится смертельным ядом, очищающим его в смерти».

Они помолчали.

— Я могу рассказать тебе историю, — сказал Элиас. — Некий человек пришёл к великому рабби Гиллелю, жившему в первом веке нашей эры, и сказал: «Я обращусь в твою веру, если ты сможешь преподать мне всю Тору, пока я стою на одной ноге». Гиллель с готовностью ответил: «Что неприятно тебе самому, не делай того твоему ближнему. Это и есть полная Тора, всё остальное — комментарии, иди и учи их».

— А это предписание действительно содержится в Торе? — спросил Херб Ашер. — В первых пяти книгах Библии?

— Да. Книга «Левит», глава девятнадцатая, стих восемнадцатый. Господь сказал: «Возлюби ближнего своего аки сам себя». Ты же не знал этого, верно? За две тысячи лет до Иисуса.

— Так, значит, Золотое Правило восходит к иудаизму?

— Да, и причём к раннему иудаизму. Это Правило было даровано человеку самим Богом.

— Мне ещё многое нужно узнать, — сказал Херб.

— Читай, — улыбнулся Элиас. — «Cape, lege», слова, услышанные Августином. «Бери, читай» в переводе с латыни. Вот так ты, Херб, и делай: бери эту книгу и читай её. Она готова тебе открыться, она живёт.

Полёт продолжался, а тем временем Элиас раскрывал перед ним всё новые и новые аспекты Торы, аспекты, знакомые очень немногим.

— Я рассказываю всё это потому, что доверяю тебе, — сказал Элиас. — Но и ты будь осторожен, не болтай с кем попало.

Было четыре способа читать Тору, причём четвёртый состоял в изучении её тайного внутреннего смысла. Когда Бог сказал «Да будет свет», он имел в виду тайну, воссиявшую в Торе. Это был сокрытый первозданный свет самого Творения, и был он настолько благороден, что нельзя было передавать этот свет смертным, способным его унизить, а потому Господь укрыл его в самом сердце Торы. Это был свет неиссякающий, сродни тем божественным искрам, о которых говорили гностики, так что теперь осколки Божественного были рассеяны по всему Творению, заключённые, по несчастью, в материальные оболочки, в физические тела.

Некоторые средневековые иудаистские мистики придерживались точки зрения, что было шестьсот тысяч евреев, исшедших из Египта и получивших Тору на горе Синай, Эти шестьсот тысяч душ живут и поныне, реинкарнируясь в каждом последующем поколении. Каждая душа или искра связывалась с Торой своим особым способом, а потому Тора имеет шестьсот тысяч различных неповторимых значений. В целом идея состоит в том, что Тора различна для каждого из этих шестисот тысяч людей и что каждый из них имеет в Торе свою отдельную букву, с которой связана его душа. Так что есть шестьсот тысяч Тор.

А кроме того, есть три эры, или временные эпохи; первая, уже прошедшая, это век благодати, вторая, текущая, это век сурового правосудия и ограничений, а третья, грядущая, — век милосердия. Для каждого из этих веков есть своя особая Тора. И в то же время есть только одна Тора. Существует первичная матрица Торы, в которой нет никаких знаков пунктуации и пробелов между словами, так что все буквы смешаны и перепутаны. И в каждый из этих трёх веков по ходу событий буквы группируются в различные слова.

По объяснению Элиаса. текущий век, век сурового правосудия и ограничений, подпорчен тем, что искажена одна из букв Торы, согласная «шин». Эту букву пишут с тремя палочками, хотя нужно бы с четырьмя. Поэтому Тора нашего века ущербна. А некоторые средневековые иудаистские мистики считали, что в современном алфавите недостаёт одной из букв, по какой причине в Торе наряду с указующими законами есть и запреты. В следующий век пропавшая или невидимая буква восстановится, и Тора восстановится. Поэтому в следующий век, или, если пользоваться словом иврита, в следующий шемиттах, исчезнут все запреты, суровые ограничения уступят место безграничной свободе. Из этого следует (сказал Элиас), что в Торе есть части, которые невидимы нам сейчас, но станут видимыми в грядущий Мессианский век. В процессе вселенского круговорота этот век неизбежно придёт, это будет следующий шемиттах, во многом подобный первому, и Тора тогда наново выстроится из перепутанных букв. Ну совсем как в компьютере, думал Херб Ашер. Вселенная программируется, а затем перепрограммируется более точно. Фантастика.

Двумя часами позднее к кораблю пришвартовался правительственный сторожевик, а ещё через несколько минут появившиеся в салоне офицеры начали досмотр помещений. И допросы пассажиров.

Дрожащий от страха, Херб Ашер обнимал Райбис за плечи и жался поближе к Элиасу, словно черпая у него силы.

— Расскажи мне, Элиас, — негромко попросил Ашер, — самое прекрасное, что ты знаешь о Боге. — Его сердце готово было выскочить из груди, ему не хватало воздуха.

— Хорошо, — согласился Элиас, — слушай.

— Рабби Иуда однажды сказал: «День состоит из двенадцати часов. Первые три часа Святейший (Бог), да святится имя Его, изучает Тору. Следующие три часа Он восседает на Престоле Правосудия и судит весь мир. Поняв, что мир заслушивает уничтожения. Он пересаживается на Престол Милосердия. Следующие три часа Он даёт пропитание всему миру, от огромных зверей до мельчайшей вши. А от девятого часа до двенадцатого Он играет с левиафаном по сказанному в Писании: «Это море — великое и пространное: там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые с большими, там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты сотворил играть в нём». А другие считают, что эти последние три часа Он учит детей».

— Спасибо, — сказал Херб Ашер. К ним направлялись три иммиграционных офицера в яркой, бьющей в глаза форме и при оружии.

— Даже Бог, — невозмутимо закончил Элиас, — сверяется с Торой как со строительным чертежом мироздания. — Не говоря ни слова, иммиграционный офицер протянул руку, и Элиас передал ему пачку документов. — Даже Бог не может идти против неё.

— Вы — Элиас Тейт, — сказал офицер, взглянув на документы. — Какова цель вашего возвращения в Солнечную систему?

— Эта женщина опасно больна, — начал Элиас. — Она ложится в военно-морской госпиталь…

— Я не спрашиваю вас про неё, я хочу знать, какова цель вашего возвращения. — Офицер перевёл взгляд на Херба Ашера. — А вы кто такой?

— Я её муж, — сказал Херб Ашер, передавая ему пачку удостоверений, разрешений и медкарт.

— У вас есть заключение, что её болезнь не заразна?

— У неё рассеянный склероз, — объяснил Херб, — а это совершенно…

— Я не спрашивал вас, чем она больна, я спросил, заразна ли её болезнь.

— Так я же вам и говорю, я на ваш вопрос и отвечаю.

— Встаньте. — Херб Ашер встал. — Пройдите со мной. — Подчиняясь взмаху руки, Херб Ашер выбрался в проход; Элиас попытался сделать то же самое, но офицер грубо его оттолкнул. — Я приказал ему, а не вам.

Следуя за иммиграционным офицером, Херб Ашер прошёл в корму корабля. Все остальные пассажиры продолжали сидеть. Этот почёт достался ему одному.

В маленьком помещении с табличкой на двери ПАССАЖИРАМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН офицер повернулся к Ашеру и яростно выпучил на него глаза; казалось, он утратил дар речи или не решается сказать нечто страшное. Время тянулось невыносимо медленно. Да какого это чёрта он тут делает? — спросил себя Херб Ашер. Молчание. И дико выпученные глаза.

— Ладно, — махнул рукой офицер, — сдаюсь. Какова цель вашего возвращения на Землю?

— Я вам уже сказал.

— Она действительно больна?

— И крайне тяжело. Она умирает.

— Тогда она слишком больна, чтобы куда-то ещё путешествовать. В этом нет никакого смысла.

— Только на Земле есть условия, чтобы…

— Теперь вы находитесь в сфере действия земных законов, — прервал его офицер. — Вам хочется сесть в тюрьму за попытку ввести в заблуждение представителей федеральных властей? Я возвращаю вас на Фомальгаут. Вас всех, троих. У меня нет времени на бессмысленные разговоры. Возвращайтесь на своё место и ждите, пока я скажу вам, что делать дальше.

В голове Херба Ашера заговорил спокойный, бесстрастный и бесполый голос, голос разума, неизмеримо высшего, чем человеческий.

— Специалисты из Бетесды хотят изучить её заболевание.

Ашер вздрогнул; офицер удивлённо на него покосился.

— Специалисты из Бетесды, — повторил Ашер, — хотят изучить её заболевание.

— Исследовательская программа?

— Это какой-то микроорганизм.

— Но вы сказали, что болезнь незаразная.

— На этой стадии — незаразная, — сказал бесстрастный голос.

— На этой стадии — незаразная, — повторил Херб Ашер вслух.

— Они там что, опасаются эпидемии? — резко спросил офицер.

Ашер кивнул.

— Возвращайтесь на своё место. — Офицер раздражённым взмахом руки указал на дверь. — Это не входит в мою компетенцию. У вас есть этот розовый бланк, форма 368? Должным образом заполненный и за подписью врача?

— Да.

Среди его документов был и такой.

— А вы и этот старик, кто-нибудь из вас инфицирован?

— Это могут установить только в Бетесде, — сказал всё тот же бесстрастный голос.

И вдруг перед Ашером возник необыкновенно яркий, отчётливый образ обладателя, вернее обладательницы этого голоса — молодой, сильной и спокойной женщины. Её металлическая маска была сдвинута на лоб, открывая прекрасное античное лицо с мудрыми безмятежными глазами, похожее на скульптурные лики Афины Паллады. Ашер утратил дар речи. Нет, это никак не мог быть Яхве. Это была женщина, но женщина совершенно отличная ото всех прочих женщин. Он никогда её прежде не видел, он не понимал, кто она такая. Её голос не был голосом Яха, и её образ никак не мог быть образом Яха. Ашер совершенно растерялся, кто-то ему помогал, но кто? И с какой стати?

— Это могут установить только в Бетесде, — промямлил он наконец.

Иммиграционный офицер нерешительно мялся, его недавняя грубость бесследно исчезла.

— Ситуация опасная, каждая минута на счету, — прошептала женщина, и на этот раз Ашер увидел, как шевелятся её губы.

— Ситуация опасная, — повторил он и сам удивился грубости своего голоса. — Каждая минута на счету.

— Почему её не поместили в карантин? Скорее всего вам нельзя было общаться с другими людьми, другими пассажирами. Почему вам не предоставили отдельный корабль? Это было бы безопаснее, да и долетели бы быстрей.

— Не знаю уж, о чём они там думали, — рассудительно согласился Ашер.

— Я сейчас позвоню, — сказал офицер. — Как называется этот микроорганизм? Это вирус?

— Оболочки нервных волокон…

— Ладно, не будем лезть в науку. Идите на место. — Офицер распахнул дверь и вышел в салон следом за Ашером. — Не знаю уж, кого там осенила гениальная мысль посадить вас на пассажирский корабль, но я постараюсь убрать вас с него, и как можно скорее. Для подобных случаев у меня есть предельно чёткие инструкции. Вас уже ждут в Бетесде? Вы хотите, чтобы я предупредил их о вашем прилёте, или об этом уже позаботились?

— Ей уже выделено место.

Что вполне соответствовало истине, с госпиталем договорились заранее.

— Это же чистый бред, — кипятился офицер, — отправлять вас пассажирским кораблём. Не понимаю, каким они местом думали на этом вашем Фомальгауте.

— На CY30-CY30B, — поправил Херб Ашер.

— Да хоть бы и так. Я не хочу мешаться в эту историю. Ошибки подобного рода… — Иммиграционный офицер тоскливо выругался. — А вся-то, наверное, и причина, что какой-то болван на Фомальгауте решил сэкономить налогоплательщикам пару долларов. Возвращайтесь на место и ждите, пока за вами прилетят. Надеюсь, это будет… Господи, да что же это такое.

Херб Ашер вернулся на место, с трудом сдерживая бившую его дрожь.

Элиас смотрел на него вопросительно, но молчал; Райбис лежала с закрытыми глазами, в полном забытьи.

— Позволь мне задать тебе один вопрос, — сказал Херб Ашер Элиасу. — Ты когда-нибудь пробовал шотландский виски «Лафрояг»?

— Нет, — удивился Элиас. — А что?

— Это лучший изо всех скотчей, — сказал Ашер. — Десять лет выдержки, очень дорогой. Винокурня открылась в 1815 году. Они используют традиционные медные кубы. Виски двойной перегонки…

— Так что там у вас было? — не выдержал Элиас.

— Дай мне закончить рассказ. По-гельски «Лафрояг» — это «прекрасная низина у широкого залива». Этот виски делают на западе Шотландии, на острове Айлей. Соложёный ячмень сушится в печи на открытом огне, настоящем торфяном огне. В наше время это единственный скотч, получаемый таким способом. В Шотландии торф добывается в одном — единственном месте, на острове Айлей. Спирт выдерживают в дубовых бочонках. Это невероятный скотч, лучший в мире. Это… — Хармс не закончил фразу. К ним приближался иммиграционный офицер.

— Ваш транспорт уже здесь, мистер Ашер, пройдёмте со мной. Ваша жена может ходить? Может быть, ей помочь?

— Уже?

Ашер был ошеломлён и лишь потом догадался, что этот транспорт всё время находился под боком. Иммиграционная служба находится в постоянной готовности к чрезвычайным ситуациям, особенно таким. А вернее — к ситуации, как они её теперь видят.

— А кто носит металлическую маску? — спросил Ашер, помогая Элиасу стянуть с Райбис одеяло. — Сдвинутую высоко на лоб. И у неё прямой нос, довольно крупный… Ладно, потом. Помоги мне её поднять.

Они с Элиасом поставили Райбис на ноги, иммиграционный офицер наблюдал за их действиями с очевидным сочувствием.

— Я не знаю, — сказал Элиас.

— Там появился кто-то ещё, — сказал Херб; они медленно, шаг за шагом, вели Райбис по проходу.

— Меня сейчас вырвет, — еле слышно пожаловалась Райбис.

— Потерпи немного, — сказал Херб Ашер. — Мы уже почти добрались.

Большой Болван довёл до сведения кардинала Фултона Стейтлера Хармса и Верховного Прокуратора, а затем и до сведения премьер-министров и президентов всех государств мира следующее загадочное высказывание:

НА ЗНАЧКЕ ПЯТИДЕСЯТКА НАПИШУТ: «ИСЧЕЗЛА ОПОРА НЕЧИСТИВЫХ ОТ МОГУЩЕСТВА БОЖИЯ». ИМЯ ПЯТИДЕСЯТНИКА И ИМЕНА ЕГО ДЕСЯТНИКОВ. ПРИ ВСТУПЛЕНИИ ИХ В БОЙ НАПИШУТ НА ИХ ЗНАЧКАХ ЧТОБЫ ЗАВЕРШИТЬ ЛИЦЕВУЮ ШЕРЕНГУ НА ТЫСЯЧУ ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК, ЗАВЯЗЫВАЕТСЯ ШЕРЕНГА, И СЕМЬ СЕМЬ СЕМЬ ЧЕРЕДОВ — ЛИЦА У ОДНОЙ ШЕРЕНГИ. ПООЧЕРЁДНО, ПО УСТАВУ СТОЯНИЯ ДРУГ ЗА ДРУГОМ ТОЧКА. ПОВТОРЯЮ. ВСЕ ОНИ ДЕРЖАТ МЕДНЫЕ ЩИТЫ, ОТПОЛИРОВАННЫЕ, ПОДОБНО ВЫДЕЛКЕ ЛИЧНОГО ЗЕРКАЛА

На том высказывание и кончалось. Через несколько минут техники облепили Большого Болвана, как мухи — дохлую лошадь.

Вынесенный ими вердикт: искусственный интеллект должен быть на время выключен. С ним произошло нечто странное и тревожное. Последней осмысленной информацией, какую он выдал, было сообщение, что беременная женщина Райбис Ромми-Ашер, её муж, Херберт Ашер, и их спутник, Элиас Тейт, прошли иммиграционный контроль на третьем поясе и были пересажены с прямого пассажирского корабля на скоростной правительственный вельбот, имеющий пунктом назначения Вашингтон, округ Колумбия. Допущена какая-то ошибка, думал кардинал Хармс, стоя у потухшего терминала. Иммиграционные власти должны были перехватить этих людей, а уж никак не облегчать им проникновение на Землю. Это выходит за рамки разумного. А теперь ещё вышел из строя главный искусственный интеллект, от которого мы полностью зависим.

Он позвонил Верховному Прокуратору и был вежливо уведомлен, что Прокуратор отошёл ко сну.

Сучий сын, сказал про себя Хармс. Придурок чёртов. Теперь у нас остался только один барьер, на котором их можно перехватить: иммиграционный контроль в Вашингтоне. А раз уж они проникли так глубоко… Господи спаси и помилуй, думал он. Это чудовище использует свои паранормальные силы!

Кардинал ещё раз позвонил Верховному Прокуратору и спросил, нельзя ли позвать к телефону Галину, хотя и знал заранее, что это дело гиблое. Булковский на всё махнул рукой. То, что он направился спать в разгар таких событий, иначе не назовёшь.

— Миссис Булковскую? — ужаснулся какой-то мелкий функционер Научной Легации. — Конечно же, нет.

— А ваш генеральный штаб? Кого-нибудь из ваших маршалов?

— Прокуратор непременно вам перезвонит, — утешил его функционер. Судя по всему, Булковский настрого приказал не будить его ни в коем случае.

— Господи! — сказал себе Хармс и с грохотом швырнул телефонную трубку. Экран погас.

Хармс уже понимал, что что-то пошло не так. Их не должны были пропустить так глубоко, и Большой Болван прекрасно это знал. Искусственный интеллект самым доподлинным образом свихнулся. И это не технический сбой, а самый настоящий психический припадок. Большой Болван что-то понял, но не мог рассказать, что это такое. А может быть, он пытался рассказать? В чём был смысл этой галиматьи? Кардинал связался с мощнейшим из оставшихся в строю компьютеров, с калтеховским. Передав компьютеру загадочный текст, он попросил его идентифицировать.

Пятью минутами позднее компьютер выдал ответ:

КУМРАНСКИЙ СВИТОК. «ВОЙНА СЫНОВ СВЕТА ПРОТИВ СЫНОВ ТЬМЫ». ПРОИСХОЖДЕНИЕ: ДОДАИСТСКАЯ АСКЕТИЧЕСКАЯ СЕКТА ЕССЕЕВ.

Странно, подумал Хармс. Он знал про ессеев. Многие теологи выдвигали предположение, что Иисус был ессеем, и имелись совершенно определённые свидетельства, что ессеем был Иоанн Креститель. Эта секта предсказывала близкий конец света и считала, что Армагеддон произойдёт уже в первом столетии нашей эры. Во взглядах ессеев было заметно сильное влияние зороастризма.

Иоанн Креститель, думал он. Иоанн Креститель, которого Христос объявил Илией, возвратившимся по обещанному Иеговой пророку Малахии:

«Вот, Я пошлю к вам Илию пророка пред наступлением дня Господня, великого и страшного, и он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы Я, придя, не поразил земли проклятием».

Последний стих Ветхого Завета, здесь кончается Ветхий Завет и начинается Новый.

Армагеддон, думал он. Последняя, решительная битва между сыновьями света и сыновьями тьмы. Между Иеговой и… как бишь называли ессеи воплощённое зло? Велиал. Да, точно, это их название Сатаны. Велиал возглавит сыновей тьмы, а Иегова возглавит сыновей света. Это будет седьмая битва. До того будет шесть битв, в трёх из них победят сыновья света, а в трёх — сыновья тьмы, что оставит власть в руках Велиала. Но затем, на тай-брейке, Иегова сам возглавит своё войско.

Так вот что за чудовище сидит в её утробе, догадался кардинал Хармс. Это Велиал. Он вернулся, чтобы свергнуть нас. Чтобы свергнуть Иегову, которому мы служим.

Над Божественной силой нависла угроза, возгласил он в уме своём и ощутил праведный гнев.

Кардиналу подумалось, что при таких обстоятельствах были бы весьма уместны молитва и медитация. И какая-нибудь разумная стратегия, посредством которой вторгшиеся были бы уничтожены сразу по прибытии в Вашингтон.

Если бы только Большой Болван не сломался!

Мрачный и сосредоточенный, он проследовал в свою личную часовню.

Глава 9

— Мы расшибем их корабль, — сказал прокуратор. — Простейшее дело. Произойдёт несчастный случай, и все эти трое — четверо, если считать эмбриона — погибнут. — Для него эта проблема не стоила выеденного яйца.

Кардинал Хармс выслушал прокуратора и тяжело вздохнул.

— Всё равно они ускользнут, — сказал он. — Не спрашивайте меня как, я и сам не знаю. — Его настроение ничуть не улучшилось.

— Вашингтон находится под вашей юрисдикцией, — пожал плечами прокуратор. — Вот и прикажите уничтожить их корабль, прикажите немедленно.

Это «немедленно» запоздало на восемь часов. И все эти восемь драгоценных часов прокуратор безмятежно спал. Кардинал Хармс был готов задушить своего соправителя. И тут его посетила новая мысль. А вдруг Булковский всё это время пытался что-нибудь придумать? Возможно, он и вовсе не спал. Решительность его предложения была вполне в духе Галины. Эти двое советовались и размышляли, они работали единой командой.

— На редкость примитивное решение, — сказал он. — Обычный для вас подход — чуть что, так сразу швыряться боеголовками.

— А вот Галине оно понравилось, — обиделся прокуратор.

— Да уж конечно. Вы с ней что, целую ночь его придумывали?

— Ничего мы не придумывали. Я спал как убитый, а вот у Галины были какие-то странные сны. Она поделилась со мною одним из них, и он показался мне очень интересным. Рассказать вам? Мне бы хотелось услышать ваше мнение, потому что в нём явно ощутим религиозный подтекст.

— Валяйте, — махнул рукой Хармс.

— Огромная белая рыба плавает в океане. У самой поверхности, как то делают киты. Это дружелюбная рыба. Она плывёт к нам-то есть, конечно же, к Галине. И есть множество каналов с запорными решётками. Огромная рыба втискивается в хитросплетение каналов с крайним трудом. В конце концов она застревает, вдали от океана, рядом со взирающими на неё людьми. Она сделала это намеренно, она хочет предложить себя людям в пишу. Откуда-то приносят пилу, двуручную пилу, какими лесорубы валят деревья. Галина говорит, что зубья у этой пилы были совершенно жуткие. Люди начинают отпиливать от неё ломти, от огромной рыбы, которая ещё жива. Они ломоть за ломтём пилят живую плоть огромной, белой, такой дружелюбной рыбы. И во сне Галина думает: «Это неправильно, мы причиняем этой рыбе слишком большие страдания». — Булковский помолчал. — Ну так что? Что вы мне скажете?

— Рыба, — сказал кардинал Хармс, — это Христос, предлагающий людям свою плоть, дабы снискали жизнь вечную.

— Всё это очень мило, но как-то нечестно по отношению к рыбе. Галина решила, что так делать неправильно, пусть даже рыба сама предлагает свою плоть. Слишком уж страшная мука. Да, и ещё, она во сне подумала: «Нам нужно найти какую-нибудь другую пищу, пищу, из-за которой этой рыбе не пришлось бы страдать». А ещё были какие-то смазанные сценки: она заглянула в холодильник и увидела там кувшин с водой. Кувшин был завёрнут не то в солому, не то в тростниковую циновку… И ещё брикет какой-то розовой пищи, похожий на брикет масла. На обёртке было что-то написано, но она не смогла прочитать. Этот холодильник был общественной собственностью небольшой группы людей, поселившихся в каком-то отдалённом месте. И потом как-то так выяснилось, что этот кувшин и этот розовый брикет принадлежат всей коммуне, и ты ешь эту пищу и пьёшь эту воду только при приближении смерти.

— Ну какой толк пить воду…

— Тогда ты потом возвращаешься. Рождаешься заново.

— Понятно, — кивнул Хармс. — Это святые дары, освящённое вино и просфора. Кровь и тело Господа нашего Иисуса Христа. Пища вечной жизни. «Примите, ядите; сие есть Тело Моё».

— Судя по всему, эта община существовала в другие времена. Очень давно. В глубокой древности.

— Весьма любопытно, — откликнулся Хармс, — но меня волнует совсем другая проблема — что нам делать с чудовищным младенцем?

— Как я уже говорил, — сказал прокуратор, — мы подстроим несчастный случай, их корабль не долетит до Вашингтона. А когда он в точности должен прибыть? Сколько у нас ещё времени?

— Секундочку. — Хармс понажимал клавиши малого компьютерного терминала. — Господи!

— В чём там дело? Чтобы запустить снаряд, потребуются какие-то секунды, а снарядов там у вас более чем достаточно.

— В чём дело? — возмутился Хармс. — А в том, что их корабль уже приземлился. Пока вы спали. Они уже проходят через здешний иммиграционный контроль.

— Но должен же человек когда-то спать! — возмутился в свою очередь прокуратор.

— Это оно, это чудовище погрузило вас в сон.

— Да при чём тут это, я всю жизнь сплю, — продолжал кипеть прокуратор. — Я приехал сюда, на этот курорт, чтобы хоть немного отдохнуть; моё здоровье никуда не годится.

— Точно, что ли? — прищурился Хармс. — Дайте иммиграционным властям указание их задержать. И сейчас же, без промедления.

Хармс прервал связь, а затем позвонил в иммиграционную службу. Я возьму эту бабу, думал он, эту Райбис Ромми-Ашер, и собственноручно сверну ей шею. Я изрублю её в капусту, а вместе с ней и этого эмбриона. Я изрублю всю эту компанию, а затем скормлю их зверям в зоопарке.

Да неужели же я такое подумал? — спросил он себя. Его ошеломила жестокость его собственных мыслей. Уж так я их, значит, ненавижу. Они привели меня в ярость. А ещё я в ярости на Булковского за то, что он завалился спать в самый разгар кризиса и продрых восемь часов подряд; будь моя воля, я бы и его изрубил.

Когда директор вашингтонского иммиграционного бюро подошёл к аппарату, кардинал сразу же спросил, там ли ещё Райбис Ромми-Ашер, её муж и их спутник, Элиас Тейт.

— С дозволения вашего преосвященства, — поклонился директор, — я сейчас узнаю. — Последовала долгая пауза, во время которой Хармс попеременно то молился, то ругался. Затем на экране снова возникло лицо директора. — Мы всё ещё их проверяем.

— Задержите их. Не отпускайте их ни под каким предлогом. Эта женщина беременна. Сообщите ей — да вы там знаете, о ком я говорю? О Райбис Ромми-Ашер. Сообщите этой женщине, что ей предстоит обязательный принудительный аборт. И пусть там ваши люди придумают какое-нибудь объяснение.

— Вы действительно хотите, чтобы ей был сделан аборт? Или это просто предлог, чтобы…

— Я хочу, чтобы аборт был сделан в течение ближайшего часа, — отрезал Хармс. — Медикаментозный аборт. Необходимо, чтобы зародыш был убит. Я посвящаю вас в крайне щекотливую информацию. Не далее чем десять минут назад мы обсуждали этот вопрос с Верховным Прокуратором. Райбис Ромми-Ашер должна родить опасного урода, радиационного мутанта, а может быть, даже дикий, чудовищный плод межвидового сожительства. Вы понимаете, чем это пахнет?

— О, — поразился директор. — Межвидовое сожительство. Да, понятно. Мы убьём его посредством локального нагрева, введём радиоактивный препарат прямо через стенку брюшины. Я прикажу кому-нибудь из врачей…

— Скажите врачу, — прервал его Хармс, — что выбор тут только один: либо убить это чудовище, а затем извлечь из матки, либо извлечь из матки, а затем убить.

— Мне потребуется подпись, — сказал директор. — Я не могу сделать это своей властью.

— Хорошо, — вздохнул Хармс. — Пришлите мне бланки.

Из терминала заструились бумажные листы; он взял их, нашёл места для подписи, расписался и снова заправил бумаги в терминал.

Сидя вместе с Райбис в приёмной иммиграционного бюро, Херб Ашер вяло удивлялся, чего это так долго нет Элиаса Тейта. Элиас ушёл в туалет, да так и не вернулся.

— Когда же наконец я смогу лечь? — устало пробормотала Райбис.

— Скоро, — ободрил её Ашер. — Вот сейчас проверят нас, и всё.

Приёмная наверняка прослушивалась, а потому он не стал вдаваться в подробности.

— А где Элиас? — спросила она.

— Сейчас вернётся.

К ним подошёл иммиграционный чиновник, не в служебной форме, но с бейджиком на груди.

— Где третий из вашей группы? — спросил он и заглянул в свой блокнот. — Элиас Тейт.

— Да там, в туалете, — махнул рукой Херб Ашер. — Нельзя ли пропустить эту женщину поскорее? Вы же видите, что ей плохо.

— Ей нужно пройти медицинское обследование, — равнодушно откликнулся чиновник. — Вот получим результаты, и идите тогда на все четыре стороны.

— Да сколько же можно! Сперва её обследовал наш врач, потом…

— Это стандартная процедура, — оборвал его чиновник.

— Да какая там разница, стандартная она или нет, — сказал Херб Ашер. — Это жестоко и бессмысленно.

— Доктор подойдёт в ближайшее время, — сказал чиновник, — и пока её будут обследовать, с вас снимут показания. Для экономии времени. Её мы допрашивать не будем, практически не будем, мне сказали, что она в тяжёлом состоянии.

— Господи, — воскликнул Херб Ашер, — да это же видно любому, у кого есть глаза!

Чиновник вышел из приёмной, но тут же вернулся, заметно помрачневший.

— В туалете Тейта нет.

— Тогда я не знаю, где он.

— Наверное, его уже обработали. Пропустили. — Чиновник снова выскочил из приёмной, говоря на ходу в переносный интерком.

Похоже, подумал Херб Ашер, Элиас ускользнул.

— Зайдите, — произнёс звонкий голос. Это и был обещанный доктор — женщина в ослепительно белом халате. Молодая, в очках, с уложенными в узел волосами, она провела Херба Ашера и Райбис по короткому, стерильно — выглядевшему и стерильно — пахнувшему коридору в смотровую. — Прилягте, пожалуйста, миссис Ашер, — сказала врачиха, подсаживая Райбис на смотровой стол.

— Ромми-Ашер, — поправила Райбис, с мучительным трудом укладываясь на сияющее хромом сооружение. — Вы бы не могли дать мне антирвотное? И поскорее, прямо сейчас.

— Принимая во внимание болезнь вашей жены, — сказала женщина, усаживаясь за свой стол и повернувшись к Ашеру, — почему её беременность не была прервана?

— Мы это сто уже раз объясняли, объясняли каждому из ваших коллег по очереди.

— И всё же ей может потребоваться аборт. Мы не хотим, чтобы родился неполноценный ребёнок, это противоречит интересам общества.

— Но ведь она на седьмом месяце! — ужаснулся Ашер.

— Мы оцениваем срок её беременности в пять месяцев, — невозмутимо возразила врачиха. — Что вполне умещается в допустимые законом рамки.

— Вы не имеете права, — сказал Ашер. Его страх перешёл в панический ужас.

— Теперь, — сказала врачиха, — когда вы вернулись на Землю, право решать вами утрачено. Этим вопросом займётся консилиум.

Херб Ашер ничуть не сомневался, что дело идёт к принудительному аборту. Он знал, что решит этот консилиум, вернее — что он решил.

Из угла смотровой послышались звуки слащавых скрипочек. Те самые звуки, которые неотвязно преследовали его в куполе. Но затем звуки изменились, и он понял, что сейчас последует одна из популярнейших песен Линды Фокс. Врачиха заполняла какие-то бланки, а тем временем голос Линды утешал его и успокаивал:

Вернись!

К тебе взываю я опять.

Не заставляй меня страдать,

Приди и дай тебя обнять.

Вернись.

Губы врачихи шевелились в такт знакомой Даулендовой песни.

И тут Херб Ашер осознал, что этот голос лишь напоминает голос Фокс. Более того, теперь он не пел, а говорил, говорил тихо, но вполне отчётливо:

Аборту никогда не быть.

Да будут роды.

Врачиха словно и не заметила перехода. Это Ях, догадался Ашер, это он нахимичил со звуковым сигналом. А тем временем врачиха застыла с поднятой над бланком авторучкой.

Сублиминальное воздействие, сказал он себе, наблюдая за нерешительностью врачихи. Эта женщина продолжает считать, что она слышит знакомую песню со знакомыми словами. Она словно околдована, словно находится под гипнозом.

И снова зазвучала песня.

— По закону мы не имеем права делать аборт при шестимесячной беременности, — нерешительно сказала врачиха. — Судя по всему, мистер Ашер, произошла какая-то накладка. Почему-то мы решили, что пять. Что она беременна только пять месяцев. Но раз вы говорите, что уже седьмой, значит…

— Обследуйте её, если хотите, — вмешался, не дослушав, Херб Ашер. — Там уж никак не меньше шести. Посмотрите сами и решите.

— Я… — Врачиха потёрла лоб, поморщилась и закрыла глаза, её лицо исказила гримаса боли. — Я не вижу никаких причин… — Она смолкла, словно забыв, что хотела сказать. — Я не вижу никаких причин, — продолжила она через пару секунд, — оспаривать ваше мнение.

И нажала на столе кнопку интеркома.

Дверь открылась, в комнату вошёл иммиграционный чиновник в форме; секунду спустя к нему присоединился таможенник, тоже в форме.

— Всё решено, — сказала врачиха чиновнику. — Мы не можем принуждать её к аборту, слишком большой срок.

Чиновник прожёг её негодующим взглядом.

— Таков закон, — развела руками врачиха.

— Мистер Ашер, — заговорил таможенник, — позвольте мне задать вам один вопрос. В таможенной декларации вашей супруги среди прочих вещей упомянуты две филактерии. Что такое филактерия?

— Я не знаю, — с трудом выдавил из себя Ашер.

— А разве вы не еврей? — наседал таможенник. — Каждый еврей знает, что такое филактерия. Так получается, ваша жена еврейка, а вы — нет?

— Ну да, — заговорил Херб Ашер, — она, конечно же, принадлежит к ХИЦ, но в то же время… — Он замолк, почувствовав, что лезет прямо в расставленную ловушку. Было абсолютно невозможно, чтобы муж ничего не знал о религии жены. Мне не нужно углубляться в эти вопросы, сказал он себе, а затем гордо произнёс вслух: — Я — христианин. — И добавил, чуть помедлив: — Хотя первоначально воспитывался как научный легат. Я состоял в партийной «Молодой гвардии», но затем…

— Однако миссис Ашер является иудаисткой, отсюда и филактерии. Вы никогда не видели, как она их надевает? Одна надевается на лоб, другая — на левое запястье. Это маленькие квадратные кожаные ковчежки, в которых лежат свитки с выдержками из еврейского Писания. Мне кажется крайне странным, что вы ничего об этом не знаете. А как давно вы с нею знакомы?

— Довольно давно, — неопределённо ответил Херб Ашер.

— А она действительно ваша жена? — вступил иммиграционный чиновник. — Если у неё уже седьмой месяц… — Он покопался в документах, лежавших перед врачихой. — Значит, на момент бракосочетания она была уже беременна. Это действительно ваш ребёнок?

— Конечно, — возмутился Ашер.

— А какая у вас группа крови? Ладно, у меня здесь всё есть. — Чиновник начал снова копаться в документах. — Где-то здесь, где-то здесь…

Зазвонил телефон. Врачиха взяла трубку, назвала себя и через секунду протянула трубку чиновнику.

— Это вас.

Несколько секунд чиновник молча слушал, а затем прикрыл рукой микрофон и раздражённо, почти с ненавистью бросил Ашеру: — Группа крови подходит, проверка вас и вашей жены закончена. Но мне бы очень хотелось поговорить с Тейтом, с этим стариком, который… — Он оборвал фразу и начал внимательно слушать телефонную трубку.

— Вы можете вызвать такси прямо из приёмной, по платному телефону, — сказал таможенник.

— Так нам что, можно идти? — спросил Херб Ашер.

Таможенник молча кивнул.

— Что-то тут не так, — сказала врачиха. Она сидела, сняв очки, и тёрла глаза.

— Тут ещё вот это дело. — Таможенник наклонился к врачихе и положил перед ней толстую пачку документов.

— Вы не знаете, куда подевался Тейт? — крикнул иммиграционный чиновник вслед выходившим из комнаты Хербу и Райбис.

— Нет, не знаю, — кинул через плечо Херб. Поддерживая Райбис под локоть, он провёл её по коридору в приёмную и усадил, почти уронил на диванчик.

— Посиди здесь пару минут. — Немногие сидевшие в приёмной люди смотрели на пару безо всякого интереса. — Я сейчас позвоню и вернусь к тебе. У тебя не найдётся мелочи? Мне нужна пятидолларовая монета.

— Господи, — пробормотала Райбис. — Нет, ничего у меня нет.

— Мы прорвались, — тихо сказал ей Херб Ашер.

— Какая радость! — со злостью откликнулась Райбис.

— Я сейчас позвоню и вызову такси, — сказал Херб Ашер, продолжая копаться в карманах. У него кружилась голова от счастья. Ях вмешался в самую трудную минуту, вмешался чуть-чуть, осторожно, но и этого оказалось достаточно.

Через десять минут они и их багаж уже были на борту жёлтого летающего такси, стартовавшего из вашингтонского космопорта и взявшего курс в направлении Бетесда — Чеви-Чейс.

— А где это черти носят Элиаса? — с трудом проговорила Райбис.

— Он сосредоточил на себе их внимание, — откликнулся Херб. — Он отвлёк их. Отвлёк от.

— Роскошно, — попыталась улыбнуться Райбис. — Так что теперь он может быть где угодно.

К ним на сумасшедшей скорости неумолимо приближался тяжёлый транспортный фургон.

Робоводитель такси в ужасе заорал, а ещё через мгновение сокрушительный удар в борт смял хрупкую машину и бросил её в крутой штопор. Херб Ашер судорожно прижимал к себе жену, крыши домов вращались, летели на него и становились огромными. И он знал причину этого кошмара, знал с абсолютной, пронзительной точностью. Вот же ублюдки, думал он, едва не теряя сознание от боли, боли физической и боли понимания. Аварийная система жёлтого такси поперхнулась и смолкла…

Ях не смог нас защитить, думал он, а машина тем временем вращалась и падала, падала как сухой, мёртвый лист.

Слишком слаба его защита. Слишком слаба здесь, на Земле.

Такси врезалось в угол высотного здания.

Нахлынула тьма, Херб Ашер ничего уже больше не думал.

Он лежал на больничной койке, присоединённый проводами и трубками к бессчётным приборам, похожий сейчас на киборга.

— Мистер Ашер? — говорил некий голос. Мужской голос. — Мистер Ашер, вы меня слышите?

Он попытался кивнуть, но не смог.

— У вас весьма серьёзные повреждения внутренних органов, — сказал мужской голос. — Меня звать доктор Поуп. Вы пробыли без сознания пять дней. Вам был сделан ряд операций, но разорванную селезёнку пришлось удалить. И это только одна из ваших травм. На время, пока подыскиваются органы для пересадки, вас поместят в низкотемпературный анабиоз, иначе нельзя. Вы меня слышите?

— Да, — сказал Ашер.

— Вы будете лежать в анабиозе, пока не найдутся подходящие доноры, чьи органы можно будет использовать. Очередь не слишком большая, так что это займёт что-нибудь вроде месяца. Конкретный срок…

— Моя жена.

— Ваша жена умерла. Длительное прекращение мозговой активности. В её случае нам пришлось отказаться от анабиоза, он был бы абсолютно бесполезен.

— Ребёнок.

— Зародыш жив, — сказал доктор Поуп. — Очень вовремя подъехал дядя вашей жены, мистер Тейт. Он и взял на себя всю юридическую ответственность. Мы извлекли эмбрион из её тела и поместили в синтематку. Согласно всем нашим тестам, он ничуть не пострадал, что похоже на чудо.

Самое верное слово, мрачно подумал Херб Ашер.

— Ваша жена хотела назвать его Эммануилом, — сказал доктор Поуп.

— Я знаю.

Так, значит, думал, теряя сознание, Ашер, планы Яха не были полностью сорваны. Ях не потерпел полного поражения, какая-то надежда осталась.

Но не слишком большая.

— Велиал, — прошептал он, едва шевеля губами.

— Простите? — Доктор Поуп наклонился к нему поближе. — Велиал? Это кто-то, с кем вы хотели бы связаться? Кто-то, кого нужно поставить в известность?

— Он знает, — прошептал Херб Ашер.

— Что-то там пошло сикось-накось, — сказал Главный Прелат Христианско-Исламской Церкви Верховному Прокуратору Научной Легации. — Они проникли сквозь иммиграционный контроль.

— Куда они направились? Должны же они были куда-то направиться.

— Элиас Тейт испарился ещё до таможенного досмотра, мы не имеем ни малейшего представления, где он. А что касается Ашеров… — Кардинал замялся. — Есть свидетели, что они сели в такси и улетели. Простите, но так уж вышло.

— Ничего, — ободрил его Булковский, — мы их найдём.

— С Божьей помощью, — сказал кардинал и перекрестился; Булковский последовал его примеру.

— Велико могущество Князя зла, — сказал Булковский.

— Да, — кивнул кардинал. — Против него мы и боремся.

— Но в конечном итоге он будет разгромлен.

— Да, несомненно. А сейчас я удалюсь в часовню. Молиться. Советую и вам сделать то же самое.

Булковский смотрел на кардинала, скептически приподняв бровь. Выражение его лица было трудно понять.

Глава 10

Придя в сознание, Херб Ашер услышал ошеломляющие новости. Он провёл в криостате не недели, а долгие годы. Врачи не могли толком объяснить. почему на получение новой селезёнки и прочей требухи потребовалось так много времени. Непреодолимые обстоятельства, говорили они. Юридическая волокита.

— А как там Эммануил? — поинтересовался Ашер.

— Кто-то проник в больницу и изъял вашего сына из синтематки, — сказал доктор Поуп, успевший за это время постареть, поседеть и стать ещё более импозантным.

— Когда?

— Почти сразу. Согласно нашим записям, зародыш пролежал в синтематке всего один день.

— Вам известно, кто это сделал?

— По материалам видеомониторинга — синтематки находятся под постоянным наблюдением, — это был бородатый старик. Довольно безумного вида, — добавил доктор Поуп после небольшой паузы. — Глядя в лицо фактам, вы должны быть готовы к тому, что скорее всего ваш сын умер, умер десять лет назад, либо по естественным причинам, вернее сказать, потому что был извлечён из синтематки… либо в результате действий этого бородатого старика. То есть смерть его была либо случайной, либо преднамеренной. Полиция так и не нашла никаких концов. Я очень вам сочувствую.

Элиас Тейт, сказал себе Ашер. Утащил Эммануила к какое-нибудь безопасное место. Он закрыл глаза, стараясь не выказать переполнявшую его радость.

— А как вы себя чувствуете? — спросил доктор Поуп.

— Мне всё время что-то снилось. Вот уж не думал, что в криогенном анабиозе человек сохраняет сознание.

— Вы были без сознания.

— Мне раз за разом снилась моя жена. — Ашер почувствовал, как над ним нависла горчайшая скорбь, а потом она обрушилась на него, наполнив страданием каждую его клетку. — Все мои сны были связаны с ней. Перед тем, как мы встретились, когда мы с ней встретились. Полёт на Землю. Всякие мелочи. Масса испорченной еды… Она была очень неловкая.

— Но у вас остался сын.

— Да, — кивнул Ашер, начинавший уже задумываться, как ему найти Элиаса и Эммануила. А никак, решил он в конце концов, они сами меня найдут.

Он провалялся в больнице ещё месяц, проходя восстановительную терапию и набираясь сил, а затем холодным мартовским утром был признан здоровым и выписан. С чемоданчиком в руке он спустился по ступенькам главного входа; он ещё плохо держался на ногах, боялся всего вокруг, но был рад обретённой свободе. Находясь в больнице, он всё время ждал, что вот-вот нагрянут полицейские и загребут его. Они так и не появились, он не понимал — почему. Стоя в уличной сутолоке, пытаясь отловить свободное такси, он обратил внимание на престарелого нищего, побиравшегося неподалёку — очень старого, очень седого, высокого мужчину в замусоленной одежде. В руках у старика была миска для подаяний.

— Элиас, — сказал Херб Ашер. Подойдя поближе, он начал с нежностью разглядывать старого друга. Оба они молчали, а затем Элиас сказал:

— Здравствуй, Херберт.

— Райбис мне рассказывала, что ты часто прикидываешься нищим, — сказал Херб Ашер. Он хотел было обнять старика, но тот отстранился и покачал головой.

— Сейчас Пасха, — сказал Элиас, — и я здесь. Сила моего духа слишком уж велика, ко мне не стоит прикасаться. Ведь это-то, что здесь, — это всё мой дух.

— Ты не человек, — благоговейно поразился Херб Ашер.

— Я многие люди, — сказал Элиас. — Увидеть тебя снова — огромная радость. Эммануил так и сказал, что сегодня тебя выпишут.

— Мальчик в порядке?

— Он просто прелесть.

— Я его видел, — сказал Херб Ашер. — Однажды, довольно давно. В видении, посланном мне… — Он запнулся. — Посланном мне Иеговой. Для моего ободрения.

— Так ты видел сны? — спросил Элиас.

— Про Райбис, а заодно и про тебя. Про всё, что случилось. Я переживал это снова и снова.

— Но теперь тебя починили, — сказал Элиас. — Добро пожаловать домой, Херберт Ашер. Нам предстоит много дел.

— А есть ли у нас хоть какой-нибудь шанс? Есть ли у нас хоть один реальный шанс?

— Мальчику уже десять лет, — сказал Элиас. — Он замутил им сознание, перепутал их мысли. Он заставил их забыть. Однако… — Элиас на мгновение смолк. — Он тоже почти всё забыл. Ты сам это увидишь. Несколько лет назад он начал вспоминать — услышал некую песню, и часть воспоминаний вернулась. Может быть, достаточная, а может, и нет. Возможно, твоё появление заставит его вспомнить больше. Он запрограммировал возвращение памяти сам, ещё до того несчастного случая.

— Так, значит, он тоже тогда пострадал? — Хербу Ашеру было трудно задавать этот вопрос, он боялся ответа.

Элиас мрачно кивнул.

— Мозговая травма, — догадался Херб Ашер.

Старик снова кивнул, седой оборванец с деревянной миской для подаяний. Бессмертный Илия, посетивший землю на Пасху. Как и всегда. Вечный друг и помощник человека. Грязный, оборванный и очень мудрый.

— Твой отец возвращается, — сказала Зина, — да?

Они сидели на скамейке в Рок-Крик-парке, у затянутой льдом воды. Деревья свешивали над ними голые, чёрные ветки. Мороз заставил детей укутаться в тёплую, неуклюжую одежду, но небо над их головами было чистое, голубое. Эммануил закинул голову и посмотрел в небо.

— А что говорит твоя дощечка? — спросила Зина.

— Мне не нужно спрашивать у дощечки.

— Он тебе не отец.

— Он хороший, — сказал Эммануил. — Это не его вина, что мама погибла. Я мечтаю его увидеть, я по нему скучал.

Прошло много времени, думал он. Считая по шкале, принятой здесь, в Нижнем Пределе.

До чего же печальный Предел, думал он. Здесь все — узники, а самая страшная трагедия в том, что они сами этого не знают, они считают себя свободными, потому что никогда не были свободными и не знают, что это такое. Это тюрьма, и мало кто об этом догадывается. Но я-то это знаю, сказал он себе. Потому, что за тем я сюда и пришёл. Сокрушить стены, сорвать железные врата, разбить все цепи. Не заграждай рта волу, когда он молотит, подумал он, вспомнив Тору. Не связывай свободное существо, не делай его узником. Так говорит Господь твой Бог, так говорю я.

Они не ведают, кому служат. В этом главная суть их несчастья: служба по заблуждению, неправедному делу. Они словно отравлены металлом, думал он. Металл их сковывает, металл в их крови; этот мир — мир металла. Мир, приводимый в движение шестерёнками, механизм, безустанно скрежещущий, щедро раздавая страдания и смерть… Они свыклись со смертью, словно и смерть есть нечто естественное. За долгое время они забыли Сад. Место, где цветут цветы и возлежат беззлобные звери. Когда я смогу вернуть им это место?

Есть две реальности, сказал он себе. Железная Тюрьма, именуемая Пещерой Сокровищ, где они сейчас живут, и Пальмовый Сад с его светом и необозримыми просторами, где жили они изначально. А теперь, думал он, они слепы в самом буквальном смысле слова. Буквально не способны видеть дальше собственного носа, всё далёкое для них невидимо, всё равно что не существует. Изредка кто-нибудь из людей догадывается, что в прошлом у них были способности, ныне исчезнувшие. Изредка кто-нибудь из них прозревает истину, что теперь они не то, чем были прежде, и живут не там, где прежде. Но затем они снова всё забывают, как забыл и я. И я всё ещё многого не помню, догадался он. Моё зрение всё ещё неполно. Я всё ещё прозябаю в темноте.

Но скоро будет иначе.

— Ты хочешь пепси? — спросила Зина.

— Не хочу, она холодная. Я просто хочу посидеть.

— Да не тоскуй ты так. — Её маленькая, в яркой перчатке, рука легла ему на локоть. — Будь повеселее.

— Я просто устал, — сказал Эммануил. — Не бойся, со мною всё будет в порядке. Мне нужно много что сделать. Так что ты меня прости. Это всё время на меня давит.

— Но ты ведь не боишься, нет?

— Теперь уже больше не боюсь.

— И всё равно ты печальный. Он молча кивнул.

— Увидев мистера Ашера, ты почувствуешь себя лучше, — сказала Зина.

— Я и сейчас его вижу, — сказал Эммануил.

— Здорово, — обрадовалась она. — И ведь даже без дощечки.

— Я обращаюсь к ней всё меньше и меньше, — сказал он, — потому что моё знание всё прирастает и прирастает. Ты и сама это знаешь. И ты знаешь — почему.

Зина промолчала.

— Мы очень близки, ты и я, — сказал Эммануил. — Я всегда любил тебя больше всех. И всегда буду. Ты ведь останешься со мной и будешь помогать мне советами, правда?

Он мог бы не спрашивать, он знал, что так и будет. Она была с ним от самого начала — была, по её собственным словам, его художницею и радостью всякий день. А её радость, как сказано в Писании, была с сынами человеческими. Поэтому через неё он и сам любил человечество, оно было и его радостью.

— Можно достать чего-нибудь горячего и попить, — предложила Зина.

— Не нужно, — отмахнулся он, — я просто хочу посидеть.

Я буду сидеть здесь, сказал он себе, пока не приспеет время встретиться с Хербом Ашером. Он сможет рассказать мне про Райбис, его воспоминания наполнят меня радостью, радостью, которой нет у меня сейчас.

Я люблю его, думал он. Я люблю мужа моей мамы, моего формального отца. Подобно другим людям, он человек хороший. Он человек весьма достойный, перед таким человеком можно преклоняться.

К тому же, в отличие от прочих людей, Херб Ашер знает, кто я такой. Я смогу говорить с ним откровенно, точно так же, как с Элиасом. И с Зиной. Это мне очень поможет, думал он. Я не буду таким измотанным, как сейчас, меня будут меньше тяготить мои заботы. Моё бремя станет легче. Потому что я смогу его разделить.

И есть очень многое, чего я ещё не помню. Я не такой, каким был. Подобно им, людям. Я пал. Тот павший, сияющая денница, пал не один, он увлёк за собой и всё остальное, включая меня. С ним пала часть моего существа, и теперь я — павшее существо.

Но затем, сидя рядом с Зиной на парковой скамейке в морозный день накануне весеннего равноденствия, он подумал, а ведь Херберт Ашер валялся на кровати и мечтал, мечтал о призрачной жизни с Линдой Фокс, в то время как мать моя страдала и боролась за жизнь. Он ни разу не попробовал ей помочь, ни разу не попробовал вникнуть в её беду и поискать средства для исцеления. Ни разу, пока я не заставил его прийти к ней, ни разу до того он ничего не сделал. Я не люблю этого человека, сказал он себе. Я знаю его, он пренебрёг своим правом на мою любовь — он утратил мою любовь, потому что ему было всё равно. И теперь я не должен тревожиться о нём, в отместку.

Почему я должен помогать кому бы то ни было из них? — спросил он себя. Они делают то, что нужно, только по принуждению, когда не остается другого выхода. Они отпадают по собственной воле и отпали сейчас по собственной воле через то, что они с готовностью сделали. Из-за них умерла моя мать, они её убили. Они убили бы и меня, узнай они, где я. Лишь потому, что я замутил им сознание, они оставили меня в покое. Они всюду рыщут, разыскивая меня, как в далёком прошлом Ахав искал Илию. Они никчемное племя, и мне безразлично, падут они или нет. Мне нет до них дела. Чтобы спасти их, я должен сражаться с тем, что они есть. С тем, чем они были всегда.

— Ты словно в воду опущенный, — сказала Зина.

— Зачем всё это? — спросил Эммануил. — Они то, что они есть. Мною всё больше овладевает усталость. Чем больше я вспоминаю, тем меньше мне до них дела. Я прожил в этом мире десять лет, и все эти десять лет они на меня охотились. Пускай они погибнут. Не я ли преподал им закон возмездия: «Око за око, зуб за зуб»? Разве это не из Торы? Две тысячи лет назад они изгнали меня из этого мира, я вернулся, и они желают моей смерти. По закону возмездия я должен желать их смерти. Это священный закон Израиля. Это мой закон, моё слово.

Зина молчала.

— Посоветуй мне, — попросил Эммануил. — Я всегда слушал твои советы.

Зина сказала:

— Однажды пророк Илия явился рабби Баруке на лапетском рынке. Рабби Барука спросил его:

«Есть ли среди людей на этом рынке хоть один, кому суждено войти в мир грядущий?» Мимо проходили два человека, и Илия сказал: «Эти двое войдут в мир грядущий». Рабби Барука подошёл к ним и спросил: «Каков ваш род занятий?» — «Мы забавники, — сказали они ему. — Увидев грустного человека, мы его веселим. Увидев двух ссорящихся, мы стараемся их помирить».

— Ты сделала меня не таким печальным, — сказал Эммануил. — И не таким усталым. Ты всегда это делала. Как сказано о тебе в Писании:

«Тогда я была при Нём художницею, и была Его радостью всякий день, веселясь пред лицем Его во всё время, веселясь на земном круге Его, и радость моя была с сынами человеческими».

А ещё в Писании сказано:

«Я полюбил Премудрость и взыскал от юности моей, и пожелал взять её в невесту себе, и стал любителем красоты её».

Но это сказал Соломон, не я.

«Посему я рассудил принять её в сожитие с собою, зная, что она будет мне советчицею на доброе утешение в заботах и печали».

Соломон был очень мудр, что так тебя любил.

Сидевшая рядом девочка молча улыбнулась, тёмно-карие глаза её сияли.

— Почему ты улыбаешься? — спросил Эммануил.

— Потому что ты показал истинность сказанного в Писании:

«Я обручу тебя Мне навек, и обручу тебя Мне в правде и суде, в благости и милосердии. И обручу тебя Мне в верности, и ты познаешь Господа».

Вспомни, что ты заключил договор с человеком. И что ты создал человека по своему образу и подобию. Ты не можешь нарушить этот договор. Ты обещал человеку, что никогда его не нарушишь.

— Это верно, — сказал Эммануил. — Ты хорошо мне советуешь. — И ты, думал он, снимаешь печаль с моего сердца. Ты превыше всего, ты — пришедшая прежде творения. Подобно этим двум забавникам, которые, по слову Илии, заслужили спасение. Твои пляски, твоё пение, звон колокольчиков. — Я знаю, — сказал он, — что значит твоё имя.

— Зина? — спросила Зина. — Да это просто имя.

— Это румынское слово, которое значит… — Он замолк; девочка дрожала, её глаза стали огромными.

— Как давно ты это знаешь? — спросила она.

— Многие годы. Слушай:

Есть склон в лесу, там дикий тмин растёт,

Фиалка рядом с ландышем цветёт,

И жимолость свой полог ароматный

Сплела с душистой розою мускатной;

Там, утомясь весёлою игрой,

Ложится спать Титания порой;

Из сброшенной змеёй узорной кожи…

А теперь слушай конец:

Для феи покрывало там на ложе.

И я знал это, — заключил он, — всё время.

— Да, — сказала Зина, глядя на него. — Зина значит фея.

— Ты не Божественная Премудрость, — сказал он. — Ты Диана, царица фей.

Холодный ветер шелестел деревьями, гнал по затянутому льдом ручью сухие листья.

— Понятно, — сказала Зина.

Ветер шелестел деревьями, словно шептал. Он слышал в этом шёпоте слова. Ветер шептал: БЕРЕГИСЬ! Он не мог понять, слышит ли это Зина.

Однако они продолжали дружить. Зина рассказала Эммануилу об одной из своих давних личин. Тысячи лет назад, говорила она, она была Маат, египетской богиней вселенского порядка и справедливости. Когда кто-либо умирал, его сердце взвешивалось по сравнению со страусовым пером Маат. Таким образом определялось бремя грехов этого человека. В первую очередь греховность человека определялась по его правдивости. Насколько человек был правдив, настолько он мог рассчитывать на благоприятное решение. На судейском троне восседал Осирис, но так как Маат была богиней справедливости, фактически решение принимала она.

— А затем, — сказала Зина, — идея суда над человеческими душами проникла в Персию.

В зороастризме, древней персидской религии, каждый умерший человек должен был пройти по судному мосту, именовавшемуся Чинват. Если человек был греховен, мост становился всё уже и уже и, в конце концов, сбрасывал его в огненную пучину ада. Именно отсюда почерпнули свои представления о Днях Последних поздний иудаизм и христианство.

Добродетельного человека, которому удавалось пройти по мосту, встречал на той стороне дух его религии: прекрасная юная женщина с большими, великолепными грудями, а если человек был греховен, дух его религии представлялся в виде старой, высохшей карги с тощими, обвислыми сиськами. Так что он мог сразу понять, к какой категории его отнесли.

— И это ты была духом религии для добродетельных людей? — спросил Эммануил.

Зина не ответила на этот вопрос, а перешла к другим, более, по её мнению, важным.

В этих суждениях умерших, берущих начало в Египте и Персии, проверка велась совершенно безжалостная, и греховная душа была по сути обречена. В момент твоей смерти книги, перечисляющие твои добрые и дурные поступки, закрывались, и никто, даже боги, не мог повлиять на итог. В некотором смысле судебная процедура была чисто механической. Инвентарный список твоих поступков составляли ещё при жизни, теперь он просто вводился в механизм воздаяния.

Как только этот механизм получал список, с тобой было кончено; механизм рвал тебя в клочья, на глазах у бесстрастно наблюдающих богов.

Но однажды (сказала Зина) на тропинке на пути, ведущему к судному мосту, появился новый персонаж. Это был загадочный персонаж, словно составленный из непрерывно меняющейся последовательности аспектов и ролей. Иногда он именовался Утешителем, иногда Заступником. Иногда Помощником. Иногда Укрепителем. Иногда Советчиком. Иногда Адвокатом. Никто не знал, откуда он пришел. Тысячи лет его не было, а потом он вдруг появился. Он стоял у обочины оживленной дороги, и когда души поспешали к судному мосту, этот сложный персонаж — который порою, хотя и редко, представлялся женщиной — подавал им, всем поочередно, знаки, стремясь привлечь их внимание. Представлялось критически важным, чтобы Помощник привлек твое внимание до того, как ты ступишь на судный мост, иначе было поздно.

— Поздно для чего? — спросил Эммануил.

— Помощник спрашивал человека, подходящего к судному мосту, не желает ли он, чтобы в грядущем испытании его представлял кто-нибудь другой.

— Помощник?

Помощник, объяснила Зина, брал на себя роль адвоката, он предлагал свои услуги по защите испытуемого. Однако этим дело не ограничивалось: он предлагал представить механизму воздаяния вместо перечня его поступков некий другой перечень. В случае человека безгрешного это не имело никакого значения, а вот для грешного это приводило скорее к оправдательному, чем к обвинительному приговору.

— Так нечестно, — возмутился Эммануил. — Виновный должен быть наказан.

— Почему? — спросила Зина.

— Потому что таков закон.

— Тогда для виновных нет никакой надежды.

— А они и не заслуживают никакой надежды.

— А что, если виновны все? Об этом он как-то не думал.

— А что написано в представляемом Помощником перечне? — спросил он.

— Ничего, — сказала Зина. — Это просто чистый лист бумаги. Документ безо всякого содержания.

— Тогда механизм воздаяния не сможет его обработать.

— Ещё как сможет, — улыбнулась Зина. — Он решит, что получил отчёт о жизни абсолютно безгрешной личности.

— Но он не сможет действовать. У него не будет никаких входных данных.

— В том-то всё и дело.

— Тогда механизм правосудия будет жульнически обманут.

— А весь обман будет состоять в том, что у него отнимут жертву. Разве это не желательно? Разве должны быть жертвы? Какой смысл в том, что жертвы идут нескончаемой чередой? Разве это исправляет зло, ими свершённое?

— Нет, — согласился Эммануил.

— Идея состоит в том, чтобы ввести в процедуру элемент милосердия. Помощник — это amicus curiae, друг суда. С дозволения суда он вносит ходатайство, что данный случай является исключением. Что к нему неприменим общий закон возмездия.

— И он делает это для каждого? Для каждого виновного человека?

— Для каждого виновного человека, который принимает его предложение помощи и защиты.

— Но тогда должна получиться бесконечная череда исключений, ведь ни один виноватый, находящийся в здравом уме, не отвергнет такого предложения. Каждый виноватый захочет, чтобы его посчитали исключением, жертвой чрезвычайных обстоятельств.

— Но для этого, — заметила Зина, — человек должен сперва признать факт своей вины. Он может, конечно же, настаивать на своей невиновности, но тогда у него не будет оснований прибегать к чьей-то помощи.

— Это будет очень глупым решением, — сказал, подумав, Эммануил. — Ведь он может ошибаться. А приняв предложение помощника, он не теряет ровно ничего.

— И всё же по большей части, — сказала Зина, — идущие на суд люди отвергают предложение Помощника.

— Почему? — Это представлялось Эммануилу непостижимой глупостью.

— А потому, — объяснила Зина, — что они уверены в своей невиновности. Чтобы принять такую помощь, человек должен исходить из пессимистического предположения, что он виновен, хотя и оценивает себя как безгрешного. Истинно безгрешный человек не нуждается в Помощнике — точно так же, как человек физически здоровый не нуждается во враче. В этой ситуации исходить из оптимистического предположения крайне опасно. Это аналогично подстраховке, применяемой всякими мелкими зверьками при строительстве нор. Разумная тварь непременно сделает запасной выход, исходя из пессимистического предположения, что её парадная дверь будет обнаружена каким-нибудь хищником. Звери, не заботящиеся о подстраховке, быстро исчезают с лица земли.

— Для человека, — заметил Эммануил, — унизительно считать себя грешным.

— Для суслика унизительно признать, что его нора построена не совсем идеально, что хищник может её найти.

— Ты говоришь о противоборстве. А что, разве божественное правосудие является противоборством? И там есть обвинитель?

— Да, в божественном суде человеку противостоит обвинитель, это Сатана. Есть Адвокат, защищающий обвиняемого, и Сатана, предъявляющий обвинения и оспаривающий доводы защиты. Адвокат, стоящий рядом с человеком, защищает его и выступает в его пользу; Сатана, стоящий напротив человека, обвиняет его. Или ты хотел бы, чтобы у человека был обвинитель и не было защитника? Разве это было бы справедливо?

— Но ведь необходимо исходить из презумпции невиновности.

— Именно этот момент отмечает Адвокат на каждом происходящем суде. — Глаза девочки сверкали. — Поэтому он заменяет послужной список клиента другим, безупречным, и выручает его этой подменой.

— И этот Помощник — ты? — спросил Эммануил.

— Нет, — покачала головой девочка. — Он являет собой фигуру, куда более загадочную, чем я. Если уж у тебя возникают трудности со мной в определении…

— Возникают, — согласился Эммануил.

— Он — поздний пришлец в этот мир, — сказала Зина. — В ранних зонах его попросту нет. Он представляет собой изменение божественной стратегии. Такое, посредством которого возмещается изначальный ущерб. Одно из многих, но зато главное.

— А я с ним встречусь?

— Ты не будешь судим, — сказала Зина, — так что, скорее всего, нет. Но каждый человек его встречает. Он стоит у оживлённой дороги и всем предлагает свою помощь. Предлагает вовремя — до того как человек ступит на судный мост. Поддержка Помощника всегда приходит вовремя, это у него в природе — всегда появляться в самый нужный момент.

— Мне бы хотелось с ним встретиться, — задумчиво сказал Эммануил.

— Следуя за жизненным путём любого человека, ты придёшь к точке, где он встречается с Помощником. Именно так узнала о нём я. Ведь я тоже не подлежу суду. А если хочешь узнать о Помощнике больше, спроси эту штуку. — Она указала на информационную дощечку.

На дощечке сияло слово:

ПРИЗВАТЬ

— И это всё, что ты можешь мне сказать? — спросил дощечку Эммануил. — На ней появилось новое слово — греческое:

PARAKALEIN (Утешитель)

Он думал, напряжённо думал об этой новой сущности, призванной в мир… О персонаже, который может быть призван нуждающимися, теми, кому грозит осуждение. Это была ещё одна загадка, загаданная ему Зиной. А их уже было много. Они ему нравились, но всё равно он недоумевал.

Призвать на помощь: parakalein. Странно, думал он. Мир развивается по мере того, как падает всё ниже и ниже. Есть два различных движения: падение и, в то же время, возвышающая работа восстановления. Антитетические движения в форме диалектики всего мироздания и сил, сокрытых в нём. А что, если Зина подаёт знак павшим частям? Подбивает пасть их ещё дальше? Этого он не мог ещё сказать.

Глава 11

Херб Ашер подхватил мальчика на руки и крепко обнял.

— А это Зина, — сказал Элиас Тейт, — Эммануилова подружка. — Он взял девочку за руку и подвёл её к Хербу. — Она чуть-чуть его постарше.

— Здравствуй, — сказал Херб Ашер. Но девочка не слишком его интересовала, он не мог насмотреться на сына Райбис.

Десять лет, думал он. Этот ребёнок вырос, пока я спал и видел сны и считал себя живым, хотя в действительности не жил.

— Она помогает ему, — сказал Элиас. — Учит его. Учит куда больше, чем школа, больше, чем я.

Взглянув на девочку, Херб Ашер увидел бледное прекрасное лицо с огромными глазами, в которых плясали искры. Какой симпатичный ребёнок, подумал он и снова повернулся к Манни. Затем он ощутил какой-то толчок и взглянул на девочку снова.

Её лицо прямо сияло лукавством, особенно глаза. Да, подумал он, в её глазах есть нечто такое, некое знание.

— Они не разлей вода уже четыре года, — сказал Элиас. — Она подарила ему информационную дощечку, это нечто вроде высокотехничного компьютерного терминала. Дощечка его спрашивает — ставит вопросы и даёт подсказки. Верно, Манни?

— Здравствуй, Херб Ашер, — сказал Эммануил. Он выглядел серьёзным и немного пришибленным, особенно рядом с девочкой.

— Здравствуй, — сказал Эммануилу Херб Ашер. — Ну до чего же ты похож на свою маму.

— В этом тигле мы выросли, — загадочно откликнулся Эммануил. Пояснять свои слова он не стал.

— А-а-а… — начал Херб и смолк; он не знал, что сказать. — Ну как тут, всё в порядке?

— Да, — кивнул мальчик.

— На тебе лежит тяжкое бремя, — сказал Херб.

— Эта дощечка выкидывает фокусы, — сказал Эммануил.

На несколько секунд повисла тишина.

— В чём дело? — повернулся Херб к Элиасу.

— Ты чем-то недоволен? — спросил у мальчика Элиас.

— Когда моя мать умирала, — сказал Эммануил, глядя в упор на Ашера, — ты слушал пение фантома. Она ведь не существует, она голограмма. Твоя Линда Фокс — это фантазм, призрак.

— Но это было очень давно. — отвёл глаза Ашер.

— Этот фантазм всё ещё с нами, в этом мире, — сказал Эммануил.

— Это не моя проблема, — пожал плечами Ашер.

— Зато моя, — сказал Эммануил, — и я намерен с нею разобраться. Не сейчас, но в нужное время. Ты уснул, Херб Ашер, из-за того, что некий голос сказал тебе уснуть. Этот, где мы находимся, мир, вся эта планета, все живущие на ней люди, всё здесь спит. Я наблюдал за этим миром десять лет кряду и не могу сказать о нём ничего хорошего. Он делает то же самое, что делал ты, он то же самое, чем был ты. Может быть, ты ещё спишь. Ты спишь, Херб Ашер? Лёжа в криостате, ты видел сны про мою мать. Я подсматривал твои сны. Из них я узнал про неё многое. Я — в такой же степени она, как и я сам. Как я ей и обещал, она продолжает жить во мне и через меня; я сделал её бессмертной — твоя жена пребывает здесь, а не там, в захламлённом куполе. Ты можешь это осознать? Взгляни на меня, и ты увидишь Райбис, коей ты пренебрегал.

— Я… — начал Херб Ашер.

— Тебе нечего сказать мне, — оборвал его Эммануил. — Я читаю в сердце твоём, не в твоих словах. Я знал тебя тогда и знаю тебя сейчас. Херберт, Херберт, воззвал я к тебе. Я вернул тебя к жизни ради тебя и ради неё; раз это было во благо ей, это было во благо и мне. Помогая ей, ты помогал и мне. А когда ты пренебрегал ею, ты пренебрегал и мной. Так речёт твой Бог.

Чтобы успокоить Херба Ашера, Элиас обнял его за плечи.

— Херб Ашер, — продолжил мальчик, — я всегда говорю тебе правду. В Боге нет лжи и обмана. Я хочу, чтобы ты жил. Я уже вернул тебя к жизни однажды, когда ты лежал в психологической смерти. Бог не желает смерти ни одной живой твари, для Бога нет радости в небытии. Знаешь ли ты, Херб Ашер, что такое Бог? Бог есть Тот, иже причиняет бытие. Говоря иначе, если ты займёшься поисками сущности, подлежащей всему, ты неизбежно найдёшь Бога. Ты можешь прийти к Богу от феноменального мира или ты можешь прийти к феноменальному миру от Творца. Одно предопределяет другое. Творец не был бы Творцом, не будь вселенной, а вселенная прекратит существование, если Творец не будет её поддерживать. Творец не предшествует вселенной во времени, он вообще вне времени. Бог творит вселенную беспрестанно, он с ней, а не над ней или за. Для тебя это непостижимо, ибо ты сотворен и существуешь во времени. Но в конечном итоге ты вернёшься к своему Творцу и тогда не будешь больше существовать во времени. Ты дыхание своего Творца, и по мере того как он вдыхает и выдыхает, ты живёшь. Запомни это, в этом всё, что тебе нужно знать о твоём Боге. Сперва Бог выдыхает творение, а затем на какой-то точке начинается обратный процесс — вдох. Этот цикл беспрестанен. Ты покидаешь меня, ты вдали от меня, ты становишься на обратный путь, ты воссоединяешься со мной. Ты и всё во вселенной. Это процесс, событие. Это действование, моё действование. Это ритм моего бытия, и он поддерживает вас всех.

Поразительно, думал Херб Ашер. И это говорит десятилетний мальчик. Это говорит её сын.

— Эммануил, — сказала девочка Зина, — ты зануда.

— Поиграем, значит? Это будет лучше? — улыбнулся мальчик. — Грядут события, которые я должен определить. Я должен раздуть огонь опаляющий, огонь сжигающий. В Писании сказано:

«Ибо Он — как огонь расплавляющий и как щёлок очищающий».

В Писании сказано также:

«И кто выдержит день пришествия Его, и кто устоит, когда Он явится?»

— И я говорю, однако, что будет больше, чем это. Я говорю:

«Ибо вот, придет день, пылающий как печь; тогда все надменные и поступающие нечестиво будут как солома и попалит их грядущий день, говорит Господь Саваоф, так что не оставит у них ни корня, ни ветвей».

— Ну и что ты скажешь на это, Херб Ашер? — Эммануил смотрел на него в упор, ожидая ответа.

Зина сказала:

— «А для вас, благоговеющие пред именем Моим, взойдёт Солнце правды и исцеление в лучах Его».

— Это верно, — сказал Эммануил.

И тут негромким голосом заговорил Элиас:

— «И вы выйдете и взыграете, как тельцы упитанные».

— Да, — кивнул Эммануил.

— Я боюсь, — сказал Херб Ашер, глядя мальчику в глаза. — Я действительно боюсь.

Он был рад обнимавшей его руке, утешительной руке Элиаса.

— Он не будет делать всех этих жутких вещей, — заметила, скромно потупившись, Зина. — Это только чтобы людей попугать.

— Зина! — сказал Элиас.

— Это правда, правда, — рассмеялась она. — Спроси у него самого.

— «Не искушайте Господа, Бога вашего», — сказал Эммануил.

— А я не боюсь, — спокойно заметила Зина.

— «Ты поразишь их жезлом железным; Сокрушишь их, как сосуды скудельные».

— Нет, — качнула головой Зина и повернулась к Хербу Ашеру: — Не бойся, это у него такая манера выражаться. А если ты испугался, пошли со мной, и я с тобой побеседую.

— Это верно, — сказал Эммануил. — Если тебя схватят и бросят в темницу, она пойдёт туда вместе с тобой. Она никогда тебя не покинет. — И тут на его лице появилось несчастное выражение, он снова стал десятилетним мальчиком. — Вот только…

— В чём дело? — спросил Элиас.

— Сейчас я этого не скажу, — с очевидным трудом выговорил Эммануил; безмерно поражённый, Херб Ашер увидел в глазах мальчика слёзы. — А может, я и никогда этого не скажу. Она знает, о чём я.

— Да, — улыбнулась Зина.

Хербу Ашеру показалось, что в её улыбке светится озорство, и это привело его в недоумение. Он не понимал того невидимого, что происходило между сыном Райбис и этой девочкой. Это его беспокоило и усугубляло его страх, его чувство неловкости.

В этот день они ужинали вместе.

— Где ты живёшь? — спросил Херб Ашер девочку. — У тебя есть семья? Родители?

— Официально, — сказала Зина, — я препоручена заботам государственной школы, той, куда мы ходим. Но практически теперь обо мне заботится Элиас, он уже оформляет попечительство.

— Мы, трое, одна семья, — сказал, с аппетитом прожевав очередной кусок, Элиас. — А теперь с нами и ты, Херб.

— Я подумываю вернуться в свой купол, — заметил Херб. — В систему CY30-CY30B.

Глядя на него, Элиас застыл с нацепленным на вилку куском.

— Мне здесь неуютно, — сказал Херб; его чувства, хоть и сильные, всё ещё оставались неясными. — Здесь всё как-то давит, там гораздо больше чувствуешь свободу.

— Свободу валяться на койке и слушать Линду Фокс? — резко спросил Элиас.

— Нет, — покачал головою Херб.

— Эммануил, — вмешалась Зина, — ты совсем запугал его своими разговорами об огне и битых горшках. Ему вспомнилась эта библейская история про казни египетские.

— Я хочу домой, — упрямо сказал Херб.

— Ты скучаешь по Райбис, — догадался Эммануил.

— Да.

И это было правдой.

— Её там нет, — напомнил Эммануил; он ел медленно и серьёзно, тщательно прожёвывая кусок за куском. Можно подумать, подумал Херб, что исполняется некий торжественный ритуал. Нехитрое дело насыщения организма возводилось в ранг священнодействия.

— Ты можешь её вернуть? — спросил он Эммануила.

Мальчик продолжал есть; казалось, он ничего не услышал.

— Так что же, — горько спросил Херб, — у тебя нет ответа?

— Я здесь не за этим, — сказал Эммануил, вытерев губы. — Она понимала. Не слишком важно, поймёшь или нет ты, но было важно, чтобы поняла она. И я сделал, чтобы она поняла. Ты это помнишь, ты был там тогда, когда я рассказал ей о грядущем.

— Ясно, ясно, — кивнул Херб.

— Она живёт теперь в ином месте, — сказал Эммануил. — Ты…

— Ясно, — повторил Херб, еле сдерживая душивший его гнев.

— Ты, Херберт, не совсем осознаёшь сложившуюся ситуацию. — Эммануил говорил медленно и спокойно, обращаясь прямо к Ашеру. — Я борюсь не за то, чтобы мир был хорошим или справедливым, или приятным для глаза. На кону стоит существование вселенной. Конечная победа Велиала означает не закабаление рода человеческого, не продолжение рабства, но несуществование. Без меня не будет ничего, даже созданного мною Велиала.

— Да ты ешь, ешь, — мягко заметила Зина.

— Могущество зла, — продолжил Эммануил, — состоит в исчезновении реальности, прекращении бытия. Это медленное ускользание всего сущего, пока оно не превратится, подобно Линде Фокс, в фантазм. И этот процесс уже пошёл. Он пошёл от изначального падения. Часть мироздания отпала. Содрогнулась сама Божественность. Ты способен осознать это, Херб Ашер? Сотрясение Основ Бытия? Постижимо ли это для тебя? Возможность, что угаснет сама Божественность — постижима ли она для тебя? Ибо Божественность это всё, что стоит между… — Он на мгновение смолк. — Ты не можешь себе этого представить, ни одна тварь не может себе представить небытия, тем более — своего собственного. Я должен гарантировать бытие, всё бытие. В том числе и твоё.

Херб Ашер молчал.

— Предстоит война, — сказал Эммануил, — и мы выбираем поле сражения. Стол, за которым мы, Велиал и я, будем играть. Где мы поставим на кон вселенную, бытие самого бытия. Я уже начал этот заключительный акт многовековой войны, я проник на территорию Велиала, в его родные места. Я первым пошёл в наступление. Время покажет, насколько это было разумно.

— Ты можешь предвидеть конечный итог? — спросил Херб Ашер.

Эммануил смотрел на него. Молча.

— Конечно же, можешь, — сказал Херб. Ты прекрасно знаешь итог, понял он. Ты знаешь это сейчас, ты знал, когда проник в утробу Райбис. Ты знал это от начала творения, знал ещё до творения, когда вселенной не было.

— Они будут играть по правилам, — сказала Зина, — по согласованным правилам.

— Значит, — подытожил Херб, — именно поэтому Велиал не напал первым. Именно поэтому ты смог жить здесь и взрослеть эти десять лет. Он знает, что ты здесь…

— Знает ли? — прервал его Эммануил. Молчание.

— Я не сказал ему, — сказал Эммануил. — Я не был обязан, пусть он сам всё разнюхивает. И, говоря о нём, я не имею в виду правительство. Я имею в виду силу, по сравнению с которой правительство — все правительства — лишь бледные тени.

— Он скажет ему в нужное время, — пояснила Зина. — Когда будет в полной готовности.

— А сейчас, Эммануил, сейчас ты уже в полной готовности? — спросил Херб Ашер.

Мальчик улыбнулся. Эта детская улыбка разительно отличалась от сурового выражения, бывшего на его лице секундой раньше. Улыбнулся и ничего не сказал. Да ведь это же для него игра, осенило Ашера. Весёлая детская игра!

Неожиданная мысль повергла его в дрожь.

— «Вечность — ребёнок, забавляющийся игрою в шахматы: царство ребёнка», — сказала Зина.

— Что это такое? — заинтересовался Элиас.

— Не из иудаизма, — неопределённо ответила Зина.

Той его части, которая исходит от матери, всего ещё десять лет, догадался Херб Ашер. А та его часть, которая Ях, вообще не имеет возраста, она — сама вечность. Смесь очень юного и вневременного. Именно то, на что указала Зина в своей загадочной цитате. А может статься, такая смесь совсем не уникальна. Кто-то подметил её прежде, подметил и выразил в словах.

— Ты вторгся в пределы Велиала, — пробубнила набитым ртом Зина, — а вот достанет ли тебе храбрости вторгнуться в мои пределы?

— Это в какие такие пределы? — спросил Эммануил.

Элиас Тейт и Херб Ашер удивлённо воззрились на девочку, а вот Эммануил, похоже, её понял. На его лице не было и тени удивления. Он знает, подумал Херб Ашер, знает, хотя и задал вопрос.

— Туда, где я не такая, какой ты видишь меня сейчас.

В комнате повисла тишина, Эммануил задумался. Он не понимал сказанного Зиной, и его мысли устремились куда-то вдаль. Он, подумал Херб Ашер, обследует бессчётные миры. Всё это было очень загадочно. О чём они говорили?

— Понимаешь, Зина, — медленно и с расстановкой начал Эммануил, — мне предстоит иметь дело с кошмарным миром. У меня нет времени.

— А мне кажется, ты боишься, — поддразнила его Зина и вернулась к куску яблочного пирога, увенчанному горкой мороженого.

— Нет, — спокойно ответил Эммануил.

— А тогда пошли, — сказала Зина, и в её тёмных глазах заплясали озорные искры. — Я бросаю тебе вызов, ну же, — добавила она, протянув мальчику руку.

— Проводник моей души в мир иной, — серьёзно заметил Эммануил.

— Да, я буду твоим поводырём.

— Ты поведёшь Господа твоего Бога?

— Мне бы хотелось показать тебе, где звенят колокольчики. Страну, из которой доносится их звон. Что ты на это скажешь?

Он сказал:

— Я пойду с тобой.

— О чём это вы там говорите? — встревожился Элиас. — Манни, в чём там дело? О чём это она? Я не хочу, чтоб она уводила тебя незнамо куда.

Эммануил покосился на него и ничего не сказал.

— У тебя и без того много дел, — настаивал Элиас.

— Нет такого предела, — сказал Эммануил, — где нет меня. Если это настоящее место, а не какой-нибудь вымысел. А твой предел, Зина, он, случаем, не вымысел?

— Нет, — качнула головой она, — он вполне реален.

— И где же он расположен? — вмешался Элиас.

— Он здесь, — сказала Зина.

— Здесь? — поразился Элиас. — Что ты такое имеешь в виду? Я вижу всё, что здесь есть, здесь — это здесь.

— Она права, — остановил его Эммануил. — Душа твоего Бога, — повернулся он к Зине, — готова следовать за тобой.

— И она мне доверяет?

— Это игра, — сказал Эммануил, — для тебя всё — игра. Ну что ж, я сыграю в твою игру, я тоже умею это делать. Я сыграю и вернусь назад. Назад, в этот предел.

— А чем он тебе так уж дорог, этот предел? — спросила Зина.

— Это кошмарное место, — сказал Эммануил. — Но именно здесь должен я действовать в тот великий и страшный день.

— А ты отложи этот день, — посоветовала Зина. — А лучше я сама его отложу. Я покажу тебе колокольчики, которые ты слышишь, и в результате этот день будет… — Она смолкла.

— Он всё равно придёт, — сказал Эммануил. — Он предопределён.

— Тогда мы сыграем прямо сейчас, — загадочно улыбнулась Зина.

Херб Ашер и Элиас пребывали в полном недоумении. Каждый из них знает, о чём говорит другой, а вот я ничего не понимаю, думал Херб Ашер. Куда она собралась его вести, если это — здесь? Мы и так уже здесь.

— Тайная Страна, — догадался Эммануил.

— Кой чёрт, да ни в коем случае! — заорал Элиас и швырнул свою чашку в стенку; она брызнула сотнями мелких осколков. — Манни, я наслышан об этом месте!

— Да что это такое? — спросил Херб Ашер, несказанно удивлённый гневом старика.

— Это совершенно правильный термин, — невозмутимо сказала Зина и процитировала: — «промежуточной природы между человеком и ангелом».

— Да она же тебя заманивает, — продолжал бушевать Элиас. Подавшись вперёд, он ухватил мальчика своими огромными ладонями.

— В общем-то да, — согласился Эммануил.

— Ты знаешь, куда она тебя уводит? — спросил Элиас. — Да конечно же, ты знаешь. Ты не боишься, Манни, и это ошибка. Тебе следовало бы бояться. А ты убирайся отсюда! — повернулся он к Зине. — Прежде я не знал, что ты такое. — Старик смотрел на девочку с гневом и страхом, его губы непрерывно шевелились. — Я же ничего не понимал, а теперь я понимаю.

— А вот он понимал, — сказала Зина. — Эммануил понимал. Дощечка ему сказала.

— Давайте спокойно закончим наш ужин, — предложил Эммануил, — а потом, Зина, я отправлюсь с тобой.

Мальчик вернулся к еде, всё такой же спокойный и сосредоточенный.

— А у меня, Зина, есть для тебя сюрприз, — сказал он между двух кусков.

— Да? — обрадовалась Зина. — А что это?

— Нечто такое, чего ты не знаешь. — Эммануил отложил вилку. — Это было предопределено изначально. Я видел это ещё до сотворения мира. Моё путешествие в твою страну.

— Тогда ты знаешь, как оно закончится, — сказала Зина; впервые за всё это время на её лице отразилась нерешительность. — Иногда я забываю, что ты всё знаешь.

— Далеко не всё. Из-за этого несчастного случая, мозговой травмы. Моё незнание стало случайной переменной, внесло в события вероятностный элемент.

— Бог играет в кости? — Зина скептически вскинула бровь.

— При необходимости, — сказал Эммануил. — Когда нет другого выхода.

— Да ты всё это спланировал, — догадалась Зина. — Или нет? Что-то я не могу разобраться. У тебя травма, ты мог и не знать… Эммануил, ты хитришь со мной, — рассмеялась она. — Очень хорошо. Я ни в чём не могу быть уверена. Великолепно, я тебя поздравляю.

— Ты должна пройти через всё это, не зная, планировал я или нет, — сказал Эммануил. — Чтобы я имел хоть какое-то преимущество.

Зина пожала плечами, но Херб Ашер видел, что к ней так и не вернулась прежняя уверенность. Эммануил смутил её, и это было хорошо.

— Не оставляй меня, Господи, — сказал Элиас дрожащим голосом. — Возьми меня с собой.

— Хорошо, — кивнул мальчик.

— А что, по-вашему, должен делать я? — спросил Херб Ашер.

— Идёмте с нами, — предложила Зина.

— Тайная Страна, — сказал Элиас. — Я никогда не верил, что она существует. — Он недоумённо смотрел на девочку. — Да она и не существует, в том-то всё и дело!

— Ещё как существует, — заверила его Зина. — И прямо здесь. Идёмте с нами, мистер Ашер, мы будем вам рады. Только там я не такая, как здесь. Никто из нас не такой. За исключением тебя, Эммануил.

— Господи… — повернулся к мальчику Элиас.

— В эту страну есть вход, — сказал Эммануил. — Его можно найти везде, где есть Золотое Сечение, верно, Зина?

— Верно, — кивнула девочка.

— Основанное на константе Фибоначчи, — продолжил Эммануил. — Это отношение, — объяснил он Хербу Ашеру, — приблизительно равное 0,618034. Древние греки называли его «золотым сечением» или «золотым прямоугольником». Их архитектура вовсю его использовала, к примеру — при строительстве Парфенона. Для них это была чисто геометрическая модель, но в Средние века пизанский математик Фибоначчи получил его в численном виде.

— В одной уже этой комнате, — сказала Зина, — я вижу несколько таких дверей. Это отношение, — повернулась она к Ашеру, — используется для игральных карт, примерно три к пяти. Оно обнаруживается в раковинах улиток и во внегалактических туманностях, во всём, от схемы расположения волос на голове до…

— Им пропитана вся вселенная, — сказал Эммануил, — от микрокосма до макрокосма. Иногда его называют одним из имён Бога.

В маленькой гостевой комнате Элиасова дома Херб Ашер готовился ко сну.

— Можно с тобой поговорить? — спросил, появляясь на пороге, Элиас; на нём были мятый махровый халат и стоптанные, необычно большие тапки.

Херб кивнул.

— Она его уводит. — Элиас вошёл в комнату и сел на стул. — Ты это хорошо понимаешь? Опасность пришла не с той стороны, с какой мы ожидали. С какой ожидал я, — поправился он. Его лицо налилось кровью, он не находил места рукам. — Противник принял неожиданную форму.

— Велиал? — похолодел Херб Ашер.

— Не знаю, Херб, ничего я не знаю. Я знаю эту девочку уже шесть лет, я был о ней очень высокого мнения. Я любил её почти так же, как Манни. Она была ему хорошей подружкой. Судя по всему, он знал… Может быть, не с самого начала, но в какой-то момент понял. Я проверил, использовал свой компьютер для поиска слова «зина». Это по-румынски фея, колдунья. Этот мир нашёл Эммануила. В школе она подошла к нему в первый же день, и теперь я понимаю — почему. Она его ждала, знала, что он придёт. Ты понимаешь, что это значит?

— То-то у неё такие хитрые глаза, — сказал Херб Ашер; он валился с ног от усталости, день был длинный и хлопотный.

— Она будет уводить и уводить, а он пойдёт за ней как на верёвочке, — вздохнул Элиас. — Пойдёт, я думаю, с полным пониманием, он же всё предвидит. Это то, что называется априорным знанием вселенной. Однажды он провидел всё, что будет. Теперь дело обстоит иначе. Очень странно, что он мог предвидеть свою неспособность предвидеть, своё забытьё. Мне, Херб, приходится верить в него, иного пути просто нет. Да ты, — он отрешённо махнул рукой, — и сам всё это понимаешь.

— Никто не может приказать ему что-либо сделать.

— Херб, я боюсь его потерять.

— Да как же его можно потерять?

— Был разрыв Божественного, изначальный раскол. В этом причина всего дальнейшего — неурядиц, сложившихся здесь условий, Велиала и так далее. Кризис, побудивший часть Божественного отпасть; Божественное раскололось, часть его осталась трансцендентной, а часть стала низкой. Пала вместе с творением, пала вместе с миром. Божественное потеряло контакт с частью самого себя.

— И оно может и дальше раскалываться?

— Да, — кивнул Элиас, — возможен новый кризис. Возможно, мы уже присутствуем при этом кризисе. Я не знаю, я даже не знаю, знает ли он. Его человеческой части, части, полученной от Райбис, знаком человеческий страх, но другая его часть, она абсолютно бесстрашна. По вполне очевидным причинам. Возможно, это не к добру.

Этой ночью Хербу Ашеру приснилось певшая для него женщина. Это была вроде бы Линда Фокс, но не Линда Фокс. Она была потрясающе красива, её диковатые, озорно поблескивающие глаза смотрели на него ласково и с любовью. Они с женщиной были в машине; она вела, а он просто смотрел на неё, восхищаясь её красотой. Женщина пела:

Если манит пламенеющий восход. Надевай большие тапки и — вперёд.

Но ему не нужно было никуда идти, потому что женщина его везла. На ней было лёгкое белое платье, а в буйных, спутанных волосах поблескивала корона. Она была очень юная, но всё же уже женщина, а не ребёнок вроде Зины.

Красота этой женщины и её пение неотвязно преследовали его на следующий день, он никак не мог их забыть. Она красивее Линды, думал он, я никак не думал, что такое возможно. Она мне нравится больше. Кто она такая?

— Доброе утро, — сказала Зина, проходя мимо него в ванную, чтобы почистить после сна зубы. Херб заметил, что она в тапках. Но в тапках был, конечно же, и Элиас, появившийся секундой позже. Ну и что всё это значит? — спросил себя Херб.

Он не знал ответа.

Глава 12

— Ты пляшешь и поёшь всю ночь, — сказал Эммануил. (И это прекрасно, подумал он.) — Покажи мне.

— Тогда начнём, — сказала Зина.

Эммануил сидел в пальмовой роще, и он знал, что это уже Сад, но это был сад, разбитый им самим в начале творения, она не привела его в своё царство. Это было его собственное царство, возрождённое.

Здания и машины, но люди никуда не спешат. Они просто сидят, нежась на солнце. Жарко. Молодая женщина расстегнула кофточку, на тяжёлых грудях поблескивают бисеринки пота.

— Нет, — сказал он, — это не Страна.

— Я привела тебя не туда, — призналась Зина, — но какая разница? Разве с этим местом что-нибудь не так? Разве здесь чего-нибудь не хватает? Ты знаешь, что здесь всего в достатке, это Рай.

— Таким его сделал я, — сказал Эммануил.

— Хорошо, — сказала Зина, — это сотворенный тобою Рай, а я покажу тебе нечто получше. Пошли. — Она взяла его за руку. — Дверь этой сберегательной конторы — чистейший Золотой Прямоугольник. Мы можем воспользоваться этим входом, он не хуже любого другого. — Она довела его до перекрёстка, подождала, пока загорится зелёный, а затем они пересекли улицу и подошли к сберегательной конторе.

— Я… — начал Эммануил, нерешительно остановившись.

— Вот эта дверь, — сказала Зина, ведя его вверх по ступенькам. — Здесь твоё царство кончается и начинается моё. Дальше будут действовать мои законы. — Пальцы девочки ещё крепче сомкнулись на его руке.

— Да будет так, — согласился Эммануил, и они вошли в дверь.

— Миссис Паллас, у вас есть при себе ваша заборная книжка? — спросил робокассир.

— Была тут где-то. — Молодая женщина, стоявшая рядом с Эммануилом, открыла вместительную кожаную сумку и начала копаться в ворохе ключей, косметики, писем и прочих драгоценностей. Это продолжалось, пока её ловкие пальцы не выудили помятую заборную книжку. — Я хотела бы снять… Послушайте, а сколько там у меня осталось?

— Ваш итоговый баланс означен в вашей заборной книжке, — бесстрастно ответствовал робокассир.

— Да, — согласилась женщина, — я совсем забыла.

Открыв заборную книжку, она немного поизучала напечатанные в ней цифры, а затем оторвала и заполнила чек.

— Вы закрываете свой счёт? — удивился робокассир, посмотрев сперва в книжку, а потом на чек.

— Совершенно верно.

— Разве наше обслуживание вас…

— Не твоё собачье дело, зачем и почему я закрываю свой счёт, — отрезала Зина.

В ожидании денег она опёрлась острыми локотками о конторку и чуть-чуть раскачивалась взад — вперёд. Лишь сейчас Эммануил заметил, что её кроссовки превратились в туфли на шпильках. И она стала заметно старше. Она была в яркой футболке и джинсах, зачёсанные назад волосы скрепляла воткнутая в них гребёнка. А ещё на ней были тёмные очки. Она поймала его взгляд и улыбнулась.

Она уже стала другой, подумал он. Через несколько минут они были на крыше сберегательной конторы, на отведённой для клиентов посадочной площадке; Зина искала в сумке ключи от машины.

— Хороший день, — сказала она. — Залезай, я сейчас открою тебе дверцу.

Она села на водительское место и открыла дверцу с пассажирской стороны.

— Симпатичная у тебя машина, — сказал Эммануил.

Она раскрывает своё царство постепенно, думал он. Сперва она привела меня в мой собственный сад, а теперь, ступенька за ступенькой, вводит в своё царство. Мы будем проникать в него всё глубже и глубже, и все внешние наслоения будут отпадать. А вот это, что сейчас, это только поверхность. Это околдовывание, думал он. Берегись!

— Так тебе понравилась моя машина? Я летаю на ней на работу и…

Но он её грубо оборвал:

— Ты врёшь, Зина!

— Про что это ты?

Машина взмыла в жаркое полуденное небо и влилась в поток воздушного движения. Зина задала вопрос довольно спокойно, но её улыбка погасла.

— Это только начало, — сказала она. — Я не хочу обрушивать на тебя всё сразу.

— Здесь, в этом мире, — сказал Эммануил, — ты отнюдь не маленькая девочка. Это была лишь форма, принятая тобою, твоя личина.

— А вот это уже моя настоящая форма. Честно.

— Зина, у тебя нет никакой настоящей формы, я же тебя знаю. Для тебя возможна любая форма. Ты принимаешь ту форму, которая устраивает тебя в данный конкретный момент. Ты перелетаешь от одной формы к другой легко, как мыльный пузырь.

Повернувшись к нему, но не переставая следить за движением, Зина сказала:

— Теперь ты в моём мире, Ях. Веди себя осмотрительнее.

— Я могу лопнуть твой мир, как тот самый мыльный пузырь.

— А он тут же и вернётся. Он всегда здесь. Мы же ничуть не удалились от того места, где были — там, в нескольких милях отсюда, стоит школа, куда мы с тобою ходим, а совсем рядом, в доме Элиаса, они с Хербом Ашером обсуждают сейчас, что же им делать. Пространственно это совсем не какое-то другое место, и ты это знаешь.

— Однако, — заметил Эммануил, — здесь всё живёт по твоим законам.

— Здесь нет Велиала, — сказала Зина.

Это привело его в замешательство. Он не предвидел этого, а значит, и не предвидел ситуацию во всей её полноте. Ошибиться в отдельной частности — это ошибиться во всём.

— Он никогда не проникал в моё царство, — сказала Зина, ловко прокладывая путь в кишащем машинами небе Вашингтона, округ Колумбия. — Он даже не знает о нём. Давай-ка слетаем в центр и посмотрим на японские вишни. Они как раз цветут.

— Цветут? — удивился Эммануил. — Как-то ещё рано.

— Цветут, — заверила его Зина, резко меняя курс.

— В твоём мире, — догадался он, — сейчас весна.

Из окошка он уже видел внизу россыпи нежно-розовых цветов и молодые ярко-зелёные листья. Обширные пространства сплошной зелени.

— Опусти стекло, — сказала Зина, — сейчас же не холодно.

— Тепло Пальмового Сада… — начал Эммануил.

— Сухая, испепеляющая жара, — оборвала его Зина. — Обжигающая мир и превращающая его в пустыню. Ты всегда был неравнодушен к пустыням. Послушай меня, Яхве, я покажу тебе вещи, о которых ты не имеешь ни малейшего представления. Ты переселился из своей пустыни в другую, засыпанную метановым снегом, где всей-то и жизни, что горстка слабоумных аборигенов да натыканные кое-где купола. Ты не знаешь ровно ничего! — Её глаза сверкали. — Ты сиднем сидел в гиблых местах и обещал своему народу убежище, которого люди так никогда и не обрели. Все твои обещания пошли прахом, и это ещё хорошо, ведь то, что ты обещал им, стало бы их проклятьем, стёрло бы их с лица земли. А теперь заткнись. Пришло моё время и моё царство; это мой мир, и в нём сейчас весна, его воздух не иссушает растения, и тебе этого тоже никто не позволит. В моём царстве ты и пальцем никого не тронешь, тебе это понятно?

— Кто ты? — спросил Эммануил.

— Меня звать Зина. Волшебница, — рассмеялась Зина.

— Я думаю… ты… — Эммануил смущённо смолк.

— Яхве, — сказала женщина, — ты не знаешь, кто я такая, и не знаешь, где мы находимся. Как ты думаешь, это и есть Тайная Страна? Или я опять тебя обманула?

— Ты меня обманула.

— Я — твой поводырь, — сказала женщина. — Как говорится в «Сефер Иецире»:

«Вникай в эту великую премудрость, постигай это знание, — вопрошай его и думай о нём, делай его очевидным и вновь возводи Творца на Его трон».

И это, — закончила она, — как раз то, что я собираюсь делать. Но я пойду путём, в который ты не поверишь. Это путь, которого ты не знаешь. Тебе придётся довериться мне, ты доверишься мне, как доверялся своему поводырю Данте во всех его странствиях вверх и вниз.

— Ты — Противник, — сказал Эммануил.

— Да, — кивнула Зина. — Угадал.

Но, думал он, это ведь не всё. Тут всё не так просто. Ты, ведущая сейчас эту машину, ты очень сложна. Противоречия и парадоксы и, в первую руку, твоя страсть к играм. Твоё желание поиграть. Именно так я и должен это воспринимать, как игру.

— Я поиграю, — согласился он. — С большой охотой.

— Вот и прекрасно, — кивнула Зина. — Ты не мог бы достать из моей сумки сигареты? Движение очень плотное, мне будет трудно найти место для посадки.

Эммануил обшарил её сумку. Тщетно.

— Неужели ты не можешь найти? Поищи лучше, они же там.

— В твоей сумке слишком уж много всякого. — Он нашёл наконец пачку «Сэйлема» и протянул её Зине.

— Бог выше того, чтобы раскурить женщине сигарету? — Она вдавила прикуриватель в приборную доску и стала ждать.

— Что понимает в этом десятилетний мальчишка? — пожал плечами Эммануил.

— Странно, — сказала Зина, — по возрасту я гожусь тебе в матери. И в то же время ты старше меня. Это парадокс; ты знал, что встретишься здесь с парадоксами. В моём царстве их хоть лопатой греби, о чем ты сейчас и думал. Ну как, Яхве, ты хотел бы вернуться? Вернуться в Пальмовый Сад? Он ирреален, и ты это знаешь. И он останется ирреальным, пока ты не нанесёшь своему Противнику решительного поражения. Этот мир исчез, теперь он лишь воспоминание.

— Ты — действительно Противник, — удивлённо сказал Эммануил. — Но ты — не Велиал.

— Велиал сидит в клетке вашингтонского зоопарка, — улыбнулась Зина. — В моём царстве. Как образчик внеземной жизни — жалкий и противный образчик. Некая тварь с Сириуса, вернее — с четвёртой планеты системы Сириуса. Люди стоят вокруг него и глазеют.

Эммануил рассмеялся.

— Ты думаешь, я шучу. А я отведу тебя в зоопарк, и ты сам увидишь.

— Я думаю, ты говоришь вполне серьёзно. — Он снова восхищённо рассмеялся. — Князь Зла в клетке зоопарка. И как там, для него поддерживается специальная температура, тяготение и атмосфера, завозится специальная пища? Экзотическая жизненная форма?

— Он от этого в полном бешенстве, — сказала Зина.

— Да уж не сомневаюсь. А скажи, Зина, что ты там для меня запланировала?

— Правду, Яхве. — Зина уже не улыбалась. — Прежде, чем мы вернёмся, я покажу тебе правду. Я не буду засовывать в клетку Господа нашего Бога. Ты можешь бродить по моей стране куда угодно; ты свободен здесь, Яхве, абсолютно свободен. Я даю тебе слово.

— Химеры, — сказал он. — Узы и козни зины. После некоторых затруднений Зина нашла место, куда втиснуть свою машину.

— О'кей, — сказала она, — давай погуляем и полюбуемся на сакуру в цвету. Ты знаешь, Яхве, они же моего цвета. Этот светло-розовый — мой отличительный признак. Если ты видишь его, значит, я где-то рядом.

— Мне знаком этот розовый, — сказал Эммануил. — Это цвет пятен, плывущих перед глазами после яркой вспышки белого света.

— Посмотри на людей, — сказала Зина, запирая машину.

Эммануил огляделся по сторонам. И никого не увидел, только деревья, густо усыпанные нежно — розовыми цветами. Масса припаркованных машин и — ни души.

— Значит, это обман, — сказал он.

— Ты для того здесь, Яхве, — сказала Зина, — чтобы я могла отложить твой великий и страшный день. Мне не хочется увидеть этот мир сожжённым. Я хочу, чтобы ты увидел то, чего ты не видишь. Нас здесь только двое, мы здесь одни. Мало-помалу я раскрою перед тобой свою страну, и когда я раскрою её окончательно, ты снимешь с мира своё проклятие. Я наблюдала за тобой многие годы. Я видела твою нелюбовь к роду человеческому, видела, что ты считаешь его никчемным. И я скажу тебе, он отнюдь не никчемен и достоин лучшей участи, чем смерть — выражаясь в твоей велеречивой манере. Мир прекрасен, и я прекрасна, и вишня в цвету тоже прекрасна. И даже робокассир в сберегательной конторе, даже он прекрасен. Вся власть Велиала — лишь призрачное помутнение, скрывающее реальный мир. Если ты обрушишься на этот мир, для чего ты, собственно, и явился на Землю, ты уничтожишь нежность, красоту и очарование. Ты помнишь раздавленного пса в придорожной канаве? Вспомни свои чувства к нему, вспомни, что ты узнал о нём. Вспомни эпитафию, сочинённую Элиасом на его смерть. Вспомни достоинство и благородство этого пса. И вспомни, что он был невиновен. Его смерть была вызвана жестокими, непреодолимыми силами. Неправильной и жестокой необходимостью. Этот пёс…

— Я знаю, — кивнул Эммануил.

— Да что там ты знаешь? Что с этим псом плохо обошлись? Что он был рождён, чтобы страдать от несправедливо причинённой боли? Это не Велиал убил этого пса, а ты, Яхве, Господь Воинств. Велиал не принёс смерть в этот мир, потому что смерть была в нём всегда; смерть свирепствует на нашей планете миллиард с лишним лет, и то, что стало с этим псом, это участь каждой твари, тобой сотворенной. Ты же плакал над ним, не правда ли?

Я думаю, в тот момент тебе что-то стало понятно, но теперь ты опять забыл. Выбирая, что бы напомнить тебе, я бы выбрала этого пса и то, как ты переживал его смерть. Я бы хотела, чтобы ты вспомнил, как этот пёс показал тебе Путь. Это путь сострадания, самый достойный изо всех, и я не думаю, что ты горишь неподдельным состраданием, правда, не думаю. Ты пришёл сюда сокрушить Велиала, твоего врага, а не чтобы освободить человечество; ты пришёл сюда воевать. Подходит ли тебе такое занятие? Большой вопрос. Где тот мир, который ты обещал человеку? Ты пришёл с мечом, и миллионы умрут; это будет умирающий пёс, повторённый миллионы раз. Ты плакал по этому псу, ты плакал по своей матери и даже по Велиалу, но я скажу тебе, если ты хочешь отереть всякую слезу с очей их, как сказано в Писании, уходи и оставь этот мир в покое, потому что всё его зло, то, что ты именуешь «Велиалом» и своим «Противником», есть лишь некая иллюзия. Здешние люди совсем не плохи, и весь этот мир совсем не плох. Не иди на него войной, а поднеси ему цветы.

Зина сломала усыпанную цветами ветку и протянула её Эммануилу, после секундного колебания он её принял.

— Ты очень убедительна, — сказал Эммануил.

— Такая у меня работа, — пожала плечами Зина. — Я говорю все эти вещи, потому что я их знаю. В тебе нет обмана, и во мне нет обмана, но если ты проклинаешь, то я играю. Кто из нас нашёл Путь? Две тысячи лет ты выжидал момента, чтобы прокрасться в твердыню Велиала и свергнуть его. Я предлагаю, чтобы ты нашёл себе другое занятие. Погуляй со мной, посмотри на цветы. Это как-то лучше. И этот мир будет процветать так же, как и всегда. Сейчас весна. Сейчас расцветают цветы, а со мною будут и пляски, и звон колокольчиков. Ты слышал колокольчики и знаешь, что их очарование превыше силы зла. В некоторых отношениях их очарование превыше даже твоей собственной силы, силы Яхве, Господа Воинств. Или ты не согласен?

— Магия, — сказал Эммануил. — Волшебство.

— Красота это волшебство, а война это суровая действительность. Что ты предпочитаешь? Суровость войны или опьянение тем, что ты видишь сейчас и здесь, в моём мире? Сейчас мы одни, но потом появятся люди; я наново населю своё царство. Но мне нужен этот момент, чтобы поговорить с тобою прямо и откровенно. Знаешь ли ты, кто я такая? Ты этого не знаешь, но со временем, шаг за шагом, я вновь возведу тебя, Творца, на твой престол, и тогда ты меня узнаешь. Ты строил догадки, но все они неверны. И ты будешь строить новые догадка, ты, знающий всё. Я не Божественная Премудрость, и я не Диана, я не Зина, и я не Афина Паллада. Я есть нечто иное. Я царица весны, но лишь в каком-то отдалённом смысле, потому что они, как тебе известно, суть всего лишь химеры.

Они шли по дорожке между прудов и деревьев.

— Мы с тобою друзья, — сказал Эммануил, — и я склонен к тебе прислушиваться.

— Тогда отложи свой великий и страшный день. Нет ничего хорошего в огненной смерти, это самая страшная смерть изо всех. Ты подобен солнечному жару, сжигающему посевы. Четыре года мы были вместе, ты и я. Я наблюдала, как возвращается к тебе память, и сожалела о её возвращении. Ты причинял страдания этой несчастной женщине, ставшей твоей матерью; от тебя тошнило твою собственную мать, которую, если верить твоим словам, ты любишь, которую ты оплакивал. Вместо того чтобы идти войной на зло, исцели умирающего в канаве пса и тем осуши свои собственные слёзы. Мне очень не нравились твои слёзы. Ты плакал потому, что наново обретал свою природу и начинал её понимать. Ты плакал потому, что осознавал, кто ты такой. Эммануил молчал.

— От здешнего воздуха прямо голова кружится, — сказала Зина.

— Да, — кивнул Эммануил.

— Я начну возвращать людей, — сказала она. — Одного за другим, и все они будут проходить мимо нас. Смотри на них, а когда увидишь кого-нибудь, кого тебе захочется убить, скажи мне, и я его снова устраню. Но ты должен смотреть на человека, которого ты бы убил — ты должен видеть в нём раздавленного, умирающего пса. Только тогда ты получишь право его убить; только оплакав, получишь ты право уничтожить. Тебе это понятно?

— Хватит, — сказал Эммануил.

— Почему ты не плакал над псом до того, как его переехала машина? Почему ты медлил, пока не стало слишком поздно? Пёс принял то, что случилось, а ты не принял. Я даю тебе советы, я твой поводырь. Я говорю: это неправильно — то, что ты делаешь. Прислушайся ко мне. Остановись!

— Я пришёл, чтобы снять с них угнетение, — сказал Эммануил.

— В тебе есть ущерб. Я это знаю, я знаю, что случилось с Божественностью, знаю про изначальный кризис. Всё это для меня не секрет. И вот в этих условиях ты хочешь снять с них ярмо угнетения посредством великого и страшного дня. Ты считаешь это разумным? Ты считаешь, что это хороший способ дать свободу узникам?

— Я должен сокрушить силы…

— Да где они, эти силы? Правительство? Булковский и Хармс? Да это же просто идиоты, клоуны. Ты хочешь их убить? Ну да, конечно же, ты прекрасно усвоил закон возмездия, тобою же и преподанный: око за око, зуб, за зуб. Но я напомню тебе иное: «не противься злому».

Ты должен жить по своему завету, ты не должен противиться твоему врагу, Велиалу. В моём царстве нет его власти, нет и его самого. То, что у нас здесь, это некий выродок, сидящий в клетке зоопарка. Мы даём ему воду и пишу, обеспечиваем нужную температуру и атмосферу; мы стараемся устроить эту тварь со всеми возможными удобствами. В моём царстве мы не убиваем. Здесь, у нас, нет и никогда не будет великого и страшного дня. Останься в моём царстве или сделай его своим, но только пощади Велиала, пощади всех. Тогда тебе не придётся больше плакать, и всякие слёзы по тобою обещанному будут отёрты с очей.

— Ты — Христос, — сказал Эммануил.

— Нет, — расхохоталась Зина. — ни в коем случае.

— Но ты его цитируешь.

— «В нужде и чёрт Писание приводит». Вокруг них появлялись группки людей в лёгкой летней одежде — в рубашках с короткими рукавами, в хлопковых платьях. И всё это были дети.

— Царица фей, — сказал Эммануил, — ты меня околдовываешь. Уводишь с дороги вспышками света, плясками, пением и звоном колокольчиков, непременно звоном колокольчиков.

— Колокольчики раскачиваются на ветру, — сказала Зина, — а ветер говорит правду. Всегда. Ветер пустыни. Ты это знаешь; я видела, как ты слушаешь ветер. Колокольчики это музыка ветра, слушай их.

И он услышал, только теперь, волшебные колокольчики. Они звучали вдали — многие колокольчики, маленькие, не церковные колокола, но колокольчики волшебства.

И это был самый прекрасный звук, когда-либо им слышанный.

— Даже я не могу произвести такие звуки, — сказал он Зине. — Как это делается?

— Пробуждением, — сказала Зина. — Звуки колокольчиков пробуждают, освобождают от сна. Ты разбудил Херба Ашера грубым вмешательством, я пробуждаю красотой.

Ласковый весенний ветер приносил издалека пьянящие туманы её царства.

Глава 13

Я отравлен, сказал себе Эммануил; туманы её царства отравляют меня и ослабляют мою волю.

— Ты ошибаешься, — сказала Зина.

— Я чувствую, что слабею.

— Ты чувствуешь, как слабеет твоё возмущение. Пошли и найдём Херба Ашера, мне хочется, чтобы он был с нами. Я сужу пространство нашей игры, и он тоже примет в ней участие.

— Каким образом?

— Мы его испытаем, — сказала Зина. — Пошли. — Она взмахом руки позвала мальчика за собой.

Херб Ашер сидел в коктейль-холле за стаканом скотча со льдом. Он сидел уже целый час, а вечернее представление всё не начиналось. Коктейль-холл был набит битком, шум терзал ему уши, однако Херб не жалел, что пришёл сюда, и не жалел заплаченных за вход в клуб денег.

— Ну что ты в ней находишь? — спросила сидевшая напротив Райбис. — Просто уму непостижимо.

— Она далеко пойдёт, если получит хоть какой-то начальный толчок, — сказал Херб. — Здесь, в «Золотом олене», бывают вербовщики талантов одной звукозаписывающей фирмы. Интересно, пришёл ли кто-нибудь из них сегодня. — Он очень надеялся, что да.

— Мне бы хотелось уйти, я плохо себя чувствую. Ты не против?

— Я бы предпочёл остаться.

Райбис отпила микроскопическую дозу своего коктейля.

— Шумно очень, — пожаловалась она; Ашер не столько услышал эти слова, сколько прочитал по губам.

— Почти девять, — сказал он, взглянув на часы. — Её первый номер назначен на девять.

— А кто она такая? — спросила Райбис.

— Молодая начинающая певица, — сказал Херб Ашер. — Она адаптировала лютневые тексты Джона Дауленда для…

— А кто такой Джон Дауленд? Я никогда о нём не слышала.

— Англия, конец XVI. Линда Фокс модернизировала его лютневые песни; он был первым композитором, писавшим для одного голоса. До него всегда пели вместе как минимум четыре человека… Старая мадригальная форма. Я не могу толком объяснить, это нужно слышать.

— Если эта певица настолько хороша, почему она не на телевидении? — спросила Райбис.

— Ещё будет, — заверил её Херб. Зажглись софиты. Три музыканта запрыгнули на сцену и начали возиться с аппаратурой. У всех у них были акустические лютни.

Чья — то рука тронула Ашера за плечо.

— Привет.

Вскинув глаза, Ашер увидел незнакомую молодую женщину. А вот она, подумал он, меня знает. Или обозналась.

— Простите… — начал он.

— Можно я сяду. — Женщина, очень симпатичная, одетая в футболку с цветочками и джинсы, с объёмистой сумкой через плечо, отодвинула стул и села рядом с ним. — Садись, Манни, — сказала она маленькому мальчику, неловко застывшему в шаге от стола.

Какой очаровательный ребёнок, подумал Херб Ашер. Только как он попал в этот клуб? Ведь сюда не пускают несовершеннолетних.

— Это твои друзья? — спросила Райбис.

— Херб ни разу после колледжа меня не видел, — объяснила симпатичная темноволосая незнакомка. — Ну, как жизнь, Херб? Неужели меня так трудно узнать?

Она протянула ему руку, и уже через мгновение, обмениваясь с ней рукопожатием, он её узнал. Они действительно учились в одном колледже, на физмате.

— Зина! — обрадовался он. — Зина Паллас.

— А это мой младший брат. — Зина заметила, что мальчик всё ещё продолжает стоять, и жестом велела ему сесть. — Манни. Манни Паллас. Херб ну ни капельки не изменился, — повернулась она к Райбис. — Я узнала его с первого взгляда. Вы пришли сюда из-за Линды Фокс? Я никогда её не слышала, но все говорят, что здорово.

— Она прекрасно поёт, — сказал Херб, радуясь неожиданной поддержке.

— Здравствуйте, мистер Ашер, — сказал мальчик.

— Рад с тобой познакомиться, Манни. — Он протянул мальчику руку. — А это моя жена, Райбис.

— Так, значит, вы с ней женаты, — резюмировала Зина. — Ничего, если я закурю? — Не дожидаясь ответа, она чиркнула зажигалкой. — Всё пытаюсь бросить, но как только бросаю, начинаю есть, есть, есть, есть, и меня разносит как корову.

— А это сумка что, из настоящей кожи? — заинтересовалась Райбис.

— Да. — Зина передала ей свою сумку.

— Я никогда ещё не видела кожаную сумку, — восхитилась Райбис.

— Вот она, — сказал Херб Ашер. На сцене появилась Линда Фокс, зрители зааплодировали

— Она похожа на официантку из пиццерии, — сказала Райбис.

— Если эта девочка хочет чего-то добиться, ей нужно сбросить энное количество килограммов, — сказала Зина, забирая назад свою сумку. — В общем-то, она выглядит ничего, вот только…

— Что это ты вдруг насчёт её килограммов? — раздражённо вскинулся Ашер.

И тут заговорил мальчик, Манни:

— Херберт, Херберт.

— Что?

Ашер наклонился к мальчику, решив, что чего-то недослышал.

— Вспомни, — сказал мальчик.

В полном недоумении он собрался было спросить «что вспомнить?», но тут Линда Фокс взяла микрофон, полузакрыла глаза и начала петь. У молодой певицы было круглое лицо и намечался второй подбородок, однако она имела законное право гордиться своей нежной кожей и, что ещё важнее, потрясающе длинными ресницами, мелькавшими то вверх, то вниз — эти ресницы буквально заворожили Ашера. На Линде было платье с головокружительно смелым вырезом; даже отсюда, издалека, он видел очертания её сосков.

Преследовать? О милости просить?

Доказывать словами? Или делом?

Искать в любви земной восторгов неземных,

Забыв, что неземная отлетела?

— Я уже слышала эту песню, меня от неё тошнит, — сказала вполголоса Райбис.

Люди за соседними столиками зашикали, призывая её к тишине.

— Правда в другом исполнении, — продолжила Райбис. — Хоть бы что-нибудь оригинальное подобрала. — Теперь она говорила потише, но всё тем же недовольным голосом.

— Да ты же никогда не слышала «Преследовать», — сказал Херб Ашер, когда песня закончилась и слушатели захлопали. — Кроме Линды Фокс, её никто не поёт.

— Тебе лишь бы поглазеть на голые титьки, — отмахнулась Райбис.

— Мистер Ашер, — заговорил мальчик, — я хочу в уборную. Проводите меня, пожалуйста.

— Сейчас? — ужаснулся Ашер. — А ты не мог бы немного потерпеть?

— Сейчас, мистер Ашер, — сказал мальчик.

Ашер неохотно встал и повёл Манни сквозь лабиринт столиков в дальний конец зала. Но прежде чем они вошли в мужской туалет, мальчик остановил его, сказав:

— Отсюда её лучше видно.

И правда, теперь он был гораздо ближе к сцене. Они с мальчиком стояли и слушали, как Линда Фокс поёт «Не лейте слёзы, родники».

— Вы ничего не помните? — спросил Манни, когда песня кончилась. — Она вас заколдовала. Очнитесь, Херберт Ашер, вы прекрасно меня знаете, и я вас знаю. Линда Фокс не выступает в занюханных голливудских клубах, её слава гремит по всей Галактике. Она — самая популярная певица этого десятилетия. Главный Прелат и Верховный Прокуратор приглашают её, чтобы…

— Тише, — оборвал его Херб Ашер, — сейчас она снова будет петь. — Он почти не расслышал сказанного мальчиком, а то, что он расслышал, показалось ему бессмысленным. Этот болтливый клоп, думал он, мешает мне слушать Линду Фокс, и откуда он такой на мою голову?

Манни терпеливо дождался конца песни и сказал:

— Херберт, Херберт, ты хотел бы с ней встретиться? Ты ведь хочешь этого?

— Что? — пробормотал Херб Ашер, не в силах оторвать глаз от Линды Фокс. Господи, думал он, ну бывают же такие потрясающие женщины. Она же прямо вываливается из платья. Я хотел бы, думал он, чтоб у моей жены была такая фигура.

— Кончив петь, она направится в нашу сторону, — сказал Манни. — Стойте здесь, Херберт Ашер, и она пройдёт рядом с вами.

— Ты шутишь, — отмахнулся Ашер.

— Нет, — сказал Манни. — Вы получите то, чего хотите больше всего в мире… то, о чём вы мечтали, лёжа на койке в своём куполе.

— В каком ещё куполе?

— «Как упал ты с неба, денница, сын зари», — сказал Манни.

— Ты говоришь об этих колониях, о планетных куполах? — догадался Херб Ашер.

— Я не могу заставить вас прислушаться, верно? — спросил Манни. — Если бы я мог объяснить вам…

— Она идёт сюда, — оборвал его Херб Ашер. — Откуда ты знал?

Он подался вперёд. Линда Фокс шла быстро, маленькими шажками, с грустным и печальным выражением на лице.

— Спасибо, огромное спасибо, — говорила Линда рвавшимся к ней людям; на мгновение она остановилась, чтобы дать автограф молодому, шикарно разодетому негру.

Подошедшая официантка постучала Ашера по плечу и сказала:

— Сэр, этот мальчик должен покинуть наше заведение. Мы не можем пускать сюда несовершеннолетних.

— Извините, — сказал Херб Ашер.

— И немедленно, — добавила официантка.

— О'кей, — обречённо кивнул Ашер; он взял Манни за плечо и повёл к ожидавшим их возвращения женщинам. Лавируя между столиками, он заметил краешком глаза, как Линда прошла едва ли не по тому самому месту, где только что стояли они с мальчиком. Манни был прав. Ещё несколько секунд, и он смог бы заговорить с ней. И может быть, она бы ему даже ответила.

— Ей нравится вас обманывать, — сказал Манни. — Сперва покажет что-то, а потом не даст. Если вы хотите встретиться с Линдой Фокс, я об этом позабочусь, обязательно. Запомните мои слова, потому что они сбудутся. Я вас не обману.

— Я не понимаю, о чём ты, — сказал Херб Ашер, — но если бы я мог с ней встретиться…

— Непременно встретитесь, — пообещал Манни.

— Странный ты ребёнок, — заметил Херб Ашер.

И тут у него словно раскрылись глаза, он остановился и развернул Манни лицом к свету. Ты же прямо копия Райбис, подумал он; на какое-то мгновение его пронзила вспышка памяти, его мозг словно открылся в огромную пустоту, во вселенную с россыпями звёзд.

— Херберт, — сказал мальчик, — она же ненастоящая. Эта Линда Фокс, она же просто твой фантазм. Но я могу сделать её реальной; я дарую реальность, я есть тот, кто делает ирреальное реальным. И я могу сделать это и с ней, для тебя.

— Что случилось? — спросила Райбис, когда они подошли к столику.

— Манни должен уйти, — сказал Херб Зине Паллас. — Официантка велела. Видимо, придется уйти и тебе. Жаль, конечно.

— Прости, — сказала Зина, вставая. — Я так и не дала тебе послушать Фокс.

— Давай и мы с ними, — предложила Райбис и тоже встала. — Понимаешь, Херб, у меня голова трещит, хочется выйти на улицу.

— Ладно, — убито согласился Ашер.

Я обманут, думал он. То самое, о чем говорил Манни. Я вас не обману. А тут как раз это и случилось, сегодня вечером я был обманут. Ну ладно, как-нибудь в другой раз. А ведь как интересно было бы перекинуться с ней парой слов, может быть — взять автограф. А из близи, думал он, видно, что ресницы у неё накладные. Господи, ну до чего же все тоскливо. А может, и груди у неё накладные? Такие специальные штуки, которые в лифчик подкладывают. Он был несчастен, разочарован и тоже хотел уйти.

Этот вечер не удался, думал он, провожая, вместе с Райбис, Зину и Манни по темной голливудской улице. А я то ожидал… А затем он вспомнил странные разговоры мальчика и наносекундную вспышку в мозгу: картины, возникшие так ненадолго, но так убедительно. Это очень необычный ребенок. А его сходство с моей женой — теперь, когда они рядом, это сходство ещё поразительнее. Он мог бы быть её сыном. Бред какой-то. Жуть. Он зябко поежился, хотя погода была теплая.

— Я исполнила его желание, — сказала Зина. — Дала ему то, о чём он мечтал все эти месяцы, лежа на койке, в компании трёхмерных постеров и плёнок.

— Ты не дала ему ничего, — отрезал Эммануил. — Более того, ты его обокрала. Ты украла даже то немногое, что у него было.

— Она не более чем медиапродукт, — сказала Зина. Они неторопливо шли по пустынной ночной улице к оставленной на стоянке машине. — Я тут ровно ни при чём. Не моя же вина, что Линда Фокс нереальна.

— Здесь, в твоём царстве, это различие ничего не значит.

— А что можешь дать ему ты? — спросила Зина. — Только болезнь — болезнь его жены. И её смерть при исполнении обрушившейся на неё обязанности. Ты считаешь, что такой подарочек лучше моего?

— Я дал ему обещание, — сказал Эммануил, — и я никогда не лгу.

Я выполню своё обещание, сказал он себе. В этом ли царстве или в моём собственном — это не имеет значения, потому что в любом случае я сделаю Линду Фокс реальной. У меня есть на это власть, не власть иллюзий и колдовства, а наиценнейшая власть пресуществлять ирреальное в реальность.

— О чём ты думаешь? — спросила Зина.

— Лучше быть живой собакой, чем мёртвым львов, — сказал Манни. — Чьи это слова?

— Да просто расхожая фраза, — пожала плечами Зина. — Элементарный здравый смысл. А ты к чему это вспомнил?

— Я считаю, что твоё колдовство не дало ему ничего, в то время как реальный мир…

— Реальный мир десять лет мариновал его в криостате. Не лучше ли прекрасный сон, чем грубая реальность? Разве лучше страдать в реальном мире, чем наслаждаться в царстве… — Зина запнулась.

— Опьянения, — закончил Эммануил. — Это самая верная характеристика твоего царства — опьянённый мир. Мир, опьянённый плясками и весельем. Я скажу тебе, что реальность существования есть важнейшее изо всех качеств, ибо когда исчезает реальность, не остаётся ничего. Сон это ничто, пустое место. Я не согласен с тобой; я утверждаю, что ты обманула Херба Ашера, я утверждаю, что ты поступила с ним жестоко. Я видел его реакцию, понимал глубину его отчаяния. И я всё это исправлю.

— Ты сделаешь Линду Фокс реальной.

— А ты готова поспорить, что я не смогу?

— Я готова поспорить, что это не имеет значения. Реальная или нет, она совершенно никчемна. Ты ничего не добьёшься, ничего ему не дашь.

— Ну что ж, поспорим. — Эммануил остановился и протянул Зине руку.

Они поспорили, стоя на ночной голливудской улице, под бездушным светом криптоновых ламп.

На обратном пути в Вашингтон Зина сказала:

— В моём царстве многое устроено иначе. Ты не хотел бы повстречаться с Председателем партии Николаем Булковским?

— А разве он не прокуратор? — удивился Эммануил.

— Коммунистическая партия не обладает той всеобъемлющей силой, к которой ты привык. Термин «Научная Легация» здесь неизвестен. Фултон Стейтлер Хармс не является Главным Прелатом Христианско-Исламской церкви, тем наипаче, что такой церкви не существует. Он рядовой кардинал католической церкви, он не управляет жизнями миллионов.

— Чему я несказанно рад, — заметил Эммануил.

— Значит, моё царство хорошо устроено, — сказала Зина. — Ты согласен? Ведь если ты согласен…

— Ну да, — усмехнулся Эммануил, — всё это очень мило.

— У тебя что, есть возражения?

— Это иллюзия. В реальном мире Хармс и Булковский обладают огромной властью, эта парочка контролирует нашу планету.

— А хочешь, я расскажу тебе нечто такое, чего ты ещё не уловил? — предложила Зина. — Мы кое-где изменили прошлое. Мы позаботились, чтобы ни одна из этих уродин, ни ХИЦ, ни НЛ, вообще не возникла. Мир, который ты здесь видишь, мой мир, альтернативен твоему, но не менее реален.

— Я не верю тебе, — сказал Эммануил.

— Есть много миров.

— Но генератор миров это я и только я. Никто иной не способен сотворить мир. Я — Тот, Кто творит бытие. А ты — нет.

— И тем не менее…

— Ты не понимаешь, — сказал Эммануил. — Есть много потенциальных, неосуществлённых возможностей. Я выбираю среди них те, какие мне больше нравятся, и воплощаю их в реальность.

— Плохо же ты выбираешь. Было бы куда лучше, если бы ХИЦ и НЛ погибли в зародыше.

— Так, значит, ты признаёшь, что твой мир нереален? Что он — подделка?

Зина немного замялась, но всё же ответила:

— Он ответвился от твоего на некоторых критических точках благодаря нашему вмешательству в прошлое. Называй это магией или техникой, но в любом случае есть возможность войти в ретровремя и исправить огрехи истории. Что мы и сделали. В этом альтернативном мире Хармс и Булковский — фигуры мелкие, они существуют, но не так, как в твоём мире. Я сделала свой выбор, и мой мир ничуть не менее реален.

— И Велиал, — добавил Эммануил, — сидит в клетке зоопарка, и толпы людей ходят на него поглазеть.

— Именно так.

— Ложь, сплошная ложь. Химеры исполненных желаний. Нельзя построить мир на желаниях. Реальность бывает порою тусклой и непривлекательной, потому что ты не можешь разукрашивать её по своему произволу, ты должен держаться возможного — закона необходимости. На этом и стоит реальность, на необходимости. Всё, что есть, есть потому, что должно быть, потому что не быть не может. Всё существующее существует не потому, что кто-то этого захотел, а потому, что должно существовать всё, целиком, вплоть до самых неприятных деталей. Я это знаю, потому что я это делаю. У тебя твоя работа, у меня моя, и я понимаю свою, я понимаю закон необходимости.

Зина помолчала секунду, а потом продекламировала:

Поля Аркадии пусты.

Не выйдут нимфы на опушку;

Да, мир взлелеяли мечты;

Потом он истину игрушкой

Себе избрал, но и она

Уж надоела — и скучна.

— Этим стихотворением начинается первый сборник Йетса, — пояснила она.

— Я знаю это стихотворение, — сказал Эммануил. — Оно кончается так:

Возьми, я для тебя сберёг

Из мака сонного венок:

Ведь есть и в грёзах утешенье.

«Утешенье» можно понимать как «утвержденье», — пояснил он.

— Сама знаю, — сказала Зина. — Так ты что, не согласен с этим стихотворением?

— Истина лучше грёз, — сказал Эммануил. — И это тоже утешение. В этом самая коренная истина — в том, что истина лучше любой, пусть и самой приятной, лжи. Я не доверяю этому миру, потому что он чрезмерно угодлив. Твой мир слишком хорош, чтобы быть реальным. Твой мир — это своевольный каприз. Когда Херб Ашер увидел Линду Фокс, он увидел обман, и этот обман лежит в самом сердце твоего мира.

И с этим обманом, сказал он себе, я покончу.

И я заменю его, сказал он себе, верифицируемой реальностью. Которую ты отвергаешь.

Реальная Фокс будет более приемлема для Херба Ашера, чем любые грёзы. Я это знаю; я готов поставить на это утверждение всё что угодно. На том я стою.

— Это верно, — сказала Зина.

— Любая кажущаяся, услужливая реальность вызывает подозрения, — сказал Эммануил. — То, что подстраивается под твои желания, не может не быть фальшивкой. Я вижу это здесь. Ты хотела бы, чтобы Николай Булковский не имел огромного влияния; ты хотела бы, чтобы Фултон Хармс был мелкой сошкой, а не исторической фигурой. Твой мир выполняет твои желания, и это выдаёт его с головой. Мой мир упрямится. Мой мир не уступает. Реальный мир не может не быть упрямым и неподатливым.

— Мир, убивающий тех, кто вынужден в нём жить.

— Это не всё, что можно о нём сказать. Мой мир не настолько плох; в нём есть многое, кроме смерти и страданий. На Земле, на реальной Земле, есть и красота, и веселье, и… — Эммануил осёкся; он попался в ловушку, она снова выиграла.

— Так, значит, Земля не так уж и плоха, — сказала Зина. — Её не следует карать огнём. Ведь есть и красота, и веселье, и хорошие люди. Несмотря на велиалово правление. Я тебе это говорила, когда мы гуляли под японскими вишнями, а ты со мною спорил. Ну и что же скажешь ты теперь, Господь Воинств, Бог Авраама, Исаака и Иакова? Разве ты не подтвердил мою правоту?

— Умеешь ты, Зина, обвести вокруг пальца, — признал Эммануил.

В глазах у Зины плясали озорные искорки.

— А если так, — улыбнулась она, — отложи великий и страшный день, предречённый тобою в Писании. О чём я тебя уже просила.

Сейчас он впервые ощутил поражение. Это надо же было податься на её уловки и наговорить глупостей. Хитрая она всё-таки, хитрая и умная.

— Как сказано в Писании, — сказала Зина, — «Я, Премудрость, обитаю с разумом, и ищу рассудительного знания».

— Но ты же сказала мне, что ты — не Божественная Премудрость. Что ты ею только притворялась.

— Это уж ты сам разбирайся, кто я такая, я не стану делать это за тебя.

— А тем временем ты будешь водить меня за нос.

— Да, — кивнула Зина, — потому что это тебя расшевелит.

— Так вот это зачем! — поразился Эммануил. — Ты устраиваешь все эти штуки, чтобы меня пробудить! Точно так же, как я пробудил Херба Ашера!

— Возможно.

— Так, значит, ты — мой пробуждающий стимул? Я думаю, что я сотворил тебя, чтобы вернуть себе память, чтобы вернуть себе себя, — подытожил он, пристально глядя на Зину.

— И вновь возвести тебя на твой престол, — добавила Зина.

— Так что же, да или нет?

Зина сделала вид, что не может оторваться от управления машиной.

— Отвечай.

— Возможно, — сказала Зина.

— Но если я сотворил тебя, я могу…

— Ты сотворил всё, что только есть, — перебила его Зина.

— Я тебя не понимаю. Я не могу за тобой уследить. Ты танцуешь, приближаешься ко мне, а затем вдруг увиливаешь.

— А в результате ты пробуждаешься, — сказала Зина.

— Да, — кивнул Эммануил, — и отсюда следует вывод, что ты — пробуждающий стимул, который я сам когда-то установил, зная, что мой мозг будет травмирован и я утрачу память. И ты, Зина, раз за разом возвращаешь мне мою истинную природу. А тогда… тогда я, пожалуй, знаю, кто ты такая.

— Кто? — повернулась к нему Зина.

— Этого я не скажу. И ты не сможешь прочитать в моем уме, потому что я его закрыл. Я сделал это сразу же, как только пришел к этой мысли.

Потому что, подумал он, это для меня слишком много, слишком много даже для меня. Я не могу в это поверить.

Глава 14

Херб Ашер пребывал под глубочайшим впечатлением, что он уже видел этого мальчика, Манни Палласа, возможно — в какой-то прошлой жизни. А сколько жизней мы проживаем? — спросил он себя. Это что, вроде магнитофонной плёнки, проигрываемой раз за разом?

— Этот мальчишка, он очень похож на тебя, — сказал он жене.

— Правда? А я и не заметила.

Как и обычно, Райбис пыталась сшить платье по журнальной выкройке и, как обычно, с нулевым успехом: по всей комнате валялись обрезки материи, вперемешку с грязными тарелками, переполненными пепельницами и мятыми, засаленными журналами.

Херб решил посоветоваться со своим бизнес — партнёром, средних лет чернокожим по имени Элиас Тейт. Они с Тейтом уже несколько лет держали розничный магазин аудиопродукции. Однако Тейт смотрел на работу в магазине «Электроник Аудио» как на некое дополнительное занятие: центральным интересом его жизни была миссионерская деятельность. Тейт проповедовал в маленькой окраинной церквушке перед преимущественно чернокожей паствой. Смысл его проповедей неизменно сводился к следующему:

ПОКАЙСЯ! БЛИЗИТСЯ ЦАРСТВИЕ БОЖИЕ!

Хербу Ашеру казалось странным, почему культурный, образованный человек занимается такой чепухой, но это, в конце концов, было проблемой Тейта, а не вопросом для дискуссии.

— Вчера в одном голливудском клубе я встретил поразительного, очень необычного мальчишку, — сказал Херб своему партнёру, собиравшему в прослушивательной комнате магазина лазерный блок нового комплекта аппаратуры.

— А чего это вдруг тебя занесло в Голливуд? — пробормотал Тейт, не поднимая глаз от работы. — Клеился к киношникам в надежде стать актёром?

— Слушал новую певицу по имени Линда Фокс.

— Никогда о такой не слыхал.

— Она дико сексуальная, да и поёт хорошо. Она…

— У тебя есть жена.

— Могу же я иногда помечтать, — резонно возразил Херб.

— Может, стоило бы пригласить её к нам на презентацию с раздачей автографов.

— Не тот у нас магазин.

— Это магазин аудиопродукции, того, что слушают, а эта твоя Линда поёт. Или её при этом не слышно?

— Насколько я знаю, она ещё не выпустила ни одного магнитного альбома и ни одной пластинки и на телевидении тоже не выступала. Я услышал её случайно, в прошлом месяце, когда ходил на аудиовыставку анахеймского торгового центра. Я же и тебя тогда звал.

— Сексуальность — проказа нашего мира, — сказал Тейт. — Этого похотливого, вконец свихнувшегося мира.

— И все мы отправимся прямым маршрутом в ад.

— Весьма на то надеюсь, — кивнул Тейт.

— А ты хоть понимаешь, что выбился из расписания? Выбился со страшной силой. У тебя этический код образца раннего Средневековья.

— Древнее, гораздо древнее, — покачал головой Тейт.

Он поставил на вертушку тестовый диск и включил новый блок. На экране тестера появилась кривая, вполне приличная, но всё же не идеальная; Тейт нахмурился.

— Я же почти с ней встретился. Я был почти с нею рядом, правда — недолго. В близи она выглядит лучше, чем любая женщина, какую я в жизни видел. Вот посмотришь когда-нибудь и сам убедишься. Я знаю — интуиция никогда меня не обманывает, — что она быстро взлетит на самый верх.

— Вот и чудесно, — рассудительно сказал Тейт. — Я что, разве против? Напиши ей письмо, как поклонник. Поделись с ней своей интуицией.

— Элиас, — сказал Херб, — этот вчерашний мальчишка, он был как две капли похож на Райбис.

— Правда, что ли? — вскинул глаза Тейт.

— Если бы Райбис могла б хоть на секунду привести в порядок свои растрёханные мысли, или что уж там копошится у неё в голове, она бы сразу заметила. Но она же не может ни на чём сосредоточиться. Этого мальчишку, она его практически не видела. А он бы мог быть её сыном.

— Возможно, есть нечто такое, чего ты ещё не знаешь.

— Кончай, — устало отмахнулся Херб.

— Мне бы хотелось взглянуть на этого мальчика, — сказал Элиас.

— У меня было такое чувство, словно я знал его прежде, в какой-то другой жизни. На какое-то мгновение она начала ко мне возвращаться… — Он опять махнул рукой. — Я её потерял. Я не мог ухватить её, удержать. Более того, мне казалось, что я начинаю вспоминать целый другой мир. Совершенно другую жизнь.

— Опиши мне её. — Элиас отложил работу и выпрямился.

— Tы был старше. И не чёрный. Очень старый человек в длинной мантии. Я находился вроде как в космосе; у меня перед глазами мелькнул словно бы кадр заледенелого унылого пейзажа, и это была никак не Земля. Элиас, а вдруг я с другой планеты и какая-то мощная сила подавила мои настоящие воспоминания другими, фальшивыми. А этот мальчишка — не знаю уж почему, — из-за его появления мои настоящие воспоминания начали всплывать? А ещё у меня всё время было чувство, что Райбис очень больна. Больна и почти при смерти. И ещё какие-то иммиграционные чиновники с пистолетами.

— У иммиграционных чиновников нет пистолетов.

— И космический корабль. Долгий полёт на очень большой скорости. Спешка, чтобы зачем-то куда-то успеть. А главное, за всем этим ощущалось присутствие чего-то странного, сверхъестественного. Нечеловеческого. Может, это был какой-то инопланетянин, и я тоже инопланетянин, а та ледяная пустошь — это наша с ним родная планета.

— Херб, голуба, да у тебя крыша едет, — сказал Элиас. — Едет медленно и плавно, тихо шурша черепицей.

— Я понимаю. Но какую-то секунду всё это показалось мне настоящим, действительно бывшим. А вот ещё послушай. — Теперь он оживлённо жестикулировал. — Катастрофа, несчастный случай. Наш корабль врезался в другой корабль. И ведь тело моё это помнит, помнит удар, долгую боль.

— Сходи-ка ты к гипнотизёру, — сказал Элиас, — пусть он тебя загипнотизирует и заставит всё вспомнить. Ведь ясно же, что ты — кошмарный инопланетянин, запрограммированный взорвать наш мир. Тебя просветить, а в кишках — бомба.

— И ничего тут смешного, — обиделся Херб.

— О'кей, ты — представитель некой мудрой, великодушной, сверхпродвинутой расы, и был послан на Землю, чтобы принести человечеству свет истины. Чтобы спасти всех нас.

В мозгу Херба Ашера на мгновение вспыхнул — и снова угас — рой воспоминаний.

— Что у тебя там? — спросил Элиас; всё это время он не отводил от Ашера глаз.

— Да ещё воспоминания, когда ты сейчас вот всё это сказал.

— Мне бы очень хотелось, — сказал, помолчав, Элиас, — чтобы ты хоть изредка заглядывал в Библию.

— И ведь это было как-то связано с Библией, — удивлённо сообщил Ашер. — Моя миссия была связана.

— Может быть, ты — посланник, — медленно сказал Элиас. — Может быть, ты должен принести Земле послание. От Бога.

— Кончай измываться.

— Я над тобой не измываюсь, — сказал Элиас. — Сейчас — нет.

И это действительно было так; его тёмное лицо стало очень серьёзным.

— Что это ты вдруг? — удивился Ашер.

— Иногда мне кажется, что эта планета околдована. Мы все спим или лежим в трансе, а нечто внешнее заставляет нас видеть, помнить и думать не то, что есть и было на самом деле, а то, что ему хочется. А в результате мы ставимся тем, чем оно хочет нас видеть. Что в свою очередь значит, что мы не живём настоящей жизнью. Мы поступаем не по своим, а по чьим-то чужим желаниям.

— Странно как-то, — сказал Херб Ашер.

— Да, — согласился Элиас. — Очень странно.

Под конец рабочего дня, когда Херб Ашер с партнёром уже готовились закрыть магазин, к ним зашла молодая женщина в короткой замшевой куртке, джинсах и мокасинах, с тёмными волосами, стянутыми красным шёлковым шарфом.

— Привет, — бросила она, улыбнувшись Хербу. — Ну как ты тут?

— Зина, — обрадовался Херб.

А как это она тебя нашла? — спросил зазвучавший в его голове голос. Мы в трёх тысячах миль от Голливуда. Через справочный компьютер, наверное. И всё равно… Ашер чувствовал, что здесь что-то не так, однако грубо обходиться с молодой хорошенькой гостьей было не в его натуре.

— У тебя найдётся время на чашку кофе? — спросила Зина.

— Конечно, о чём вопрос.

Вскоре они уже сидели в соседнем ресторане.

— Я хочу поговорить с тобой о Манни, — сказала Зина, помешивая в чашке ложечкой.

— Тебя удивило, что он похож на мою жену?

— Похож? А я и не заметила. Манни всё убивается, что помешал тебе встретиться с Линдой Фокс.

— Я не уверен, что он чему-то там помешал.

— Она шла прямо к тебе.

— Она шла в нашем направлении, но это совсем ещё не значит, что я бы непременно с ней встретился.

— Он хочет, чтобы ты с ней встретился. Херб, Манни чувствует за собой страшную вину, он ночью спать не мог.

— Ну и что же он предлагает? — удивился Ашер.

— Чтобы ты притворился её фэном, написал ей письмо, объяснил ситуацию. Манни уверен, что она ответит.

— Вряд ли.

— Это будет для Манни большим облегчением, — спокойно сказала Зина. — Если даже она не ответит.

— Уж лучше я попросту встречусь с тобой, — заметил Херб Ашер; каждое слово в этой фразе было продумано и просчитано.

— О? — вскинула глаза Зина. Вскинула огромные, чёрные, поразительно живые глаза.

— А ты бы прихватила своего братца, — уточнил Херб Ашер.

— У Манни серьёзная мозговая травма. Когда его мать была на последних месяцах, она погибла при воздушной катастрофе. Его поместили в синтематку, но с некоторым запозданием. В результате… — Она побарабанила пальцами по столу. — У него неправильное развитие. Он ходит в специальную школу. Из-за этой проклятой травмы у него появляются совершенно дикие идеи. Например… — Зина неловко замялась. — Да кой чёрт, чего я там темню. Он считает себя Богом.

— Нужно бы свести его с моим партнёром, — зажёгся Херб Ашер.

— Нет, ни в коем случае, — замотала головой Зина. — Я не хочу, чтобы он встречался с Элиасом.

— А откуда ты знаешь про Элиаса? — удивился Ашер и снова ощутил некое непонятное, невесть откуда пришедшее, но вполне определённое предостережение.

— Я же сперва забежала в твою квартиру и встретилась с Райбис. Мы проболтали с ней несколько часов, она и про магазин всё рассказала и про Элиаса. Да и как бы иначе нашла я этот магазин? Он же не числится в справочнике под твоим именем.

— У Элиаса бзик насчет религии, — пояснил Ашер.

— Вот это мне Райбис и сказала; потому-то я и не хочу, чтобы они встречались. Манни с Элиасом взвинтят друг друга до полной невменяемости, залезут в такие теологические дебри, что потом их оттуда и не вытащить.

— Я считаю Элиаса очень уравновешенным человеком, — возразил Ашер.

— Ну да, да и Манни тоже уравновешенный — во многих отношениях. Но когда ты сводишь двух крайне религиозных людей, они тут же… ну, ты и сам всё это знаешь. Бесконечные разговоры про Иисуса и про близящийся конец света. Про грядущий Армагеддон, вселенский пожар. От всего этого, — Зина зябко поёжилась, — у меня мурашки по коже. Адский огонь и вечное проклятье.

— Ну да, — согласился Херб Ашер, — у Элиаса пунктик на этот счёт.

У него создалось впечатление, что Зина и сама это знает. Ну да, конечно же, ей рассказала Райбис.

— Херб, — сказала Зина, — так можешь ты сделать для Манни такое одолжение? Напиши своей Бокс, — она виновато осеклась.

— «Бокс», — повторил Ашер. — Вполне естественная кличка, может и прижиться.

— Напиши Линде Фокс, — продолжила Зина, — что ты хотел бы с нею встретиться. Спроси её, где она будет выступать, в клубах всё планируется заранее. Скажи, что у тебя есть свой аудиомагазин. Эта Линда не слишком известна, она не какая-нибудь там мировая звезда, получающая письма от фэнов мешками. Манни уверен, что она ответит.

— Хорошо, напишу, — согласился Ашер. Зина улыбнулась, в её чёрных глазах заплясали искры.

— Никаких проблем, — продолжил Ашер. — Я сейчас вернусь в магазин, сочиню письмо и напечатаю на машинке, а потом мы с тобою его пошлём.

— Манни сам сочинил для тебя письмо. — Зина вынула из сумки незаклеенный конверт. — Там всё, что он хочет, чтобы ты ей написал. Прочитай, откорректируй по своему вкусу — только не меняй слишком много. Манни долго над этим трудился.

— Хорошо. — Ашер взял у Зины конверт и встал. — Пошли в магазин.

Ашер перепечатал на машинке письмо к Линде Фокс — Линде Бокс, как назвала её Зина, — а Зина тем временем ходила по закрытому на ночь магазину и без остановки курила.

— А что, в этой истории есть что-нибудь ещё, чего я не знаю? — спросил Ашер.

Он это чувствовал по поведению Зины, по её необычной нервности.

— Мы с Манни заключили пари, — призналась Зина. — Оно связано… ну, в общих чертах с тем, ответит тебе Линда или нет. Я не буду морочить тебе голову полными условиями, но в этом их главная суть. А тебя это что, очень тревожит?

— Да в общем-то нет. А на какой исход поставила ты?

Зина промолчала.

— Ладно, — кивнул Ашер, — замнём для ясности. — Он не мог понять, почему она не захотела ответить и почему так нервно себя вела. И что, по их мнению, думал он, из всего этого выйдет. — Только не рассказывай моей жене, — добавил он, хотя такое предупреждение было излишним. И тут на него накатило оглушительное прозрение: с этим письмом связано, на нём основано нечто очень важное, нечто непостижимо огромное.

— Ты меня что, — спросил он, — подставляешь?

— Каким образом?

Ашер кончил стучать по клавиатуре, нажал клавишу распечатки, после чего машинка — умная машинка — мгновенно распечатала письмо и выбросила его наружу.

— А теперь ещё моя подпись, — заметил Ашер.

— Конечно, оно же от тебя.

Он сложил письмо пополам, написал на чистом конверте адрес по образцу с конверта, подписанного Манни… и вдруг поразился: где это они раздобыли домашний адрес Линды Фокс? А ведь вот он, аккуратно выведен детской рукой. И не «Золотой олень», а частный дом. Шерман-Оукс. Странно, подумал он, неужели Линда Фокс не позаботилась о конфиденциальности своего адреса?

А может, и нет. Её же мало кто знает, как было ему неоднократно сказано.

— Вряд ли она ответит, — сказал он, заклеивая конверт.

— Ну что ж, сколько-то там серебряных монеток перейдёт из рук в руки.

— Волшебная страна, — мгновенно среагировал Ашер.

— Что? — вздрогнула Зина.

— «Серебряные монетки». Это же название старой, очень популярной детской книжки. В ней есть утверждение: «Чтобы проникнуть в волшебную страну, нужна серебряная монетка».

У него у самого в детстве была такая книжка. Зина рассмеялась. Немного, на его взгляд, нервно.

— Зина, — сказал он, — я же чувствую, здесь что-то не так.

— Насколько мне известно, всё тут очень даже так. — Зина ловко выхватила из его руки конверт. — Я сама его брошу, — пообещала она.

— Спасибо, — сказал Херб. — Ну так что, теперь ты опять на сто лет исчезнешь?

— Конечно же, нет.

Чуть подавшись к Ашеру, она выпятила губы и звучно его чмокнула.

Он огляделся по сторонам и увидел бамбук. Но в этом бамбуке блуждали красные пятна, подобные огням св. Эльма. Яркий, сверкающий красный цвет казался живым. Он собирался в отдельных местах, и там, где он собирался, образовывались слова, что-то вроде слов. Казалось, что мир стал текстом, обрёл дар речи.

Что я здесь делаю? — спрашивал он, дико озираясь. Что случилось? Минуту назад я был совсем не здесь. Красный цвет, сверкающий огонь, подобный зримому электричеству, писал для него послание, разбросанное по бамбуку, по детским качелям, по сухой, короткой траве:

ВОЗЛЮБИ ГОСПОДА БОГА ТВОЕГО ВСЕМ СЕРДЦЕМ ТВОИМ, И ВСЕЮ ДУШОЮ ТВОЕЮ, И ВСЕЮ КРЕПОСТИЮ ТВОЕЮ, И ВСЕМ РАЗУМЕНИЕМ ТВОИМ

Да, сказал он. Он боялся, но жидкие языки огня были настолько прекрасны, что восхищение превозмогало в нём страх; он смотрел, словно очарованный. Огонь двигался, появлялся и исчезал, тёк то в одну, то в другую сторону, образуя заливы и омуты, и он понимал, что видит живое существо. А вернее — кровь живого существа. Этот огонь был живой кровью, но кровью магической, не физической кровью, но кровью преображённой.

Дрожа от страха, он протянул руку, тронул кровь и содрогнулся всем телом, и он знал, что живая кровь вошла в него. И тут же в его мозгу образовалось слово:

БЕРЕГИСЬ!

Помоги мне, жалко взмолился он. Подняв голову, он посмотрел в бесконечное пространство, он увидел дали настолько неоглядные, что он был не в силах их понять — пространство простиралось всё дальше и дальше, и он сам расширялся вместе с этим пространством.

О Господи, сказал он себе и вновь содрогнулся. Кровь и живые слова, и некая разумная сущность, воссоздающая мир — или мир, её воссоздающий, нечто замаскированное, затаившееся, некая сущность, знающая про него. Его ослепил ярко-розовый луч света; он ощутил жуткую боль в голове и зажал глаза ладонями. Я ослеп! — понял он. Вместе с болью и розовым светом пришло понимание, теперь он отчётливо знал, что Зина — не обычная, смертная женщина, и он знал, что Манни — не обычный, смертный мальчик. И мир, где он находится, — не реальный мир, он знал это потому, что так сказал ему розовый луч. Этот мир был симуляцией, и нечто живое, разумное и сочувствующее хотело, чтобы он это знал. Нечто заботится обо мне, понял он, и оно проникло в этот мир, чтобы меня предостеречь, и оно замаскировалось под этот мир, чтобы его творец, владетель этого нереального царства, не заметил, не прознал, что оно здесь, не догадался, что оно мне сказало. Это страшный секрет, подумал он. Я могу быть убит за то, что я его знаю. Я попал в…

НЕ БОЙСЯ.

— О'кей, — сказал он, продолжая дрожать. Слова внутри его головы, знание внутри его головы. Но он оставался слепым, и боль тоже не проходила. — Кто ты? — спросил он. — Скажи мне своё имя.

ВАЛИС

— Кто такой «Валис»? — спросил он.

ТВОЙ ГОСПОДЬ БОГ

— Не делай мне больно, — сказал он.

НЕ БОЙСЯ, ЧЕЛОВЕК

Его зрение начало возвращаться, он убрал ладони от глаз. Перед ним стояла Зина в замшевой куртке и джинсах; прошло не более секунды. Она только что чмокнула его в губы. Знает ли она? Да откуда ей знать? Знают только двое, он и Валис.

— Ты — фея, — сказал он.

— Чего? — расхохоталась Зина.

— Я получил такую информацию. Я знаю, знаю всё. Я помню CY30-CY30B, и я помню свой купол. Я помню, как болела Райбис, и помню полёт на Землю. И несчастный случай. Я помню не частности, а целый другой мир, реальный мир. Он проник в этот фиктивный мир и разбудил меня.

Ашер смотрел на Зину в упор, но она ничуть не смущалась, не отводила глаз.

— Моё имя действительно значит «фея», — ерзала Зина, — но это ещё не делает меня феей. Эммануил значит «с нами Бог», но это не делает его Богом.

— Я помню Яха, — сказал Херб Ашер.

— О-о, — сказала Зина. — Ну что ж. Прекрасно.

— Эммануил — это Ях, — сказал Херб Ашер.

— Ну, я пошла, — сказала Зина.

Она повернулась, быстрым шагом пересекла комнату, повернула ключ в замке двери и выскользнула наружу; мгновение — и её не стало.

У неё же письмо, запоздало сообразил Херб Ашер. Моё письмо к Линде Фокс. Он торопливо выскочил на улицу.

Но её и след простыл. Он посмотрел в одну сторону, затем в другую. Машины, люди, но никаких признаков Зины. Исчезла, ушла от преследования.

Она же пошлёт его, сказал он себе. Это пари между ней и Эммануилом, оно прямо связано со мной. Они поспорили насчёт меня, и на кону стоит вся вселенная. Бред, невозможно. Но это рассказал ему луч розового света, рассказал мгновенно, рассказ не занял никакого времени.

Дрожа всем телом, со всё ещё раскалывающейся от боли головой он вернулся в магазин, присел к столу и начал массировать себе виски. Она пересечёт мою жизнь с жизнью Линды Фокс, понял он. И от этого пересечения, от того, как оно пойдёт, зависит структура реальности. Не ясно, как она будет зависеть, но точно будет. Именно это было предметом пари: структура самой реальности, вселенная и каждое живущее в ней существо.

Это как-то связано с бытием, он знал это только потому, что так сказал ему розовый луч, который был живой электрической кровью, кровью некоей, непредставимо огромной метасущности. Sein, подумал он. Немецкое слово, что оно значит? Das Nichts. Оппозиция к Sein. Sein — это бытие, это существование, это истинная вселенная. Аналогичным образом das Nichts — это небытие, симуляция вселенной, это сон, в котором, знал он, нахожусь я сейчас. Это сказал мне розовый луч.

Нужно выпить, подумал Херб Ашер. Подняв трубку телефона, он вложил в её прорезь перфокарту и был мгновенно связан со своим домом.

— Райбис, — прохрипел он в трубку, — я буду поздно.

— Пойдёшь с ней развлекаться? С этой ушлой девицей? — Голос Райбис опасно подрагивал.

— Да какое там на хрен развлекаться, — сказал Херб Ашер и шлёпнул трубку.

Вся вселенная держится на Боге, думал он. В этом суть того, что мне было сказано. Без Бога не будет ничего, всё мгновенно расплывётся, исчезнет.

Он запер магазин, сел в свою машину и включил двигатель. Впереди на тротуаре стоял человек. Знакомый человек, чернокожий. Средних лет, пристойно одетый.

— Элиас! — крикнул, опустив стекло, Ашер. — Как ты здесь оказался? В чём дело?

— Я вернулся проверить, всё ли с тобой в порядке, — объяснил Тейт, подходя к машине. — Слушай, да на тебе же лица нет.

— Садись в машину, — сказал Херб Ашер. Элиас Тейт сел в машину.

Глава 15

Они сидели в своём любимом баре; как и всегда, перед Элиасом стояла кока-кола со льдом. Он не пил никогда, ни при каких обстоятельствах.

— Ясно, — кивнул Элиас. — Ты никак не сможешь вернуть себе это письмо. Можно ручаться, что оно уже отправлено.

— Я вроде покерной фишки в игре между Зиной и Эммануилом, — пожаловался Херб Ашер.

— Вряд ли они спорят, ответит Линда Фокс или нет, — сказал Элиас. — Они спорят о чём-то другом. — Он оторвал клочок бумажной салфетки, скатал его в плотный шарик и бросил в недопитый стакан. — И у тебя нету никакого способа узнать, о чём именно они спорят. Бамбук и детские качели. Короткая, пожухлая трава… У меня у самого есть проблески таких воспоминаний, мне снятся такие картины. Это школа. Для маленьких детей. Специальная школа. Я раз за разом вижу её во сне.

— Реальный мир, — сказал Херб Ашер.

— Видимо. Ты многое понял, до многого догадался. Но только, Херб, не ори на каждом перекрёстке, что Господь Бог поведал тебе, что этот мир фальшивый. Не рассказывай того, что ты мне только что рассказал, ни одной живой душе.

— Но ты-то мне веришь?

— Я верю, что с тобой произошло нечто крайне необычное и необъяснимое, но не верю, что этот мир — иллюзия. Он кажется мне вполне материальным. — Элиас побарабанил пальцами по белой пластиковой столешнице. — Нет, я в это не верю. Я не верю в нереальные миры. Есть только одна вселенная, и её сотворил Господь Бог Иегова.

— Я не думаю, что кто-то там создал фальшивую вселенную, — сказал Ашер. — Она же не существует.

— Но ты говоришь, что кто-то заставляет нас видеть вселенную, которая не существует. Кто этот кто-то?

— Сатана, — сказал Ашер.

Элиас смотрел на него в упор, чуть наклонив голову набок.

— Это иное видение реального мира, — сказал Херб. — Искажённое видение. Видение как во сне, как при гипнозе. Природа мира претерпевает перцепционное изменение, изменяется не мир, а его восприятие. Изменения происходят не вне нас, а внутри.

— «Обезьяна Бога», — кивнул Элиас. — Средневековая теория дьявола. Дьявол передразнивает истинные творения Бога, добавляя к ним свои фальшивки. Звучит довольно просто, но с эпистемологической точки зрения идея очень сложная. Значит ли это, что некоторые части мира фальшивы? Или что временами фальшив весь мир? Или что есть множество миров, из которых один реален, а прочие — нет? Или существует один-единственный базисный мир, из которого разные люди черпают разные восприятия, так что ты видишь один мир, а я другой, от него отличный?

— Я только знаю, — сказал Херб, — что-то, что пробудило во мне воспоминания, заставило меня вспомнить реальный, истинный мир. Моё знание, что вот этот, — он постучал по столику, — здешний мир фальшив, основано на памяти, и я сравниваю, у меня есть с чем сравнить этот мир. В том-то всё и дело.

— А не могут ли твои воспоминания быть фальшивыми?

— Я знаю, что они настоящие.

— Откуда ты знаешь?

— Я верю розовому лучу.

— Почему?

— Я не знаю, — признался Ашер.

— Потому, что он назвался Богом? Так могла сделать и сущность, наводящая на нас этот морок. Дьявольская сила.

— Ладно, посмотрим, что будет, — сказал Херб Ашер. Его неотвязно мучил вопрос, о чём же они спорили, какие действия от него ожидаются.

Пятью днями позднее, сидя у себя дома, он принял дальний телефонный звонок. На экране появилось молодое, чуть полноватое женское лицо, а затем задыхающийся, как после подъёма бегом на пятый этаж, голос несмело сказал:

— Мистер Ашер? Это Линда Фокс. Я звоню вам из Калифорнии. Я получила ваше письмо.

Сердце Ашера на мгновение остановилось.

— Хэлло, Линда, — сказал он и тут же неловко поправился: — Я должен был сказать «миссис Фокс».

— Я скажу, почему я вам звоню. — У неё был приятный, нежный голос, а говорила она торопливо, чуть задыхаясь от робости и возбуждения. — Во-первых, я хочу поблагодарить вас за ваше письмо; я очень рада, что я вам понравилась, в смысле, что вам понравилось, как я пою. Скажите, вам нравится Дауленд? Вы считаете, это была удачная идея?

— Прекрасная, — сказал Ашер. — Особенно мне нравится «Не лейте слёзы, родники», это теперь моя любимая песня.

— А ещё я хотела бы попросить ваш рабочий адрес, потому что вы торгуете звукозаписями и домашней аппаратурой. Через месяц я переезжаю в Нью-Йорк, на Манхэттен, и хочу сразу же поставить новую аудиосистему; мы тут, на Западном побережье, сделали уйму записей, мой продюсер скоро их мне пришлёт, и я хочу слушать их так, как они действительно звучат, на первоклассной системе. И не могли бы вы, — длинные ресницы испуганно затрепетали, — прилететь на будущей неделе в Нью-Йорк и дать мне хотя бы самое общее представление, какого типа систему можете вы установить? Не важно, сколько это будет стоить, я подписала контракт со «Сьюперба Рекордс», платить будут они, а у них денег много.

— Конечно могу, — с готовностью согласился Ашер.

— А может, мне самой прилететь к вам в Вашингтон? — продолжила Линда Фокс. — Выбирайте, как вам удобнее. Только нужно очень быстро, они всё время меня торопят. Всё это так волнительно, я подписала контракт, и теперь у меня новый менеджер. Я собираюсь делать видеодиски, но начать мы решили с обычных аудиозаписей; мне нужно, чтобы было на чём их прослушивать, и я прямо не знаю, к кому обратиться. У нас на Западном побережье есть уйма фирм, торгующих электроникой, но не тащить же всё это на другой конец страны? А на Восточном побережье я никого не знаю. Мне бы, наверное, следовало обратиться к кому-нибудь из Нью-Йорка, но ведь Вашингтон, это же где-то там совсем рядом, правда? Я в смысле, вам ведь не трудно туда прилететь? «Сьюперба» и мой продюсер, он постоянно на них работает, оплатят все ваши расходы.

— Нет проблем.

— О'кей. У вас на экране мой телефонный номер, это здесь, в Шерман-Оукс, а ещё я дам вам свой манхэттенский номер. А откуда вы узнали мой адрес? Письмо пришло прямо ко мне на дом. Я была уверена, что моего адреса нет в справочнике.

— Знакомый помог, знакомый по бизнесу. Со связями что угодно можно узнать.

— Так вы видели меня в «Олене»? Там очень странная акустика. Вам хорошо было слышно? Ваше лицо мне знакомо; думаю, я видела вас в зале. Вы ведь стояли в углу, да?

— И со мною был маленький мальчик.

— Ну я точно вас видела, вы смотрели на меня… у вас на лице было такое необычное выражение. Это был ваш сын?

— Нет, — сказал Херб Ашер.

— У вас есть чем записать мои телефоны?

Линда Фокс продиктовала два телефонных номера, Ашер записал их неверной, дрожащей от волнения рукой.

— Я поставлю вам самую высококлассную систему, — пообещал он, стараясь говорить спокойно. — Здорово, что вы мне позвонили. Я уверен, что вы быстро взлетите на самый верх, на верхние строчки чартов. Вас будут слушать, на вас будут смотреть по всей Галактике, я это точно знаю.

— Вы такой милый, — сказала Линда Фокс. — А теперь мне нужно бежать. Огромное вам спасибо. До свиданья, буду ждать вашего звонка. Только не забудьте, ведь это нужно очень срочно. Сплошные хлопоты и заморочки, всё это так волнительно. До свиданья.

Линда Фокс прервала связь.

— Чёрт бы побрал меня со всеми потрохами, — сказал Херб Ашер, кладя телефонную трубку. — Я до сих пор в это не верю.

— Она таки позвонила, — констатировала за его спиной Райбис. — Она тебе и вправду позвонила. Хорошее дело. Ты будешь ставить ей систему? Это значит…

— Я совсем не против слетать в Нью-Йорк. Закуплю там все компоненты, чтобы не таскать их взад — назад.

— Элиаса возьмёшь с собой?

— Посмотрим.

Голова Ашера кружилась от раскрывавшихся перспектив.

— Прими мои поздравления, — сказала Райбис. — Пожалуй, мне тоже стоило бы с тобой слетать, но если ты твёрдо мне обещаешь, что не…

— Да ладно, — отмахнулся Ашер, почти не слыша, что говорит ему жена. — Это же Фокс была, — пояснил он без особой нужды. — Я с ней говорил. Она мне позвонила. Мне.

— Ты же что-то такое говорил про Зину и её младшего брата, что они заключили какое-то пари, я не ошибаюсь? Они поспорили… Один из них сказал, что она ответит тебе на письмо, а другой — что не ответит, верно?

— Да, — кивнул Ашер. — Был такой спор.

Сейчас ему были безразличны все на свете споры. Я её увижу, говорил он себе. Я загляну в её новую квартиру, проведу с нею вечер. Костюм, мне нужен новый костюм. И обувь, нужно же прилично выглядеть.

— Сколько железа сможешь ты ей втюхать? — спросила Райбис. — На какую сумму?

— Да не в этом же дело, — чуть не заорал Ашер.

— Извини, — испуганно отшатнулась Райбис. — Мне просто стало интересно… ну, в общем, большая ли будет система, насколько современная, я ничего другого не имела в виду.

— Она получит самую лучшую систему, какую можно купить на рынке, — сказал Ашер. — Все компоненты высочайшего качества. Такие, какие я хотел бы иметь сам. Лучше, чем я могу себе позволить.

— Это может стать хорошей рекламой для вашего магазина.

Ашер ответил испепеляющим взглядом.

— Да в чём дело? — недоуменно спросила Райбис.

— Фокс, — сказал Ашер, словно это имя всё объясняло. — Мне позвонила сама Линда Фокс. Я не могу в это поверить.

— Ты бы позвонил лучше Зине и Эммануилу и рассказал им. У меня есть их номер.

Нет, подумал Ашер. Это не их дело, только моё.

— Время приближается, — сказал Эммануил Зине. — Теперь мы увидим, как всё повернётся. Скоро он полетит в Нью-Йорк. Ждать осталось совсем недолго.

— А ты уже знаешь, что будет? — спросила Зина.

— Мне хотелось бы знать другое, — сказал Эммануил. — Мне хотелось бы знать, свернёшь ли ты свой мир пустопорожних грёз, если он найдёт её…

— Он найдёт её совершенно никчемной, — прервала его Зина. — Она же дура, дура набитая, без капельки здравого смысла, без единой извилины в голове, он мигом сбежит от неё, потому что нельзя сделать нечто подобное реальностью.

— Посмотрим, — сказал Эммануил.

— Конечно, посмотрим, — согласилась Зина. — Херба Ашера ждёт встреча с ничтожнейшей дурой. Ничтожнейшая дура ждёт не дождётся встречи с ним.

Вот тут-то, сказал Эммануил в сокровенных глубинах своего разума, ты и допустила ошибку. Херб Ашер не продержался бы слишком долго на своём перед ней поклонении; ему необходима взаимность, а ты сама мне её вручила. Унизив её здесь, в своём царстве, ты ненамеренно придала ей субстанциональность.

И это потому, думал он, что ты не знаешь, что такое субстанция, это не по твоей части. Но зато по моей; ничто субстанциональное без меня не обходится.

— Я думаю, — сказал он, — что ты уже проиграла.

— Да ты же просто не знаешь, зачем я играю! — весело откликнулась Зина. — Tы не знаешь, ни кто такая я, ни какие у меня цели!

Возможно и так, подумал он.

Но я знаю себя, и… я знаю свои цели.

Облачившись в новый, непристойно дорогой костюм, Херб Ашер поднялся на борт пассажирской ракеты класса люкс, направлявшейся рейсом в Нью-Йорк Сити. С портфелем в руке (там лежали детальные описания всех новейших, едва ещё выходивших на рынок, домашних аудиосистем) он просидел у окна от начала до конца полёта. Полёт продолжался три минуты — ракета начала снижаться, едва успев стартовать.

Это самый прекрасный день в моей жизни, сказал он себе, когда включились тормозные двигатели. Посмотрите на меня, я же словно сошёл со страниц журнала «Стиль». Слава Богу, что Райбис со мной не увязалась.

— Леди и джентльмены, — заговорили динамики, — наша ракета приземлилась в космопорте имени Кеннеди. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах до подачи звукового сигнала. После сигнала вы можете выходить, выходной люк расположен в передней части корабля. Компания «Дельта Спейслайнс» благодарит вас за то, что вы воспользовались её услугами.

— Желаю вам приятно провести день, — сказал Хербу Ашеру стоявший у трапа робостюард.

— И я вам того же желаю, — весело откликнулся Ашер. — И чтобы дальнейшие дни были ничем не хуже.

Взяв на остановке такси, он полетел прямо «Эссекс Хаус», где его ждал заказанный на два дня — чёрт с ней, с ценой — номер. Он за пять минут распаковал своё немудрёное хозяйство, полюбовался на роскошную обстановку номера, принял таблетку вальзина (самого эффективного препарата из последнего поколения стимуляторов коры головного мозга), а затем взял телефон и набрал манхэттенский номер Линды Фокс.

— Мне так волнительно, что вы уже здесь, в городе, — защебетала Линда, когда он представился. — Вы можете прийти сюда прямо сейчас? У меня тут сидят знакомые, но они уже уходят. А моя будущая система — дело очень серьёзное. Я хотела бы обсудить её подробно и без спешки. А сколько сейчас времени? Я ведь только-только прилетела из Калифорнии.

— Сейчас семь вечера по нью-йоркскому времени, — сказал Ашер.

— Вы успели уже пообедать?

— Нет, — сказал Ашер.

Это было похоже на сказку, он словно оказался в мире грёз, в волшебном царстве. Я, думал он, похож сейчас на ребёнка. Словно читаю ту старую книжку «Серебряные монетки». Наверное, я и вправду нашёл серебряную монетку, иначе как бы я сюда проник? Проник туда, куда всегда стремился. Домой моряк вернулся, домой из дальних странствий, думал он. И охотник… Он не помнил, как там дальше эти стихи. Ну что ж, в любом случае они подходят к случаю. Он наконец-то попал в родные места.

И здесь никто не скажет мне, что она похожа на официантку из пиццерии. Так что можно об этом и не думать.

— У меня дома есть кой-какая еда, только я ем только растительную пишу. Если вам хочется… у меня тут есть самый настоящий апельсиновый сок, соевый творог, всё сплошь растительное. Я считаю, что животных нельзя убивать.

— Вот и прекрасно, — сказал Ашер. — Я согласен на всё, выбирайте сами.

Одежду Линды, встретившей его у входа в квартиру, составляли свитерок с глухим воротом и белые шорты; шлёпая по полу босыми ногами, она провела его в гостиную, бывшую гостиной только по названию, там не было ещё никакой мебели и вообще ничего. В спальне вещей было побольше: спальный мешок и раскрытый чемодан. Комнаты были просторные, а из панорамного окна открывался вид на Центральный парк.

— Хэлло, — сказала Линда, протягивая Ашеру руку. — Я — Линда. Рада с вами познакомиться, мистер Ашер.

— Называйте меня Херб, — сказал Ашер.

— На Побережье, на Западном побережье, все представляются друг другу просто по именам, я стараюсь отучить себя от этого, но всё никак не могу. Я ведь выросла в Южной Калифорнии, в Риверсайде. — Линда вспомнила про входную дверь, сходила и закрыла её. — Некомфортно как-то, когда совсем без мебели, правда? Её там пакует мой менеджер, послезавтра всё уже будет здесь. В общем-то, он не один пакует, я ему тоже помогаю. Давайте посмотрим ваши проспекты.

Линда уже заметила портфель, её глаза горели предвкушением.

Она и вправду похожа на официантку из пиццерии, подумал Ашер. Да и кожа Линды оказалась не такой уж чистой и нежной; резкий, безжалостный свет потолочной лампы выявил множество мелких прыщиков. Но всё это ерунда, думал Херб Ашер, и говорить-то не о чем.

— Ничего, обойдёмся и без стульев, — сказала Линда и села на пол, выставив вверх голые коленки. — Давайте посмотрим эти штуки, я полностью на вас полагаюсь.

— Насколько я понял, — начал Ашер, — вы хотите установить высококачественную студийную аппаратуру. Профессиональную, по нашей терминологии. Не домашнюю, которой пользуется большинство людей.

— А это что такое? — Линда ткнула пальцем в фотографию огромных звуковых колонок. — На холодильники похоже.

— Это старая конструкция, — пояснил Ашер, переворачивая страницу. — Такие колонки работают на плазме, гелиевой плазме. Приходится всё время покупать баллоны гелия. Зато гелиевая плазма светится, это очень красиво. А светится она из-за высокого, в десятки киловольт, напряжения. Давайте я покажу вам нечто более современное; плазменное преобразование напряжения в звук уже устарело — или скоро устареет.

Почему у меня такое чувство, словно всё это мне привиделось? — спросил он себя. Может быть, потому, что я вне себя от счастья. И всё же.

Два часа кряду они сидели, привалившись спинами к стене, и листали каталоги. К исходу второго часа стало заметно, что энтузиазм Линды иссякает.

— Есть хочется, — сказала она. — Только у меня нет при себе подходящей одежды, чтобы пойти в ресторан. У вас ведь тут нужно наряжаться, это не как в Южной Калифорнии, где пускают в чём угодно. А где вы остановились?

— В «Эссекс Хаусе».

— А давайте пойдём к вам и закажем еду в номер, — предложила Линда, вставая и сладко потягиваясь. — Ну как, о'кей?

— Прекрасная мысль, — откликнулся Ашер и тоже встал.

Когда с ужином было кончено, Линда Фокс встала и принялась задумчиво разгуливать по номеру.

— А ты знаешь одну вещь, — сказала она, — мне всё время снится, что я стала самой знаменитой певицей во всей Галактике. Ну, точно как ты тогда сказал по телефону. Это, наверное, такое подсознание. Но ведь мне снятся подробные сцены, как я записываю альбом за альбомом и даю концерты, и мне платят огромные деньги. Ты веришь в астрологию?

— Пожалуй, что да.

— И всякие места, где я в жизни не бывала, они мне тоже снятся. И люди, которых я в жизни не видела, очень важные люди. Большие шишки из индустрии развлечений. И мы всё время куда-то торопимся, мечемся с места на место. А ты закажи вина, хорошо? Я ничего не понимаю во французских винах, так что ты сам всё решай. Только не слишком сухое.

Ашер и сам ничего не понимал во французских винах, но он попросил принести из ресторана винную карту, а затем заказал бутылку дорогого бургундского.

— Потрясный вкус, — сказала Линда Фокс. Она сидела на диване, подобрав под себя ноги. — Расскажи мне про себя. Ты давно в этом деле, ну, торгуешь всяким аудио?

— Да уже много лет.

— А как ты увильнул от призыва?

Этот вопрос озадачил Ашера. Он точно знал, что призыв отменили, и к тому же много лет назад.

— Правда, что ли? — удивилась Линда, когда он ей это сказал. — Странно, я была в полной уверенности, что призыв сейчас есть и что мужики толпами мотают в инопланетные колонии, чтобы только от него отвертеться. А ты бывал вне Земли?

— Нет, — сказал Ашер. — Но мне бы хотелось слетать куда-нибудь в космос, чтобы посмотреть, почувствовать, что это такое. — Он сел рядом с Линдой и словно по рассеянности обнял её за плечи. Она не отстранилась. — И чтобы прикоснуться к другой планете. Потрясающее, наверно, ощущение.

— А мне и здесь хорошо. — Линда прислонилась к его руке затылком и закрыла глаза. — Помассируй мне спину, после сидения у стенки она вся словно каменная.

Линда тронула рукой свой позвоночник и наклонилась вперед; Ашер начал массировать ей шею.

— Ну до чего же приятно, — промурлыкала она.

— А ты ложись на кровать, — предложил Ашер. — Так будет удобнее.

— И то правда. — Линда спрыгнула с дивана и пошлёпала босыми ногами в спальню. — Какая милая спальня. Я в жизни не останавливалась в «Эссекс Хаусе». А ты женат?

— Нет, — сказал Ашер. Не было смысла рассказывать ей про Райбис. — Был когда-то, но потом развёлся.

— Все говорят, что развод это чистый кошмар.

Линда легла на кровать ничком и широко раскинула руки; Ашер наклонился и поцеловал её в затылок.

— Не надо, — сказала Линда.

— Почему не надо?

— Я не могу.

— Чего не можешь?

— Заниматься любовью. У меня месячные. Месячные? У Линды Фокс бывают месячные?

Это было невероятно; Ашер резко отдёрнулся и застыл.

— Ты уж прости, что так вышло, — сказала Линда. — А теперь помассируй мне плечи, а то их тоже сводит. И в сон меня что-то клонит. От вина, наверное. Очень… — она широко зевнула, — … хорошее вино.

— Да, — согласился Ашер; он всё ещё был не в силах к ней прикоснуться.

И вдруг Линда громко рыгнула, пробормотала: «пардон» и прикрыла ладонью рот.

На следующий день он улетел в Вашингтон. Линда вернулась к себе той же ночью, да и чего бы ей оставаться, раз месячные. Она пару раз помянула — безо всякой, по мнению Ашера, необходимости, — что во время месячных у неё бывают жестокие судороги, вот и сейчас тоже. Ашер возвращался порядком усталый, его утешал лишь удачный контракт: Линда Фокс подписала заказ на самую дорогую, ультрасовременную стереосистему, а позднее ему предстояло вернуться, чтобы проследить за сборкой и размещением видеооборудования, записывающего и демонстрационного. За всё про всё поездка оказалась более чем выгодной.

И всё же, и всё же… Главного он не достиг; из-за неё, из-за Линды Фокс — неподходящее, видите ли, время. Чёрт бы побрал её месячные, думал он. У Линды Фокс бывают месячные и судороги? — удивлённо спрашивал он себя. Невероятно. Но против фактов не попрёшь. А может, это просто предлог? Нет, какой там предлог, всё повзаправде.

Дома жена встретила его одним-единственным вопросом: «Ну как вы там с ней, развлекались?»

— Нет, — хмуро бросил Ашер. Развлечёшься тут…

— Ты какой-то усталый, — заметила Райбис.

— Усталый, но зато довольный.

Что было, в общем-то, правдой. Они с Линдой Фокс проболтали до глубокой ночи. Как-то с ней очень легко, думал он. Хорошая девица, весёлая, никакого манерничанья. Такая, ну, вроде как… субстанциональная. Обеими ногами стоит на земле. Никакой аффектации. Она мне нравится, сказал он себе. Хорошо, что я увижу её снова.

И, подумал он, я точно знаю, что она далеко пойдёт.

Было даже странно, с какой безапелляционной уверенностью твердила его интуиция о будущих успехах Линды Фокс. А с другой стороны, чего же тут странного? Просто она очень хорошо поёт.

— А что она за человек? — спросила Райбис. — Только и говорит, наверное, что о своей карьере.

— Она тихая, мягкая и скромная, — сказал Херб Ашер. — И на редкость непринуждённая. Мы с ней говорили о самых разных вещах.

— А смогу я с ней как-нибудь встретиться?

— Не вижу, почему бы и нет, — пожал плечами Ашер. — На днях я опять туда полечу. И она что-то там говорила насчёт прилететь сюда и заглянуть в наш магазин. Сейчас карьера Линды на такой стадии, что приходится бегать по всей стране — она начинает получать серьёзные предложения, необходимые ей и вполне ею заслуженные, и я рад за неё, искренне рад.

Если бы только не эти месячные… ну, ничего не поделаешь, суровая проза жизни, сказал он себе. То, из чего состоит реальность. В этом отношении Линда ничем не отличается от любой другой женщины, иначе и быть не могло.

И всё равно она мне нравится, сказал он себе. Пусть даже мы с ней не переспали. Радость общения, этого хватило за глаза и за уши.

— Ты проиграла, — сказал десятилетний мальчик Зине Паллас.

— Да, — кивнула Зина. — Я проиграла. Ты сделал её реальной, и она ему не разонравилась. Мечта сбылась, хотя и с некоторой долей разочарования.

— Что есть лучший признак подлинности.

— Да, — сказала Зина. — Поздравляю.

Она улыбнулась и пожала Эммануилу руку.

— А теперь, — сказал мальчик, — ты расскажешь мне, кто ты такая.

Глава 16

— Да, — сказала Зина, — я скажу тебе, кто я такая, но я не позволю твоему миру вернуться. Мой мир лучше. Херб Ашер ведёт в нём куда более счастливую жизнь, Райбис жива… Линда Фокс реальна…

— Но ведь не ты сделала её реальной, — заметил Эммануил. — Это сделал я.

— И ты хочешь вернуть мир, который ты им дал? С холодной зимой, льдом и снегом? Это я разбила стенки тюрьмы, это я принесла весну. Я свергла Верховного Прокуратора и Главного Прелата. Пусть останется так, как есть.

— Я преобразую твой мир в реальность, — сказал Эммануил. — Я уже начал. Я проявил себя Хербу Ашеру, когда ты его целовала, я проник в твой мир в своей истинной форме. Я делаю его своим, шаг за шагом. Но люди должны помнить, это самое главное. Пусть они живут сейчас в твоём мире, они должны знать, что существовал мир худший и им приходилось в нём жить. Я восстановил воспоминания Херба Ашера и многих прочих сновидцев.

— Да я, в общем-то, и не против.

— А теперь не тяни, — сказал Эммануил, — скажи мне, кто ты такая.

— Давай погуляем рука об руку, — сказала Зина. — Как Бетховен и Гёте, два близких друга. Съездим в Британскую Колумбию, заглянем в Стенли-парк, посмотрим там на зверей, на волков, на больших белых волков. Это прекрасный парк, и лайонгейтский мост тоже прекрасен; Ванкувер, столица Британской Колумбии, это самый прекрасный город на земле.

— Это верно, — кивнул мальчик. — А я совсем забыл.

— А когда ты посмотришь на этот город, спроси у себя, хочешь ли ты его уничтожить или как-нибудь там изменить. Я хочу, чтобы ты спросил себя, взглянув на эту земную красоту, решишься ли ты свершить свой великий и страшный день, пылающий как печь, когда все надменные и поступающие нечестиво сгорят как солома и не останется от них ни корня, ни ветвей. Ну как, о'кей?

— О'кей, — сказал Эммануил. Зина продекламировала:

Мы духи воздуха, мы в небесах парим.

Мы от напастей род людской храним.

— Правда? — спросил Эммануил; ведь если так, думал он, ты — воздушный дух, иначе говоря — ангел.

Зина снова продекламировала:

Сюда слетайтесь, неба певуны.

Проснитесь и спешите в этот лес.

Но пусть средь вас не будет злобных птиц,

А те лишь, что добры и веселы.

— А это ты к чему? — изумился Эммануил.

— Перенеси нас сперва в Стенли-парк, — сказала Зина. — Ведь если это сделаешь ты, мы и вправду окажемся там, это не будет иллюзией.

Эммануил согласился.

Они бродили по зелёной траве среди огромных деревьев. Этого леса, думал Эммануил, никогда не осквернял топор лесоруба, он сохранился в первозданном виде.

— Невероятная красота, — сказал он Зине.

— Таков мир, — сказала она.

— А теперь скажи, кто ты такая.

— Я — Тора, — сказала Зина.

— В таком случае, — отметил, чуть помедлив, Эммануил, — я не могу сделать с миром ничего, не посоветовавшись прежде с тобой.

— И ты не можешь сделать с миром ничего такого, против чего я выскажусь, — добавила Зина. — Так решил ты сам в начале времён, когда ты меня сотворил. Ты дал мне жизнь, я — живое существо, которое мыслит. Я — проект мира, его строительный чертёж. Так ты замыслил, и так оно и есть.

— Отсюда и дощечка, которую ты мне дала, — заметил Эммануил.

— Взгляни на меня, — сказала Зина.

Он взглянул на неё и увидел молодую женщину, увенчанную короной и восседающую на престоле.

— Малхут, — сказал он. — Низшая из десяти сефирот.

— А ты — Вечный и Бесконечный Эн-Соф, — сказала Малхут. — Первый и высший из сефирот Древа Жизни.

— Но ты сказала, что ты Тора.

— В «Зохаре» Тора представлена как прекрасная девушка, одиноко живущая в заключении в высоком замке. Её тайный возлюбленный приходит к замку, чтобы взглянуть на неё, но все его попытки тщетны. Потом она появляется в окне, и он её видит, но лишь на мгновение. Ещё позднее она садится у окна, и он может с нею беседовать, но она скрывает лицо под вуалью… и отвечает на его вопросы очень уклончиво. И только после долгого времени, когда влюблённый готов уже отчаяться, что когда-нибудь её узнает, она наконец позволяет ему узреть её лицо.

— Раскрывая таким образом влюблённому все тайны, кои она хранила всё это долгое время в глубинах своего сердца, — сказал Эммануил. — Я знаю «Зохар». Ты права.

— Теперь ты узнал меня, Эн-Соф, — сказала Малхут. — Тебя это радует?

— Меня это не радует, — сказал Эммануил. — Ведь хотя всё, тобою сказанное — правда, с твоего лица не снята ещё одна вуаль. Остался ещё один шаг.

— Верно, — согласилась Малхут, юная прекрасная женщина, увенчанная короной и восседающая на престоле. — Но эту вуаль ты должен совлечь сам.

— И я это сделаю, — сказал Эммануил. — Я уже близок к разгадке, остался лишь шаг, один-единственный шаг.

— Ты пытаешься угадать, — сказала она, — но этого мало. И даже если твоя догадка окажется правильной, этого будет мало, ты должен знать.

— Сколь прекрасна ты, Малхут, — сказал Эммануил. — И понятно, что ты здесь, в мире, и ты любишь мир, ведь ты — сефира, представляющий Землю. Ты — это матка, в которой содержится всё, все остальные сефирот, составляющие Древо. Все эти прочие силы числом девять порождены тобой.

— И даже Кетер, из них наивысший, — спокойно заметила Малхут.

— Ты — Диана, царица фей, — сказал Эммануил. — Ты Афина Паллада, богиня справедливой войны, ты — царица весны, ты — Агиа София, Божественная Премудрость; ты — Тора, иже есть замысел и строительный чертёж вселенной; ты — Малхут каббалы, низший из десяти сефирот Древа Жизни, и ты же — моя подруга, моя собеседница и моя путеводительница. Но кто ты такая в действительности? Кто ты, если снять все эти личины? Я знаю, кто ты такая, и… — он накрыл её руку своей. — Я начинаю вспоминать. Падение, когда Божественное распалось.

— Да, — кивнула Малхут. — Теперь ты вспоминаешь и это, самое начало.

— Дай мне время, — сказал Эммануил. — Ещё чуть-чуть времени. Это трудно. Это болезненно.

— Я подожду, — сказала Малхут.

Она ждала, восседая на престоле. Прождала тысячи лет, и он видел на её лице терпеливое согласие ждать и дольше, ждать столько, сколько потребуется. И он, и она знали с самого начала, что настанет момент и они снова будут вместе. И вот они снова, как и в начале, были вместе. Всё, что ему оставалось, это назвать её имя. Назвать по имени — значит знать, думал он. Знать и призвать.

— Должен ли я назвать твоё имя? — спросил он.

Она улыбнулась своей прелестной, словно пляшущей улыбкой, но на этот раз в её глазах не было ни лукавства, ни обмана, вместо этого в них светилась любовь, бездонные глубины любви.

Николай Булковский, одетый для данного случая в форму генерала Красной Армии, готовился произнести речь перед толпой верных партийцев, собравшейся на главной площади Боготы. За последнее время Колумбия стала страной, где набор новых сторонников проходил наиболее успешно. Если бы Партии удалось перетащить Колумбию в антифашистский лагерь, катастрофическая потеря Кубы была бы более-менее компенсирована. А тут вдруг появляется кардинал Римско-Католической Церкви, и не какой-нибудь местный, а американец, специально присланный Ватиканом, чтобы путаться под ногами у Партии. Ну чего они всюду свой нос суют? — спросил себя Булковский. Булковский. Он оставил эту фамилию и был теперь известен как генерал Гомес.

— Дайте мне психологический профиль этого кардинала Хармса, — обратился он к своей колумбийской советнице.

— Есть, товарищ генерал. — Миссис Рейс положила перед ним досье вредоносного американца.

— У этого типа мозги набекрень повёрнуты, — констатировал Булковский по изучении досье. — Он по уши влез в теологию. Ватикан подобрал не того человека.

Мы из этого Хармса узлы вязать будем, сказал он себе, очень довольный, что церковники так прошляпили.

— Сэр, — почтительно заметила миссис Рейс, — кардинал Хармс известен своей харизмой. Где бы он ни появился, он привлекает толпы народа.

— Если этот тип появится в Колумбии, — сказал Булковский, — он привлечёт на свою гнилую репу обрезок свинцовой трубы.

Высокий гость вечернего телевизионного ток-шоу, Римско-Католический кардинал Фултон Стейтлер Хармс, впал в свой обычный многословно-нравоучительный тон. Ведущий, давно уже порывавшийся его прервать — для остро необходимой рекламной врезки, — нервно ёрзал на стуле.

— Их политика, — глаголовал Хармс, — провоцирует смуту, столь для них выгодную. Беспорядки и недовольство в обществе суть краеугольные камни безбожного коммунизма. Позвольте мне привести вам пример.

— Мы вернёмся в эфир через несколько минут, — сказал ведущий, когда камера спанорамировала на его безликое лицо. — Но сперва посмотрите рекламу.

По экрану заплясал спрей-кэн идеального дезодоранта.

— А как ведёт себя здесь, в Детройте, рынок недвижимости? — спросил, воспользовавшись паузой, Фултон Хармс. — У меня есть определённые средства, а весь мой прошлый опыт показывает, что наилучшим объектом капиталовложений являются офисные здания.

— По этому вопросу вам лучше проконсультироваться с… — На камере загорелась красная лампочка, ведущий мгновенно сложил своё лицо в маску всепонимающей умудрённости и сказал хорошо отработанным, непринуждённым тоном: — Сегодня мы беседуем с кардиналом Фултоном Фармсом…

— Хармсом, — поправил Хармс.

— … Хармсом из Детройтской епархии.

— Архиепископальной епархии, — поправил Хармс, на этот раз — с явным раздражением.

— … Детройтской архиепископальной епархии, — послушно повторил ведущий. — Кардинал, не является ли это фактом, что в большинстве католических стран, особенно в странах Третьего мира, не существует заметного среднего класса? Что мы видим там по преимуществу сказочно богатую элиту и обнищавшее население, лишенное как образования, так и надежды на какие-либо улучшения в своей жизни? Не наблюдается ли своего рода корреляция между Церковью и таким крайне прискорбным положением?

— Ну, в общем-то… — растерянно промямлил Хармс.

— Позвольте мне повернуть этот вопрос иначе, — продолжил ведущий; он чувствовал себя совершенно уверенно, полностью контролировал ситуацию. — Не задержала ли Церковь экономический и социальный прогресс этих стран на многие столетия? Не является ли Церковь, по сути своей, реакционной организацией, все усилия которой направлены на обогащение меньшинства за счёт безжалостной эксплуатации большинства, организацией, спекулирующей на людской доверчивости? Вам не кажется, кардинал, что такая картина очень близко соответствует положению вещей?

— Церковь, — потерянно начал Хармс, — заботится о духовном благополучии человека. Она берёт за себя ответственность за его душу.

— Но не за тело.

— Коммунисты порабощают как тело человека, так и душу. — Голос Хармса постепенно набирал силу. — Церковь…

— Извините, кардинал Фултон Хармс, — прервал его ведущий, — но мы исчерпали отведённое нам время. Мы беседовали с…

— … освобождает человека от первородного зла. Ведущий взглянул на него с почти нескрываемой ненавистью.

— Человек рождён во грехе, — сказал Хармс, окончательно запутавшийся в своих мыслях.

— Благодарю вас, кардинал Фултон Стейтлер Хармс, — сказал ведущий. — А теперь посмотрите рекламу.

Хармс едва не застонал от отчаяния. Порою мне чудится, думал он, выбираясь из роскошного кресла, в которое его усадили, порою мне чудится, что я знал когда-то лучшие дни. Он не понимал, откуда берётся такое ощущение, но оно его не покидало. А теперь я должен лететь в эту задрипанную Колумбию, думал он. Второй раз; я уже был там однажды и сократил свой визит до последнего возможного предела. А теперь вот, пожалуйста, снова лети. Они дёргают меня как марионетку, туда — обратно. В Колумбию, домой в Детройт, потом, высунув язык, в Балтимор и снова в Колумбию. И я, кардинал, должен со всем этим мириться? Об меня же просто ноги вытирают.

Нет, думал он, пробираясь к лифту, это не лучший изо всех мыслимых миров. А этот дневной ведущий меня буквально оскорблял.

Libera me Domine, воззвал он в сердце своём, спаси меня, Господи. Почему он меня не слушает? — думал Хармс в ожидании лифта. А может быть, коммунисты правы и нет никакого Бога. А если Бог всё-таки есть, он оставил меня своими заботами.

Прежде чем отсюда улетать, решил он, я справлюсь у своего брокера насчёт офисных зданий. Если хватит времени.

— Ну вот, вернулась. — Райбис Ромми-Ашер вяло прошлёпала в гостиную и сняла пальто. — Врач говорит, что это язва. Дивертикул луковицы двенадцатиперстной кишки, говоря на их жаргоне. Нужно принимать фенобарбитал и пить «Маолокс».

— Болит? — безразлично поинтересовался Херб Ашер; он копался в своей фонотеке, разыскивая Вторую симфонию Малера.

— Ты не мог бы налить мне молока? — попросила Райбис, падая на диванчик. — Совсем почему-то нету сил. — Её лицо потемнело и заметно отекло. — И не ставь свою музыку громко, сейчас любые громкие звуки буквально лупят меня по голове. Почему ты дома, а не в магазине?

— У меня выходной. — Плёнка с записью «Второй» Малера наконец-то нашлась. — Я надену наушники, — пообещал он, — так что никаких звуков не будет.

— Я хочу рассказать тебе про мою язву, — сказала Райбис. — Я тут зашла по дороге в библиотеку и выяснила много интересного. Вот. — Она протянула ему большой конверт. — Я сделала распечатку одной недавней статьи. Существует теория, что…

— Я хочу послушать «Вторую» Малера, — сказал Ашер.

— До чего же это возвышенно. — В её голосе звучал горький сарказм. — Ну что ж, давай слушай.

— Я ведь всё равно ничего не могу сделать с твоей язвой, — попытался защититься Ашер.

— Ты мог бы хотя бы меня выслушать.

— Я принесу тебе молоко, — сказал Ашер. Ну что же это я веду себя как последняя сволочь? — думал он, направляясь на кухню. Мне бы только послушать «Вторую», и всё пришло бы в норму. Это единственная симфония, где используется много ротанговых инструментов. Руте, такая штука, похожая на маленькую метёлку, ею играют на басовом барабане. Жаль, что Малер не дожил до педали «вах-вах», иначе он точно использовал бы её в каком-нибудь из больших опусов.

Вернувшись в гостиную, он подал жене стакан молока.

— А чем ты тут всё это время занимался? — спросила она. — Так ведь ничего и не прибрано.

— Говорил по телефону с Нью-Йорком, — сказал Херб Ашер.

— Ну да, конечно же. Линда Фокс.

— Да. Она заказывала компоненты для аудиосистемы.

— Ну и когда ты снова к ней полетишь?

— Там нужен мой глаз. Я хочу проверить систему, когда всё будет смонтировано.

— Похоже, ты в полном восторге, — сказала Райбис.

— А что? Прекрасная сделка.

— Нет, я говорю про эту Линду. Ты от неё в полном восторге. А знаешь, Херб, — добавила она после небольшой паузы, — разведусь я с тобой.

— Ты это что, серьёзно?

— Более чем.

— Из-за Линды Фокс?

— Из-за того, что мне обрыдло жить в таком свинарнике. Мне обрыдло мыть посуду за тобой и твоими дружками. И мне вконец обрыдло иметь дело с Элиасом; он всегда вламывается без предупреждения, будто нет телефона и нельзя позвонить. Он ведёт себя так, словно это его квартира. Половина денег, которые мы тратим на еду, уходит на него и его нужды. Он ведёт себя как неотвязный побирушка, да он и выглядит как побирушка. А тут ещё все эти религиозные бредни. Все эти пророчества, что «Близится Судный День». Я долго всё это терпела и больше уже не могу.

Райбис замолкла, схватилась рукой за живот и болезненно сморщилась.

— Язва? — сочувственно поинтересовался Ашер.

— Да, язва. Которая меня мучает, а тебе — наплевать…

— Я иду в магазин. — Ашер встал и направился к двери. — До свидания.

— До свидания, Херб Ашер, до свидания, — сказала Райбис. — Я останусь здесь и буду мучиться, а ты там будешь любезничать со смазливыми клиентками и балдеть от HI-FI систем ценой в миллион долларов.

Ашер закрыл за собой дверь и через считанные секунды взмыл в небо на своей машине.

Поближе к вечеру, когда магазин опустел, Ашер прошёл в прослушивательную комнату, где прилежно трудился его партнёр.

— Элиас, — сказал он, — очень похоже, что мы с Райбис скоро разбежимся.

— Ну и что ты тогда будешь делать? — вскинул глаза Элиас. — Ты привык иметь её под боком, заботиться о ней, потакать её капризам. Для тебя это не просто привычка, а важнейшая часть твоей жизни.

— Она психически нездорова, — сказал Херб Ашер.

— Ты знал это ещё до того, как женился на ней.

— Она не может ни на чём сосредоточиться. У неё, выражаясь языком психологов, рассеянное внимание, это все тесты показывают. Именно поэтому она такая неряха. Она не способна думать, не способна действовать, не способна сосредоточиться.

Такая себе фея тщетных стараний, добавил он про себя.

— Тебе просто нужен сын, — сказал Элиас. — Я видел, как смотрел ты тогда на Манни, на младшего брата этой девушки. Так почему бы тебе… Впрочем, это не моё дело.

— Если бы я спутался с другой женщиной, — сказал Херб, — то я знаю, с кем именно. Но она не обращает на меня внимания.

— Эта певица?

— Да.

— А ты попробуй, — посоветовал Элиас.

— Я ей не пара.

— Никто не знает, кто ему пара, а кто — не пара. Это решает Господь Бог.

— Её имя будет греметь по всей Галактике.

— Но сейчас-то никто её не знает, — рассудительно заметил Элиас. — Если ты хочешь ею заняться, делай это сейчас, не откладывая.

— Великая Фокс, — сказал Херб Ашер. — Это так я о ней думаю.

В его голове всплыла фраза: «Вы с Фокс и Фокс с вами!»

Слова Линды Фокс. Она их не пела, а говорила. Ашер не понимал, откуда у него убеждение, что она такое скажет. Снова эти смутные воспоминания, смешанные с… он не знал, с чем именно. Линда Фокс, ставшая более напористой, более профессиональной и динамичной. И одновременно — далёкой. Казалось, что до неё миллионы миль. Свет далёкой звезды, и в том, и в другом смысле слова.

И всё это издалека, думал Херб Ашер. Музыка и звон колокольчиков.

— А может, — сказал он, — я эмигрирую в какую-нибудь колонию.

— Райбис слишком для этого больна.

— Тогда я улечу один.

— Ты уж лучше начни встречаться с Линдой Фокс, — посоветовал Элиас. — Если, конечно, получится. Ты же на днях снова её увидишь. Не опускай руки, пробуй, старайся. Вся жизнь состоит из проб и стараний.

— О'кей, — сказал Херб Ашер, — я попробую стараться.

Глава 17

Рука в руке Эммануил с Зиной гуляли под тенистыми кронами Стенли-парка.

— Ты — это я, — сказал Эммануил. — Ты — Шехина, имманентное Присутствие, никогда не покидающее мир.

Женская сторона Бога, думал он. Известная евреям и только им. Когда произошло изначальное падение, от Божественного откололась трансцендентная, отделённая от мира часть, и это был Эн-Соф. Но другая его часть, часть имманентная и женская, осталась с падшим миром, осталась с Израилем.

Эти две части Божественного, думал он, отошли друг от друга на долгие тысячелетия. Но теперь они вновь соединились. Мужская половина Божественного и женская. Пока я отсутствовал, Шехина вмешивалась в жизни людей, старалась им помочь. Она проявлялась спорадически, то здесь, то там. А потому, строго говоря, Бог никогда не покидал человечество.

— Я — это ты, а ты — это я, — сказала Зина, — и мы снова нашли друг друга, и мы снова суть одно. Раскол исцелился.

— И под всеми твоими покровами, — сказал Эммануил, — под всеми твоими личинами скрывался я сам, моя собственная сущность. И я не узнавал тебя, пока ты мне не напомнила.

— Но как же это вышло? — спросила Зина и тут же добавила: — Впрочем, я знаю. Моя страсть к играм. Ведь это и твоя страсть, твоя тайная радость: играть, подобно ребёнку. Не быть серьёзным. Я воззвала к этой страсти, я пробудила тебя, и ты вспомнил, ты меня узнал.

— Это было очень трудно, — сказал Эммануил. — Мне было трудно вспомнить. Я тебе очень благодарен.

Всё это время, пока он отсутствовал, она унижала себя в падшем мире. Это несравненный героизм — оставаться с человеком при любых, самых бесславных обстоятельствах… и идти вместе с ним в тюрьму, думал Эммануил. Прекрасная спутница человека. Всегда рядом с ним, как сейчас она рядом со мной.

— Но теперь ты вернулся, — сказала Зина.

— Да, — кивнул Эммануил, — вернулся к тебе. Я на время забыл, что ты существуешь. Я помнил только мир.

Ты — это добрая, сострадающая сторона, думал он, а я — сторона грозная, внушающая страх и трепет. Вместе мы составляем единство. Разделённые мы неполны, любого из нас по отдельности недостаточно.

— Подсказки, — сказала Зина, — я всё время тебе подсказывала. Но ты должен был узнать меня сам.

— Какое-то время, — сказал Эммануил, — я не знал, кто такой я сам, и я не знал, кто такая ты. Меня мучили две загадки, и у них был один ответ.

— Пошли посмотрим на волков, — предложила Зина. — Они такие красивые. И мы можем прокатиться на поезде с маленькими вагончиками. Мы можем посетить всех животных.

— И освободить их из плена, — сказал Эммануил.

— Да, — согласилась Зина. — И освободить их, всех до последнего, из плена.

— Неужели Египет будет существовать всегда? — спросил Эммануил. — Неужели рабство вечно?

— Да, — кивнула Зина, — оно вечно, как и мы с тобой.

— Звери удивятся своей свободе, — сказал Эммануил у входа в зоопарк. — Первое время они не будут знать, что им делать.

— Тогда мы их научим, — сказала Зина. — Как мы всегда это делали. Всё, что им известно, они узнали от нас, мы были их наставниками.

— Да будет так, — сказал Эммануил и положил руку на первую стальную клетку. На него смотрели робкие глаза маленького животного. — Выходи из своей клетки, — сказал Эммануил.

Дрожащее от страха животное выбралось из клетки, и он подхватил его на руки.

Херб Ашер позвонил из магазина Линде в Шерман-Оукс. Ему потребовалось порядочно времени, чтобы прорваться через двух робосекретарш.

— Хэлло, — сказал он, когда Линда подошла к телефону.

— Ну как там моя звуковая система? — Линда часто заморгала и приложила к глазу палец. — Секундочку, у меня контактная линза соскальзывает. — Её лицо исчезло с экрана. — Ну вот, всё в порядке, — сказала она через пару минут. — За мною ведь ужин, верно? Если хочешь, прилетай сюда, в Калифорнию. Сейчас и всю будущую неделю я выступаю в «Золотом олене». Слушатели идут косяком, и я обкатываю на них уйму нового материала. Мне хотелось бы, чтобы и ты послушал.

— Прекрасно, — с восторгом согласился Херб Ашер.

— Так что же тогда, встретимся? — продолжала Линда. — Здесь, у меня?

— Конечно, ты только скажи когда.

— Как насчёт завтрашнего вечера? Только надо бы пораньше, чтобы успеть пообедать до того, как я уйду на работу.

— Прекрасно. Что-нибудь около шести вечера по калифорнийскому времени?

Линда кивнула.

— Херб, — сказала она, — если ты хочешь, можешь остановиться у меня. Дом большой, места много.

— Конечно хочу.

— Я познакомлю тебя с очень хорошим калифорнийским вином. Красное «Мондави». Я хотела бы, чтобы ты полюбил калифорнийские вина; это натуральное бургундское, которое мы пили в Нью-Йорке, оно было очень хорошее, но… у нас тут ведь просто великолепные вина.

— А ты уже решила, где мы будем обедать?

— Да, — кивнула Линда, — у Сасико. Японская кухня.

— Замётано, — согласился Ашер.

— Ну так как там моя звуковая система?

— Скоро всё будет готово.

— Я бы не хотела, чтобы ты слишком перетруждался, — сказала Линда. — Ты слишком много работаешь, а мне хотелось бы, чтобы ты давал себе отдохнуть, насладиться жизнью. Ведь в жизни так много приятного: друзья, хорошие вина.

— Скотч «Лафрояг», — добавил Херб.

— Ты что, и вправду любишь «Лафрояг»? — изумилась Линда. — А то мне уже начинало казаться, что, кроме меня, никто его не пьёт.

— Его гонят уже свыше двухсот пятидесяти лет всё в таких же, как и в далёком прошлом, медных перегонных кубах. Для его получения нужны двойная перегонка и искусство опытного винокура.

— Да, так написано на коробке. — Линда весело засмеялась. — Tы узнал это всё из надписи на коробке.

— В общем-то, да, — согласился Херб Ашер.

— А моя манхэттенская квартира, потрясно там будет, правда? Особенно когда ты поставишь там всю эту акустику. Херб… — Пылкий энтузиазм сменился на её лице недоверием. — А ты честно думаешь, что у меня хорошие песни?

— Да, и я это не думаю, а знаю.

— Ты такой милый, — смягчилась Линда, — и ты видишь вперёд гораздо дальше, чем я. Мне кажется, что ты принесёшь мне удачу. А ты знаешь, Херб, никто и никогда в меня толком не верил. Я ведь и в школе училась кое-как, и все домашние хором твердили, что я никогда не пробьюсь как певица. И с кожей своей я тоже намучилась. Ясное дело, я никуда ещё по-серьёзному не пробилась, а только начинаю, пытаюсь. И только для тебя я уже сейчас… — Она сделала неопределённый жест.

— Настоящая звезда, — подсказал Херб Ашер.

— И это для меня жутко много значит. Твоя вера придаёт мне силы. Знаешь, Херб, у меня ведь такое низкое о себе мнение, я же прямо уверена, что ничего не выйдет. Точнее говоря, была уверена, — поправилась Линда. — Но ты вливаешь в меня… Глядя на себя твоими глазами, я вижу не молодую неопытную артисточку, а нечто такое, что… — Ресницы Линды затрепетали, она улыбнулась Хербу в явной надежде, что он закончит за неё фразу.

— Я знаю про тебя то, — сказал Херб Ашер, — чего не знает никто другой.

И это действительно было так, потому что он её помнил, а все остальные — нет. Человечество забыло, оно впало в сон. Но ему предстоит проснуться и вспомнить.

— А слушай, Херб, — сказала Линда, — прилетай сюда на подольше. Ну, пожалуйста. Развлечемся, получим массу удовольствия. А ты хорошо знаешь Калифорнию? Да нет же, наверное, да?

— Да я совсем её не знаю, — признался Херб Ашер. — Я же тогда прилетел специально, чтобы послушать тебя в «Золотом олене». И мне всегда хотелось перебраться в Калифорнию, но то одно мешало, то другое.

— Я тебе все места покажу, у нас тут ведь очень здорово. С тобою рядом я перестану впадать в уныние и забуду все свои страхи. О'кей?

— О'кей, — кивнул Херб Ашер, едва справляясь с нахлынувшей на него любовью.

— Здесь ты послушаешь мои песни и скажешь, что я делаю правильно, а что нет. А главное — говори мне, что всё у меня будет хорошо, что я не потерплю неудачу, чего я всё время боюсь. Говори мне, что я удачно выбрала Дауленда. Его лютневая музыка так прекрасна. Это самая прекрасная музыка, какая только есть. А ты правда уверен, что мои песни, всё, что я делаю, всё это поднимет меня на самый верх?

— Абсолютно уверен, — сказал Херб Ашер.

— А откуда ты всё это знаешь? Мне кажется, что у тебя вроде как дар. Дар, который ты в свою очередь передаёшь мне.

— Это от Бога, — сказал Херб Ашер. — Бог внушил мне уверенность в твоём будущем. Ни секунды не сомневайся в моих словах, все они — правда.

— Херб, — несмело сказала Линда, — я чувствую вокруг нас какое-то волшебство. Словно в зачарованной стране. Звучит, конечно, глупо, но я же действительно так чувствую. Волшебство, придающее всему красоту.

— Красоту, — сказал Херб Ашер, — которую я вижу в тебе.

— В моей музыке?

— И в музыке тоже.

— А ты всё это, часом, не придумываешь?

— Нет, — покачал головой Херб Ашер. — Я клянусь тебе именем Бога. Отцом, сотворившим всех нас.

— От Бога, — повторила Линда. — Херб. это меня пугает. И ты меня пугаешь. В тебе есть что-то такое.

— Твоя музыка послужит тебе лифтом на самый верх, — сказал Херб Ашер.

Он знал это, потому что помнил; знал, потому что для него это уже случилось.

— Правда? — спросила Линда.

— Да, — сказал Ашер, — она вознесёт тебя к звёздам.

Глава 18

Освобождённое из клетки животное забралось Эммануилу на руки. Они с Зиной его погладили, и оно их поблагодарило. Они чувствовали его благодарность.

— Это же козлёнок, — сказала Зина, взглянув на изящные копытца. — Совсем ещё маленький.

— Как хорошо вы сделали, — сказал им козлёнок. — Я так долго ждал, чтобы меня выпустили из клетки, из клетки, куда поместила меня ты, Зина Паллас.

— Так ты меня знаешь? — удивилась Зина.

— Конечно же, я тебя знаю, — сказал козлёнок, прижимаясь к её груди. — Я знаю вас обоих, хотя в действительности вы суть одно. Вы воссоединили свои половинки, но битва ещё не кончена, битва ещё только начинается.

— Я знаю это существо, — сказал Эммануил.

— Я Велиал, — сказал козлёнок, глядя на Зину. — Тот, кого ты заточила и кому ты теперь вернула свободу.

— Велиал, — сказал Эммануил. — Мой противник.

— Добро пожаловать в мой мир, — сказал Велиал.

— Это мой мир. — Возразила Зина.

— Был твоим. — Козлиный голос крепчал. — В своём нетерпении освободить всех узников вы освободили главного из них. Я сражусь с тобой, божество света. Я заведу тебя в пещеры, где никакого света нет. От твоего сияния ничего не останется, свет померк или скоро померкнет. До этого момента твоя игра была притворной, ты играл сам против себя. Бог света никак не мог проиграть, потому что с обеих сторон играл он сам. Теперь ты столкнулся с настоящим противником, ты, извлёкший порядок из хаоса, а из этого порядка — меня. Я подвергну твою власть испытанию. Ты уже допустил ошибку, освободил меня, не зная, кто я такой. Мне пришлось сообщить тебе это. Твоё знание несовершенно, тебя можно застать врасплох. Разве я не застал тебя врасплох?

Зина и Эммануил молчали.

— Ты сделал меня беспомощным, — продолжил Велиал, — ты заточил меня в клетку, а затем ты меня пожалел. Ты очень сентиментален, бог света, и это станет причиной твоего краха. Я обвиняю тебя в слабости, в неспособности быть сильным. Я есть тот, кто обвиняет своего создателя. Чтобы править, нужно быть сильным. Правят сильные, они правят слабыми. А ты вместо этого защищал слабых, ты предложил свою помощь мне, своему врагу. Посмотрим, было ли это разумно.

— Сильный должен защищать слабого, — возразила Зина. — Так говорит Тора. Это главная идея Торы, главный Божий закон. А как Бог защищает человека, так и человек должен защищать слабейших, вплоть до животных и растений.

— Это противно природе жизни, — сказал Велиал. — Законам её развития, тобою же и установленным. Я обвиняю тебя в нарушении твоих собственных биологических первооснов, в нарушении мирового порядка. Ну да, конечно же, освободи всех узников, выпусти в мир орды убийц. Ты уже начал — с меня. Прими мою благодарность, но теперь я должен уйти; у меня много дел, да и у тебя, пожалуй, не меньше. Отпусти меня.

Козлёнок спрыгнул на землю и убежал, Зина и Эммануил смотрели ему вслед. С каждым прыжком он становился крупнее.

— Он погубит наш мир, — сказала Зина.

— Да мы его прежде убьём, — сказал Эммануил. Он вскинул руку, и козёл исчез.

— Он не погиб, — вздохнула Зина. — Он спрятался в мире, замаскировался. Теперь мы не сможем его найти. Ты же знаешь, что Велиал не умрёт, подобно нам он бессмертен.

Обитатели прочих клеток шумно просились на свободу. Не обращая на них внимания, Зина с Эммануилом высматривали отпущенного ими козла — козла, получившего свободу делать всё, что ему захочется.

— Я ощущаю его присутствие, — сказала Зина.

— И я тоже, — мрачно согласился Эммануил. — Наша работа уже погублена.

— Но битва не кончена, — сказала Зина. — Как сказал он сам, битва ещё только начинается.

— Да будет так, — сказал Эммануил. — Мы с тобою будем сражаться вместе, бок о бок. Как то было в начале, до падения.

Зина наклонилась и поцеловала его.

Он ощущал её страх, её оглушительный ужас. Тот же ужас был и в нём самом.

А что же станется с ними? — спрашивал он себя. С людьми, которых я хотел освободить? Какую тюрьму построит для них Велиал с его безграничной способностью строить тюрьмы? Тюрьмы грубые и тюрьмы утончённые, тюрьмы внутри тюрем; тюрьмы для тела и, что много хуже, тюрьмы для разума.

Пещера Сокровищ, что под Садом: тёмная и тесная, без воздуха и без света, без настоящего пространства и настоящего времени — ловушка, которая сжимается и душит попавшийся в неё разум. И мы допустили это, я и Зина, мы стали соучастниками мерзкой козлотвари. Её освобождение — это их порабощение; печальный парадокс: мы дали свободу поработителю. В своём стремлении к безбрежной свободе мы сдавили и смяли души всех живущих.

И это коснётся всех их, от высших до низших. Так будет, пока мы не сможем загнать козлоногого вновь в его клетку, пока он не будет сидеть за решёткой. А теперь он повсюду, никем и ничем не сдержанный. Его обиталище в каждом атоме, он вдыхается как воздух. И каждое дышащее им существо умирает. Не полностью и не физически, но всё равно смерть неизбежна. Мы освободили смерть, смерть духа. Смерть каждого, кто ныне живёт и желает жить. Это наш дар им, сделанный с самыми добрыми намерениями.

— Кому какое дело до наших намерений, — заметила Зина, знавшая его мысли.

— Дорога в ад, — сказал Эммануил. Причём, думал он, в самом буквальном смысле.

Только эту дверь мы и открыли, дверь в могилу.

А больше всего мне жалко мелких существ, тех, что почти не обижали всех прочих. Они не заслужили такой участи. А этот козломорф подвергнет их наибольшим страданиям, он будет мучить их в меру их невинности — это его способ нарушить великое равновесие, сорвать и погубить План. Он будет преследовать слабых и уничтожать беспомощных, он обрушит всю свою мощь на наименее способных себя защитить.

И тут мы обязаны вмешаться, сказал он себе. Встать на защиту малых сих. Это наша первая задача, наша первая линия обороны.

Радостно взмыв в вашингтонское небо, Херб Ашер взял курс на Калифорнию, к Линде Фокс. Это будет самое счастливое время в моей жизни, сказал он себе. На заднем сиденье лежали чемоданы с одеждой и всем самым необходимым — он не планировал вернуться в Вашингтон, к Райбис, в ближайшее время, а может, и никогда. Новая жизнь, думал он, направляя машину по ярко обозначенному трансконтинентальному маршруту. Это как сон, думал он, сон, ставший явью.

А затем он вдруг заметил, что в машине звучит слащавая струнная музыка. Изумлённый и потрясенный, он перестал думать и вслушался. Ну да, конечно, «Саут Пасифик», песня «Я выкину его из головы». Оркестр о восьмистах девяти струнах, если считать их по отдельности. Может, колонки дуром включились? Нет, индикатор не горит.

Я в криогенном анабиозе! — подумал он. А рядом шарашит мощный УКВ-передатчик. На всех беспомощных узников «Крио-Лаб Инкорпорейтед» льются пятьдесят киловатт звуковой дребедени. Сучьи они дети!

Потрясённый и испуганный, он замедлил машину. Ничего не понимаю, думал он. Я же помню, как меня освободили из анабиоза; я лежал в заморозке десять лет, а затем они подобрали нужные органы и вернули меня к жизни. Так ведь всё и было, верно? А может быть, это криогенная фантазия моего омертвелого мозга? И это, и то, что сейчас… Ох, Господи, стоит ли удивляться, что это так походило на сон — это и был сон, и есть сон.

И Линда Фокс, она тоже сон. Мой собственный сон. Я придумал её, лёжа в анабиозе, и продолжаю придумывать сейчас. А мой единственный ключ — эта тошнотная музыка, сочащаяся из каждой щели. Без неё, без этой музыки, мне бы никогда не догадаться.

Какая дьявольская подлость, думал он, так издеваться над человеком, над его надеждами и ожиданиями.

На приборной доске вспыхнула красная лампочка, и в тот же момент запиликал зуммер. В добавление ко всем прочим радостям им заинтересовался полицейский патруль.

Патрульная машина вынырнула откуда-то сбоку и ловко пристыковалась, переходная дверь отъехала вбок.

— Предъявите ваши права, — сказал, входя, полицейский. Его лицо скрывалось за пластиковым щитком, он походил на форт времён Мировой войны, на нечто, воздвигнутое под Верденом.

— Пожалуйста, — сказал Ашер, передавая полицейскому права. Две машины, сцепленные воедино, медленно летели прежним курсом.

— Мистер Ашер, вы находитесь в розыске? — спросил полицейский, что-то выстукивая на клавиатуре.

— Нет, — покачал головою Херб Ашер.

— Вы ошибаетесь. — Дисплей переносного компьютера высветил несколько строчек. — По нашим данным, ваше пребывание на Земле незаконно. Вы это знали?

— Это какая-то ошибка.

— Это старый ордер, вас давно уже разыскивают. Я должен поместить вас под арест.

— Это невозможно, — сказал Херб Ашер. — Я нахожусь в криогенном анабиозе. Вот смотрите, моя рука пройдёт сквозь вас. — Он протянул руку, и она упёрлась в бронированный бок полицейского. — Очень странно, — сказал Херб Ашер и нажал посильнее, а затем вдруг заметил направленный на него бластер.

— Желаете поспорить? — спросил полицейский. — Насчёт криогенного анабиоза.

— Нет, — сказал Ашер.

— Вот и правильно. Если будете дурить, я вас живо пристрелю. Ведь вы — преступник в розыске, я могу делать с вами всё что угодно. А для начала снимите с меня вашу руку. Уберите её к чёртовой матери.

Херб Ашер убрал руку. Но слащавая музыка так и продолжала терзать ему уши.

— Если бы ваша рука могла пройти через меня, вы бы должны были провалиться через днище этой машины, — рассудительно заметил полицейский. — Подумайте логически. Вопрос не в том, реален я или нет, а в том, реально или нет всё окружающее. Реально ли оно для вас. Это ваша проблема. Или это кажется вам вашей проблемой. Вам пришлось побывать в криогенном анабиозе?

— Да.

— У вас ретроспекция. Довольно обычный случай, в условиях стресса ваш мозг защищается абреакцией. Криогенный анабиоз создаёт ощущение безопасности, родственное ощущениям эмбриона в утробе матери; ваш мозг его запоминает, а позднее, при нужде, проигрывает наново. Эта ретроспекция, она у вас впервые? Мне встречались побывавшие в анабиозе люди, которых никакие доводы не могли убедить, что они из него вышли.

— Перед вами один из них, — сказал Херб Ашер.

— Что заставляет вас думать, что вы в анабиозе?

— Слащавая музыка со всех сторон.

— Я что-то не…

— Ну конечно же вы не слышите, в том-то всё и дело.

— У вас галлюцинации.

— Верно, — кивнул Херб Ашер, — именно об этом я и говорю. А если хотите стрелять — стреляйте, это мне ничуть не повредит. Луч пройдёт через меня, и я даже не почувствую.

— Мне кажется, ваше место не в тюрьме, а в психиатрической лечебнице.

— Может, и так.

— А куда вы направлялись? — «спросил полицейский.

— В Калифорнию, меня там ждёт Фокс.

— Киностудия «XХ век Фокс»?

— Величайшая звезда певческого искусства изо всех ныне живущих.

— Что-то я о таком не слышал.

— О такой, — поправил Херб Ашер. — Этот мир её плохо знает, в нем она только ещё начинает карьеру. Я помогу ей обрести всегалактическую известность, я ей это обещал.

— А что это за другой мир, отличный от нашего?

— Другой — это реальный, — объяснил Херб Ашер. — Господь подвиг меня вспомнить реальный мир, я один из немногих, кто его помнит. Господь явился мне в бамбуковых кустах, там горели красным огнём слова, возвещавшие мне истину и возвращавшие память.

— Вы очень больны. Вам кажется, что вы лежите в анабиозе и что вы помните другой мир. Страшно подумать, что могло бы случиться с вами, если бы я к вам не прицепился.

— Я бы долетел до Западного побережья и прекрасно провёл бы там время. Куда веселее, чем сейчас вот, с вами.

— А что ещё рассказывал вам Бог?

— Разное.

— А Бог, он часто с вами разговаривает?

— Редко. А ведь я его формальный отец.

— Что? — изумился полицейский.

— Я — формальный отец Бога. Не настоящий, конечно же, а только формальный. А вот моя жена — его настоящая мать.

Полицейский немо взирал на Ашера, его рука, державшая бластер, постепенно опускалась.

— Бог велел мне жениться на его матери, чтобы…

— Протяните руки вперёд.

Херб Ашер повиновался; в тот же момент на его запястьях защёлкнулись наручники.

— Продолжайте, — сказал полицейский. — Но я должен предупредить вас, что всё, сказанное вами, может быть использовано против вас в суде.

— План состоял в том, чтобы тайно вернуть Бога на Землю, — объяснил Херб Ашер. — В утробе моей жены. И этот план осуществился. Потому-то меня и разыскивают. Моё преступление состоит в том, что я тайно провёз Бога на Землю, где правит дьявол. Дьявол тайно контролирует здесь всё и вся. К примеру, вы ведь тоже работаете на дьявола.

— Я…

— Но вы, конечно же, об этом не догадываетесь. Можно ручаться, что вы и не слышали про Велиала.

— Не слышал, — согласился полицейский.

— Что лишний раз доказывает правоту моих слов.

— Всё, сказанное вами с того момента, как я сюда вошёл, было записано, — сказал полицейский. — Записи будут изучены. Итак, вы — отец Бога.

— Формальный отец.

— И поэтому был выписан ордер на ваш арест. Как-то не соображу, по какой статье. За всю свою практику я ни разу не встречался с обвинением «объявлял себя отцом Бога». — Формальным отцом.

— А кто его реальный отец?

— Он сам, — сказал Херб Ашер. — Он оплодотворил свою мать.

— Это отвратительно.

— Это правда. Он оплодотворил её самим собой, чтобы реплицировать себя в микроформе, в результате чего он смог…

— Вам обязательно всё это рассказывать?

— Битва завершилась. Господь победил. Власть Велиала разрушена.

— Так почему же тогда вы сидите здесь в наручниках, а я тычу в вас бластером?

— Не знаю, это всё ещё ставит меня в тупик. Это и «Саут Пасифик». В головоломке осталось несколько элементов, которые никак не встают на место. Но я стараюсь разобраться. И я абсолютно уверен, что Ях победил.

— «Ях». Надо думать, это Бог.

— Да, это его настоящее имя. Его первоначальное имя. Имя, под которым он жил на вершине горы.

— Я не хочу издеваться над вашей бедой, — сказал полицейский, — но вы — самый свихнутый тип, какого я только видел. А ведь я насмотрелся всякого. В анабиозе с вашей головой что-то случилось. Скорее всего, врачи не успели вовремя оказать вам помощь. Я бы сказал, что изо всех ваших извилин работает только одна, да и та — сикось-накось. Я отвезу вас в место много лучшее, чем все те, где вы прежде бывали, там вам будут созданы условия, каких вы и представить себе не можете. По моему убеждённому мнению…

— И ещё, — сказал Херб Ашер, — вы знаете, кто у меня в деловых партнёрах? Пророк Илия.

— Канзас, триста пятьдесят шестой, — сказал полицейский в микрофон. — У меня тут некий индивидуум, нуждающийся в психиатрическом обследовании. Мужчина, белый, возраст примерно… Я вернул вам ваши права? — повернулся он к Хербу Ашеру.

Ашер покачал головой, полицейский засунул бластер в кобуру и принялся искать запропавшие куда-то права.

Херб Ашер выхватил бластер из кобуры и направил на полицейского; наручники заставляли его действовать двумя руками вместе, но он справился с этой трудностью.

— У него мой бластер, — сказал полицейский.

— Так вы там что, допустили, чтобы псих завладел вашим бластером? — возмутился голос из динамика.

— Понимаете, он тут меня задурил всяким бредом про Бога, поэтому я думал, что он… — Полицейский виновато смолк.

— А как его имя? — пролаял динамик.

— Ашер. Херберт Ашер.

— Мистер Ашер, — продребезжал динамик, — верните, пожалуйста, офицеру его оружие.

— Рад бы, да не могу, — сказал Херб Ашер. — Я нахожусь в низкотемпературном анабиозе. А где-то совсем рядом пятидесятикиловаттный УКВ-передатчик гоняет «Саут Пасифик». Это сводит меня с ума.

— А что, если мы попросим станцию выключить передатчик? — предложил динамик. — Тогда вы вернёте офицеру оружие?

— Я не способен двигаться, — сказал Херб Ашер. — Я фактически покойник.

— В таком случае, — рассудил динамик, — вам и бластер ни к чему. Если вы покойник, как же вы будете стрелять из бластера? Вы же сами сказали, что лежите в заморозке. Замороженные люди не могут двигаться, они просто лежат, как колоды.

— Тогда скажите своему офицеру, чтобы он забрал у меня бластер, — предложил Херб Ашер.

— Заберите бластер у… — начал дежурный далёкой полицейской станции.

— Бластер вполне реален, — заторопился полицейский, — и этот Ашер вполне реален. Он просто свихнулся. И ни в какой он не в заморозке. Неужели я стал бы арестовывать покойника? Вы можете представить себе покойника, летящего развлекаться в Калифорнию? На этого человека был выписан ордер, он находится в розыске.

— А в чём вас обвиняют? — спросил динамик. — Я говорю с вами, мистер Ашер. Я говорю с человеком, замороженным до нуля по Кельвину.

— Тут не ноль, а куда холоднее, — сказал Херб Ашер. — Попросите их поставить Вторую симфонию Малера. Но только авторский вариант, а не в переложении для струнных. Струнная музыка меня уже достала. Считается, что её легко слушать, но для меня это тяжкое испытание. Однажды я был вынужден месяц за месяцем слушать «Скрипача на крыше». Песня «Сваха, сваха» повторялась несколько дней кряду. И это был весьма критический период моей жизни, я тогда…

— Ну, хорошо, — прервал его динамик. — А что вы скажете на такое предложение? Мы попросим эту станцию прокрутить Вторую симфонию Малера, а вы за это вернете офицеру его оружие. Только надо сперва выяснить… Подождите секунду. — Динамик смолк.

— Это утрата всякой логики, — вмешался полицейский. — Вы поддаётесь его idee fixe. Вы знаете, что я тут слышу? Я слышу folie deux. С этим нужно завязывать. Нет тут никакого передатчика, гоняющего «Саут Пасифик». Если бы был, я бы слышал. И нету смысла звонить на станцию — на какую бы то ни было станцию — с просьбой поставить «Вторую» Малера, ничего из этого не получится.

— Идиот! — возмутился динамик. — Он-то подумает, что получилось.

— Вот вы про что, — смутился полицейский.

— Мистер Ашер, — заторопился динамик, — дайте мне несколько минут. Я постараюсь связаться…

— Нет, — твёрдо сказал Херб Ашер, — вы хотите меня обмануть. Я не отдам ему бластер. Освободите мою машину, — повернулся он к полицейскому.

— Не упирайтесь, освободите, — посоветовал динамик.

— И снимите с меня наручники, — добавил Херб Ашер.

— Так вы действительно любите «Вторую» Малера? — спросил полицейский. — В ней участвует хор.

— А вы знаете, для какого состава написана «Вторая» Малера? — спросил Херб Ашер. — Если не знаете, я могу перечислить. Четыре флейты, меняющиеся с флейтами-пикколо, четыре гобоя, третий и четвёртый меняются с английскими рожками, си-бемольный кларнет, четыре кларнета, третий меняется с басовым кларнетом, а четвёртый с ещё одним си-бемольным, четыре фагота, третий и четвёртый меняются с контрфаготами, десять горнов, десять труб, четыре тромбона…

— Четыре тромбона? — удивился полицейский.

— Господи спаси и помилуй, — сказал динамик.

— …и туба, — продолжил Херб Ашер. — А ещё орган, два комплекта литавр плюс дополнительный барабан за сценой, два басовых барабана, один из них за сценой, две пары тарелок, одна из них за сценой, два гонга, один из них высокого тона, другой низкого, два треугольника, один из них за сценой, малый барабан, а лучше несколько, глокеншпиль, колокольчики, руте…

— А что такое «руте»? — спросил полицейский.

— Буквальный перевод слова «руте» — прут, веник, — объяснил Херб Ашер. — Этот инструмент делается из прутиков ротанга и похож на маленькую метёлку. Его используют для игры на большом барабане. Уже Моцарт вводил руте в свои партитуры. А ещё две арфы с несколькими исполнителями для каждой. Кажется, все… Плюс, естественно, обычный симфонический оркестр, в том числе и полная струнная секция. Попросите, чтобы на их микшерном пульте придавили немного струнные, я наслушался струнных по самое это место. И постарайтесь, чтобы были хорошие солисты, и сопрано, и альт.

— Это всё? — спросил динамик.

— Вы становитесь жертвой его бреда, — вмешался полицейский.

— А вы знаете, — сказал динамик, — ведь он разговаривает довольно разумно. Вы уверены, что он завладел вашим бластером? Мистер Ашер, а как это вышло, что вы так много знаете про музыку? Вы тут это излагали как настоящий профессионал.

— Причин две, — сказал Херб Ашер. — Во-первых, моя жизнь на одной из планет звёздной системы CY30-CY30B. Там под моим попечением находилась целая батарея сложной электроники, как видео, так и аудио. Я принимал передачи базового корабля, записывал их, а потом передавал другим куполам своей планеты и нескольких соседних. А ещё на моей ответственности лежали связь с Фомальгаутом и все местные аварийные сигналы. А вторая причина состоит в том, что мы с пророком Илией держим в Вашингтоне, округ Колумбия, розничный магазин аудиопродукции.

— Плюс тот факт, — добавил полицейский, — что вы сейчас находитесь в анабиозе.

— И это тоже, — согласился Херб Ашер. — Конечно же.

— А ещё с вами беседует Бог, — не унимался полицейский.

— Только не про музыку, — возразил Херб Ашер. — Тут я и сам разбираюсь. Другое дело, что он стёр все мои записи Линды Фокс. И он химичил со входным…

— Существует другая вселенная, — объяснил полицейский своему далёкому коллеге, — где эта Линда Фокс жуть как знаменита. Мистер Ашер летит в Калифорнию, чтобы встретиться с ней. Слишком уж лихо для мёртвой колоды, лежащей в криостате, но таковы уж его планы, вернее — были его планы, пока в них не вмешался я.

— Я всё ещё собираюсь туда лететь, — сказал Херб Ашер и прикусил язык. Теперь они без труда его выследят, даже при удачном побеге. Это нужно же было так разболтаться!

— Похоже, блок самоконтроля уведомил мистера Ашера, что им допущено неосторожное высказывание, — сказал пристально смотревший на него полицейский.

— А я-то всё думал, когда же этот блок включится, — продребезжал динамик.

— Теперь я не могу лететь к Линде, — сказал Херб Ашер. — Не могу и не полечу. Я вернусь в систему CY30-CY30B, в свой купол. Эта система вне вашей юрисдикции. И Велиал там не правит, там правит Ях.

— Вы же вроде бы сказали, что Ях сюда вернулся, — заметил полицейский, — и что теперь правит он.

— В процессе этого разговора стало ясно, что он здесь ещё не правит, — сказал Херб Ашер. — Что-то пошло не по плану. Я начал догадываться об этом, когда услышал струнную музыку. А потом ещё вы прицепились ко мне и сказали, что я нахожусь в розыске. Может быть, всё провалилось и победил Велиал. Все вы тут прислужники Велиала. Снимите с меня наручники или я вас убью.

Полицейский медленно, с крайней неохотой, снял с него наручники.

— Мистер Ашер, — заговорил динамик, — мне кажется, что ваши высказывания полны противоречий. Вот задумайтесь над ними и быстро поймёте, почему вы производите впечатление психически ненормального человека. Сперва вы говорите одно, а потом совершенно другое. Было недолгое просветление, когда вы говорили о Второй симфонии Малера, да и то, скорее всего, потому, что вы торгуете аудиопродукцией. Это последний уцелевший клочок вашей, когда-то целостной, психики. Если вы сдадитесь офицеру, вам не грозит никакое наказание, к вам будут относиться как к больному, каковым вы, конечно, и являетесь. Ни один судья не осудит человека, говорящего то, что говорите вы.

— Верно, — поддержал коллегу патрульный. — Вы только расскажите судье, как Бог беседовал с вами из бамбукового куста, и он тут же отпустит вас на все четыре стороны. Особенно если вы признаетесь, что вы отец Бога…

— Формальный отец, — по десятому разу поправил Ашер.

— Даже и так, — сказал полицейский, — судья будет потрясён.

— Сейчас идёт великая война, — сказал Херб Ашер, — война между Богом и Велиалом. На кону стоит судьба вселенной, её физическое существование. Направляясь на Западное побережье, я считал — я имел основания считать, — что всё идёт хорошо. Теперь я в этом не уверен, теперь я думаю, что произошло нечто страшное и зловещее. Наилучшим тому доказательством являетесь вы, полиция. Если бы Ях уже победил, никто бы не стал меня перехватывать. Я не полечу в Калифорнию, потому что это поставило бы под удар Линду Фокс. Вы её, конечно же, найдёте, но она не знает ровно ничего; в этом мире она — не более чем молодая певица, которой я пытался помочь. Оставьте её в покое. Оставьте в покое меня, оставьте в покое нас всех. Вы не знаете, кому вы служите. Вам понятно, что я сказал? Вы состоите на службе у зла, хотя сами, конечно же, так не думаете. Вы механизмы, приведённые в действие старым ордером на арест. Вы не знаете, в чём я виновен или в чём меня обвиняют; для вас загадка то, что я говорю, потому что вы не понимаете ситуацию. Вы действуете по правилам, которые к ней не применимы. Сейчас небывалое время. Происходят небывалые события, небывалые силы вышли на бой друг с другом. Я не полечу к Линде Фокс, но, с другой стороны, я ещё не знаю, куда я направлюсь вместо этого. Обращусь, наверное, к Элиасу, может быть, он подскажет, что мне делать. Перехватив меня, вы сбили влёт мою мечту, а может быть, и её мечту, мечту Линды Фокс. Я обещал, что помогу ей стать звездой, а теперь неизвестно, смогу ли я исполнить это обещание. Время покажет. Всё определит конечный исход, исход великой битвы. А вас мне жаль при любом исходе, ваши души уже погублены.

Молчание.

— Необычный вы человек, — сказал наконец полицейский. — Чтобы там ни творилось с вашей головой, вы — единственный в своём роде. — Он на несколько секунд погрузился в раздумья. — Это никак не похоже на обычное сумасшествие. Это вообще не похоже ни на что, из виденного мною или слышанного. Вы рассуждаете обо всей вселенной — более чем о вселенной, если такое возможно. Вы ошеломили меня и даже отчасти напугали. Теперь, послушав вас, я сожалею, что перехватил вашу машину. А стрелять в меня не надо. Я отпущу вашу машину на все четыре стороны и не буду вас преследовать. Мне бы очень хотелось забыть то, что я услышал за последние минуты. Все эти разговоры о Боге и противнике Бога, о страшной битве, которая, похоже, уже проиграна — в смысле, проиграна Богом. Это никак не вяжется с тем, что я знаю и понимаю. Летите куда хотите. Я постараюсь вас забыть, и вы можете смело забыть меня.

Полицейский усталым движением поправил защитную маску.

— Вы же не можете так вот взять и отпустить его, — заволновался динамик.

— Очень даже могу, — сказал полицейский. — Я могу отпустить его и забыть всё, что он тут говорил.

— Так всё же это записано, — напомнил динамик.

— Было записано, а теперь я стёр, — сказал полицейский, нажимая кнопку на поясе.

— Я думал, что битва закончена, — сказал Херб Ашер. — Я думал, что Бог победил. А Бог не победил. Я знаю это, несмотря даже на то что вы меня отпустили. Но может быть, это некий знак. Я вижу в вас отзывчивость, некоторую долю человеческого тепла.

— Я не машина, — сказал полицейский.

— Но долго ли так будет? — спросил Херб Ашер. — Не знаю. Что будет через неделю? Через месяц? Во что мы все превратимся? Во что и под воздействием какой силы?

— Мне просто хотелось бы быть подальше от вас, как можно дальше, — сказал полицейский.

— Прекрасно, — сказал Херб Ашер, — это очень легко устроить. Но кто-то должен сказать миру правду, — добавил он. — Правду, которую я вам сказал: Бог вышел на битву и терпит поражение. Кто может это сделать?

— Вы же и можете, — сказал полицейский.

— Нет, — покачал головою Херб Ашер и тут же понял, кому это по плечу. — А вот Илия — он может. Это как раз для него задача, он затем и пришёл, чтобы мир узнал.

— Так и скажите ему, чтобы занялся делом, — сказал полицейский.

— Непременно, — согласился Ашер. — Вот туда-то я сейчас и полечу — назад в Вашингтон, к своему партнёру.

Придётся забыть о Линде Фокс, сказал он себе; это потеря, с которой я должен смириться. Горечь обманутых надежд была почти невыносима, но увидеться с Линдой было никак невозможно, во всяком случае — сейчас и в ближайшее время.

До того момента, как битва будет выиграна.

Переходя в свою машину, полицейский сказал странную вещь. Он сказал:

— Молитесь за меня, мистер Ашер.

— Обязательно, — обещал Ашер. Он развернул освобождённую от захвата машину по широкой дуге и взял курс на Вашингтон, округ Колумбия. Патрульная машина его не преследовала, полицейский сдержал обещание.

Глава 19

Добравшись до магазина, Херб Ашер позвонил Элиасу Тейту, вырвал его из глубокого сна.

— Илия, — сказал он тревожным голосом, — время приспело.

— Что там? — пробормотал спросонья Элиас. — Пожар? О чём ты говоришь? Ограбление? Много украли?

— Ирреальность возвращается, — сказал Херб Ашер. — Мир начал растворяться. И это не в магазине, это повсюду.

— Ты снова слышишь музыку, — догадался Элиас.

— Да.

— Это верный знак. Ты прав, что-то случилось, что-то им — ими — не предвиденное. Херб, произошло новое падение. А я себе мирно спал. Благодарение Господу, что ты разбудил меня. Возможно — с опозданием. Произошло несчастье, они снова его допустили, как в начале. Ну что ж, так замыкаются циклы, так сбываются пророчества. Для меня настало время действовать. Благодаря тебе я вышел из забытья. Наш магазин должен стать средоточием святости, храмом мира. Мы должны взять в свои руки эту станцию, чьи передачи ты слышишь, она станет нашим голосом.

— Ну и что же она скажет?

— Она скажет: пробудитесь, спящие. С таким посланием мы обратимся к миру. Проснитесь! Яхве здесь, и битва началась, и все наши жизни висят на волоске, всех нас судят и взвешивают, и никто этого не избегнет, даже сам Господь во всех его проявлениях. Это предел, за которым нет ничего. А потому восстаньте из праха, твари Господни, и начните, начните жить. Вы будете жить лишь в ту меру, в какую будете сражаться, и всё, на что вы можете рассчитывать, вы должны сперва заработать, заработать каждый для себя, здесь и сейчас. Сбирайтесь! Мы будем твердить это снова и снова, и люди нас услышат, сперва лишь малая их часть, но потом и все остальные. Затем и получил я свой голос в начале, затем я и возвращаюсь в мир вновь и вновь. И сейчас, во время последнее, мой голос будет звучать. Начнём борьбу и будем надеяться, что ещё не поздно, что я не слишком долго спал. Мы должны стать источником информации для всего мира, говорить на всех языках. Мы будем твердыней, иже пала прежде, и, если мы падём сейчас, тем всё и кончится, и снова воцарится сон. Бесцветные звуки, терзающие твои уши, проводят весь мир в могилу, ржа и тлен воцарятся в мире, и не на время, а навсегда, для всех людей и даже для их машин, для всего, что есть и будет.

— Господи, — испуганно пробормотал Херб Ашер.

— Ты помысли, в каком жалком состоянии мы сейчас. Мы, ты и я, знаем истину, но не имеем способа нести её в мир. Радиостанция даст нам такой способ. Какие позывные у этой станции? Я позвоню и скажу, что хочу их купить.

— Это станция WORP FM, — сказал Херб Ашер.

— Тогда отключайся, чтобы я мог им позвонить.

— А где мы возьмём деньги?

— У меня есть деньги, — сказал Элиас. — Отключайся, время дорого.

Херб Ашер отключился.

А может быть, Линда Фокс запишет для нас плёнку, думал он, и мы будем ставить эту запись. В смысле, что не должны же передачи ограничиваться призывами к миру. Есть и другие вещи помимо Велиала.

Телефон запиликал, и Ашер взял трубку.

— Мы можем купить эту станцию за тридцать миллионов, — сообщил Элиас.

— А у нас есть столько?

— Не сразу, но можно собрать. Для начала мы продадим магазин и все свои товарные запасы.

— Да как же это? — несмело возразил Херб Ашер. — На что же мы будем жить?

Элиас прожёг его огненным взглядом.

— О'кей, — сдался Ашер.

— Для ликвидации товарных запасов мы устроим крестильную распродажу, — сказал Элиас. — Я буду крестить каждого из покупателей. И здесь же я буду призывать их к покаянию.

— Похоже, — заметил Херб Ашер, — ты полностью вспомнил, кто ты такой.

— Теперь да, — кивнул Элиас. — Но прежде я не помнил.

— Если Линда Фокс согласится дать тебе интервью…

— Эта станция будет передавать исключительно религиозную музыку, — отрезал Элиас.

— Это ничем не лучше, чем слащавые струнные. И даже хуже, много хуже. Я скажу тебе то же, что говорил тому полицейскому: поставьте «Вторую» Малера, поставьте что-нибудь интересное, что-нибудь пробуждающее мысль.

— Ладно, посмотрим, — сказал Элиас.

— Я знаю, что это значит, — поморщился Херб Ашер. — У меня была жена, регулярно говорившая «ладно, посмотрим». Всем же понятно, что это значит…

— А знаешь, — нашёлся Элиас, — я не против, чтобы она пела спиричуэлы или что-нибудь вроде.

— Послушай, — возмутился Херб Ашер, — этот разговор мне уже надоел. Нам сейчас нужно продать магазин, нужно наскрести тридцать миллионов. Меня достал «Саут Пасифик», а «Амейзинг Грейс» достанет ещё больше. Не знаю уж почему, но эта песня вызывает у меня представление о какой-нибудь шлюхе из массажного салона. Прости, если я тебя оскорбил, но этот коп чуть не упёк меня в тюрьму. Он сказал, что я на Земле нелегально, что я нахожусь в розыске. Из чего следует, что и ты, наверное, в розыске. А что, если Велиал убьёт Эммануила? Что тогда будет с нами? Без него нам никак не выжить. Ведь было уже, что Велиал нанёс ему поражение, изгнал его с Земли. Я боюсь, что так же и выйдет в этот раз. И то, что мы купим одну-единственную УКВ станцию в Вашингтоне, округ Колумбия…

— Я говорю очень убедительно, — напомнил Элиас.

— Ну да, только Велиал не будет тебя слушать, как и те, кто подпал под его власть. Ты будешь гласом… — Ашер на секунду смолк. — Я хотел сказать: «гласом вопиющего в пустыне». Думаю, ты слышал это выражение.

— В такой обстановке, — заметил Элиас, — наши головы легко могут оказаться на серебряных блюдах. Как то случилось со мной однажды. Я понимаю, что произошло: Велиал уже не в клетке, куда посадила его Зина. Он вырвался на свободу, в наш мир. Но я должен сказать: «Маловерный! Зачем ты усомнился?» — ведь всё, что может быть сказано, было сказано много веков назад. Я соглашусь, чтобы Линда Фокс получила небольшую долю эфира на нашей станции, так ей и передай. Она сможет петь всё, что ей захочется.

— Я кладу трубку, — сказал Херб Ашер. — Нужно позвонить ей и сказать, что поездка на Западное побережье откладывается. Я не хочу впутывать её в свои неприятности. Я…

— Ладно, поговорим позднее, — прервал его Элиас. — Но я бы посоветовал тебе позвонить Райбис. Последний раз, как я её видел, она плакала. Она боится, что у неё язва желудка. И что это может привести к раку.

— Насколько мне известно, — заметил Херб Ашер, — язва желудка не приводит к раку. С того то всё и началось, что я увидел, как Райбис Ромми заливается слезами над своей болезнью. Она любит болеть, любит страдать. Вот я и подумал, что нужно бежать от всего этого, и подальше. Ладно, только сперва я позвоню Линде Фокс.

Господи, думал он, я всего-то и хотел, что улететь в Калифорнию и начать новую, счастливую жизнь. Но макрокосм проглотил меня вместе с моей счастливой жизнью. Откуда Элиас достанет эти тридцать миллионов? Уж всяко не от распродажи нашего товара. Возможно, Господь пошлёт ему казначейский слиток золота или осыпет его дождём золотых монет, золотых снежинок, подобным той манне небесной, которая сохранила жизнь евреям, попёршимся следом за Моисеем в пустыню. Как отметил Элиас, всё уже было сказано много веков назад и всё уже случилось много веков назад. Моя жизнь с Линдой Фокс была бы чем-то совершенно новым. А здесь меня снова терзает слащавая струнная музыка, которая вскоре сменится духовными песнопениями.

Он позвонил Линде Фокс в Шерман-Оукс и нарвался на автоответчик. На экранчике телефона появилось её лицо, но оно было искажённое, механическое и одновременно какое-то оплывшее. А ещё он увидел, что кожа у неё плохая, неровная.

— Нет, — испугался он, — я не буду оставлять сообщение, лучше потом перезвоню.

И положил трубку, даже не представившись. Скорее всего, думал он, через какое-то время она сама мне позвонит. Когда начнёт тревожиться, почему меня всё нет и нет. Ведь что ни говори, она же меня ждала. Но почему она выглядела так странно? Наверное, какая-нибудь старая запись. Ну конечно, а то почему бы ещё. Чтобы успокоиться, он включил одну из аудиосистем, выставленных в магазине, систему с очень надёжным предусилителем, использовавшим звуковую голограмму. Он настроился на канал классической музыки, один из самых своих любимых. Однако… Однако из колонок зазвучала отнюдь не музыка. Шелестящий шёпот, он едва разбирал слова. Да какого там хрена? подумал он. Что он там нашёптывает? «Устал», шелестел непонятный голос.

— …и испуган. Никак невозможно… тяжкое бремя. Ты рождён, чтоб терпеть поражение; ты рождён, чтоб терпеть поражение. Ты никчёмен, ни на что не годен.

А затем звуки старой классической песни: «Ты ни на что не годен» в исполнении Линды Ронштадт. Раз за разом Ронштадт повторяла одни и те же слова; казалось, это продлится до бесконечности. Повторяла монотонно, гипнотически. Херб Ашер стоял и завороженно слушал. А ну его на хрен, решил он в конце концов и выключил систему. Но слова всё крутились и крутились в его мозгу. Наплывала мысль: ты никчемен, ты никчемный человечишка. Господи, подумал Херб Ашер, да это во сто крат хуже, чем слащавая музыкальная жвачка, это яд, и яд смертельный.

Он позвонил домой и долго слушал гудки, в конце концов Райбис сняла трубку.

— Я думала, ты в Калифорнии, — сонно пробормотала она. — Tы меня разбудил. Ты хоть понимаешь, сколько сейчас времени?

— Мне пришлось вернуться, — объяснил Ашер. — Меня ищет полиция.

— Я буду спать, — сказала Райбис.

Экран погас; он смотрел в тусклое, серое ничто.

Они все спят, а если и отвечают, то автоответчиками, подумал он. А если ты сумеешь вынудить у них ответ, они называют тебя никчемным. Царство Велиала обесценивает всё сущее. Потрясающе. Именно то, чего нам не хватало. Единственным светлым пятном был этот коп, попросивший меня за него молиться. Даже Элиас ведёт себя несколько странно: предлагает купить за тридцать миллионов радиостанцию, чтобы мы могли сказать людям… ну то, что уж он там хочет сказать людям. А заодно продавать им домашние аудиосистемы с крещением в качестве бонуса. Он бы ещё раздавал им фильмы из жизни животных.

Животные, думал Ашер. Велиал — животное; голос, звучавший сейчас по радио, был голосом животного. Голос существа не высшего, чем человек, а низшего. Животное в худшем смысле слова: подлое и грязное; он зябко поёжился. А тем временем Райбис спит, грезит о злокачественной опухоли. Аура болезненности, постоянно её окружающая, вне зависимости, сознаёт она это или нет. Она — свой собственный патоген, сама себя инфицирует — на манер самооплодотворяющихся животных.

Ашер выключил свет, вышел из магазина, запер входную дверь и пошёл к припаркованной машине, решая на ходу, куда же теперь направиться. Домой, к стенающей, страстно увлечённой своими болячками жене? В Калифорнию, к бездушному одутловатому образу, мелькнувшему на телефонном экране?

На тротуаре рядом с его машиной что-то пошевелилось. Пошевелилось и неуверенно, боязливо попятилось. Животное, покрупнее кошки. Но вроде бы не собака.

Херб Ашер остановился и протянул руку. Животное начало боязливо приближаться, и в тот же момент он услышал его мысли. Телепатия. Я с планеты звёздной системы CY30-CY30B, думало ему животное. Я один из автохтонных козлов, которых в прошлые времена приносили в жертву Яху.

— Что ты здесь делаешь? — спросил потрясённый Ашер. Это не вязалось со здравым смыслом, это было попросту невозможно.

Помоги мне, думало козломорфное существо. Я следовал за тобой, я прилетел следом за тобою на Землю.

— Ты лжёшь, — сказал Херб Ашер, а затем открыл машину, достал электрический фонарик и посветил на животное.

Это действительно был козёл, не очень крупный и не совсем такой, как обычные земные козлы.

Пожалуйста, возьми меня с собой, позаботься обо мне, думал ему козломорф. Я заблудился, я потерял свою маму.

— Ну конечно, — согласился Херб Ашер.

Он снова протянул руку, и козёл боязливо подошёл. Какая странная морщинистая мордочка, думал он, и какие острые копытца. Совсем ещё малыш, вон как дрожит. Изголодался, наверное. Оставить его здесь — наверняка попадёт под колёса.

Спасибо тебе, думал ему козломорф.

— Я о тебе позабочусь, — сказал Херб Ашер. Я боюсь Яха, думал козломорф, Ях ужасен во гневе.

Мысли об огне, о крови, струящейся из перерезанного козлиного горла. Херб Ашер поёжился. Первобытное жертвоприношение, убийство ни чём не повинного животного. Чтобы умилостивить разгневанное божество.

— Со мной ты в безопасности, — сказал он и подхватил козломорфа на руки.

И тут же, ошеломлённый, он увидел Яха его глазами — как нечто ужасное, как гигантского, яростного бога горы, требующего себе в жертву бессчетное множество крошечных жизней.

— Ты спасёшь меня от Яха? — спросил козломорф. Его мысли вибрировали страхом и тревогой.

— Конечно спасу, — успокоил козла Херб Ашер и осторожно пристроил его на заднее сиденье машины.

Ты не выдашь меня Яху, правда ведь, молил козломорф.

— Честное слово, — поклялся Херб Ашер. Спасибо, подумал козломорф, и Херб Ашер ощутил его радость. Радость и торжество.

Он думал об этом, садясь за руль и запуская двигатель. Он что, думал Ашер, воспринимает моё согласие как нечто вроде своей победы?

Я просто рад, что оказался в безопасности, объяснил козломорф. И что нашёл себе защитника. Здесь, на этой планете, слишком уж много смерти.

Смерть, подумал Херб Ашер. Он боится смерти точно так же, как боюсь её я. Он — живое существо, подобное мне. Хоть и отличен от меня во многом.

Меня мучили дети, думал ему козломорф. Двое детей, мальчик и девочка.

В мозгу Херба Ашера возникла картина: жестокие дети со свирепыми, перекошенными лицами, с безжалостным блеском в глазах. Мальчишка и девчонка мучили козломорфа, и он панически боялся снова попасть им в руки.

— Такого не случится, — заверил его Херб Ашер. — Я тебе обещаю. Дети бывают кошмарно жестокими.

Козломорф мысленно рассмеялся, Херб Ашер ощутил его ликование. Полный недоумения, он повернул голову, но сзади всё терялось в темноте; он ощущал присутствие козломорфа, но не мог разобрать его очертаний.

— Я ещё даже не решил, куда мне лететь, — сказал он, берясь за руль.

Туда, куда ты и собирался, подумал козломорф. В Калифорнию, к Линде.

— О'кей, — согласился Ашер, — только я не… На этот раз полиция тебя не остановит, подумал ему козломорф. Я об этом позабочусь.

— Но ведь ты всего лишь маленькая зверюшка, — возразил Херб Ашер.

Козломорф рассмеялся. Ты можешь подарить меня Линде, подумал он.

Неохотно, с нелёгким сердцем, Ашер поднял машину в воздух и взял курс на Калифорнию.

Теперь эти дети здесь, в Вашингтоне, думал ему козломорф. Раньше они были в Канаде, в Британской Колумбии, а потом перебрались сюда. Я хочу быть от них как можно дальше.

— Тебя нетрудно понять, — сказал Херб Ашер. Он всё яснее ощущал в машине запах, запах козла. Козёл вонял так отвратительно, что Ашеру стало не по себе. Ну и вонища, думал он, а ведь такой вроде маленький. Впрочем, козлы славятся своей вонью. И всё равно… Невыносимый запах вызывал у него тошноту. Ну неужели я подарю эту вонючую тварь Линде Фокс? — спросил он себя.

Ну конечно подаришь, подумал ему козломорф. Она будет очень довольна.

И тут Херб Ашер уловил в мыслях козломорфа оттенок настолько кошмарный, что даже потерял на секунду управление машиной. Сексуальную похоть этой твари к Линде Фокс.

Ерунда какая-то, просто почудилось, подумал Ашер.

Я хочу её, думал козломорф. Он рисовал её груди и лоно, всё её тело, обнажённое и доступное. Господи, думал Херб Ашер, это ужасно. Во что же такое я вляпался? Он начал разворачивать машину назад.

И тут же обнаружил, что не может повернуть баранку. Козломорф лишил его такой возможности, он проник в его мозг и управлял всеми его движениями.

Она будет любить меня, а я буду любить её, думал он, а затем его мысли вышли за пределы понимания. Там было что-то насчёт превратить Линду Фокс в существо, подобное ему, козломорфу, утащить её в свои владения. Она будет жертвой вместо меня, думал козломорф. Её горло — я вижу его перерезанным, как то было с моим.

— Нет, — сказал Херб Ашер.

Да, подумал козёл.

Он принуждал его вести машину, лететь в Калифорнию, к Линде Фокс. Принуждая его и управляя каждым его движением, он ликовал, упивался своим всесилием. В темноте заднего сиденья он отплясывал победный танец, дробным перестуком копыт выражал своё торжество. И предвкушение. И пьянящую, ликующую радость.

Он думал о смерти, и мысли о смерти вызывали у него ликование, звучали в его мозгу кошмарной песней.

Херб Ашер вёл машину, пренебрегая всеми правилами движения, в отчаянной надежде, что какая-нибудь патрульная машина его перехватит. Однако этого не произошло — как и обещал козломорф.

А в мозгу Херба Ашера образ Линды претерпевал гнетущие изменения; он видел её как вульгарную бабу с угреватым лицом и дряблым, жирным телом, которая слишком много ест и ничего толком не умеет, а потом он понял, что смотрит на неё с позиции обвинителя, что козломорф — обвинитель Линды, выставляющий её — выставляющий всё мироздание — в худшем возможном свете, как сплошное уродство и убожество. Это всё эта тварь с заднего сиденья, сказал он себе. Вот так она видит сотворенное Богом, мир, представившийся Богу хорошим. Это пессимизм зла. В природе зла видеть всё подобным образом, всё отрицать, всему выносить обвинительный приговор. Таким образом зло губит всё сущее, уничтожает то, что сотворил Творец. И это одна из форм ирреальности. Этот приговор, этот кошмарный угол зрения. Мироздание не такое, и Линда Фокс тоже не такая.

Но я же всего лишь показываю тебе правду, подумал ему козломорф. Про твою официантку из пиццерии.

— Ты вырвался из клетки, куда посадила тебя Зина, — сказал Херб Ашер. — Элиас был прав.

Никого не должно сажать в клетку, подумал ему козломорф. А особенно меня. Я буду странствовать по миру, расширяясь в него, пока не заполню его полностью, это моё право.

— Велиал, — сказал Херб Ашер.

Я слышу тебя, подумал ему козломорф.

— И я везу тебя к Линде, — сказал Херб Ашер. — К той, кого я люблю больше всего на свете.

Он снова попытался снять руки с баранки и снова не смог.

Поговорим разумно, подумал ему козломорф. Это моё видение мира, и я сделаю его твоим видением, всеобщим видением. Ведь это же правда. Свет, воссиявший вначале, был ложным. Этот свет угасает, и в его отсутствие раскрывается истинная природа реального. Этот свет ослепил человека, не дал ему увидеть истинное положение вещей. Моя работа — открыть ему глаза.

Унылая истина, продолжил козломорф, лучше того, что ты воображал. Ты хотел проснуться, и теперь ты проснулся. Я показываю тебе вещи такими, какие они есть, безжалостно, но так и надо. Как, по твоему мнению, я одержал победу над Яхве в далёком прошлом? Показав ему его творение таким, какое оно есть, как нечто жалкое и никудышное, достойное лишь презренья. Это его поражение — то, что ты видишь, видишь моим разумом и моими глазами, моё видение мира, моё верное видение. Вспомни купол Райбис Ромми, вспомни, каким он был, когда ты увидел его впервые, вспомни, на что она была похожа, и подумай, какая она сейчас. Неужели ты думаешь, что Линда Фокс другая? Или что сам ты стал другим? Все вы точно такие, как прежде, и когда ты увидел в куполе Райбис всю эту грязь и протухшую пищу, ты увидел реальность такой, какая она есть. Ты увидел жизнь. Ты увидел правду.

Скоро я покажу тебе правду про Линду, продолжил козломорф. Вот долетим, и ты увидишь то же самое, что ты увидел в запущенном куполе Райбис Ромми в тот памятный день годы назад. Ничего не изменилось, ничто не стало другим. И как тогда тебе было некуда деться, тебе некуда деться сейчас.

Ну и что ты скажешь на это? — спросил козломорф.

— Будущее может быть не похожим на прошлое.

Ничто не меняется, возразил козломорф. Так говорит нам Писание.

— В нужде козёл Писание приводит, — сказал Херб Ашер.

Они влились в густой поток движения, направлявшегося в район Лос-Анджелеса; пассажирские и грузовые машины летели буквально в метрах от них, слева и справа, вверху и внизу. Херб Ашер заметил несколько патрульных машин, но те не обращали на него внимания.

Я направлю тебя к её дому, сообщил ему козломорф.

— Грязная тварь, — сказал Херб Ашер клокочущим от ненависти голосом.

Парящий путевой знак указывал вперёд, они почти достигли Калифорнии.

— Я готов поспорить с тобою, что… — начал Херб Ашер, но козломорф его оборвал.

Я не спорю, подумал он. Я не играю в игры. Я сильный, а сильные терзают слабых. Tы слабый, а Линда Фокс ещё слабее. Выкинь из головы всякие игры, это для детей.

— Нужно стать подобным младенцу, чтобы войти в Царство Божие, — сказал Херб Ашер.

Мне ни к чему это царство, подумал ему козломорф. Моё царство здесь. Введи в автопилот координаты её дома.

Руки Ашера подчинились помимо и против его воли. Он ничего не мог с этим поделать — козломорф контролировал его двигательные центры.

Позвони ей, подумал козломорф. Скажи, что ты уже на подлёте.

— Нет, — сказал Ашер, но его пальцы уже закладывали в прорезь карточку с её номером.

— Хелло, — сказал динамик голосом Линды.

— Это Херб, — сказал Ашер, — прости, что я опоздал. По пути меня остановила полиция. Ещё не слишком поздно?

— Нет, — ответила Линда. — Да и всё равно я на время уходила. Буду очень рада с тобою поболтать. Ты ведь остановишься у меня, да? В смысле, ты же не будешь сегодня возвращаться?

— Конечно не буду, — сказал Херб Ашер. Скажи ей, подумал козломорф, что ты привезёшь ей в подарок меня, маленького козлёнка.

— У меня тут для тебя сюрприз, — сказал Херб Ашер. — Маленький козлёнок.

— Правда? И ты его мне оставишь?

— Да, — сказал Ашер помимо желания. Козломорф управлял его речью, даже интонациями.

— Спасибо, ты это здорово придумал. У меня тут целая куча всяких животных, а вот козла ещё нет. Я помещу его вместе с моим барашком, Германом У. Маджеттом.

— Странная кличка для барана, — заметил Херб Ашер.

— Герман У. Маджетт был крупнейшим серийным убийцей в истории Англии, — сказала Линда.

— Прекрасно, — сказал Херб Ашер. — Лучше и не придумаешь.

— Ну ладно, до скорой. Садись поосторожнее, чтобы не повредить козлёнку.

Линда прервала связь.

Через несколько минут машина мягко опустилась на крышу её дома, Ашер заглушил двигатель.

Открой дверцу, подумал ему козломорф.

Ашер открыл дверцу.

К машине подходила Линда Фокс, она улыбалась и махала ему рукой, её глаза весело блестели.

Она была босиком, в футболке с круглым вырезом и обрезанных до колен джинсах; её волосы развевались за спиной, грудь вздымалась и опадала. Козлиная вонь резко усилилась.

— Привет, — сказала Линда, слегка задыхаясь. — А где козлёнок? — Она заглянула в машину. — А, вижу. Выходи из машины, козлик, иди сюда.

Козломорф выпрыгнул наружу, в бледный свет калифорнийского вечера.

— Велиал, — сказала Линда Фокс.

Она наклонилась и протянула руку; козломорф испуганно отпрянул, но пальцы Линды уже коснулись его бока.

Козломорф сдох.

Глава 20

— Их таких много, — сказала Линда Хербу Ашеру, тупо смотревшему на козлиный труп. — Пошли в дом. Я сразу догадалась по запаху. Велиал воняет как выгребная яма. Пошли. — Она взяла его за руку. — Да тебя всего трясёт. Ты же знал, что он такое, да?

— Да, — кивнул Ашер. — А кто ты?

— Иногда меня называют Адвокатом. Когда я защищаю, я — Адвокат. Иногда Утешительницей, это когда утешаю. Я — Помощник. Велиал — Обвинитель. Мы — две противоборствующие стороны в суде. Пошли, там ты хоть сможешь присесть, могу себе представить, какой это был для тебя кошмар. Ну что, идём?

— Идём.

Линда потянула его к двери лифта.

— Вот тебя, разве я тебя не утешала? — спросила Линда. — Годы назад, когда ты лежал в своем куполе посреди чужого, враждебного мира и тебе не с кем было даже поговорить? Это моя работа, одна из моих работ. Вон как стучит твоё сердце, — добавила она, положив ему руку на грудь. — Ты же наверняка был в полном ужасе. Он сказал тебе, что он думает делать со мной. Ему и в голову не приходило, куда ты его везёшь. Куда и к кому.

— Ты уничтожила его, — сказал Херб Ашер. — И теперь…

— Он размножился по всей вселенной, — сказала Линда. — Это лишь один из примеров, то, что ты видел на крыше. У каждого человека есть свой Адвокат и свой Обвинитель. На древнееврейском Адвокат — это йецер а-тов, а Обвинитель — йецер а-ру. Я налью тебе вина. Прекрасный калифорнийский цинфандель, цинфандель с берегов Буэно-Виста. Венгерская лоза, как правило, люди этого не знают.

Добравшись до гостиной, Ашер облегчённо плюхнулся в глубокое мягкое кресло. И даже здесь его преследовала козлиная вонь.

— Я, кажется, никогда… — начал он.

— Запах пройдёт. — Линда пододвинула ему стакан с красным вином. — Я заранее открыла бутылку, чтобы оно подышало. Тебе должно понравиться.

Вино оказалось великолепным. Мало-помалу пульс Ашера начал приходить в норму.

— Он ничего не сделал твоей жене? — с тревогой спросила сидевшая напротив Линда. — А Элиасу?

— Нет, — качнул головою Ашер. — Я был один, когда он подошёл. Он притворился потерявшимся козлёнком.

— В какой-то момент каждому человеку приходится выбирать между его йецер а-тов и его йецер а-ру. Выберет он меня, и я его спасу, выберет он эту козлотварь, и я не смогу его спасти. Ты выбрал меня. Битва идёт за каждую душу по отдельности, так учат раввины. У них нет догмы о падении человека, ставшем падением всех людей. Спасение людей происходит не скопом, а поштучно. Тебе нравится цинфандель?

— Да, — кивнул Ашер.

— Я воспользуюсь вашей радиостанцией, — сказала Линда. — Самое место для моего нового материала.

— Ты уже знаешь про станцию? — удивился Ашер.

— Илия излишне суров, мои песни вполне вам подойдут. Они радуют сердца людей, а это главное. Ну что же, Херб Ашер, вот ты в Калифорнии, со мной, как ты когда-то об этом мечтал. Как ты мечтал в другой звёздной системе, в тесноте твоего купола, в компании голографических изображений меня, которые двигались и говорили, синтетических версий меня, имитаций. Теперь здесь, напротив тебя, сижу я реальная. Ну, и какие у тебя впечатления?

— А это реальность? — спросил Херб Ашер.

— А ты слышишь две сотни слащавых струн?

— Нет.

— Это реальность, — сказала Линда Фокс. Она отодвинула свой стакан, встала, подошла к Ашеру, наклонилась и обняла его.

Утром, когда он проснулся, рядом с ним лежала Линда Фокс, её волосы касались его плеча; это действительно так, сказал он себе, это не сон и не мечта, омерзительная козлотварь валяется дохлой на крыше, моя персональная козлотварь, пришедшая, чтобы смешать мою жизнь с грязью.

Это женщина, которую я люблю, думал он, осторожно трогая её тёмные волосы и бледную щёку. Её волосы великолепны, а ресницы длинные и очень красивые. Это видно даже сейчас, когда она спит. Это невозможно, но это верно. Такое бывает. Как там говорил Элиас про религиозную веру? «certum est, quia impossible est». «Это достоверно, так как невозможно». Великое высказывание раннего отца церкви Тертуллиана о смерти и воскресении Иисуса Христа. «И умер сын Божий; это достойно веры, так как нелепо. И погребенный воскрес он; это достоверно, так как невозможно». Последние слова прямо относятся к данному случаю.

До чего же долгий путь прошёл я, думал он, гладя руку Линды. Когда-то я это воображал, а теперь это стало явью. Я вернулся к тому, от чего я начал, и в то же время я совсем не там, откуда начал! Это и чудо, и парадокс одновременно. И ведь даже место — та самая Калифорния, куда я помещал свои мечты. Всё это так, словно мечтая я предвидел своё реальное будущее, переживал его наперёд.

А эта дохлая тварь на крыше — вернейшее доказательство, что все остальное реально. Потому что моё воображение никак не смогло бы породить эту смердящую скотину, чей разум пиявкой прилип к моему и вговаривал мне всяческую ложь, рассказывал мне про разжиревшую коротышку со скверной кожей. Про существо, столь же уродливое, как и сам козёл, внешнюю проекцию его самого. Любил ли когда-нибудь другой человек другую женщину так, как люблю её я? — спросил он себя и тут же подумал: она мой Адвокат, мой Помощник. Она назвала себя древнееврейским словом, которое я забыл. Она мой ангел-хранитель, а эта козлотварь не поленилась проделать путь в три тысячи миль, чтобы погибнуть от прикосновения её пальцев. Козёл сдох, даже не пикнув, с такой лёгкостью она его убила. Она его ждала, ведь это — как она мне сказала — её работа, одна из её работ. У неё есть и другие; она утешала меня, она утешает миллионы; она защищает, она дарует покой. И она всегда ко времени, никогда не опаздывает.

Он наклонился и тронул щёку Линды губами. Линда пошевелилась и вздохнула. Слабый и подпавший под власть козлотвари, вот таким был я, когда пришёл сюда, думал он. Она защитила меня, потому что я был слаб. Она не любит меня так, как люблю её я, потому что она должна любить всех людей. Но я люблю её одну. Люблю всем, что во мне есть. Я, слабый, люблю её, сильную. Вся моя преданность с ней, а она даёт мне защиту. Таков был Договор, заключённый Богом с Израилем. Что сильный защищает слабых, а слабые платят сильному преданностью, такая взаимность. Я заключил с Линдой Фокс договор, и этот договор не будет нарушен, никогда, никем из нас.

Я приготовлю ей завтрак, решил он, а затем, выбравшись из постели, осторожно, на цыпочках, прошёл на кухню.

И увидел знакомую фигуру.

— Эммануил, — сказал Херб Ашер. Мальчик призрачно фосфоресцировал, сквозь его фигуру смутно проглядывали разделочный стол и стена с подвесными шкафчиками. Что-то подсказало Ашеру, что это лишь образ Эммануила, что настоящий Эммануил где-то далеко, совсем в другом месте. И в то же время он был здесь и смотрел прямо на Ашера.

— Ты нашёл её, — сказал Эммануил.

— Да, — сказал Ашер.

— С ней ты обретёшь покой и безопасность.

— Да, — сказал Ашер. — Впервые в жизни.

— Теперь тебе не придётся подменять реальность мечтами, как делал ты, живя в куполе, — сказал Эммануил. — Ты уходил в себя, потому что боялся. Теперь тебе нечего бояться, ведь с тобою она. Не сомневайся, Херберт, она не образ, а точно такая, какой ты её видишь: реальная и живая.

— Я понимаю, — кивнул Херб Ашер.

— И ещё один важный момент. Поставь её в эфир, когда Элиас купит станцию; помоги ей, помоги своей защитнице.

— Это похоже на парадокс, — сказал Херб Ашер.

— Однако верно. Ты можешь многое для неё сделать. Ты был совершенно прав, когда думал о взаимности. Вчера она спасла тебе жизнь. И ты, — Эммануил поднял руку, — получил её от меня.

— Ясно, — сказал Херб Ашер; он ничуть не сомневался, что так оно и было.

— Сильные должны защищать слабых, но иногда бывает трудно определить, кто силён, а кто слаб. В большинстве отношений она сильнее тебя, но в чём-то и ты способен её защитить. Это главнейший закон реальной жизни: взаимная поддержка. Если досконально разобраться, то всё в мире сочетает силу со слабостью, даже йецер а-тов — твой йецер а-тов. Она одновременно и вселенская сила, и личность — и это таинство. У тебя ещё будет время, вся твоя будущая жизнь, чтобы постигнуть это таинство, хотя бы отчасти. Ты будешь знать её всё лучше и лучше. А вот она знает тебя полностью; точно так же, как Зина имеет абсолютное знание обо мне, Линда Фокс имеет абсолютное знание о тебе. Думал ли ты о таком? Думал ли ты, что Линда знает тебя насквозь и очень давно?

— Эта козлотварь не застала её врасплох, — отметил Херб Ашер.

— Йецер а-тов затем и йецер а-тов, что никто и ничто не может застать его врасплох.

— Я увижу тебя когда-нибудь снова? — спросил Херб Ашер.

— Не так, как ты видишь меня сейчас, не как человека, подобного тебе. Я и сейчас не такой, каким ты меня видишь; я уже сбросил человеческую сущность, полученную мною от матери, Райбис. Мы с Зиной воссоединимся и сольёмся с макрокосмом, у нас не будет больше сомы, физического тела, отдельного от мира. Мир будет нашим телом, а наш разум — разумом мира. Он будет и твоим разумом, Херберт. А также разумом каждого другого существа, которым был избран его йецер а-тов, ангел-хранитель. Ведь как учат раввины, каждый человек… ну ты же всё это знаешь, Линда тебе рассказывала. Но она не рассказывала о последнем даре, припасённом ею для тебя — о полном, окончательном оправдании всей твоей жизни. Она будет присутствовать на твоём суде, и судить будут больше её, чем тебя. Она безупречна, и она одарит тебя этой безупречностью, когда настанет момент. А потому не страшись, твоё спасение гарантировано. Она отдаст свою жизнь за тебя, за своего друга. Как сказал Иисус: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друга своя». Дотронувшись до этой козлотвари, она… пожалуй, я не буду об этом.

— Она на мгновение умерла, — догадался Херб Ашер.

— На мгновение столь краткое, что его почти что и не было.

— И всё же так было. Она умерла и вернулась. Хотя я ничего и не заметил.

— Да, не заметил. Так откуда же ты знаешь?

— Я почувствовал это утром, взглянув на неё спящую, — сказал Херб Ашер. — Я ощутил её любовь.

На кухню вошла, сонно позёвывая, Линда Фокс, одетая в пёстрый шёлковый халат. Увидев Эммануила, она резко остановилась.

— Kyrios,[141] — сказала она негромко.

— Du hast den Mensch gerettet, — сказал Эммануил. — Die giftige Schlange bekampfte… es freut mich sehr. Danke.

— Die Absicht ist nur allzuklar, — ответила Линда. — Lass mich fragen: warm also wird das Dunkel schwinden?

— Sobald dich fuhrt der Freundschaft Hand ins Heiligtum zum ew'gen Band.

— О wie? — спросила Линда Фокс.

— Du… Wie stark ist nicht dein Zauberton, deine Musik. — Лицо Эммануила было очень серьёзным. — Sing immer fir alle Menschen, durch Ewig — keit. Dabei ist das Dunkel zerstaren.

— Ja, — кивнула Линда Фокс.

— Я сказал ей, — пояснил Эммануил Хербу Ашеру — что она тебя спасла. Ядовитый змей побеждён, чем я доволен. Затем я её поблагодарил. Она сказала, что его намерения не были для неё загадкой. А затем она спросила, когда рассеется тьма.

— И что ты ей ответил?

— Это между нами, между нею и мной. Но я сказал ей, что её музыка должна существовать во все времена и для всех людей, это часть моего ответа. Главное, что она понимает. И она будет делать то, что ей делать должно. Между ней и нами существует полное взаимопонимание. Между ней и Судом.

Подойдя к плите — кухня сияла чистотой, всё лежало на своём месте, — Линда Фокс нажала кнопки, а затем открыла холодильник и начала изучать его содержимое.

— Я приготовлю завтрак, — сказала она.

— Я думал сам этим заняться, — огорчился Херб Ашер.

— Лучше отдохни, ты же столько перенёс за последние сутки. Сперва полиция задержала, затем Велиал взял тебя под свой контроль.

Линда ласково улыбнулась. Даже с растрёпанными после сна волосами она была… нет, это было невозможно выразить в словах. Во всяком случае он сейчас не мог. Видеть её и Эммануила одновременно — это было для него слишком много. Он утратил способность говорить и мог только кивать.

— Он тебя очень любит, — сказал Эммануил.

— Да, — серьёзно согласилась Линда.

— Sei frohlich, — сказал ей Эммануил.

— Он пожелал мне счастья, — пояснила Линда Ашеру. — И я счастлива. А ты?

— Я…

Ашер замялся. Он вспомнил, что Линда спрашивала, когда рассеется тьма. Значит, тьма ещё не рассеялась. Ядовитый змей побеждён, но тьма осталась.

— Будь счастлив, всегда, — сказал Эммануил.

— О'кей, — согласился Херб Ашер. — Буду.

Линда возилась у плиты с завтраком, и ему показалось, что она поёт. Он не мог сказать точно, так это или нет, потому что в его голове всегда звучали её мелодии. Они всегда были с ним.

— Ты прав, — сказал Эммануил. — Она поёт. Негромко напевая, Линда поставила кофейник на конфорку. День начинался.

— Эта штука на крыше… — начал Херб Ашер. Но Эммануил уже исчез, они с Линдой Фокс остались на кухне одни.

— Я позвоню городским властям, — сказала Линда Фокс. — Они его уберут. У них есть специальная машина, которая это делает. Убирает ядовитых змеев. Убирает из жизни людей и с их крыш. Включи радио и послушай новости. Там будут войны и слухи о войнах. Будут большие потрясения. Мир… мы же видели лишь крохотную его часть. А потом позвоним Илие насчёт радиостанции.

— И никаких больше мюзиклов в переложении для струнного оркестра.

— Через какое-то время, — сказала Линда Фокс, — всё войдёт в норму. Он вырвался из клетки и теперь туда возвращается.

— А что, если мы потерпим поражение?

— Я умею заглядывать в будущее, — сказала Линда. — Мы победим. Мы уже победили. Мы всегда уже победили, с самого начала, с до-Творения. А с чем ты пьёшь кофе? У меня никак в голове не держится.

Позднее они с Линдой Фокс поднялись на крышу, чтобы взглянуть на останки Велиала. К полному своему удивлению, Ашер увидел не окоченевший труп козла, а нечто подобное останкам огромного сияющего воздушного змея, который потерпел крушение и свалился с небес на крышу. Он валялся здесь, огромный, прекрасный и погибший, похожий на разбившийся вдребезги свет.

— Таким он был когда-то, — сказала Линда. — Изначально. До того, как он пал. Такова была его изначальная форма. Мы называли его Мотыльком. Мотылёк, падавший медленно, тысячелетиями, пересекая Землю, подобно некой геометрической форме, опускаясь всё ниже и ниже, пока от его формы ничего не осталось.

— Он был прекрасен, — сказал Херб Ашер.

— Он был утренней звездой, — сказала Линда. — Ярчайшей звездой в небесах. А теперь ничего от него не осталось, лишь это.

— Как он пал, — сказал Херб Ашер.

— А вместе с ним пало всё, — добавила Линда. Они спустились в дом и позвонили городским властям. Чтобы прислали машину и убрали его останки.

— Станет ли он когда-нибудь таким, каким был прежде? — спросил Херб Ашер.

— Возможно, — сказала Линда. — Возможно, и все мы когда-нибудь станем.

А затем она спела Ашеру одну из Даулендовых песен. Это была песня, которую Линда Фокс ежегодно пела на Рождество для всех планет. Самая нежная, самая очаровательная песня из лютневых тетрадей Джона Дауленда:

Долгие годы калека страдал,

Сирый и босый, голодный, больной.

Но лишь только он увидал Христа,

Как стал здоров и обрёл покой.

— Спасибо, — сказал Херб Ашер.

А наверху, на крыше, работала городская машина, собиравшая останки Велиала. Собиравшая в кучу осколки того, что было когда-то светом.

Книга III Трансмиграция Тимоти Арчера

Ах, Бен!

Без перемен

Сидеть б в гостях

Нам на твоих пирах,

Что были в «Сан»,

В тавернах «Дог» и «Танн»,

Где славный наш союз

Мятежно избавлял от уз.

А стих твой все равно

Превосходил и пищу, и вино.

Мой Бен.

Стряхни свой тлен,

Даруй ум нам,

Блистал которым сам,

И научи,

Как вдруг не расточить

Сей ценный дар напрасно,

Использовать с рассудком ясным:

Ведь мудрости такой

Не будет боле в жизни всей земной.

Роберт Геррик ОДА БЕНУ ДЖОНСОНУ

Глава 1

Бэрфут проводит семинары в своем плавучем доме в Сосалито. Понять, почему мы на этой Земле, стоит сотню долларов. Также вам дают бутерброд, но в тот день есть мне не хотелось. Только что был убит Джон Леннон, и я думаю, что знаю, почему мы на этой Земле: узнать, что вы лишитесь того, что любите больше всего, возможно, всего лишь из-за ошибки в высших сферах, нежели по умыслу.

Поставив свою «хонду-цивик» у паркомата, я сидела и слушала радио. На каждой частоте уже можно было услышать все песни «Битлз», когда-либо ими написанные. Вот дерьмо, подумала я. Как будто я вернулась в шестидесятые и все ещё замужем за Джефферсоном Арчером.

— Где здесь пятые ворота? — спросила я двух проходивших мимо хиппи.

Они не ответили. Я подумала, слышали ли они новость о Джоне Ленноне. Потом я подумала, какого черта меня волнует арабский мистицизм, суфии и вся та прочая фигня, о которой Эдгар Бэрфут рассказывает в своей еженедельной радиопрограмме на КПФА[142] в Беркли. Суфии-счастливчики. Они учат, что сущность Бога не в могуществе, мудрости или любви, но в красоте. Это совершенно новое представление для мира, неизвестное иудеям и христианам. Как и мне. Я все так же работаю в магазине «Мьюзик» на Телеграф-авеню в Беркли и пытаюсь расплатиться за дом, который Джефф и я купили, когда были женаты. Я получила дом, а Джефф — ничего. Такова была история его жизни.

Кто же в здравом уме будет интересоваться арабским мистицизмом, спрашивала я себя, запирая «хонду» и направляясь к ряду лодок. Особенно в погожий денек. Но, бл***, я уже проехала по мосту Ричардсона в Ричмонде, этой безвкусице, а затем мимо нефтеперерабатывающих заводов. Залив прекрасен. Полиция следит за вами на мосту Ричардсона: они засекают, когда вы вносите плату за проезд и когда съезжаете с моста на стороне Марина. Если вы оказываетесь в округе Марин слишком быстро, вам приходится изрядно раскошелиться.

Меня никогда не волновали «Битлз». Джефф как-то принес домой их альбом «Резиновая душа», и я сказала ему, что он скучен. Наш брак разваливался, и началом этого я считаю прослушивание «Мишель» миллиард раз, день за днем. Полагаю, это было где-то в 1966–м. Многие в районе Залива датируют события в своей жизни выходом альбомов «Битлз». Первый сольник Пола Маккартни был издан за год до того, как мы с Джеффом расстались. Когда я слышу «Пижона», я начинаю плакать. То был год, когда я жила в нашем доме одна. Не делайте этого. Не живите в одиночестве. Вплоть до самой смерти Джефф продолжал антивоенную деятельность, чтобы оставаться с людьми. Я ушла и слушала по КПФА барочную музыку, которую лучше бы так и оставили позабытой.

Так я впервые и услышала Эдгара Бэрфута, который поначалу произвел на меня впечатление придурка со слабым голоском и тоном безмерного наслаждения собственной мозговой деятельностью, радующегося как двухлетний ребенок при каждом последующем сатори.[143] Судя по всему, в районе Залива я была единственным человеком, кто так его воспринял. Позже я изменила свой взгляд: КПФА начали передавать записанные лекции Бэрфута поздно вечером, и я порой их слушала, пытаясь заснуть. В полудреме весь этот монотонный речитатив наполняется смыслом. Как-то несколько человек объяснили мне, что подобные действующие на подсознание послания были внесены во все передачи, транслировавшиеся в районе Залива где-то в 1973–м — почти наверняка марсианами. Послание, полученное мною при прослушивании Бэрфута, представляло собой следующее: в действительности вы хороший человек, и вам не следует позволять кому-то другому решать за вас. Как бы то ни было, по прошествии времени засыпать мне удавалось все легче и легче. Я позабыла Джеффа и тот свет, что исчез с его смертью, за исключением происшествий, время от времени врывавшихся в бытие моей души, обычно касавшихся какого-нибудь кризиса в Кооперативе на Юниверсити-авеню. Джефф раньше ввязывался в заварушки в Кооперативе. Я считала это смешным.

И теперь, осознала я, подходя к трапу на миленький плавучий дом Эдгара Бэрфута, я буду соотносить свою поездку на этот семинар с убийством Джона Леннона: эти два события для меня — одно целое. Хотя это не способ начать осмысление, решила я. Вернуться бы домой да раскурить косячок. Забыть этот нудящий голос образованности. Настало время пушек. Образованный или нет, вы ничего не можете поделать. Вы — продавец пластинок со степенью по гуманитарным наукам, полученной в Калифорнийском университете. «Добро утратило убежденья»… Что-то вроде этого. «Что ныне зверь… ползет в Вифлеем к своему рождеству».[144] Тварь горбатая, кошмар мира. У нас была контрольная по Йитсу. Я получила пять с минусом. Я была прилежной. Раньше я могла просидеть на полу весь день, поедая сыр и попивая козье молоко, погрузившись в постижение длиннющего романа… Я прочла все длинные романы. Я получила образование в Калифорнийском университете. Я живу в Беркли. Я прочла «В поисках утраченного времени»[145] и ничего из него не помню. Как говорится, выпала из двери, в которую вошла. Мне не принесли пользы все эти годы в библиотеке в ожидании, когда загорится мой номер, означающий, что принесли заказанную книжку к стойке. И наверняка это справедливо для большинства людей.

Но эти годы остаются в моей памяти как славные времена, в которые мы были много сообразительнее, нежели это обычно признается. Мы знали точно, что нам надо делать, — и режиму Никсона пришлось уйти. То, что мы делали, делали осознанно, и никто из нас об этом не жалеет. Теперь Джефф Арчер мертв, а с сегодняшнего дня мертв и Джон Леннон. И другие мертвецы лежат вдоль пути, как будто прошел огромный срок. Быть может, суфии с их убежденностью во врожденной красоте Бога смогут сделать меня счастливой. Быть может именно поэтому я поднимаюсь по сходням на этот роскошный плавучий дом: осуществляется план, в котором все эти печальные смерти складываются во что-то, а не в ничто, и каким-то образом обращаются в радость.

Худой до ужаса парень, походивший на нашего друга Джо-наркомана, остановил меня:

— Билет?

— Вы имеете в виду это? — Я вытащила из сумочки открытку, которую Бэрфут прислал мне по получении моей сотни долларов. В Калифорнии вы покупаете образование точно так же, как и горох в супермаркете — по величине и весу. Взвесьте мне, пожалуйста, четыре фунта образования, сказала я себе. Нет лучше дайте десять. У меня и вправду заканчивается.

— Проходите на корму, — сказал худой.

— Приятно провести вам время, — ответила я.

Впервые увидев Эдгара Бэрфута, хочется сказать: да он ремонтирует коробки передач! Ростом он около пяти-шести футов, и из-за его большого веса создается впечатление, что питается он исключительно калорийной пищей фаст-фудов — в общем, гамбургерами. Он лыс. Для данной области мира и данного периода развития человеческой цивилизации он одевается совершенно неправильно: носит длинное шерстяное пальто, самые обыкновенные коричневые брюки и синюю хлопковую рубашку… Но вот туфли его как будто дорогие. Не знаю, можно ли назвать эту штуку на его шее галстуком. Возможно, его пытались повесить, а он оказался слишком тяжелым, веревка оборвалась, и он пошел дальше по своим делам. Образование и выживание идут рука об руку, сказала я себе, усаживаясь на дешевый складной стул. Там и сям уже сидело несколько человек, в основном молодых. Мой муж мертв, как и его отец. Любовница его отца проглотила флакон барбитуратов и теперь в могиле, в вечном сне, каковой и был целью этого поступка. Слон[146] вышел из шахматной игры, а с ним и норвежка — блондинка, которую, если верить Джеффу, тот содержал за счет Епископского дискреционного фонда — шахматы и надувательство. Времена сейчас странные, но те были куда страннее.

Эдгар Бэрфут стоя перед нами, жестом попросил подсесть поближе. Я подумала, что случится, если я закурю сигарету. Однажды я закурила в индуистском монастыре после лекции по Ведам. На меня обрушилось всеобщее презрение плюс резкий тычок в бок. Я оскорбила величественное. Странно, что величественное умирает точно так же, как и обычное. В епископе Тимоти Арчере была уйма величественности — по весу и величине, — и это не принесло ему пользы. Как и остальные, он лежит в земле. К черту все эти духовные штуки. К черту устремления. Он искал Иисуса. Даже больше, он искал то, что предшествовало Иисусу, — настоящую правду. Довольствуйся он подделкой, то до сих пор был бы жив. Есть над чем подумать. Люди помельче, принимая фальшь, остаются жить, чтобы нести её, они не гибнут в пустыне Мертвого моря. Самый выдающийся епископ современной эпохи погиб, потому что сомневался в Иисусе. Урок для других. Так что, вероятно, у меня есть образование, и я знаю то, в чем можно не сомневаться. Также я знаю, что с собой нужно брать больше двух бутылок кока-колы, если едешь в пустыню за десять тысяч миль от дома. Пользуюсь картой с заправочной станции, словно я все ещё в центре Сан-Франциско. По ней можно определить местоположение Портсмут-Сквер, но отнюдь не местоположение подлинного источника христианства, скрытого от мира двадцатью двумя столетиями.

Вернусь домой и скурю косячок, сказала я себе. Это пустая трата времени. С момента, когда умер Джон Леннон, все стало пустой тратой времени, в том числе и оплакивание этого. Я отказалась от траура в Великий пост… то есть я перестала горевать.

Воздев к нам руки, Бэрфут начал говорить. Я обращала мало внимания на то, что он говорил, да и быстро об этом забыла — как говорится в одном знаменитом выражении.[147] Я была полнейшей дурой, заплатив сто баксов, чтобы выслушивать это. Человек перед нами был весьма толковым, поскольку сам не отдавал денег — их отдали мы. Вот так и вычисляется мудрость — через тех, кто платит. Это я усвоила. Мне следовало бы научить этому суфиев, а также христиан, особенно епископов епископальной церкви с их фондами. Выложи мне сотню баксов, Тим. Представьте, что епископа называют Тимом. Или Папу Джорджем или Биллом, как ящерицу в Алисе. Насколько я помню, Билл спускался по дымоходу. Малопонятная связь. Как и то, о чем говорит Бэрфут, на это не обращают внимания, и никто этого не помнит.

— Смерть в жизни, — говорил Бэрфут, — а жизнь в смерти. Две модальности, как инь и ян, одного простирающегося континуума. Двуликий «холон»,[148] как это называл Артур Кестлер. Вы должны постичь двуликого Януса. Одно переходит в другое, как веселый танец. Это бог Кришна танцует в нас и через нас, все мы — Кришна, который, если вы помните, явился в форме времени. Это его настоящий и универсальный образ. Окончательная форма, разрушитель человечества… всего, что существует. — Он блаженно улыбнулся нам.

Подобную чушь, подумала я, стерпят только в районе Залива. К нам обращается двухлетний ребенок. Боже, как все это глупо! Я почувствовала свое давнишнее отвращение, гневное, которое мы культивировали в Беркли, что так нравилось Джеффу. Для него было сущим удовольствием извлекать гнев из любого пустяка. Мое удовольствие — сносить чушь. Платя за это деньги.

Я ужасно боюсь смерти, подумала я. Это смерть разрушила меня, а не Кришна, разрушитель человечества. Это смерть — разрушитель моих друзей. Она выбрала их, не потревожив никого другого. Бл***ая смерть, думала я. Ты обрушилась на то, что я люблю. Ты воспользовалась их глупостью и одержала победу. Ты злоупотребляешь глупцами, что по-настоящему плохо. Эмили Дикинсон несла наглую ложь, когда лепетала о «доброй Смерти».[149] Какая омерзительная мысль, что смерть добра. Она никогда не видела груды из шести разбившихся машин на магистрали Ист-Шор. Искусство, как и теология, есть расфасованное жульничество. Низы борются, пока я ищу Бога по учебникам. Бог, онтологические аргументы «за». И ещё лучше: практические аргументы «против». Такого перечня не существует. А он весьма бы помог, появись вовремя: аргументы «против» глупы — онтологические и эмпирические, древние и современные (поищите здравый смысл). Неприятность получения образования заключается в том, что на это уходит много времени. Оно отбирает лучшую часть вашей жизни, и когда вы заканчиваете, то все, что вы знаете, — это что вы получили бы больше выгод, занявшись банковским делом. Интересно, задаются ли банкиры подобными вопросами. Скорее, они спрашивают, какая на сегодня приходится базовая ставка. И если банкир отправляется в пустыню Мертвого моря, то наверняка берет с собой ракетницу, флягу, паек и нож. Но не распятие, проявляя опрометчивый идиотизм, чтобы помнить о нем. Разрушитель человечества на магистрали Ист-Шор и, кроме того, моих надежд — Кришна, ты получил всех нас. Удачи тебе в других посягательствах! Поскольку они равным образом достойны одобрения в глазах других богов.

Я все надумываю, пришло мне в голову. Эти страсти — чушь. Я выродилась, слоняясь по интеллектуальному обществу района Залива. Я мыслю, как говорю, — напыщенно и загадками. Я не личность, но самоувещевающий глас. Даже хуже: я излагаю, как слышу. Мусор на входе (как говорят студенты компьютерных наук) — мусор на выходе. Мне следует встать и задать мистеру Бэрфуту какой-нибудь бессмысленный вопрос, а затем отправиться домой, пока он формулирует совершенный ответ. Так он побеждает, а я получаю возможность уйти. Выигрываем мы оба. Ведь он меня не знает, а я не знаю его, за исключением нравоучительного голоса. Он уже бьет рикошетом в моей голове, подумала я, а это только начало, это первая лекция из многих. Нравоучительная болтовня… имя черного слуги семьи Арчеров в какой-нибудь телевизионной комедии положений, «Нравоучительный, давай неси свою черную задницу сюда, слышишь меня?» То, что говорит этот забавный человечек, важно: он обсуждает Кришну и как умирают люди. Это та тема, которую я, основываясь на собственном опыте, считаю значительной. Мне следует её знать, поскольку она мне близка. Она маячит в прошлых годах моей жизни, и она никуда не исчезнет.

Однажды мы обзавелись старым фермерским домиком. Когда включали тостер, замыкало проводку. В дождь с лампочки на потолке на кухне капала вода. Время от времени Джефф заливал крышу черным гудроном из кофейной жестянки, чтобы она не текла, — мы не могли позволить себе даже тонкой бумаги. От гудрона толку не было. Наш дом вместе с другими подобными располагался в низинной части Беркли, на Сан-Пабло-авеню, близ Дуайт-Уэй. Хорошее заключалось в том, что Джефф и я могли дойти до ресторана «Неудача» и посмотреть на Фреда Хилла, агента КГБ (как утверждали некоторые), стряпавшего салаты, владевшего местом и решавшего, чьи картины можно вывесить на бесплатной выставке. Когда Фред много лет назад приехал в город, все члены Партии в районе Залива застыли от страха-то был намек, что поблизости советский наемный убийца. По этому можно было понять, кто являлся членом Партии, а кто нет. Страх царил среди посвященных, остальные же беспокойства не проявляли. Как будто эсхатологический судия выделял преданных овец из числа обычных — вот только в этом случае овцы дрожали.

Мечты о нищете пробуждали в Беркли глобальное удовольствие в сочетании с надеждой, что политическая и экономическая ситуация ухудшится, превратив страну в руины, — в этом заключалась теория активистов. Несчастье такое огромное, что оно погубило бы каждого, в крахе увязли бы как виноватые, так и невинные. Мы были тогда и остаемся и поныне совершенно безумными. Быть безумным грамотно. Например, вам надо быть безумным, чтобы назвать свою дочь Гонерилья.[150] Как нам рассказывали на кафедре английского языка в Калифорнийском университете, для патронов театра «Глобус» безумие было смешным. Теперь оно не смешит. Дома вы великий художник, но здесь вы всего лишь автор сложной книги «Здесь подходит любой».[151] Большое дело, подумала я. Совать свой длинный нос в чьи-то дела. И за это, как и за эту речь, мы платим хорошие деньги. Вы можете подумать, что столь долгая бедность могла бы научить меня уму-разуму и получше, будь все так. Сработал инстинкт самосохранения.

Я последний живой человек, кто знал епископа Калифорнийской епархии Тимоти Арчера, его любовницу и его сына — моего мужа, домовладельца и главы семьи для проформы. Кто-то должен начать — было бы лучше, если бы больше никто не пошел тем путем, который они прошли вместе, добровольно вызываясь на смерть, — каждый из них, как Парцифаль, законченный дурак.

Глава 2

Дорогая Джейн Мэрион!

В течение двух дней два человека (один — знакомый редактор, другой — знакомый писатель) порекомендовали мне «Зеленый переплет». Оба, в сущности, сказали одно и то же: если я хочу знать, что происходит в современной литературе, то мне чертовски не помешало бы ознакомиться с вашей работой. Когда я принесла книгу домой (мне сказали, что первое эссе — самое лучшее и начать следует с него), я поняла, что в нем вы обратились к Тиму Арчеру. Так что я прочла его. Он внезапно ожил, мой друг. Это причинило мне ужасную боль, а не радость. Я не могу писать о нем, поскольку не писатель, хотя в Калифорнийском университете и специализировалась по английскому языку. Как бы то ни было, однажды я в качестве тренировки села и нацарапала фиктивный диалог между ним и мною — посмотреть, смогу ли я хоть как-нибудь уловить ритм его бесконечного потока речи. Я нашла, что это мне по силам, но, как и сам Тим, диалог оказался мертвым.

Иногда люди спрашивают меня, каким он был, но я не христианка и поэтому не сталкиваюсь со священниками часто, хотя раньше такое и бывало. Его сын Джефф был моим мужем, поэтому я знала Тима скорее как человека. Мы частенько разговаривали о теологии. Когда Джефф покончил с собой, я встречала Тима и Кирстен в аэропорту Сан-Франциско. Они на какое-то время вернулись из Англии, где встречались с официальными переводчиками Летописей саддукеев[152] — именно в тот период своей жизни Тим и начал полагать, что Христос был подделкой и что подлинная религия была у секты саддукеев. Он спрашивал меня, как ему приступить к донесению этой вести до своей паствы. Это было ещё до Санта-Барбары. Он скрывал Кирстен в простой квартирке в Злачном квартале Сан-Франциско. Туда были вхожи лишь очень немногие. Джефф и я, конечно, были в их числе. Помню, когда Джефф знакомил меня со своим отцом, Тим подошел ко мне и сказал: «Меня зовут Тим Арчер». Он не упомянул, что был епископом. Хотя и носил перстень.

Именно я приняла телефонный звонок о самоубийстве Кирстен. Мы ещё не отошли после самоубийства Джеффа. Мне пришлось стоять и слушать, как Тим говорит мне, что Кирстен «только что ушла». Я смотрела на своего младшего брата, по-настоящему любившего Кирстен. Он собирал модель истребителя СПАД XIII из бальзового дерева — он знал, что звонит Тим, но, конечно же, не знал, что теперь Кирстен, как и Джефф, мертва.

Тим отличался от всех, кого я когда-либо знала, в том отношении, что мог поверить во все что угодно, и тут же стал бы действовать исходя из своей новой веры-то есть до тех пор, пока не натолкнулся бы на новую веру и не начал поступать согласно ей. Например, он был уверен, что психические заболевания сына Кирстен, бывшие весьма тяжелыми, вылечил бы медиум. Однажды, смотря интервью Тима, которое брал телеведущий Дэвид Фрост, я вдруг поняла, что он говорит обо мне и Джеффе… Однако между тем, что он говорил, и действительным положением дел не было никакой реальной связи. Джефф тоже смотрел, но он не понимал, что его отец говорит о нем. Подобно средневековым реалистам,[153] Тим верил, что слова являются реальными вещами. Если что-то можно облечь в слова, то de facto оно истинно. Это-то и стоило ему жизни. Меня не было в Израиле, когда он умер, но я ясно могу себе представить его изучающим карту в пустыне точно так же, как он смотрел бы на карту, купленную на заправочной станции в центре Сан-Франциско. Карта говорит, что если вы проедете «х» миль, вы прибудете на место «у», вследствие чего он заводит машину и проезжает «х» миль, зная, что «у» будет там: так сказано на карте. Человек, сомневавшийся в каждом догмате христианской доктрины, верил всему написанному.

Однако лично для меня событие, более всего его характеризовавшее, имело место однажды в Беркли. Джефф и я должны были встретиться с Тимом в условленном месте в условленное время. Тим подъехал с опозданием. Затем появился бежавший за ним взбешенный оператор бензоколонки. Тим заправился на его станции, а затем задним ходом проехал по насосу, расплющив его всмятку, после чего умчался, поскольку опаздывал на встречу с нами.

— Ты сломал мой насос! — проревел задыхающийся оператор совершенно вне себя. — Я вызову полицию! Ты смылся! Мне пришлось за тобой бежать!

Мне хотелось увидеть, скажет ли Тим этому человеку, крайне разгневанному, но в действительности занимающему весьма скромное положение в социальной иерархии, представителю низа лестницы, на которой Тим всё-таки стоял на самом верху… так вот, мне хотелось увидеть, сообщит ли Тим ему, что он епископ Калифорнийской епархии, известен всему миру, числится в друзьях у Мартина Лютера Кинга-младшего, Роберта Кеннеди, что он влиятельный и знаменитый человек, в данный момент просто не облаченный в церковные одеяния. Тим не сообщил. Он кротко извинился. Через какое то время оператору заправки стало понятно, что он имеет дело с тем, для кого не существует больших ярко раскрашенных металлических насосов, что он имеет дело с человеком, который едва ли не буквально живет в другом мире. Этим другим миром было то, что Тим и Кирстен называли «Другой Стороной», и шаг за шагом эта Другая Сторона втянула в себя их всех: сначала Джеффа, затем Кирстен и, неминуемо, самого Тима.

Порой я говорю себе, что Тим все ещё существует, но теперь полностью в этом другом мире. Как там Дон Маклин выразил это в своей песне «Винсент»? «Этот мир не был предназначен для такого прекрасного, как ты». Прямо о моем друге — этот мир действительно не был реальным для него, и поэтому я считаю, что для него это был неправильный мир. Где-то совершили ошибку, и в глубине души он осознавал это.

Когда я вспоминаю о Тиме, то думаю:

А все мне чудится: гуляет

Он в этих рощах, на лужок,

Промокший от росы, ступает…[154]

Как это выразил Йитс.

Спасибо за вашу работу о Тиме, но на какой-то миг мне стало больно вновь увидеть его живым. Полагаю, это мера величия литературной работы, коль она может этого добиться.

Кажется, это было в романе «Контрапункт» Олдоса Хаксли, когда один из персонажей звонит другому и возбужденно восклицает: «Я только что нашел математическое доказательство существования Бога!» Будь это Тим, он на следующий же день нашел бы другое доказательство, противоречащее первому, и уверовал бы в него с такой же легкостью, как если бы он находился в цветнике, и каждый цветок был новым и отличным от другого, а он по очереди открывал бы каждый и одинаково восхищался всеми, но забывал те, что были прежде. Он безусловно, был верен своим друзьям. Тем, кого не забывал. Тем, кто были его постоянными цветами.

Странное в том, миссис Мэрион, что в некотором отношении я тоскую по нему больше, нежели по своему мужу. Возможно, он произвел на меня неизгладимое впечатление. Не знаю. Быть может, вы сможете объяснить мне, ведь вы писатель.

Искренне ваша, Эйнджел Арчер

Я написала это письмо известному автору «Нью-Йорк литерари истэблишмент» Джейн Мэрион, чьи эссе публикуются в лучших малотиражных журналах. Я не ожидала ответа и не получила такового. Быть может её издатель, которому я отправила письмо, прочел его и смахнул в урну, уж не знаю. Эссе Мэрион о Тиме привело меня в бешенство — оно полностью основывалось на заимствованной информации. Мэрион не была знакома с Тимом, но все равно написала о нем. Она сказала о Тиме, что он «разрывал дружбу, когда это способствовало его целям», или что-то в подобном духе. Тим никогда в своей жизни не разрывал дружбу.

Та моя и Джеффа встреча с епископом была весьма важной. В двух отношениях: официальном и, как оказалось, неофициальном. Касательно официальной стороны, я предложила и намеревалась провести встречу, объединение, между епископом Арчером и моей подругой Кирстен Лундборг, представлявшей ФЭД в районе Залива. Феминистское эмансипационное движение хотело, чтобы Тим выступил перед ними с речью, и бесплатно. Они считали, что, как жена сына епископа, я могу с этим справиться. Излишне говорить, что Тим, по-видимому, не понимал всей ситуации, но это была не его вина. Ни Джефф, ни я не вводили его в курс дела. Тим полагал, что мы собираемся вместе пообедать в «Неудаче», об этом ресторане он уже слышал. Обед оплатил бы он, так как в тот год — да и, коли на то пошло, в предыдущий тоже — у нас совсем не было денег. Как машинистка адвокатской конторы на Шаттук-авеню я была предполагаемым кормильцем семьи. Адвокатская контора состояла из двух парней из Беркли, принимавших участие во всех движениях протеста. Они обеспечивали защиту в делах, касавшихся наркотиков. Их фирма называлась «Адвокатская контора и свечной магазин Барнса и Глисона» — они продавали свечи ручной работы или, по крайней мере, выставляли их. Это был способ Джерри Барнса оскорблять собственную профессию и давать понять, что в его намерения не входит получение какого-либо дохода. Что касается этой цели, то здесь он преуспевал. Помню, однажды благодарный клиент расплатился с ним опиумом — черным бруском, выглядевшим как плитка горького шоколада. Джерри совершенно не понимал, что с ним делать. В конце концов, он кому-то его отдал.

Было интересно наблюдать, как Фред Хилл, агент КГБ, приветствует всех своих клиентов — как и положено хорошему владельцу ресторана, пожимая им руки и улыбаясь. У него были холодные глаза. Ходили слухи, что он имеет право убивать тех партийцев, кто проявлял упрямство. Тим едва ли обратил внимание на Фреда Хилла, когда этот сукин сын вел нас к столику. Я гадала, что сказал бы Епископ Калифорнийский, если бы узнал, что человек, подававший нам меню, был, здесь, в США, русским под вымышленным именем, да ещё офицером советской секретной службы. А может, все это было мифом Беркли. Как и в течение многих предшествующих лет, Беркли и паранойя спали в одной постели. Конца войны во Вьетнаме было даже не видать.

Никсону все же приходилось выводить американские войска. До Уотергейта пока ещё было несколько лет. Государственные агенты рыскали по району Залива. Мы, независимые активисты, каждого подозревали в коварстве и не доверяли ни правым, ни Компартии США. Если в Беркли и было что-то, ненавидимое всеми без исключения, то это была вонь полиции.

— Привет, ребята, — сказал Фред Хилл. — Сегодня мясной суп с овощами. По бокалу вина, пока решаете?

Мы все трое хотели вина при условии, что оно не будет от калифорнийской компании «Галло», и Фред Хилл отправился за ним.

— Он полковник КГБ, — сообщил Джефф епископу.

— Очень интересно, — ответил Тим, внимательно изучая меню.

— Им и вправду мало платят, — вставила я.

— Это могло бы быть причиной, почему он открыл ресторан, — сказал Тим, оглядываясь на другие столики и клиентов. — Интересно, есть ли у них черноморская икра? — Взглянув на меня, он спросил: — Ты любишь икру, Эйнджел? Осетровую икру, хотя порой вместо неё подсовывают икру пинагора. Но обычно она красного цвета и крупнее. И много дешевле. Мне она не нравится — икра пинагора, естественно. В известном смысле, говорить «икра пинагора» — оксюморон. — Он засмеялся, скорее самому себе.

Черт подумала я.

— Что-то не так? — спросил Джефф.

— Не понимаю, где Кирстен, — ответила я и посмотрела на часы.

Епископ заметил:

— Истоки феминистского движения можно найти в «Лисистрате». «Должны мы воздержаться от мужчин… — Он снова рассмеялся. — Засовами из дуба… — Он умолк, словно размышляя, продолжать ли, — загородили входы».[155] Здесь игра слов. «Загородили входы» подразумевает как ситуацию неподчинения в целом, так и недопускание до влагалищ.

— Па, — произнес Джефф, — мы пытаемся определить, что заказывать, ладно?

Епископ ответил:

— Если ты имеешь в виду, что мы пытаемся решить, что нам съесть, то мое замечание вполне приемлемо. Аристофан его бы оценил.

— Ну-ну, — отозвался Джефф.

Вернулся Фред Хилл с подносом.

— Бургундское «Луи Мартини». — Он поставил три бокала. — Простите мне мое любопытство — вы ведь епископ Арчер?

Епископ кивнул.

— Вы принимали участие в марше доктора Кинга в Сельме.

— Да, я был в Сельме, — подтвердил епископ.

Я встряла:

— Расскажи ему свою шутку о влагалищах, — и обратилась к Фреду Хиллу: — Епископ знает неплохую шутку о влагалищах из старины.

Посмеиваясь, епископ Арчер пояснил:

— Она имеет в виду, что шутка из старины. Не запутайтесь с синтаксисом.

— Доктор Кинг был великим человеком, — продолжал Фред Хилл.

— Он был самым великим человеком, — ответил епископ. — Я буду сладкое мясо.

— Отличный выбор, — оценил Фред Хилл, записывая. — Позвольте мне также порекомендовать вам фазана.

— Я буду оскаровскую телятину, — определилась я.

— И я тоже, — сказал Джефф.

Он казался угрюмым. Я знала, что он не одобрял мое использование дружбы с епископом, чтобы добиться бесплатного выступления перед ФЭД или любой другой группировкой. Ему было известно, как легко вытянуть бесплатную речь из его отца. Он и епископ были одеты в темные шерстяные деловые костюмы, и Фред Хилл, известный агент КГБ и массовый убийца, конечно же, тоже был в костюме и при галстуке.

В тот день, сидя с ними, облаченными в деловые костюмы, я задумалась, а не примет ли Джефф духовный сан, как это сделал его отец. Оба выглядели серьезными, вкладывая в задачу выбора блюд ту же энергию и торжественность, что и в любое другое дело, но у епископа профессиональная поза как-то странно перемежевывалась с остроумием… Хотя, как и сейчас, остроумие никогда не производило на меня впечатление чего-то действительно правильного.

Пока мы ели суп, епископ Арчер рассказывал о предстоящем ему разбирательстве по обвинению в ереси. Он находил эту тему бесконечно восхитительной. Некоторые епископы «библейского пояса»[156] всеми силами стремились свалить его, так как в нескольких своих опубликованных статьях и на проповедях в соборе Божественной Благодати он заявлял, что с апостольских времен никто ни разу не видел, как собственных ушей, Святого Духа. Из этого Тим заключил, что догмат о Троице ошибочен. Если бы Святой Дух и вправду был воплощением Бога, равным Иегове или Христу, то, несомненно, он до сих пор пребывал бы с нами. Речи на неведомых языках в состоянии экстаза его не убеждали. За годы служения епископальной церкви он повидал немало подобного, но расценивал это как самовнушение и слабоумие. Далее, скрупулезное изучение Деяний апостолов выявило, что апостолы на Троицын день, когда на них снизошел Святой Дух и наделил «даром говорения на языках», говорили на чужих языках, которые окружающие все же понимали. Это не глоссолалия, как это сейчас называют, но ксеноглоссия.[157] Пока мы ели, епископ фыркал над ловким ответом Петра на обвинение, что одиннадцать апостолов пьяны: громким голосом Петр провозгласил перед насмехающейся толпой, что невозможно, чтобы апостолы были пьяны, ибо было всего девять часов утра.[158] Между ложками супа епископ громко размышлял, что ход истории Запада мог бы быть совершенно иным, если бы девять было пополудни, а не до полудня. Джефф как будто скучал, а я поглядывала на часы и гадала, где же Кирстен. Может, она застряла в парикмахерской. Она вечно беспокоилась о своих белокурых волосах, особенно перед важными событиями.

Епископальная церковь верует в догмат Троицы, и если не принимать его, безусловно, и не проповедовать о нем, то быть священником или епископом этой церкви нельзя — ну, это называется Никейским символом веры:

…И в Духа Святого, Господа, Животворящего,

от Отца и Сына исходящего,

с Отцом и Сыном поклоняемого и прославляемого…[159]

Так что епископ Макклари из Миссури был прав: Тим действительно совершил ересь. Однако, до того как стать пастором епископальной церкви, Тим был практикующим адвокатом. Он наслаждался предстоящим разбирательством по обвинению в ереси. Епископ Макклари знает Библию, знает каноническое право, но Тим напустит тумана, пока тот не перестанет отличать верх от низа. Тим все это знал заранее. Столкнувшись с судом, он оказался в родной стихии. Даже более того, Тим писал книгу о нем: он выиграет суд да к тому же и подзаработает денег. Статьи и даже передовицы на эту тему появились во всех газетах Америки. Осудить кого-либо за ересь в семидесятых годах двадцатого века и вправду было весьма затруднительно.

Слушая нескончаемо распространявшегося Тима, я вдруг подумала, что он намеренно совершил ересь, дабы навлечь на себя суд. По крайней мере, сделал это бессознательно. Это было, как говорится, ловким карьерным ходом.

— Так называемый «дар говорения на языках», — бодро вещал епископ, — аннулирует единый язык, утраченный во время покушения на Вавилонскую башню, то есть покушения на её строительство. В тот день, когда кто-нибудь из моей паствы проснется и заговорит на валлонском, — что ж, в тот день я уверую, что Святой Дух существует. Я не уверен, что он когда-либо существовал. Апостольская концепция Святого Духа основывается на древнееврейском «руах», духе Бога. Однако дух этот женский, не мужской. «Она» затрагивает мессианские ожидания. Христианство переняло эту идею у иудаизма, а когда в него обратилось достаточное количество язычников-неевреев, если вам угодно, — от концепции отказались, поскольку она все равно была значима лишь для евреев. Для новообращенных из эллинов она не имела какого бы то ни было смысла, хотя Сократ и утверждал, что у него есть внутренний голос, или даймон, который направляет его… Это дух-покровитель, не путайте со словом «демон», которое, конечно же, подразумевает несомненно злого духа. Эти два термина часто путают. Я ещё успею выпить коктейль?

— У них здесь только пиво и вино, — ответила я.

— Мне надо позвонить, — сказал епископ. Он промакнул подбородок салфеткой, поднялся и огляделся. — Здесь есть телефон?

— Телефон есть на шевроновской заправке, — съехидничал Джефф. — Но если ты вернешься, то разнесешь ещё один насос.

— Просто не понимаю, как это произошло, — начал объясняться епископ. — Я ничего не почувствовал и не увидел. Я узнал лишь только когда… Альберс? Я записал его имя. Когда он предстал в истерике. Быть может, это-то и было манифестацией Святого Духа. Надеюсь, моя страховка не истекла. Всегда неплохо иметь автомобильную страховку.

— Говорил он отнюдь не на валлонском языке, — пошутила я.

— Это да, — откликнулся Тим. — Но он не был и вразумительным. Так что это могла быть глоссолалия, насколько я понимаю. Может, это свидетельство, что Святой Дух пребывает здесь. — Он снова уселся. — Мы чего-то ждем? — спросил он меня. — Ты все смотришь на часы. У меня только час, затем мне нужно опять в город. Препятствие, чинимое этой догмой, заключается в том, что она умаляет в человеке творческий дух. Альфред Норт Уайтхед одарил нас идеей Бога в процессе развития, а он является — или являлся — видным ученым. Теология процесса. Все это отсылает к Якобу Бёме и его «нет — да» божеству, его диалектическому божеству, предвосхитившему Гегеля. Бёме основывался на Августине. «Sic et non»,[160] вы слышали об этом. В латыни нет точного слова для «да». «Sic» как будто ближе всего, но в общем оно более правильно переводится как «так», «поэтому» или «в связи с этим». «Quod si hoc nunc sic incipiam? Nihil est. Quod si sic? Tantumdem egero. Et sic…»[161] — Он остановился, нахмурившись. — «Nihil est». В разделительном языке — лучший пример которого английский — это буквально означает «ничто есть». Конечно же, у Теренция имеется в виду «нет», с подразумеваемыми опущенными словами. И все же выражение из двух слов «nihil est» обладает огромным воздействием. Поразительная способность латыни — сжимать значения в весьма немногие возможные слова. Это плюс точность, безусловно, два её самых замечательных качества. В английском, впрочем, много больший словарный состав.

— Па, — прервал его Джефф, — мы ждем подругу Эйнджел. Я говорил тебе о ней на днях.

— Non video, — ответил епископ. — Я говорю, что не вижу её — «её» должно подразумеваться. Смотрите-ка, тот человек хочет нас сфотографировать.

К нашему столику подошел Фред Хилл с зеркальным фотоаппаратом со вспышкой.

— Ваша светлость, вы не возражаете, если я вас сфотографирую?

— Давайте я сниму вас вместе, — сказала я, вставая, и посоветовала Хиллу: — Повесите фотографию на стену.

— Я не против, — отозвался Тим.

Кирстен Лундборг всё-таки успела на обед. Она выглядела несчастной и усталой и долго не могла найти в меню чего-либо на свой вкус. Она заказала лишь бокал белого вина, ничего не ела, говорила очень мало, но курила одну сигарету за другой. На её лице стали заметны морщины от переутомления. Тогда мы не знали, что у неё был легкий хронический перитонит, который мог привести — что и случилось очень скоро — к очень тяжелым последствиям. Едва ли она обращала на нас какое-либо внимание. Я полагала, что она впала в одну из своих периодических депрессий. В тот день я действительно не знала, что она была больна физически.

— Ты заказала бы хоть тост и яйцо всмятку, — проявил участие Джефф.

— Нет, — покачала головой Кирстен. — Мое тело пытается умереть, — добавила она немного погодя. Она не пожелала вдаваться в подробности.

Нам стало неловко. Я подумала, что она над этим и убивается. А может, и нет. Епископ Арчер смотрел на неё внимательно и с явным сочувствием. Мне стало интересно, не собирается ли он предложить ей возложение рук. Они делают это у себя в епископальной церкви. Скорость выздоровления вследствие этого не засвидетельствована ни в каких известных мне источниках, что, пожалуй, и к лучшему.

В основном она говорила о своем сыне Билле, которого из-за проблем с психикой не взяли в армию. Это, казалось, одновременно и радовало, и раздражало её.

— Я удивлен, что у вас такой взрослый сын, уже подлежащий призыву, — заметил епископ.

С минуту Кирстен молчала. Её черты, искаженные мукой, немного разгладились. Я ясно видела, что замечание Тима её развеселило.

В этот период своей жизни она выглядела весьма привлекательно, но нескончаемые тяготы налагали свой отпечаток как на её облик, так и на то эмоциональное впечатление, что она производила. Хотя я и восторгалась ею, я равным образом знала, что Кирстен никогда не упустит возможности выдать какое-нибудь жесткое замечание — недостаток, который она, по сути, отточила до таланта. Её идея, судя по всему, заключалась в том, что при достаточной ловкости людей можно обижать, и они это снесут, топорность же и грубость просто так с рук не сойдут. Это основано на искусстве владения словом. О вас судят, как о выступлениях конкурсантов, по уместности слов.

— Билл в этом возрасте только физически, — наконец ответила Кирстен. Но теперь она выглядела много бодрее. — Как там недавно сказал комик в программе Джонни Карсона? «Моя жена не пойдет к пластическому хирургу, она хочет настоящее». Я была в парикмахерской, поэтому и опоздала. Однажды, как раз когда мне нужно было лететь во Францию, мне сделали такую прическу, что — она улыбнулась — я выглядела как клоун. Все то время, что я была в Париже, я носила «бабушку»[162] и всем говорила, что направляюсь в Нотр-Дам.

— Что такое «бабушка»? — спросил Джефф.

— Русская крестьянка, — ответил епископ Арчер.

Внимательно посмотрев на него, Кирстен сказала:

— Да, это так. Должно быть, я упомянула не то слово.

— Вы упомянули то слово, — успокоил епископ. — Название отреза материи, которым повязывают голову, происходит…

— О боже, — выдохнул Джефф.

Кирстен улыбнулась и пригубила вина.

— Я так понимаю, вы член ФЭД, — продолжил епископ.

— Я и есть ФЭД. — ответила Кирстен.

— Она — одна из его основательниц, — пояснила я.

— Знаете, у меня весьма строгий взгляд на аборты, — уведомил епископ.

— Знаете, — парировала Кирстен, — у меня тоже. В чем заключается ваш?

— Мы убеждены, что нерожденные обладают правами, которыми их наделил не человек, но Всемогущий Бог, — произнес епископ. — Право отбирать человеческую жизнь отвергается ещё со времен десяти заповедей.

— Вот об этом я и спрошу вас. Как вы думаете, у человека остаются права, когда он или она умер?

— Простите? — не понял епископ.

— Ну, вы предоставляете им права до того, как они родились. Почему бы им не предоставлять те же права после того, как они умерли?

— На самом деле права после смерти у них всё-таки есть, — заметил Джефф. — Без распоряжения суда вы не сможете воспользоваться трупом или органами, изъятыми у него для…

— Я пытаюсь доесть эту оскаровскую телятину, — прервала я, предвидя бесконечный спор впереди, который мог бы закончиться отказом епископа Арчера бесплатно выступить для ФЭД. — Можем мы поговорить о чем-нибудь другом?

Ничуть не смутившись, Джефф продолжил:

— Я знаю парня, который работает в конторе коронера. Он рассказывал мне, что однажды они ворвались в отделение интенсивной терапии в… забыл, какой больницы. Короче, женщина только что умерла, а они зашли и вырезали у неё глаза для трансплантации ещё до того, как приборы прекратили регистрировать признаки жизни. Он сказал, что подобное происходит постоянно.

Какое-то время мы сидели, молча — Кирстен потягивала вино, остальные ели. Епископ Арчер, однако, продолжал смотреть на Кирстен с сочувствием и беспокойством. Позже, не тогда, мне пришло в голову, что он почувствовал, что в скрытой форме она физически больна, почувствовал то, что мы все упустили. Возможно, это было результатом его пасторской заботы, но я замечала подобное за ним неоднократно: он улавливал чью — то нужду, когда никто больше — порой даже сам нуждающийся — не осознавал её или же, если и осознавал, не удосуживался остановиться и проявить заботу.

— Я испытываю большой интерес к ФЭД, — мягко сказал он.

— Как и большинство людей, — ответила Кирстен, но теперь она казалась неподдельно довольной. — Епископальная церковь допускает рукоположение женщин?

— В священники? — уточнил епископ. — Этого ещё нет, но грядет.

— То есть, как я понимаю, лично вы это одобряете.

— Безусловно, — кивнул он. — Я весьма активно интересуюсь осовремениванием норм для дьяконов мужского и женского пола… Что касается меня, в своей епархии я не позволю употреблять слово «дьяконисса». Я настаиваю, чтобы как дьяконы-мужчины, так и дьяконы-женщины назывались «дьяконами». Нормализация образовательных и воспитательных основ для дьяконов обоего пола позже сделает возможным рукополагать дьяконов-женщин в священники. Это представляется мне неизбежным, и я активно над этим работаю.

— Что ж, я действительно рада слышать это от вас, — сказала Кирстен. — Тогда вы заметно отличаетесь от католиков. — Она поставила свой бокал. — Папа…

— Епископ Римский, — прервал её епископ Арчер. — Вот кто он на самом деле: Епископ Римский. Римская католическая церковь. Наша церковь тоже католическая.

— Вы думаете, у них никогда не будет священников-женщин? — спросила Кирстен.

— Только когда настанет Parousia. — ответствовал епископ.

— Что это? — поинтересовалась Кирстен. — Вам придется простить мне мое невежество. У меня и вправду нет религиозного образования или наклонностей.

— И у меня тоже. Я лишь знаю, что, как выразился философ-идеалист Мальбранш, «не я дышу, но Бог дышит во мне». Parousia — Пришествие Христа. Католическая церковь, частью которой мы являемся, дышит и дышит лишь посредством живительной силы Христа. Он — голова, а мы лишь тело. «И Он есть глава тела Церкви»,[163] как сказал Павел. Это представление известно ещё с древнего мира, и это представление, которое мы в силах постигнуть.

— Как интересно, — отозвалась Кирстен.

— Нет, правда. Интеллектуальные вопросы интересны, равно как и случайные факты — например, количество соли, добываемое одной шахтой. Тема, о которой я говорю, определяет не то, что мы знаем, но то, что мы есть. Мы живем Иисусом Христом. «Который есть образ Бога невидимого, рожденный прежде всякой твари; ибо Им создано все, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое: престолы ли, господства ли, начальства ли, власти ли, — все Им и для Него создано; и Он есть прежде всего, и все Им стои́т».[164]

Голос епископа был низким и глубоким, говорил он ровно. Во время своей речи он смотрел прямо на Кирстен, и я видела её ответный взгляд, взгляд едва ли не раненого — как будто она одновременно и хотела услышать, и не хотела, пребывая одновременно и в страхе, и под очарованием. Я слышала проповеди Тима в соборе Божественной Благодати множество раз, и сейчас он обращался к ней, единственной, с той же энергией, какой воздействовал на огромное количество людей. Все это было для неё.

Какое-то время все опять молчали.

— Многие священники все ещё говорят «дьяконисса», — сказал, наконец Джефф, неловко ерзая, — когда рядом нет Тима.

— Епископ Арчер, вероятно, более всех борется за права женщин в епископальной церкви, — сообщила я Кирстен.

— Как ни странно, я думаю, что слышала об этом, — ответила она. Повернувшись ко мне, она спокойно начала: — Интересно, считаешь ли ты…

— Я был бы рад выступить перед вашей организацией, — прервал её епископ. — Именно за этим мы здесь и собрались. — Он вытащил из кармана пиджака свою черную записную книжку. — Давайте ваш телефон, обещаю позвонить вам в течение нескольких дней. Мне придется проконсультироваться с Джонатаном Грейвсом, викарным епископом, но уверен, у меня будет для вас время.

— Я дам вам оба своих номера — в ФЭД и домашний. Хотите ли вы… — она заколебалась. — Хотите ли вы, чтобы я рассказала вам о ФЭД, епископ?

— Тим, — поправил епископ Арчер.

— Мы отнюдь не воинственны в смысле обычных…

— Я неплохо знаком с вашей организацией, — заявил епископ. — Я хочу, чтобы вы обдумали следующее. «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если я имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто». Первое послание к Коринфянам, глава тринадцатая. Как женщины, вы находите свое место в мире из любви, а не из злобы. Любовь не ограничивается христианством, она не принадлежит одной лишь церкви. Если вы хотите победить нас, покажите нам любовь, а не презрение. Вера движет горы, любовь движет человеческие сердца. Люди, противостоящие вам, — люди, а не вещи. Ваши враги не мужчины, но невежественные мужчины. Не смешивайте мужчин с их невежеством. На это ушли годы, и уйдут ещё. Не будьте нетерпеливыми и не ненавидьте. Сколько времени? — Внезапно обеспокоившись, он огляделся вокруг. — Вот, — он протянул свою визитку Кирстен. — Позвоните мне. Я должен идти. Приятно было с вами познакомиться.

После этого он ушел. И только потом я осознала, внезапно осознала, что он забыл оплатить счет.

Глава 3

Епископ Калифорнийский выступил перед ФЭД и затем убедил их руководство пожертвовать две тысячи долларов в церковный фонд для борьбы с мировым голодом — действительно незначительная сумма и к тому же для похвального благого дела. Через какое-то время до Джеффа и меня дошла информация, что Тим неофициально встречается с Кирстен. Джефф был просто сражен. Я посчитала это смешным.

Джефф же не нашел ничего смешного в том, что его отец растряс ФЭД на две тысячи долларов. Он видел угрозу бесплатного выступления — этого не произошло. Он предвкушал трения и неприязнь между своим отцом и моей подругой Кирстен. Этого тоже не произошло. Джефф не понимал собственного отца.

Я узнала обо всем от Кирстен, а не от Тима. Через неделю после речи Тима у меня раздался телефонный звонок. Кирстен хотела пройтись со мной по магазинам в Сан-Франциско.

Если назначаешь свидание епископу, то не треплешься об этом всему городу. Кирстен потратила часы на возню с платьями, блузками, шляпками и юбками, переходя из одного магазина в другой, прежде чем хотя бы намекнула, что же происходит. Мое обещанное молчание было заблаговременно скреплено клятвами даже более изощренными, нежели клятвы розенкрейцеров. Она то и дело обращала все в шутку и оттягивала признание — казалось, до бесконечности. Мы уже были на пути в квартал Марина, прежде чем до меня дошло, на что она намекает.

— Если Джонатан Грейвс узнает, — заявила Кирстен. — Тиму придется уйти с должности.

Я даже не могла вспомнить, кто такой Джонатан Грейвс. Разоблачение казалось нереальным. Поначалу я думала, что она шутит, а затем решила, что у неё галлюцинации.

— «Кроникл» разместят это на первой странице, — серьезно продолжала Кирстен, — а на фоне процесса по обвинению в ереси…

— Боже мой! — воскликнула я. — Ты не можешь спать с епископом!

— Уже успела, — ответила она.

— Ты кому-нибудь ещё рассказывала?

— Больше никому. Не уверена, стоит ли тебе говорить об этому Джеффу. Тим и я обсуждали это. Мы так и не решили.

Мы, подумала я. Ах ты, разрушающая сука, подумала я. Чтоб потрахаться, ты разрушаешь всю жизнь мужчины — мужчины, который знал Мартина Лютера Кинга и Бобби Кеннеди, который формирует взгляды… Мои взгляды, чтоб никого больше не называть.

— Не тревожься ты так, — сказала Кирстен.

— И чья это была идея?

— Почему тебя это злит?

— Это была твоя идея?

Кирстен спокойно ответила:

— Мы это обсуждали.

Через мгновение я разразилась смехом. Кирстен, поначалу раздосадованная, присоединилась ко мне. Мы стояли на траве у самого залива, смеясь и держась друг за друга. На нас с любопытством поглядывали прохожие.

— У вас получилось? — наконец выдавила я из себя. — То есть, как это было?

— Это было прекрасно. Но теперь он должен исповедаться.

— Это значит, что вы не можете заняться этим снова?

— Это значит лишь то, что он должен будет исповедаться снова.

— Ты собираешься отправиться в ад?

— Он собирается. Я — нет, — ответила Кирстен.

— И тебя это не беспокоит?

— Что я не собираюсь в ад? — хихикнула она.

— Сейчас мы должны быть взрослыми, — настаивала я.

— Да уж. Конечно, мы должны быть совершенно взрослыми. Мы должны ходить, как будто все нормально. Это ненормально. То есть я вовсе не имею в виду, что это ненормально в смысле… ну, ты понимаешь.

— Как заниматься этим с козлом.

— Мне было интересно, есть ли для этого слово… когда занимаешься этим с епископом. «Епархия». Как сказал Тим.

— Епарх***й?

— Нет, епар-хи-я. Ты не так произносишь. — Нам приходилось держаться друг за друга, чтобы не упасть: мы все не могли перестать смеяться. — Это место, где он живет или что-то в таком духе. О боже. — Она вытерла слезы, выступившие от смеха. — Всегда будь уверена, что произносишь епар-хи-я. Это ужасно. Мы действительно собираемся отправиться в ад, прямехонько в ад. Знаешь, что он мне разрешил? — Кирстен зашептала мне на ухо: — Я примеряла его мантию и митру… знаешь, шляпу с широкими полями. Первая дама-епископ.

— Ты могла и не быть первой.

— Я выглядела великолепно. Даже лучше, чем он. Я хочу, чтоб ты это увидела. Мы снимаем квартиру. Ради бога, никому не рассказывай особенно об этом, но он платит за неё из Дискреционного фонда.

— Из церковных денег? — уставилась на неё я.

— Слушай… — Кирстен снова выглядела серьезной, но не смогла сохранить это выражение лица и закрыла его руками.

— Разве это не противозаконно? — спросила я.

— Нет, не противозаконно. Фонд потому и называется Епископским дискреционным. Он может делать с ним что хочет. Я собираюсь устроиться к нему на работу в качестве… Мы ещё не решили, но что-то вроде главного секретаря, как антрепренер, организовывать его выступления и поездки. Его рабочие дела. Я могу продолжать оставаться в организации… в ФЭД, я имею в виду. — Она какое-то время молчала, потом продолжила: — Проблемой может стать Билл. Я не могу ему рассказать, потому что он снова рехнулся. Мне не следует говорить это. Тяжелый фуговый аутизм с неполноценным мышлением, осложненный бредом отношения, плюс перемежающиеся кататонический ступор и эмоциональное возбуждение. Сейчас он в Павильоне Гувера в Стэнфорде. В основном для диагностики. В этом отношении на Западном побережье они лучшие. Диагноз вроде ставят четыре психиатра — трое из самой больницы и один со стороны.

— Мне так жаль, — только и могла я сказать.

— Это все из-за армии. Он боялся, что его призовут. Они обвинили его в симуляции. Что ж, ведь все это и есть жизнь. Ему все равно пришлось бросить школу. То есть я хочу сказать, ему и так пришлось бы это сделать. Его приступы всегда начинаются одинаково: он начинает плакать и перестает выносить мусор. Плач меня не особо беспокоит. Чертов мусор, это да. Он накапливается повсюду, мусор и отходы. И он не моется. Не выходит из квартиры. Не оплачивает счета за коммунальные услуги, так что ему отключают газ и электричество. И ещё он начинает писать письма в Белый дом. Это единственная тема, которую Тим и я не обсуждали. Я и вправду обсуждаю это с очень немногими. Так что я полагаю, что смогу сохранить наш роман — мой роман с Тимом — в тайне, ведь у меня есть опыт хранения секретов. Ах нет, извини, это начинается с ним не с плача, это начинается с того, что он не может садиться за руль. Фобия вождения: он боится, что свернет с дороги. Сначала это накатывает на магистрали Ист-Шор, затем распространяется на все другие улицы, а потом он доводит себя до того, что боится дойти до магазина — в итоге не может купить еды. Но это уже не имеет значения, потому что к тому времени он и так ничего не ест. — Она горестно замолчала. — У Баха есть кантата об этом, — наконец сказала она, пытаясь улыбнуться. — Строчка в «Кофейной кантате». О неприятностях с детьми. Они — сотня тысяч бед, что-то в таком духе. Раньше Билл играл эту чертову вещицу. Очень мало кто знает, что Бах написал кантату о кофе, но он знал.

Какое-то время мы шли молча.

— Звучит, как будто… — начала я.

— Это шизофрения. Они испытывают на нем каждый появляющийся новый фенотиазин. Болезнь находит периодами, но они возникают все чаще. Он болеет дольше, и болеет тяжелее. Мне не следовало говорить тебе об этом. Это не твоя проблема.

— Да я не против.

— Похоже, — продолжила Кирстен, — Тим сможет сотворить глубокое духовное исцеление. Ведь Иисус лечил психически больных людей?

— Он вселил бесов в стадо свиней, — ответила я, — и все они бросились в пропасть.

— Довольно расточительно, — заметила Кирстен.

— Вероятно, их как-нибудь да съели.

— Если это были евреи, то вряд ли. В любом случае кто захочет есть свиную отбивную, в которой заключен бес? Не надо было шутить так, но… Я поговорю с Тимом об этом. Но не сейчас. Думаю, у Билла это от меня. Я сама психованная, Бог свидетель. Я психованная и его сделала психованным. Я не перестаю наблюдать за Джеффом и отмечать разницу между ними. Они примерно одного возраста, и Джефф так хорошо воспринимает реальность.

— Пари на это не заключай, — отозвалась я.

— Когда Билл выйдет из больницы, я хотела бы познакомить его с Тимом. И я хотела бы познакомить его с твоим мужем, правда. Ведь они раньше не встречались?

— Нет. Но если ты считаешь, что Джефф может служить образцом для подражания, то я действительно не…

— У Билла очень мало друзей. Он необщительный. Я говорила о тебе и твоем муже. Вы оба его возраста.

Подумав об этом, я осознала всю ту бездну времени, что безумный сын Кирстен будет отравлять нашу жизнь. Эта мысль удивила меня. Она была совершенно лишена милосердия, поскольку в её основе лежал страх. Я знала своего мужа, и я знала себя. Никто из нас не был готов браться за любительскую психотерапию. Однако Кирстен была прирожденным организатором. Она объединяла людей для хороших дел, хотя не обязательно им на пользу.

В тот момент я испытывала чувство, что меня используют. В «Неудаче» я по существу была свидетельницей того, как епископ Арчер и Кирстен Лундборг используют друг друга в замысловатой сделке, но, несомненно, в сделке, которая приносила пользу им обоим. Во всяком случае они так считали. Эта же, с её сыном Биллом, виделась мне как явно односторонняя. Мы ничего с неё не получали.

— Дай мне знать, когда он выйдет, — сказала я. — Но я думаю, что Тим, с его профессиональной подготовкой, будет лучше…

— Не забывай про разницу в возрасте. Будет элемент отцовства.

— Может, оно и к лучшему. Может, это как раз то, что нужно твоему сыну.

Уставившись на меня, Кирстен изрекла:

— Работу по воспитанию Билла я выполнила превосходно. Его отец ушел из нашей жизни, и мы его даже не вспоминаем.

— Я вовсе не имела в виду…

— Я знаю, что ты имела в виду.

Кирстен буравила меня взглядом, и теперь она по-настоящему изменилась. Она была разгневана, черты лица исказила ненависть. Это старило её. Это даже придавало ей физически больной вид. Она как-то обрюзгла, и мне стало неловко. Потом я подумала о тех свиньях, в которых Иисус переселил бесов, о свиньях, бросившихся с обрыва… Это-то ты и делаешь, когда в тебя вселяется бес, подумала я. Её теперешний вид — это знак, клеймо. Наверное, твой сын действительно унаследовал его от тебя.

Но сейчас положение вещей изменилось. Теперь она была любовницей моего свекра, потенциально его хозяйкой. Я не могла послать Кирстен куда подальше. Она была частью семьи, пускай и нелегально и даже безнравственно. Я была повязана с ней. От семьи одни напасти, думала я, и никакого счастья. И я смирилась с этим. Идея познакомить её и Тима принадлежала мне. Плохая карма, подумала я, вернулась с другой стороны хлева. Как говаривал мой отец.

Стоя там на траве у залива Сан-Франциско под лучами послеполуденного солнца, я ощутила тревогу. В некоторых отношениях она действительно безответственна и груба, сказала я себе. Она ворвалась в жизнь известного и уважаемого человека. Её сын психически болен. Она ощетинилась, словно животное. Теперь будущее епископа Арчера зависит от того, чтобы однажды она не пришла в ярость и не позвонила в «Кроникл» — его будущее зависит от длительности её пребывания в состоянии доброжелательности.

— Давай вернемся в Беркли, — предложила я.

— Нет, — покачала головой Кирстен. — Мне ещё нужно найти платье, которое я смогу надеть. Я приехала в Сан-Франциско ради покупок. Одежда для меня очень важна. Мне приходится заниматься ей, я часто показываюсь на публике и полагаю, что буду показываться ещё чаще — теперь, когда я с Тимом. — Её лицо все ещё пылало яростью.

— Я вернусь на метро, — сказала я и пошла прочь.

— Она очень привлекательная женщина, — отреагировал Джефф тем же вечером на мой рассказ. — Учитывая её возраст.

— Кирстен сидит на таблетках.

— Ты не знаешь этого наверняка.

— Я подозреваю. Эти её изменения настроения. Я видела, как она принимает их. Колеса. Ты знаешь. Барбитураты. Снотворное.

— Каждый закидывается чем-нибудь. Ты куришь травку.

— Но я в здравом уме.

— Может, и не будешь, когда доживешь до её лет. Плохо только вот с её сыном.

— Плохо с твоим отцом.

— Тим с ней справится.

— Ему, возможно, придется нанять для неё убийцу.

Уставившись на меня, Джефф произнес:

— Что за чушь ты несешь!

— Она неуправляема. А что случится, когда узнает этот псих Скачущий Билл?

— Мне показалось, ты сказала…

— Он выйдет. Содержание в Павильоне Гувера стоит тысячи долларов. Не продержишься и четырех дней. Я знала людей, которые заходили к ним через парадный вход, а вылетали через черный. Кирстен не сможет содержать его там даже со всеми финансовыми средствами Калифорнийской епархии. Со дня на день он выскочит оттуда в рессорных башмаках — кенгуру, вращая глазами — этого Тиму только и не хватало. Сначала я знакомлю её с Тимом, затем она рассказывает мне о своем сыне-безумце. Однажды воскресным утром Тим будет читать проповедь в соборе Божественной Благодати, а этот псих вдруг встанет, и Бог наделит его даром говорения на языках — и это послужит концом карьеры самого выдающегося епископа Америки.

— Вся жизнь — это риск.

— Возможно, доктор Кинг именно это и сказал в последнее утро своей жизни. Все они, кроме Тима, так или иначе уже мертвы. Кинг мертв, Бобби Кеннеди и Джек Кеннеди мертвы. Я подставила твоего отца. — Я поняла это в тот вечер, когда сидела со своим мужем в нашей маленькой гостиной. — Билл перестает мыться, он перестает выбрасывать мусор, он пишет письма — что ещё ты хочешь узнать? Может, прямо сейчас он пишет письмо Папе. Может к нему в палату через стену вошли марсиане и рассказали о его матери и твоем отце. Боже. И эту кашу заварила я. — Я полезла под диван за своей банкой из-под пива с травой.

— Не накуривайся, пожалуйста.

Ты беспокоишься обо мне, подумала я, когда безумие охватывает наших друзей.

— Один косяк, — ответила я. — Полкосяка. Я пыхну. Одну затяжку. Я просто посмотрю на косяк. Я притворюсь, что смотрю на косяк. — Я выудила пустую банку. Должно быть, я перепрятала свою заначку, сказала я себе. В более безопасное место. Помню, посреди ночи я решила, что меня собираются обокрасть чудовища. Входит Безумная Маргарет из «Руддигора», воплощение сценического безумия, или что там выражал Гилберт.

— Наверное, я все скурила, — объяснила я.

И ведь не помню, подумала я, потому что вот что марихуана творит с вами: она убивает на хер, вашу кратковременную память. Может, я выкурила пять минут назад и уже забыла.

— Ты напрашиваешься на неприятности, — изрек Джефф. — Мне нравится Кирстен. Думаю, все будет хорошо. Тим скучает по моей матери.

Тим скучает по траханью, сказала я себе.

— Она в самом деле чокнутая баба, — продолжила я вслух. — Мне пришлось возвращаться домой на черепашьем поезде. Это отняло два часа. Я собираюсь поговорить с твоим отцом.

— Нет, не собираешься.

— Я сделаю это. Я ответственная. Моя заначка за стереопроигрывателем. Я собираюсь совершенно убраться, позвонить Тиму и сказать ему, что… — Я заколебалась, и затем меня сокрушило ощущение тщетности этого. Мне захотелось разрыдаться. Я уселась и достала «клинекс». — Черт бы все это побрал. Жарить беконы[165] — не та игра, в которую полагается играть епископам. Если бы я знала, что он так считает…

— «Жарить беконы»? — удивленно переспросил Джефф.

— Меня пугает патология. Я чувствую патологию. Я чувствую, что высокопрофессиональные, ответственные люди губят свою жизнь в обмен на горячее тело, временно горячее тело. Я даже не чувствую, что тела остаются горячими, коли на то пошло. Я чувствую, все остывает. Подобную кратковременную связь можно заводить, только если сидишь на наркоте и мыслишь на часы вперед. Эти же люди обязаны мыслить на десятилетия вперед. На целые жизни вперед. Они встречаются в ресторане, принадлежащем Фреду Убийце — этому сущему дурному предзнаменованию, этому призраку Беркли, вернувшемуся всех нас перебить, — а когда выходят оттуда, у них уже есть номера телефонов друг друга, дельце сделано. Я всего лишь хотела помочь движению в защиту прав женщин, но потом все меня надули, и ты в том числе. Ты был там. Ты видел, как это происходило. Я видела, как это происходило. Я была такая же сумасшедшая, как и все вы. Я предложила Фреду, агенту Советов, сфотографироваться с епископом Калифорнийской епархии — должно быть, они были в платьях, согласно моей логике. Беда с явно надвигающимся крахом в том… — Я вытерла глаза. — Боже, пожалуйста, помоги мне найти мою травку. Джефф, посмотри за приемником. Она в сумке Карла, белая такая сумка. Ладно?

— Ладно. — Джефф услужливо пошарил за проигрывателем. — Нашел, успокойся.

— Крах виден, но нельзя определить, откуда он идет. Он ведь навис, как облако. За кем там в «Малыше Эбнере» плавало облако? Знаешь, именно это ФБР и пытались повесить на Мартина Лютера Кинга. Никсон обожает подобное дерьмо. Может, Кирстен — правительственный агент. А может и я. Может, мы запрограммированы. Прости, что изображаю Кассандру в нашем совместном кино, но я вижу смерть. Я считала Тима Арчера, твоего отца, духовной личностью. То, что он залезает… — Я оборвала себя. — Моя метафора отвратительна. Забудь. То, что он волочится за подобной женщиной, — это обычно для него? То есть это всего лишь факт, что я знаю об этом и устроила это? Напомни мне, чтобы я не ходила на мессу, чтобы я никогда этого не делала. Даже не представить, где побывали руки, протягивающие потир…

— Достаточно.

— Ну нет, я схожу с ума вместе с Бом-Бом-Биллом, Ползучей Кирстен и Больше-Не-Вялым-Тимом. И Джеффом Ничтожеством. Ты — ничтожество. Косяк уже свернут или мне придется жевать траву как корове? Я не могу сейчас свернуть косяк, смотри… — Я протянула ему свои трясущиеся руки. — Это называется большой эпилептический припадок. Позови кого-нибудь. Вали на улицу и раздобудь каких-нибудь колес. Я скажу тебе, что грядет: чья-то жизнь из-за всего этого вот-вот оборвется. Не из-за того «этого», что я творю прямо сейчас, а из-за «этого», что я натворила в «Неудаче» — весьма уместное название, кстати. Когда я умру, у меня будет выбор: головой из дерьма или головой в дерьмо. Дерьмо — вот подходящее слово для того, что я натворила. — Я начала задыхаться. Плача и хватая ртом воздух, я потянулась к косяку, который держал мой муж. — Прикури его, ты, болван. Я действительно не могу его сжевать, это расточительство. Надо сжевать пол-унции, чтобы убраться — мне по крайней мере. Что там с остальным миром, бог его знает. Может, они и могут как-то убираться в любое время. Головой в дерьмо и чтобы никогда больше не могла накуриваться — вот чего я заслуживаю. И если бы я могла все вернуть назад, если бы я знала, как все вернуть назад, я бы сделала это. Полнейшая проницательность — вот мое проклятие. Я вижу и…

— Хочешь дойти до «Кайзера»?[166]

— Больницы? — уставилась я на него.

— Я имею в виду, что ты выпала из себя.

— И это все, что тебе дала полнейшая проницательность? Спасибо.

Я взяла косяк, который он раскурил, и затянулась. По крайней мере, теперь я не могла говорить. А очень скоро уже не буду понимать или соображать. Или даже помнить. Поставь «Вороватые пальцы», сказала я себе. «Роллингов». «Сестру Морфий». Когда я слушаю обо всех этих окровавленных простынях, это успокаивает меня. Жаль, что нет утешающей длани, возложенной мне на голову, подумала я. Я не из тех, кто собирается завтра умереть, хотя и следовало бы. Давайте любой ценой назовем самого невинного. Вот он-то и умрет.

— Из-за этой суки мне пришлось идти домой пешком. Из Сан-Франциско.

— Ты ведь доехала…

— Это все равно, что пешком.

— Мне она нравится. Думаю, она хорошая подруга. Думаю, что она хорошо повлияет — а может, и уже повлияла — на папу. Тебе не приходило в голову, что ты ревнуешь?

— Что? — опешила я.

— Именно так. Я сказал, ревнуешь. Ты ревнуешь к роману. Тебе хотелось бы в нем поучаствовать. Я воспринимаю твою реакцию как оскорбление для себя. Тебе должно быть достаточно меня — достаточно нашего романа.

— Я пойду прогуляюсь.

— Оденься только.

— Если бы у тебя глаза были там, где положено… Дай мне закончить. Я буду спокойна. Я скажу это спокойно. Тим не только религиозная фигура. Он говорит для тысяч людей как в церкви, так и вне её — вне, возможно, даже больше. Ты в это врубаешься? Если он трахается, то падаем все мы. Обречены все мы. Он едва ли не единственный из оставшихся, остальные — мертвы. Штука заключается в том, что это не необходимо. Это уж как он решил. Он увидел и пошел прямо на это. Он не отступился и не боролся — он принял это. Ты думаешь, что это-то, что я чувствую, — только из-за того, что мне пришлось возвращаться домой на поезде? Они убирают общественных деятелей одного за другим, и теперь Тим сдается, сдается по собственной воле, без борьбы.

— А ты хочешь бороться. Со мной, если потребуется.

— Я вижу, ты — глупец. Я вижу, все — тупицы. Я вижу, глупость побеждает. Пентагон здесь ни при чем. Это тупость. Идти прямо на это и говорить: «Возьми меня, я…»

— Ревность, — ввернул Джефф. — Твоя психологическая мотивация в этом доме повсюду.

— У меня нет «психологической мотивации». Я всего лишь хочу увидеть кого-нибудь, когда закончится пожар. Кого-нибудь, кто не… — Я остановилась. — Потом не приходи и не говори, что мы ничего не могли поделать, потому что могли. И не говори мне, что это было полной неожиданностью. Епископ, завязавший роман с женщиной, с которой знакомится в ресторане, — это человек, который только что задним ходом наехал на бензонасос и счастливо смотался. И насос следовал за ним. Вот как это работает: ты плющишь насос какого-то парня, и он несется, пока не догонит тебя. Ты в машине, а он на ногах, но он разыскивает тебя, и вдруг — вот он здесь. Так-то. Это тот, кто гонится за нами, и он догонит. У него всегда это получается. Я видела того парня с бензоколонки. Он был безумен. Он так и собирался продолжать бежать. Они не сдаются.

— И теперь ты это понимаешь. Благодаря одному из своих лучших друзей.

— Это-то хуже всего.

Ухмыльнувшись, Джефф произнес:

— Я знаю эту историю. Это история Даблью-Си Филдса.[167] Там директор…

— А она уже и не несется, — продолжала я. — Она его догнала. Они снимают квартиру. Все, что требуется, — это любопытный сосед. Как насчет того епископа-деревенщины, что преследует Тима за ересь? Как бы он этим воспользовался? Если кто-то преследует тебя за ересь, трахаешь ли ты первую же бабу, с которой знакомишься за обедом? И закупаешься ли потом для квартиры? Слушай. — Я подошла к мужу. — Чем можно заняться, побывав епископом? Тим уже устал от этого? Он уставал от всего, за что бы ни брался. Он устал даже от алкоголизма. Он единственный безнадежный пьяница, который протрезвился из-за скуки, из-за малого объема внимания. Люди обычно сами напрашиваются на беду. И я вижу, что именно это мы теперь и делаем. Я вижу, что он устал и подсознательно говорит: «Какого черта, глупо каждый день рядиться в эти смешные одежды. Давайте-ка вызовем какое-нибудь человеческое страдание и посмотрим, что из этого выйдет».

Рассмеявшись, Джефф заявил:

— Знаешь, кого ты мне напоминаешь? Ведьму из «Дидоны и Энея» Перселла.

— Что ты имеешь в виду?

— «Кто, как ворон мрачный клича, там, где Смерти есть добыча…» Прости, но…

— Ты тупой интеллектуал из Беркли, — отрезала я. — В каком гребаном мире ты живешь? Не в том, где я, надеюсь. Цитирование каких-то древних стишков — вот что нас погубило. Так и сообщат, когда откопают наши кости. Твой папаша цитировал Библию в ресторане точно так же, как и ты сейчас. Хорошо бы тебе мне врезать, или мне тебе. Я буду рада, когда цивилизация рухнет. Люди лопочут строчки из книг. Поставь «Вороватые пальцы» — поставь «Сестру Морфий». Мне нельзя сейчас доверять проигрыватель. Сделай это для меня. Спасибо за косяк.

— Когда ты успокоишься…

— Когда ты проснешься, будет уже поздно.

Джефф склонился и стал искать пластинку, которую я хотела послушать. Он ничего не ответил. Он наконец рассердился. Недостаточно, чтобы было полезно, подумала я, да ещё и не на того. Как и в моем случае. Раздавленные собственным гигантским интеллектом: рассуждения, обдумывания и ничегонеделание. Правят кретины. Мы скандалим. Колдунья из «Дидоны и Энея». Ты прав. «Белинда, дай мне руку, пала тьма, на груди усну твоей, успела б больше — Смерть берег меня…» Что ещё она сказала? «Но теперь я рада ей». Вот дерьмо, подумала я. Это важно. Он прав. Совершенно прав.

Повозившись с проигрывателем, Джефф поставил «Роллингов».

Музыка успокоила меня. Немного. Но я все ещё плакала, думая о Тиме. И ещё потому, что они дураки. Дальше некуда. И что хуже всего, что все так просто. Что большего и нет.

Через несколько дней, все обдумав и приняв решение, я позвонила в собор Божественной Благодати и назначила встречу с Тимом. Он принял меня в своем кабинете, огромном и великолепном, находившемся в отдельном от собора здании. Обняв и расцеловав меня, он показал два древних глиняных сосуда, которые, как он объяснил, использовались в качестве масляных ламп на Ближнем Востоке более четырех тысяч лет назад. Наблюдая, как он обращается с ними, я подумала, что эти лампы, вероятно — а в общем-то, наверняка, — не принадлежат ему. Они принадлежат епархии. Я гадала, сколько же они стоят. Поразительно, что они уцелели за все эти годы.

— Очень любезно с твоей стороны, что ты уделил мне время, — начала я. — Я знаю, как ты теперь занят.

Судя по выражению лица Тима, он знал, почему я появилась в его кабинете. Он рассеянно кивнул, словно уделяя мне ту малую часть своего внимания, которой мог хоть как-то управлять. Я уже видела его отключенным подобным образом несколько раз. Какая-то часть его мозга внимала, но большая часть была наглухо закрыта.

Когда я закончила свою небольшую речь, Тим серьезно произнес:

— Павел, как ты знаешь, был из фарисеев. Для них строгое соблюдение мельчайших деталей Торы — Закона — было обязательным. Что, в частности, приводило к ритуальной чистоте. Но позже, после своего обращения, он узрел спасение не в Законе, но в zadiqah — в состоянии праведности, что несет Иисус Христос. Я хочу, чтоб ты села здесь рядом со мной. — Он поманил меня, раскрывая огромную Библию в кожаном переплете. — Ты знакома с главами четыре-восемь Послания к Римлянам?

— Нет, не знакома, — ответила я. И села рядом с ним. Я поняла, что меня ждет лекция. Проповедь. Тим встретил меня подготовленным.

— В пятой главе излагается фундаментальная предпосылка Павла, что мы спасаемся посредством благодати, а не деяний. — Затем он стал читать Библию, которую держал на коленях. — «Итак, оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом чрез Господа нашего Иисуса Христа, — он бросил на меня внимательный взгляд, это был Тимоти Арчер — адвокат, — Чрез Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией». И далее. — Его пальцы опустились по странице, губы зашевелились: — «Ибо, если преступлением одного смерть царствовала посредством одного, то тем более приемлющие обилие благодати и дар праведности будут царствовать в жизни посредством единого Иисуса Христа». — Он перелистал страницы. — А, вот. Здесь. «Но ныне, умерши для закона, которым были связаны, мы освободились от него, чтобы нам служить Богу в обновлении духа, а не по ветхой букве». — Он снова пролистал. — «Итак нет ныне никакого осуждения тем, которые во Христе Иисусе живут не по плоти, но по духу, Потому что закон духа жизни во Христе Иисусе освободил меня от закона греха и смерти».[168] — Он взглянул на меня. — Это ведет к сути восприятия Павла. То, к чему действительно отсылает «грех», — это враждебность к Богу. Буквально данное слово означает «не попасть в цель»,[169] как если бы, например, ты пускала стрелу, а она не долетела, прошла слишком низко или улетела слишком высоко. То, что нужно человечеству, что ему требуется, — это праведность. Только Бог обладает ею, и только Бог может предоставить её человеку… Мужчине и женщине, я не имел в виду…

— Я понимаю.

— Восприятие Павла заключается в том, что вера, pistis, обладает способностью, абсолютной способностью, уничтожить грех. Из этого-то и исходит свобода от Закона. Уже не требуется верить, что спасение достигается следованием формально оговоренному кодексу — моральному кодексу, как его называют. Именно против такой точки зрения, согласно которой человек спасается приверженностью весьма запутанной и сложной системе морального кодекса, Павел и взбунтовался. Это была точка зрения фарисеев, и именно от этого он и отвернулся. Это-то и есть христианство, вера в Господа нашего Иисуса Христа. Праведность через благодать, а благодать исходит через веру. Я хочу прочесть тебе…

— Да, — прервала я его, — но в Библии говорится, что прелюбодействовать нельзя.

— Прелюбодеяние, — немедленно отреагировал Tим, — это сексуальная неверность со стороны человека, состоящего в браке. Я больше не женат, Кирстен уже не замужем.

— Вот оно что, — кивнула я.

— Седьмая заповедь. Которая относится к неприкосновенности брака. — Тим отложил Библию, прошел через комнату к огромным книжным полкам и выбрал том с синим корешком. Затем вернулся, открыл книгу и пролистал её страницы. — Позволь мне процитировать слова доктора Герца, покойного главного раввина Британской империи. «Касательно седьмой заповеди. Исход, глава двадцатая, стих тринадцатый. «Прелюбодеяние. Суть презренное и богопротивное преступление». Филон.[170] Эта заповедь против супружеской неверности предостерегает мужа и равным образом жену от оскверняя священного Соглашения о супружестве». — Дальше он прочитал про себя и затем закрыл книгу. — Думаю, Эйнджел, у тебя достаточно здравого смысла, чтобы понять, что Кирстен и я…

— Но это опасно, — настаивала я.

— Езда по мосту «Золотые Ворота» тоже опасна. Знаешь ли ты, что такси запрещено — запрещено самой таксомоторной компанией, а не полицией — ездить в левом скоростном ряду «Золотых Ворот»? Что они называют его «рядом самоубийц». Если водителя поймают там, его уволят. Но люди ездят в левом ряду «Золотых Ворот» постоянно. Хотя это неудачная аналогия.

— Да нет, вполне удачная.

— Ты сама ездишь в левом ряду «Золотых Ворот»?

Помолчав, я ответила:

— Иногда.

— А что если бы я заявился к тебе, усадил и начал читать лекцию об этом? Не пришло бы тебе в голову, что я обращаюсь с тобой как с ребенком, а не со взрослым? Ты следишь за тем, что я говорю? Когда взрослый делает что-то, что ты не одобряешь, ты обсуждаешь этот вопрос с ним или с ней. Я охотно обсужу с тобой свои отношения с Кирстен хотя бы потому, что ты моя невестка, но ещё более потому, что ты та, кого я знаю, о ком забочусь и кого люблю. Думаю, что вот это-то и есть основной термин. Это ключ к суждению Павла. «Agape» по-гречески. На латыни — «caritas», из которого происходит наше «caring», «забота, беспокойство за кого-то». Как ты сейчас беспокоишься обо мне, обо мне и своей подруге Кирстен. Ты заботишься о нас.

— Именно так, — ответила я. — Поэтому я здесь.

— В таком случае забота для тебя важна.

— Да. Несомненно.

— Можешь называть это «agape», можешь «caritas», «любовь» или «забота о другом человеке», но, как бы ты ни называла это… Позволь мне прочесть из Павла. — Епископ Арчер вновь раскрыл свою огромную Библию. Он перелистывал страницы быстро, точно зная, какое место ему нужно. — Первое послание к Коринфянам, глава тринадцатая. «Если я имею дар пророчества, и знаю…»

— Да, ты цитировал это в «Неудаче», — прервала я его.

— И я процитирую это снова, — сказал он оживленно. — «И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы». А теперь послушай вот это. «Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем. Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое».[171]

Вдруг на его столе зазвонил телефон.

Епископ Арчер раздраженно отложил открытую Библию.

— Извини, — сказал он и направился к телефону.

Пока я ждала, когда он закончит разговор, я просмотрела отрывок, который он читал. Он был мне знаком, но по Библии короля Якова. Эта Библия, поняла я, была Иерусалимской.[172] Прежде я её никогда не видела. Я прочитала с того места, где он остановился.

Закончив разговор, подошел епископ Арчер.

— Я должен идти. Меня ждет Епископ Африканский, его только что привезли из аэропорта.

— Здесь говорится, — заметила я, держа палец на стихе из его огромной Библии, — «мы видим как бы сквозь тусклое стекло».

— Здесь также говорится: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».[173] Я хотел бы обратить твое внимание, что это суммирует kerygma[174] Господа нашего Иисуса Христа.

— Что, если Кирстен всем расскажет?

— Думаю, её можно считать здравомыслящей. — Он уже дошел до двери своего кабинета. Я машинально встала и пошла за ним.

— Она ведь сказала мне.

— Ты — жена моего сына.

— Да, но…

— Прости, но я действительно должен бежать. — Епископ Арчер закрыл и запер за нами кабинет. — Да хранит тебя Господь. — Он поцеловал меня в лоб. — Мы хотим пригласить тебя, когда устроимся. Кирстен сегодня нашла квартиру в Злачном квартале. Я её ещё не видел. Я предоставил поиски ей.

И он ушел, оставив меня стоять там. Он сделал меня по терминологии, дошло до меня. Я перепутала прелюбодеяние с блудом. Я таки забыла, что он адвокат. Я заходила в его огромный кабинет, имея что сказать, но так и не сказала. Я зашла умницей, а вышла дурой. И ничего между ними.

Быть может, если бы я не курила травку, то могла бы спорить лучше. Он выиграл, я проиграла. Нет. Он проиграл, и я проиграла. Мы оба проиграли. Вот дерьмо.

Я никогда не говорила, что любовь — это плохо. Я никогда не нападала на «agape». Не в этом была суть, бл***ая суть. Не попадаться — вот суть. Привинтить ноги к полу — вот суть. К полу, который называется реальностью.

Когда я выходила на улицу, мне пришла в голову мысль: я выношу приговор одному из самых успешных людей в мире. Я никогда не буду известна так, как он. Я никогда не буду влиять на убеждения.

Я не сниму свой нательный крест, пока идет война во Вьетнаме, как это сделал Тим. Кто, бл***, я такая?

Глава 4

Некоторое время спустя Джефф и я получили приглашение навестить Епископа Калифорнийского и его любовницу в их прибежище в Злачном квартале. Это оказалось своего рода вечеринкой. Кирстен состряпала канапе и закуску, с кухни доносился запах готовящегося ужина… Тим попросил меня отвезти его к близлежащему винному магазину, поскольку они забыли купить выпивку. Вино выбирала я. Тим стоял безучастно, словно погруженный в свои мысли, когда я расплачивалась с продавцом. Наверное, пройдя через общество «Анонимных алкоголиков», можно научиться отключаться в винных магазинах.

В квартире же, в аптечке в ванной, я обнаружила объемистый пузырек дексамила, который обычно предназначен для длительных поездок. Кирстен жрет колеса? — спросила я себя. Стараясь не греметь, я взяла пузырек. На рецептурном ярлыке стояло имя епископа. Так-так, подумала я. С бухла на колеса. Разве об этом не должны предупреждать в «Анонимных алкоголиках»? Я спустила воду в унитазе, чтобы произвести какой-то шум, и, пока булькала вода, открыла пузырек и вытряхнула несколько таблеток себе в карман. Такие вещи делаешь автоматически, если живешь в Беркли. На это даже не обращают внимания. С другой стороны, в Беркли никто не хранит наркоту в ванной.

Некоторое время спустя мы сидели, расслабившись, в скромной гостиной. У всех, кроме Тима, была выпивка. На Тиме была красная рубашка и жатые слаксы. Он не выглядел как епископ. Он выглядел как любовник Кирстен Лундборг.

— Довольно милое местечко, — заметила я.

На обратном пути из винного магазина Тим рассказывал о частных детективах и как они шпионят за вами. Они прокрадываются в вашу квартиру, пока вас нет, и шарят по всем ящикам. Об этом можно узнать, приклеив волосок к каждой двери. Думаю, Тим увидел это в каком-нибудь фильме.

— Если приходишь домой и обнаруживаешь, что волосок исчез или порван, — наставлял он, пока мы шли от машины в квартиру, — то это значит что за тобой следят. — Затем он поведал, как ФБР следили за доктором Кингом. В Беркли эту байку знал каждый. Я вежливо слушала.

В тот вечер в гостиной их тайного пристанища я впервые и услышала о Летописях саддукеев. Сейчас, конечно же, можно купить их полный перевод, выполненный Паттоном, Майерсом и Абре и изданный «Даблдей Энкер». С проникнутым мистицизмом вступлением Хелен Джеймс, в котором саддукеи уподобляются и противопоставляются, например, кумранитам, которые предположительно были ессеями,[175] хотя этого так и не было доказано.

— Я считаю, — сказал Тим, — что они могут оказаться более важными, чем Библиотека из Наг-Хаммади.[176] Мы уже обладаем значительными и необходимыми сведениями о гностицизме, но ничего не знаем о саддукеях, за исключением того, что они были евреями.

— Какой примерно возраст саддукейских свитков? — поинтересовался Джефф.

— По предварительной оценке, они были написаны во втором веке до нашей эры, — ответил Тим.

— Тогда они могли вдохновить Иисуса, — предположил Джефф.

— Навряд ли. В марте я полечу взглянуть на них в Лондон, и у меня будет возможность поговорить с переводчиками. Жаль, что к переводу не привлекли Джона Аллегро.[177] — Он немного рассказал о работах Аллегро по Кумранским рукописям, так называемым Свиткам Мертвого моря.

— Было бы интересно, — подключилась Кирстен, — если бы оказалось… — она заколебалась, — что Летописи саддукеев содержат христианский материал.

— Христианство и так основывается на иудаизме, — ответил Тим.

— Я имею в виду какие-нибудь особые высказывания, приписываемые Иисусу, — уточнила Кирстен.

— Чего-то такого, что объясняет разрыв в раввинской традиции, не существует, — начал Тим. — Некоторые идеи, считающиеся основополагающими для Нового Завета, можно найти ещё у Гиллеля.[178] Затем, конечно же, Матфей понимал все сделанное и сказанное Иисусом как осуществление пророчеств Ветхого Завета. Матфей писал евреям, для евреев и, по существу, как еврей. Божественный план, изложенный в Ветхом Завете, доводится до завершения Иисусом. В его время термин «христианство» не употреблялся, в общем и целом апостольские христиане просто говорили о «Пути». Так они подчеркивали его естественность и всеобщность. — Помолчав, он добавил: — Также существует выражение «слово Божие». Оно появляется в Деяниях, глава шестая. «И слово Божие росло, и число учеников весьма умножалось в Иерусалиме».[179]

— А откуда происходит слово «саддукеи»? — поинтересовалась Кирстен.

— От Садока, первосвященника во времена Давида. — ответил Тим. — Он основал священническую династию саддукеев. Они были потомками Елеазара. Садок упоминается в Кумранских рукописях. Дайте-ка я ещё посмотрю. — Он встал, чтобы достать книгу из все ещё не распакованной картонной коробки. — Первая книга Паралипоменон, глава двадцать четвертая. «Бросали и они жребий, наравне с братьями своими, сыновьями Аароновыми, пред лицем царя Давида и Садока…»[180] Вот где он упоминается. — Тим закрыл книгу. Это была другая Библия.

— Но теперь, я полагаю, мы узнаем много больше, — сказал Джефф.

— Да, я надеюсь, — согласился Тим. — Когда я буду в Лондоне. — Затем он, по своему обыкновению, резко переключил умственную передачу. — Я готовлю рок-мессу в соборе Божественной Благодати на это Рождество. — Внимательно глядя на меня, он спросил: — Что ты думаешь о Фрэнке Заппе?

Я потерялась с ответом.

— Мы бы организовали запись этой мессы, — продолжал Тим. — Так что её можно было бы издать альбомом. Мне также рекомендовали Кэптэйна Бифхарта. И ещё несколько других имен. Где я могу взять альбом Фрэнка Заппы, чтобы послушать?

— В магазине грампластинок, — ответил Джефф.

— Фрэнк Заппа-черный? — спросил Тим.

— Не думаю, что это имеет значение, — сказала Кирстен. — По мне, это устаревший предрассудок.

— Я просто спросил, — ответил Тим. — В этой области я совершенно несведущ. Кто-нибудь из вас может что-то сказать о Марке Болане?

— Он мертв, — сообщила я. — Ты говоришь о «Ти Рекс».

— Марк Болан мертв? — спросил Джефф. Он выглядел изумленным.

— Может, я ошиблась, — ответила я. — Я предлагаю Рэя Дэвиса. Он пишет материал для «Кинкз». Он очень хорош.

— Вы не займетесь этим для меня? — попросил Тим, обращаясь ко мне и Джеффу.

— Я даже не знаю, как к этому приступить, — пожала я плечами.

Кирстен спокойно изрекла:

— Я позабочусь об этом.

— Ты могла бы пригласить Пола Кантнера и Грейси Слик, — посоветовала я. — Они как раз живут в Болинасе в округе Марин.

— Я знаю, — спокойно кивнула Кирстен с выражением полнейшей уверенности.

Чушь, подумала я. Ты даже понятия не имеешь, о ком я говорю. Ты уже главная, едва только устроившись в этой квартире. Если это можно назвать квартирой.

Тим продолжал:

— Я бы хотел, чтобы в соборе спела Дженис Джоплин.

— Она умерла в семидесятом, — сказала я.

— Тогда кого вы порекомендуете вместо неё? — спросил Тим. Он ждал ответа.

— «Вместо Дженис Джоплин», — повторила я. — «Вместо Дженис Джоплин». Мне надо это обдумать. Я и вправду не могу так сразу сказать. Мне нужно какое-то время.

Кирстен посмотрела на меня со смешанным выражением лица. Более всего с неодобрением.

— Думаю, она хочет сказать, — произнесла она, — что никто не может и никогда не сможет занять место Джоплин.

— Где бы мне достать одну из её пластинок? — спросил Тим.

— В магазине грампластинок, — ответил Джефф.

— Ты не купишь мне? — попросил его отец.

— У меня и Джеффа есть все её пластинки, — заявила я. — Их не так уж и много. Мы принесем.

— Ральф Мактелл, — изрекла Кирстен.

— Мне надо записать все эти предложения, — сказал Тим. — Рок-месса в соборе Божественной Благодати привлечет огромное внимание.

Я подумала: ведь нет музыканта по имени Ральф Мактелл.[181] Кирстен многозначительно улыбалась из угла комнаты. Она сделала меня. Так или иначе, я не могла быть уверена.

— Он издается на «Парамаунте», — объяснила Кирстен. Её улыбка стала шире.

— Я в самом деле надеялся заполучить Дженис Джоплин, — сказал Тим, скорее самому себе. Он выглядел озадаченным. — Этим утром я услышал её песню — может её написала не она, — по радио в машине. Она же черная, нет?

— Она белая, — ответил Джефф, — и она мертва.

— Надеюсь, кто-нибудь все это запишет — произнес Тим.

Увлечение моего мужа Кирстен Лундборг не началось в какой-то особый момент определенного дня — по крайней мере, насколько я поняла. Поначалу он защищал её, говоря, что епископу она лишь во благо. Ей доставало практического реализма, чтобы сдерживать их обоих, не давая воспарять до седьмого неба. В оценке подобных вещей необходимо отличать свою осведомленность от того, о чем вы осведомлены. Я могу сказать, когда заметила это, но это все, что я могу сказать.

Принимая во внимание её возраст, Кирстен все ещё удавалось испускать довольно приличное количество сексуально стимулирующих волн. Именно так Джефф и обратил на неё внимание. С моей точки зрения, она оставалась старой подругой, которая теперь, в силу её отношений с епископом Арчером, превосходила меня по рангу. Степень эротической соблазнительности в женщине мне не интересна — я не западаю одновременно на мужиков и баб, как говорится. Для меня это не представляет опасности. Если, конечно же, не замешан мой муж. Но тогда проблема заключается в нем.

Пока я трудилась в адвокатской конторе — свечной лавке, присматривая за тем, чтобы наркоторговцы избавлялись от неприятностей так же быстро, как в них и влипали, Джефф загружал свою голову рядом курсов в Калифорнийском университете. Мы в Северной Калифорнии тогда ещё не докатились до того, чтобы предлагать обзорные курсы по сочинению собственных мантр — это было за Югом, презираемым в районе Залива едва ли не каждым. Нет Джефф записался на серьезную программу: возведение бедствий современной Европы к Тридцатилетней войне, опустошившей Германию (приблизительно 1648 г.), подорвавшей Священную Римскую Империю и увенчавшейся взлетом нацизма и гитлеровского Третьего рейха.

Помимо курсов Джефф развивал собственную теорию относительно корней всего этого. Во время чтения трилогии Шиллера о Валленштейне к нему пришло интуитивное озарение, что не увлекайся этот великий полководец астрологией, дело империи восторжествовало бы и, как результат Вторая мировая война никогда бы не произошла.

Третья пьеса трилогии Шиллера, «Смерть Валленштейна», взволновала моего мужа особенно. Он расценивал её как равную любой шекспировской и много выше, чем большинство чьих-либо других. Причем, за исключением его самого, её никто не читал — по крайней мере, с кем он мог поговорить. По его мнению, Валленштейн является одной из главных загадок истории Запада. Джефф обратил внимание, что Гитлер, как и Валленштейн, в критические моменты полагался больше на оккультное, нежели на здравый смысл. Согласно Джеффу, все это сводится к чему-то значительному, однако он не мог постигнуть, к чему же именно. У Гитлера и Валленштейна было столько общих черт — утверждал Джефф, — что их сходство граничило со сверхъестественным. Оба были великими, но эксцентричными полководцами, и оба до основания разрушили Германию. Джефф надеялся написать работу об этих совпадениях, в которой из фактов выводилось бы заключение, что отказ от христианства в угоду оккультному ведет ко всемирному краху. Иисус и Симон Волхв (как это виделось Джеффу) являют собой полную и явную биполярность.

Что мне было до этого?

Понимаете, вот до чего доводит вечное хождение в школу. Пока я надрывалась в адвокатской конторе — свечной лавке, Джефф в библиотеке Калифорнийского университета в Беркли читал все подряд о, например, Битве при Лютцене (16 ноября 1932 г.), где решилась судьба Валленштейна. Густав II Адольф, король Швеции, погиб в её ходе, но шведы все равно победили. Подлинное значение этой битвы заключается, конечно же, в том, что никогда вновь католические силы уже не получат возможности сокрушить протестантское дело. Джефф, однако, рассматривал её лишь относительно Валленштейна. Он читал и перечитывал шиллеровскую трилогию и пытался восстановить по ней — а также по более точным историческим источникам — тот определенный момент когда Валленштейн потерял связь с реальностью.

— Это как с Гитлером, — объяснял мне Джефф. — Можно ли сказать, что он был безумным всегда? Можно ли сказать, что он был совершенно безумным? И если он был безумным, но не всегда, то когда он сошел с ума и что послужило причиной этого? С чего удачливый человек, обладающий действительно огромным могуществом, потрясающе огромным могуществом, могуществом вершить человеческую историю — с чего его так снесло? Ладно, в случае Гитлера, возможно, была параноидная шизофрения и те инъекции, что делал ему врач — шарлатан. Но в случае Валленштейна подобных факторов не было.

Кирстен, будучи норвежкой, проявляла благожелательный интерес к озабоченности Джеффа кампанией Густава II Адольфа в Центральной Европе. В перерывах между шведскими анекдотами она обнаружила изрядную гордость за ту роль, что великий король протестантов сыграл в Тридцатилетней войне. Также она знала кое-что об этом, что было неизвестно мне. Она и Джефф сходились во мнении, что Тридцатилетняя война была, вплоть до Первой мировой, самой ужасной войной со времен разграбления Рима гуннами. Тогда Германия пала до каннибализма. Солдаты обеих сторон регулярно насаживали тела на вертела и зажаривали их. Учебники Джеффа намекали на даже бо́льшие мерзости, слишком отталкивающие, чтобы подробно их описывать. Ужасным было все связанное с тем периодом времени и местом действия.

— Мы до сих пор, даже сегодня, — заявил Джефф, — расплачиваемся за ту войну.

— Да, полагаю, она действительно была чудовищной, — согласилась я, расположившись в углу нашей гостиной и почитывая свежий комикс о Говарде Даке.

— Кажется, тебе не особенно интересно, — обиделся Джефф.

Бросив на него взгляд, я ответила:

— Я устала от возни с освобождением торговцев героином. К поручителю всегда посылают только меня. Извини, но я не воспринимаю Тридцатилетнюю войну так же серьезно, как ты и Кирстен.

— Все тесно связано с Тридцатилетней войной. А Тридцатилетняя война тесно связана с Валленштейном.

— Что ты будешь делать, когда они поедут в Англию? Твой отец и Кирстен.

Он уставился на меня.

— Она тоже едет. Она сама мне сказала. Они уже основали то агентство, «Фокус Центр», где она на должности его агента или кого там ещё.

— Черт побери! — резанул Джефф.

Я вернулась к чтению Говарда Дака. Как раз был эпизод, где пришельцы превращают его в Ричарда Никсона. Обоюдно Никсон обрастает перьями во время обращения к нации по телевидению. Так же как и начальство в Пентагоне.

— И сколько они собираются отсутствовать? — спросил Джефф.

— Пока Тим не постигнет значения Летописей саддукеев и какое отношение они имеют к христианству.

— Черт! — только и сказал Джефф.

— Что такое «Q»? — поинтересовалась я.

— «Q», — повторил Джефф.

— Тим сказал, что предварительные отчеты, основанные на фрагментарных переводах некоторых летописей…

— «Q» — это гипотетический источник Синоптических Евангелий.[182] — Ответ прозвучал ожесточенно и грубо.

— А что такое Синоптические Евангелия?

— Первые три Евангелия — от Матфея, Марка и Луки. Они предположительно происходят из одного источника, вероятно, арамейского. Никто так и не смог этого доказать.

— Понятно. Тим сказал мне по телефону недавно вечером, когда ты был на занятиях, что переводчики в Лондоне считают, будто Летописи саддукеев содержат не просто «Q», но материал, на котором основан «Q». Они не уверены. Тим казался очень возбужденным, прежде я его даже не знала таким.

— Но Летописи саддукеев датируются двумя столетиями до нашей эры.

— Наверно, поэтому он и был так возбужден.

Джефф заявил:

— Я хочу поехать с ними.

— Ты не можешь.

— Почему нет? — поднял он голос. — Почему мне не поехать, если она едет? Я его сын!

— Он и так злоупотребляет Епископским дискреционным фондом. Они собираются пробыть там несколько месяцев. Это обойдется в кучу денег.

Джефф вышел из гостиной. Я продолжала читать. Через некоторое время я осознала, что до меня доносится какой-то странный звук. Я опустила своего Говарда Дака и прислушалась.

На кухне, в темноте и одиночестве, плакал мой муж.

Из всех сообщений о самоубийстве моего мужа, которые я читала, самое странное и ошеломляющее гласило, будто он, Джефф Арчер, сын епископа Тимоти Арчера, покончил с собой из страха, что был гомосексуалистом. В какой-то книге, написанной три года спустя после его смерти — когда все трое уже были мертвы, — факты были так извращены, что после её прочтения (я даже не помню её названия и автора) представление о Джеффе, епископе Арчере и Кирстен Лундборг становилось даже меньше, нежели до ознакомления с ней. Это как в теории информации, когда шум вытесняет сигнал. Но этот шум выдается за сигнал, так что его даже нельзя распознать как шум. В разведке это называется дезинформацией, что-то такое, чему СССР весьма доверяет. Если вы сможете запустить в обращение достаточно дезинформации, вы полностью разрушите связь каждого с реальностью — возможно, включая и вашу собственную.

У Джеффа было два взаимно исключающих взгляда на любовницу своего отца. С одной стороны, она сексуально возбуждала его и поэтому весьма привлекала — может даже слишком чрезмерно. С другой — он испытывал к ней отвращение и ненавидел её за, как он полагал, его вытеснение из интересов и привязанностей Тима.

Но даже этим дело не ограничивалось… Хотя я так и не разглядела остального, пока не прошли годы. Помимо ревности к Кирстен, Джефф ревновал… ах, Джефф так напортачил, что я действительно не могу распутать. Необходимо принимать во внимание ту специфичную проблему, каково это быть сыном человека, чьи портреты появляются на обложках «Тайм» и «Ньюсуик», которого интервьюирует Дэвид Фрост и приглашает в свою программу Джонни Карсон, на которого рисуют политические карикатуры в крупных газетах — что, во имя святого, вам делать как сыну?

Джефф присоединился к ним в Англии на одну неделю, и относительно этого периода мне мало что известно. Он вернулся молчаливым и замкнутым, и именно тогда он переехал в гостиничный номер, где однажды поздно вечером и выстрелил себе в лицо. Я не собираюсь распространяться относительно собственных чувств об этом способе самоубийства. Из-за него епископ действительно вернулся из Лондона в течение нескольких часов, что, в определенном смысле, и было целью самоубийства.

По-настоящему бесспорно то, что оно случилось из-за «Q», точнее, из-за источника «Q», ныне упоминаемого в газетных статьях как «U.Q.». то есть «Ur-Quelle» на немецком — «Подлинный источник». «Ur-Quelle» предшествует «Q», что и было причиной проживания Тимоти Арчера в Лондоне в течение нескольких месяцев в гостинице со своей любовницей, якобы его деловым агентом и главным секретарем.

Никто и не предполагал, что предшествующие «Q» источники вновь явятся миру — никто даже не знал, что «U.Q.» вообще существует. Поскольку я не христианка — и уж никогда ей не стану после всех этих смертей людей, которых я любила, — то ни сейчас, ни тогда не особенно интересовалась этим, но, полагаю, в отношении теологии это крайне важно, особенно ввиду того, что «U.Q.» датируется двумя столетиями до рождества Христова.

Глава 5

Больше всего мне запомнилось, по первым появившимся газетным статьям — где было первое указание для нас, вообще для всех (переводчики, естественно, знали больше), на то, что находка даже более важна, чем Кумранские рукописи, — особенное древнееврейское существительное. Его писали двояко: иногда как «энохи», а иногда как «анохи».

Данное слово встречается в «Исходе», глава двадцатая, стих второй. Это крайне волнующий и важный момент Торы, ибо здесь говорит сам Бог, и говорит он: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства».

В древнееврейском написании первым словом стоит «энохи», или «анохи», и означает оно «Я» — как в «Я Господь, Бог твой». Джефф показал мне официальный иудейский комментарий к этой части Торы: «Бог, почитаемый в иудаизме, суть не безликая Сила, Оно, упоминаемое как «Сущность» или «Мировой Разум». Бог Израилев суть Источник не только мощи и жизни, но и сознания, личности, внутренних устремлений и этических деяний».

Даже меня, нехристианку — или, я полагаю, мне следует сказать «нееврейку», — это потрясло. На меня влияют, меня изменяют. Я не одна и та же. Джефф объяснил мне, что этим единственным словом, одной буквой английского алфавита, здесь выражается не имеющее себе равных самосознание Бога: «Как человек возвышается над всеми другими тварями своею волею и сознательными поступками, так и Бог правит над всем едиными, совершенно сознательными Разумом и Волею. Как в зримом, так и незримом царствах Он обнаруживает Себя безусловно свободной личностью, моральной и духовной, предоставляющей всему свое наличие, форму и назначение».

Это написал Сэмюель М. Кохон, цитируя Кауфманна Кохлера.[183] Другой еврейский автор, Герман Коген,[184] писал: «Бог отвечал ему так: «Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий послал меня к вам».[185] Вероятно, в духовной истории нет большего чуда, нежели то, что показано в этом стихе. Ибо здесь, пока ещё не наделенный какой-либо философией, первозданный язык появляется и сбивчиво декларирует самое глубокое слово вообще всей философии. Имя Бога есть «Я есмь Сущий». Это значит, что Бог есть Существо, Бог есть «Я», что указывает на Существующего».

Но вот что открылось в израильском уэде[186] из времен, определенных как второй век до нашей эры, — в уэде недалеко от Кумрана. Это слово лежит в основе Летописей саддукеев, и оно известно каждому иудейскому книжнику, а следовало бы знать и каждому христианину и еврею, но вот в том уэде слово «энохи» употреблялось в совершенно ином ключе, никогда прежде не встречавшемся. И поэтому Тим и Кирстен оставались в Лондоне вдвое дольше запланированного — потому что была определена сама суть, суть, фактически, десяти заповедей — как будто сам Господь оставил записи собственной рукой.

Пока делались эти открытия — в стадии перевода, — Джефф ошивался в Беркли в городке Калифорнийского университета, выискивая факты о Тридцатилетней войне и Валленштейне, постепенно ушедшем от реальности в ходе, возможно, наиужаснейшей из всех войн, за исключением тотальных войн нашего столетия. Не собираюсь утверждать, будто я установила, какое именно побуждение свело в могилу моего мужа, какой удар из всей той неразберихи сразил его, но был ли он один, или все они обрушились скопом, он уже мертв, и меня даже не было там в то время, и равным образом я не ожидала этого. Мои ожидания начались как раз тогда, когда я узнала, что у Tима и Кирстен завязался тайный роман. И говорила я тогда то, что должна была. Я сделала все, что смогла, — посетила епископа в соборе Божественной Благодати, а он переспорил меня без малейших усилий: без малейших усилий и с профессиональным мастерством. То была легкая словесная победа Тима Арчера. Вот и все.

Если вы собираетесь покончить с собой, вам не требуется повод в обычном смысле этого слова. Так же как и когда вы, наоборот, намерены продолжать жить, нет необходимости в каком-то словесном, сформулированном и формальном поводе, за который можно ухватиться, если перед вами встает вопрос. Джефф был исключением. Я видела, что его интерес к Тридцатилетней войне действительно был связан с Кирстен: его разум, скорее, какая-то его часть обратила внимание на её скандинавское происхождение, а другая его часть восприняла и зарегистрировала тот факт что в той войне шведская армия была героической движущей силой и победительницей. Его эмоциональные и интеллектуальные поиски переплелись, что на какое-то время пошло ему на пользу. Когда же Кирстен улетела в Англию, он оказался раздавленным собственным умом. Теперь, ему пришлось встать перед тем фактом, что ему и вправду наплевать на Тилли,[187] Валленштейна и Священную Римскую Империю. Он влюбился в женщину, годившуюся ему в матери, которая спала с его отцом и делала это за восемь тысяч миль от него. А помимо всего прочего они оба, и без него, принимали участие в одном из самых волнующих археологическо-теологических открытий в истории — буднично, по мере того, как появлялись переводы, как собирались по кусочкам и склеивались летописи, как возникали слова, одно за другим, и снова и снова древнееврейское слово «энохи» появлялось в необычном контексте, в непостижимом контексте — в новом контексте. Летописи говорили так, будто «энохи» наличествовал в уэде. Оно или он упоминался как «здесь», но не «там», как «теперь», а не «тогда». «Энохи» не было чем-то таким, о чем саддукеи размышляли или знали — это было что-то, чем они обладали.

Очень трудно читать библиотечные книги и слушать пластинки Донована, даже если они замечательны, когда открытие подобной значимости происходит в другой части мира и когда ваш отец и его любовница, которых вы любите и в то же время яростно ненавидите, принимают в нем участие, — меня доводило до безумия бесконечное проигрывание Джеффом первого сольника Пола Маккартни. Особенно он любил «Пижона». Когда он бросил меня и переехал в гостиничный номер — в номер, где потом и застрелился, — он взял эту пластинку с собой, хотя у него и не было, как оказалось, на чем её слушать. Несколько раз он мне писал, рассказывая, что все ещё принимает участие в антивоенной деятельности. Возможно, так оно и было. Хотя сама я считаю, что он лишь сидел один-одинешенек в номере, пытаясь разобраться в своих чувствах к отцу и, что даже более важно, к Кирстен. Пожалуй, то был 1971 год, поскольку альбом Маккартни вышел в 1970–м. Но, видите ли, в итоге я тоже оказалась в одиночестве в нашем доме. Я получила дом, Джефф умер. Я призывала вас не жить в одиночестве, но в действительности я говорю это лишь себе. Можете делать все, что вам взбредет в голову, но я не собираюсь снова жить одна. Да я у себя бездомных поселю, нежели позволю этому случиться, этому уединению.

Только не слушайте у меня альбомы «Битлз». Вот главное, о чем я прошу. Я могу согласиться на Джоплин, потому что до сих пор считаю смешным, что Тим думал, будто она жива и черная, а не мертва и белая. Но я не хочу слышать «Битлз», потому что они слишком крепко связаны с болью во мне, в моей душе, в моей жизни, во всем случившемся.

Я сама не вполне способна рационально мыслить, когда доходит до этого, особенно до самоубийства моего мужа. Я слышу у себя в голове мешанину Джона, Пола и Джорджа с Ринго, молотящим где-то позади, с обрывками мелодий и слов, осуждающих выражений, свойственных душам, на долю которых перепало страданий, хотя и не в том смысле, что я могу ухватить, за исключением, конечно же, смерти моего мужа, а затем смерти Кирстен и, наконец, смерти Тима, но, полагаю, хватит об этом. Теперь, когда Джон Леннон застрелен, пробрало каждого, как и меня когда-то, так что я могу, б***дь, перестать жалеть себя и присоединиться ко всему остальному миру — не лучше, чем все они, но и не хуже.

Часто, оглядываясь назад на самоубийство Джеффа, я обнаруживаю, что переставляю даты и события в последовательности, более удовлетворяющей моему рассудку, то есть я редактирую. Я сокращаю объем, вырезаю мелочи, ускоряю темп с тем, чтобы, например, больше не вспоминать осмотр тела Джеффа и его опознание. Мне удалось забыть название гостиницы, куда он переехал. Я не знаю, как долго он там пробыл. Насколько я понимаю, он не очень долго слонялся по дому, когда Тим и Кирстен уехали в Лондон. Вскорости от них пришло письмо, напечатанное, подписанное ими обоими, но почти наверняка написанное Кирстен. Может Тим его и продиктовал. В этом письме был первый намек на значимость находки. Я не осознала, что в нем подразумевалось, но Джефф понял. Так что, возможно, он съехал сразу после него.

Более всего меня удивило внезапное озарение, что Джефф собирался принять сан — однако какая в том была цель, ввиду роли его отца? Но от этого ничего не осталось. Джефф не хотел заниматься чем бы то ни было. Он не мог стать священником. Его не волновала и любая другая профессия. И он оставался тем, кого мы в Беркли называем «вечный студент». Он никогда не переставал посещать университет. Может, раз ушел и вернулся. Какое-то время наш брак не ладился. 1968–й у меня весь в пробелах — возможно, целый год и выпал. У Джеффа были эмоциональные проблемы, о которых я позже вытеснила какие бы то ни было воспоминания. Мы оба позабыли об этом. В районе Залива всегда была бесплатная психотерапия, чем мы и воспользовались.

Я не думаю, что Джеффа можно назвать — можно было назвать — психически больным. Он просто был ужасно несчастным. Порой это не побуждение умереть, но несостоятельность тонкой природы, утрата чувства радости. Он постепенно выпадал из жизни. Когда он встретился с той, кого искренне захотел, она стала любовницей его отца, после чего они вдвоем улетели в Англию, бросив его изучать войну, к которой у него не было никакого интереса, бросив его ни с чем там, откуда он начал. Он начал без интереса — и закончил без интереса. Один из докторов сказал мне, что, по его мнению, в период между уходом от меня и самоубийством Джефф начал употреблять ЛСД. Это только предположение. Однако, в отличие от теории о гомосексуализме, оно может быть верным.

В Америке каждый год тысячи молодых людей сводят счеты с жизнью, но до сих пор сохраняется обычай регистрировать подобные смерти как несчастные случаи. Чтобы уберечь семью от позора, сопровождающего самоубийство. И действительно, есть нечто постыдное в том, что юноша или девушка, может ещё подросток, хочет умереть и добивается своей цели — умирает до того, как, в известном смысле, успеет пожить, успеет родиться. Мужья бьют своих жен, копы убивают черных и латино, старики роются в мусорных баках или питаются собачьей едой — засилье позорных укладов. Самоубийство — единственное постыдное — явление, которого у нас не в избытке. Ещё есть черные тинейджеры, которые за всю свою жизнь так и не найдут работу — не потому, что ленивы, а потому, что нет работы, и потому, что у этих парней из гетто нет мастерства, которое они могут продать. Дети убегают, находят стриптиз в Нью-Йорке или Голливуде. Они становятся проститутками и заканчивают тем, что их тела разрубают на куски. Если в вас нарастает порыв убить спартанских гонцов, сообщающих результаты сражения, итог битвы при Фермопилах, то, конечно, убейте их. Я и есть эти самые гонцы и сообщаю вам то, что вы почти наверняка не хотите слышать. Лично я говорю только о трех смертях, но и их было более чем необходимо. В этот день погиб Джон Леннон. Не хотите убить тех, кто донес об этом весть? Как говорит Кришна, когда он принимает свою подлинную форму, свою универсальную форму, форму времени:

Весь этот люд Я решил уничтожить.

В битву ты вступишь иль битву покинешь,

воинам этим пощады не будет.

Это ужасное зрелище. Арджуна увидел то, в существование чего поверить не может:

Ты их, облизывая, пожираешь

огненной пастью — весь люд этот разом.

Переполняя сияньем три мира,

Вишну! — лучи Твоей славы пылают.[188]

То, что видит Арджуна, некогда было его другом и возничим. Человеком, как он. То было лишь одной стороной, личиной доброты. Кришна хотел уберечь его, сокрыть истину. Арджуна возжелал увидеть настоящую форму Кришны, и он увидел. Теперь он не будет таким, как прежде. Спектакль изменил его, изменил навсегда. Это подлинный запретный плод, разновидность познания. Кришна долго выжидал, прежде чем показать Арджуне свой настоящий образ. Подлинная форма, форма всеобщего разрушителя, наконец проявилась.

Мне не хотелось бы вгонять вас в уныние, подробно описывая боль, но между болью и повествованием о ней есть существенная разница. Я рассказываю о том, что произошло. Если в знании есть чужая боль, то в незнании таится угроза. В неприятии заключается громадный риск.

Когда Кирстен и епископ вернулись в район Залива — не на постоянно, а, скорее, заняться смертью Джеффа и проблемами, возникшими из-за неё, — я заметила, что в них обоих произошли перемены. Кирстен выглядела изнуренной и жалкой, и это не показалось мне следствием одного лишь шока от смерти Джеффа. Она явно была больна в чисто физическом смысле. С другой стороны, епископ Арчер показался мне более оживленным по сравнению с тем, каким я видела его в последний раз. Он взял на себя все заботы касательно Джеффа. Он выбрал место для захоронения, подобрал надгробный камень, он произнес панегирик и совершил все прочие обряды, будучи одетым полностью по сану, и он все оплатил. Надпись на надгробии тоже была результатом его вдохновения. Он выбрал фразу, которую я сочла полностью приемлемой, — это девиз, или основополагающее изречение, школы Гераклита: «Все течет, все меняется». На лекциях по философии нам говорили, что его придумал сам Гераклит, но Тим объяснил, что изречение сложилось уже после него, в одной из школ, что продолжали его учение. Они верили, что реально одно лишь течение, то есть перемены. Может они были правы.

После похорон мы собрались втроем, вернулись в квартиру в Злачном квартале и попытались отдохнуть. Прошло какое-то время, прежде чем кто-то из нас начал говорить.

Тим почему-то заговорил о Сатане. У него была новая теория о восхождении и падении Сатаны, которую он, несомненно, хотел опробовать на нас, поскольку мы — Кирстен и я — были у него под рукой. Тогда я полагала, что Тим хочет включить эту теорию в книгу, над которой он начал работать.

— У меня появился новый взгляд на легенду о Сатане. Сатана жаждал познать Бога полностью, насколько только возможно. Полнейшее знание пришло бы, если бы он стал Богом, сам стал бы Богом. Он вступил в борьбу за это и достиг своего, зная, что наказанием будет вечное изгнание от Бога. Но он все равно пошел на это, ибо воспоминание о познании Бога, действительном его познании, которого ни у кого прежде не было, да и не будет, для него стоило вечного наказания. Теперь скажите же мне, кто из всех когда-либо существовавших искренне любил Бога? Сатана с готовностью принял вечное наказание и ссылку лишь для того, чтобы узнать Бога, став Богом на миг. Далее, как мне представляется, Сатана по-настоящему знал Бога, а Бог, возможно, не знал или не понимал Сатану — понимай Он его, Он не наказал бы его. Вот почему говорят что Сатана взбунтовался, что означает, что Сатана вышел из-под контроля Бога, был вне сферы Бога, словно в другой вселенной. Но Сатана, полагаю, всё-таки приветствовал свое наказание, ибо это было его доказательством самому себе, что он знает и любит Бога. В противном случае он мог бы сделать то, что сделал, за награду… если бы она была. «Лучше быть Владыкой Ада, чем слугою Неба!»[189] — вот исход, но отнюдь не истинный: конечная цель поисков знания — полностью и по-настоящему познать Бога, по сравнению с которой все остальное просто ничтожно.

— Прометей, — рассеянно прокомментировала Кирстен. Она сидела с сигаретой, уставившись на него.

Тим ответил:

— Прометей означает «мыслящий прежде». Он был причастен к творению человека. Также он был величайшим ловкачом среди богов. В качестве наказания Прометею за кражу огня и передачу его людям Зевс послал на землю Пандору. Кроме того, Пандора послужила наказанием всему человечеству. На ней женился Эпиметей, его имя означает «мыслящий после». Прометей предупреждал его не брать замуж Пандору, поскольку предвидел последствия. Подобный тип полного предвидения у зороастрийцев считается — или считался — атрибутом Бога, Владыки Мудрости.

— Его печень поедал орел, — так же отрешенно изрекла Кирстен.

Тим кивнул:

— Зевс наказал Прометея, приковав цепью и посылая орла клевать его печень, которая неизменно восстанавливалась. Но его освободил Геркулес. Вне всяких сомнений. Прометей был другом людям. Он был искусным ремесленником. Конечно же, есть некоторое сходство с легендой о Сатане. Как мне представляется, о Сатане можно сказать, что он украл не огонь, но подлинное знание о Боге. Однако он не принес его людям, как Прометей сделал это с огнем. Возможно, подлинный грех Сатаны заключался в том, что, заполучив знание, он оставил его себе. Что он не поделился им с людьми. Интересно… Рассуждая подобным образом, можно прийти к заключению, что можно получить знание о Боге способом Сатаны. Я ещё не слышал, чтобы подобная теория предлагалась прежде… — Он умолк, погрузившись в раздумья. — Ты не запишешь это? — попросил он Кирстен.

— Я запомню, — апатично ответила она.

— Человек должен напасть на Сатану, схватить это знание и отобрать его у него. Сатана ведь не хочет его уступать. В первую очередь он был наказан за укрывательство, а не за овладение. Тогда, в некотором смысле, вырвав у Сатаны это знание, люди могут искупить его.

— А затем охладеть к нему и заняться астрологией, — вступила я.

— Прости? — взглянул на меня Тим.

— Валленштейн, — пояснила я, — составлял гороскопы.

— Греческие слова, из которых образовано наше «гороскоп», — начал объяснять Тим, — это «hora», что означает «час», и «scopos», «наблюдающий». Так что «гороскоп» буквально означает «наблюдающий за часами». — Он прикурил сигарету. И он, и Кирстен по возвращении из Англии курили непрестанно. — Валленштейн был завораживающей личностью.

— И Джефф так говорит, — сказала я. — То есть говорил.

Быстро подняв голову, Там спросил:

— Джефф интересовался Валленштейном? Потому что у меня…

— Разве ты не знал? — изумилась я.

Тим озадаченно ответил:

— Не думаю.

Кирстен разглядывала его с непроницаемым выражением лица.

— У меня есть несколько очень хороших книг о Валленштейне, — продолжил Тим. — Знаете, Валленштейн во многом походил на Гитлера.

Кирстен и я промолчали.

— Валленштейн обратил Германию в руины. Он был великим полководцем. Фридрих фон Шиллер, как вы, наверное, знаете, написал о нем три пьесы, которые называются «Лагерь Валленштейна», «Пикколомини» и «Смерть Валленштейна». Это глубоко волнующие пьесы. Они, несомненно, придают ещё большую значимость роли самого Шиллера в развитии западной мысли. Позвольте мне прочитать вам кое-что. — Отложив сигарету, Тим подошел к книжному шкафу. Через несколько мгновений он вытащил нужную книгу. — Это может пролить некоторый свет на тему. В письме своему другу — дайте-ка посмотрю, здесь есть имя, — в письме Вильгельму фон Гумбольдту, почти в самом конце своей жизни, Шиллер сказал: «В конце концов, мы оба — идеалисты, и нам следует стыдиться утверждения, что это материальный мир сформировал нас, а не мы его». Сутью взглядов Шиллера была, конечно же, свобода. Он закономерно погрузился в великую драму Нидерландской революции и… — Тим умолк в раздумьях, беззвучно шевеля губами и рассеянно уставившись перед собой. Кирстен, сидя на диване, все курила и смотрела на него. — Ладно, — наконец произнес Тим, пролистывая книгу, которую так и держал в руках, — я прочту вам ещё кое-что. Шиллер написал это, когда ему было тридцать четыре года. Возможно, это суммирует большинство наших устремлений, наших самых возвышенных устремлений. — Глядя в книгу, Тим прочитал вслух: — «Теперь же, когда я начал понимать и применять должным образом свои духовные силы, болезнь, к несчастью, угрожает подорвать мои физические силы. Тем не менее я буду делать что могу, и когда в конце концов здание начнет рушиться, я сумею уберечь все достойное сохранения». — Тим закрыл книгу и поставил её на полку.

Мы все так же молчали. Я даже не думала, просто сидела.

— Шиллер очень важен для двадцатого века, — сказал Тим. Он затушил окурок истлевшей сигареты и надолго уставился на пепельницу.

— Я хочу заказать пиццу, — произнесла Кирстен. — Я не в состоянии заняться обедом.

— Хорошо, — откликнулся Тим, — закажи с канадским беконом. А если у них есть безалкогольные напитки…

— Я могу приготовить обед, — заявила я.

Кирстен встала и пошла к телефону, оставив меня и Тима вдвоем. Тим сказал мне серьезно:

— Это действительно дело огромной важности — познать Бога, разгадать Абсолютную Сущность, как это выражает Хайдеггер. «Sein» по его терминологии. «Бытие». То, что мы обнаружили в уэде саддукеев, — просто жалкое описание.

Я кивнула.

— Как у тебя с деньгами? — Тим полез в карман пиджака.

— Спасибо, у меня есть, — ответила я.

— Ты все ещё работаешь? В недвижимости… — Он поправил себя: — Ты ведь юридический секретарь, так ты ещё там работаешь?

— Да. Но я всего лишь машинистка.

— Я считал свою работу адвоката утомительной, но полезной. Я бы посоветовал тебе стать юридическим секретарем, а затем, быть может ты сможешь использовать это как отправную платформу и заняться правом, стать адвокатом. Однажды ты сможешь стать даже судьей.

— Пожалуй, — отозвалась я.

— Джефф обсуждал с тобой «энохи»?

— Да, ты писал нам об этом. И мы читали статьи в газетах и журналах.

— Они использовали этот термин в особенном смысле, в техническом смысле… Саддукеи. Он не мог означать Божественный Разум, так как они говорят об обладании им в буквальном смысле. Есть одна строчка в Летописи Шесть: «Энохи умирает и возрождается каждый год, и с каждым последующим годом энохи становится больше». Или «крупнее». Он мог быть «больше» или «крупнее», а может и «выше». Совершенно непонятно, но переводчики работают над летописями, и мы надеемся получить готовый перевод в ближайшие полгода… И, конечно же, идет работа над восстановлением по фрагментам поврежденных свитков. Я не знаю арамейского, как ты, наверное, считаешь. Я изучал греческий и латынь… Тебе ведь известно выражение «Бог — последний бастион перед небытием»?

— Тиллих.

— Прости?

— Это сказал Пауль Тиллих.[190]

— Не уверен, — возразил Тим. — Определенно это был один из протестантских теологов-экзистенциалистов. Это мог быть Райнхольд Нибур.[191] Он ведь американец, точнее, был американцем — совсем недавно он умер. Одна вещь, которая интересует меня в Нибуре… — Он умолк на мгновение. — Нимеллер[192] во время Первой мировой войны служил на германском флоте. Он активно работал против нацистов и продолжал проповедовать до 1938 года. Он был арестован гестапо и заключен в Дахау. Нибур поначалу был пацифистом, но потом убеждал христиан поддержать войну против Гитлера. По моему мнению, одно из существенных отличий между Валленштейном и Гитлером — в действительности это величайшее сходство — заключается в клятвах верности, которые Валленштейн…

— Извини, — прервала я его. Я прошла в ванную и открыла там аптечку посмотреть, на месте ли ещё пузырек дексамила. Его не было, исчезли вообще все лекарства. Забирали в Англию, поняла я. Теперь в багаже Кирстен и Тима. Б***дь.

Вернувшись, я обнаружила в гостиной лишь одиноко стоящую Кирстен.

— Я ужасно, ужасно устала, — сказала она едва слышно.

— Я вижу.

— Меня просто вырвет от пиццы. Ты не сходишь в магазин для меня? Я составила список. Я хочу курицу без костей, которые продаются в банках, и рис или лапшу. Вот список. — Она вручила его мне. — Тим даст тебе деньги.

— У меня есть.

Я вернулась в спальню, где оставила пальто и сумочку. Пока я надевала пальто, из-за спины появился Тим, распираемый желанием что-то сказать.

— Шиллер разглядел в Валленштейне человека, который сговорился с судьбой навлечь собственную смерть. Для немецких романтиков это было величайшим грехом, сговариваться с судьбой — с судьбой, рассматриваемой как рок. — Он прошел за мной из спальни в прихожую. — Весь дух Гете, Шиллера и… других, вся их установка заключалась в том, что человеческая воля может преодолеть судьбу. Они не расценивали судьбу как нечто неизбежное, но как то, что человек допускает. Ты понимаешь, что я имею в виду? У греков судьбу олицетворяла Ананке, сила абсолютно предопределенная и безликая. Они приравнивали её к Немезиде, карающей судьбе.

— Извини, мне нужно сходить в магазин.

— А разве не будет пиццы?

— Кирстен плохо себя чувствует.

Подойдя ко мне совсем близко, Тим сказал тихо:

— Эйнджел, я очень обеспокоен ею. Я не могу заставить её сходить к врачу. У неё желудок… Либо желудок, либо желчный пузырь. Может у тебя получится убедить её пройти многопрофильный осмотр. Она боится того, что они найдут. Ты ведь знаешь, что несколько лет назад у неё был рак шейки матки.

— Да, знаю.

— И гистероклейзис.

— А что это?

— Хирургическая процедура. Закрытие матки. У неё столько страхов в этой области… то есть на этот счет. Мне просто невозможно обсуждать это с ней.

— Я поговорю с ней.

— Кирстен винит себя в смерти Джеффа.

— Черт. Я этого боялась.

Из гостиной вышла Кирстен и сказала мне:

— Добавь имбирное ситро в список, что я дала тебе. Пожалуйста.

— Хорошо, — ответила я. — А магазин…

— Повернешь направо, — начала объяснять Кирстен. — Четыре квартала прямо, потом один налево. Это китайская бакалейная лавка, но у них есть все, что мне надо.

— Тебе нужны сигареты? — спросил Тим.

— Да, захвати блок, — ответила Кирстен. — Любые с малым содержанием смол, они все одного вкуса.

— Ладно.

Открыв мне дверь, Тим сказал:

— Я подвезу тебя.

Мы спустились к тротуару, где стояла его взятая напрокат машина, но, подойдя, он обнаружил, что не взял ключи.

— Придется пойти пешком.

Мы и пошли, какое-то время не разговаривая.

— Какой приятный вечер, — наконец начала я.

— Мне надо кое-что с тобой обсудить. Хотя формально это не в твоей области.

— Не знаю, есть ли у меня область.

— Это не входит в область твоей компетенции. Я даже не знаю, с кем мне поговорить об этом. Эти Летописи саддукеев в некотором отношении… — Он колебался. — Возможно, мне придется говорить огорчительные вещи. Лично для меня, имею я в виду. Переводчики натолкнулись на многие Logia-изречения[193] Иисуса, предшествующие Иисусу почти на двести лет.

— Я это понимаю.

— Но это означает, что он не был Сыном Божьим. Не был, по существу, и Богом, верить во что нас обязывает догмат Троицы. Для тебя, Эйнджел, здесь проблем, может, и не возникает.

— Да, действительно, — согласилась я.

— Logia крайне важны для нашего понимания и восприятия Иисуса как Христа, то есть Мессии или Помазанника Божьего. Если — как, судя по всему, дело и оборачивается — Logia будут оторваны от личности Иисуса, тогда мы должны заново оценить четыре Евангелия — не одни Синоптические, но все четыре… Мы должны спросить себя, что же в таком случае мы знаем об Иисусе, если вообще знаем что-либо.

— Почему бы тебе не допустить, что Иисус был саддукеем? — спросила я.

Такое представление я получила по газетным и журнальным статьям. После обнаружения Кумранских рукописей, Свитков Мертвого моря, поднялся невообразимый шум измышлений, что Иисус происходил из ессеев или был каким-то образом связан с ними. Я не видела в этом проблемы. Я не понимала, чем был обеспокоен Тим, пока мы медленно шли по тротуару.

— В некоторых Летописях саддукеев упоминается некая загадочная фигура. Ей соответствует древнееврейское слово, лучше всего переводящееся как «Толкователь». Именно этой неясной личности приписываются многие Logia.

— Ну, тогда Иисус узнал их от него, или они были получены от него как-то по-другому.

— Но тогда Иисус не Сын Божий. Он не воплощение Бога, не богочеловек.

— Может Бог открыл Logia этому Толкователю.

— Но тогда Толкователь — Сын Божий.

— Вот и ладно.

— Есть некоторые затруднения, доставляющие мне мучения… Хотя это слишком сильно сказано. Но это беспокоит меня. И должно беспокоить. Теперь оказалось, что многие из притч, приводящихся в Евангелиях, дошли до нас в свитках, предшествующих Иисусу на двести лет. Да, представлены отнюдь не все Logia, но многие, и причем ключевые. Также представлены некоторые важнейшие доктрины о воскресении, выраженные хорошо известными высказываниями Иисуса «Я есмь». «Я есмь хлеб жизни». «Я есмь путь». «Я есмь дверь».[194] Их нельзя просто так отделить от Иисуса Христа. Взять хотя бы первое: «Я есмь хлеб жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день; Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие; Ядущий Moю Плоть и пиющий Moю Кровь пребывает во Мне, и Я в нем».[195] Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Конечно, — ответила я. — Толкователь саддукеев сказал это первым.

— Тогда Толкователь саддукеев жаловал жизнь вечную, а именно через причастие.

— Думаю, это поразительно.

— Всегда была надежда, но никак не ожидание, что однажды мы выкопаем «Q» или что-нибудь такое, что позволит восстановить «Q» или хотя бы его части. Но никто и не мечтал, что обнаружится «Ur-Quelle», предшествующее Иисусу, да ещё на два века. Есть и другие необычные… — Он умолк. — Я хочу, чтобы ты обещала не обсуждать ни с кем то, что я скажу тебе. Не говорить об этом ни с кем. Эти сведения не публиковались в прессе.

— Чтоб я сдохла в мучениях!

— Формулировки, связанные с «Я есмь», — определенно весьма специфические добавления, не присутствующие в Евангелиях и, судя по всему неизвестные ранним христианам. По крайней мере, до нас не дошло ни одной записи, подразумевающей, что они знали, верили в это. Я… — Он снова оборвал себя. — Термин «хлеб» и термин, употребленный для «крови», предполагают буквальный хлеб и буквальную кровь. Как если бы у саддукеев были особый хлеб и особый напиток, изготовлявшиеся ими, и которые по сути составляли плоть и кровь того, что они называли «энохи», за которого говорил Толкователь и которого представлял Толкователь.

— Так, — кивнула я.

— Где этот магазин? — Тим огляделся вокруг.

— Ещё квартал или около того. Как мне кажется.

— Нечто, что они пили. Нечто, что они ели, — серьезно продолжал Тим. — Словно на мессианском пиру. Они верили, что это делало их бессмертными. Что это даровало им жизнь вечную — сочетание того, что они ели и пили. Очевидно, это прототип причастия. Очевидно, это имеет отношение к мессианскому пиру. «Энохи». Всегда это слово. Они ели «энохи», они пили «энохи», и в результате они становились «энохи». Они становились Самим Богом.

— Но этому и учит христианство, согласно мессе.

— Здесь есть некоторые параллели с зороастризмом. Зороастрийцы приносили в жертву скот одновременно употребляя хмельной напиток, называемый «хаома». Но нет никаких причин полагать, что это приводило к гомологизации с божеством. Как ты понимаешь, именно этого причащающийся христианин и достигает посредством евхаристии: он — или она — гомологизируется с Богом как представленный во Христе и посредством Христа. Становится Богом или становится единым с Богом, соединенным с Богом, уподобленным Богу. Обожествление, вот о чем я говорю. Но здесь, у саддукеев, получается в точности то же самое с хлебом и напитком, произведенными из «энохи», и, конечно же, сам термин «энохи» отсылает к Чистому Самосознанию, другими словами, к Чистому Сознанию Иеговы. Бога евреев.

— To же самое, что Брахман.

— Прости? «Брахман»?

— В Индии. Индуизм. Брахман обладает абсолютным, чистым сознанием. Чистое сознание, чистое бытие, чистое блаженство. Насколько я помню.

— Но что это за «энохи», который они едят и пьют?

— Плоть и кровь Бога.

— Но что это? — взмахнул он руками. — Это то же самое, что беззаботно сказать «Это Бог», потому что, Эйнджел, это как раз то, что в логике называется ошибкой гистеропротерон: то, что ты пытаешься доказать, лежит в твоей исходной предпосылке. Понятно, что это плоть и кровь Бога, слово «энохи» ясно это отражает. Но это не…

— А, поняла. Порочный круг. Другими словами, ты говоришь, что этот «энохи» действительно существует.

Тим остановился и уставился на меня.

— Конечно.

— Я поняла. Ты имеешь в виду, что он реален.

— Бог реален.

— Нереально реален, — возразила я. — Бог — вопрос веры. Он не реален в том смысле, как реальна эта машина. — Я указала на припаркованный «понтиак».

— Ты не могла ошибиться больше.

Я засмеялась.

— Откуда у тебя такая идея? Что Бог нереален?

— Бог — это… — Я запнулась. — Способ взгляда на вещи. Толкование. Я имею в виду, Он не существует. Не как существуют предметы. Ты не можешь, скажем, врезаться в Него, как можешь врезаться в стену.

— Существует ли магнитное поле?

— Конечно.

— Ты не можешь врезаться в него.

— Но оно обнаружится, если на лист бумаги высыпать железные опилки.

— Иероглифы Бога повсюду вокруг тебя. Как мир и в мире.

— Это всего лишь мнение. И это не мое мнение.

— Но ты ведь видишь мир.

— Я вижу мир, но я не вижу ни одного знака Бога.

— Не может быть творения без творца.

— Кто говорит, что это творение?

— Мое мнение таково, что если Logia предшествуют Иисусу на двести лет, тогда Евангелия сомнительны, а если Евангелия сомнительны, то у нас нет свидетельств, что Иисус был Богом, подлинным Богом, воплощением Бога, что, следовательно, подрывает основы нашей религии. Иисус становится просто учителем, представляющим специфическую еврейскую секту, которая ела и пила некий… ах, что бы это ни было, «энохи», что делало их бессмертными.

— Они верили, что это делало их бессмертными, — поправила я его. — Это не одно и то же. Люди верят что лекарства из трав способны излечить рак, но это не значит, что травы действительно лечат рак.

Мы дошли до лавки и остановились.

— Я заключаю, что ты не христианка, — сказал Тим.

— Тим, ты знаешь это уже много лет. Я ведь твоя невестка.

— Я не уверен, что я сам христианин. Я теперь не уверен, что вообще есть такая вещь, как христианство. И при этом я должен подниматься и говорить людям… Я должен продолжать выполнять свои пастырские обязанности. Зная то, что знаю. Зная, что Иисус был учителем, а не Богом и даже не первым учителем. Что то, чему он учил, было итогом системы верований целой секты. Групповым продуктом.

— Но это всё-таки могло исходить от Бога. Ведь Бог мог явить откровение и саддукеям. Что там ещё говорится о Толкователе?

— Он вернется в последние дни и будет вершить Страшный суд.

— Вот и прекрасно.

— Это есть и в зороастризме. Кажется, довольно многое восходит к персидским религиям… Евреи развили определенные черты персов до своей религии за период… — Он внезапно умолк. Он целиком ушел в себя, позабыв и обо мне, и о магазине, нашей цели.

Я попыталась ободрить его:

— Может ученые и переводчики найдут сколько-нибудь этого «энохи».

— Найдут Бога, — эхом отозвался он, по-прежнему погруженный в себя.

— Найдут растущее. Корень или дерево.

— Почему ты так сказала? — Он как будто рассердился. — Что заставило тебя сказать это?

— Хлеб нужно из чего-то испечь. Нельзя есть хлеб, если он из чего-то не испечен.

— Иисус говорил образно. Он не имел в виду буквальный хлеб.

— Он, может, и нет, но саддукеи явно имели.

— Эта мысль приходила мне в голову. Некоторые переводчики предлагают то же самое. Что подразумевается буквальный хлеб и буквальный напиток. «Я дверь овцам». Иисус явно не имел в виду, что он из шерсти. «Я есмь истинная виноградная Лоза, а Отец Мой — Виноградарь; Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода».[196]

— Ну тогда это вино. Ищи вино.

— Это абсурдно и телесно.

— Почему?

Тим был в ярости:

— «Я есмь Лоза, а вы ветви». Нам что, считать, что это буквальное растение? Что это физическое, а не Духовное? В пустыне Мертвого моря разве что-нибудь растет? — Он взмахнул руками. — «Я свет миру».[197] Нам что, считать, что можно читать газету, поднеся её к нему? Как к этому фонарю?

— Может, и так. В некотором смысле Дионис был вином. Его почитатели напивались, Дионис овладевал ими, и они носились по холмам и полям и загрызали скот до смерти. Пожирали животных заживо.

— Есть некоторое сходство, — согласился Тим.

Мы вместе вошли в бакалейную лавку.

Глава 6

Прежде чем Тим и Кирстен смогли вернуться в Англию, для рассмотрения вопроса о его предполагавшихся ересях собрался Епископальный Синод Епископов. Тупоголовые — полагаю, мне следует сказать консервативные, что будет более вежливо — епископы, выступавшие в качестве его обвинителей, оказались полными идиотами в плане способности организовать на него наступление. Тим покинул Синод официально оправданным, газеты и журналы, конечно же, вовсю писали об этом. Его же этот вопрос никогда не беспокоил. Так или иначе, из-за самоубийства Джеффа общественность была целиком на стороне Тима. Он всегда пользовался её благосклонностью, но теперь, после трагедии в его личной жизни, сочувствующих ему стало даже больше.

У Платона где-то сказано, что если вы собираетесь стрелять в короля, то должны быть уверены, что убьете его. Епископы-консерваторы, потерпев неудачу с уничтожением Тима, в итоге сделали его ещё сильнее, чем прежде. Так всегда с поражениями — о таком повороте событий говорится, что дело вышло боком. Теперь Тим знал, что никто в Епископальной Церкви Соединенных Штатов Америки не сможет его свалить. Если уж ему и суждено пасть, то ему придется заняться этим самому.

Что до меня, моей собственной жизни, то я владела домом, который покупала вместе с Джеффом. По настоянию своего отца Джефф некогда составил завещание. Мне не досталось многого, но досталось все, что было. Поскольку раньше я содержала и его, и себя, передо мной не встало финансовых проблем. Я продолжала работать в адвокатской конторе — свечной лавке. Какое-то время я думала, что со смертью Джеффа я постепенно утрачу связь с Тимом и Кирстен. Но это оказалось не тем случаем. Тим, кажется, нашел во мне того, с кем мог бы поговорить. Да и, в конце концов, я была одним из немногих, кто знал о его отношениях с его главным секретарем и деловым агентом. И, конечно же, это я свела его и Кирстен.

Помимо этого, Тим не бросал тех, кто стал его друзьями. Я даже добилась много большего, чем дружба — между нами была любовь, а из неё пришло и понимание. Мы без преувеличения были добрыми друзьями, в традиционном понимании. Епископ Калифорнийский, придерживавшийся столь многих радикальных взглядов и выдвигавший столь мятежные теории, в отношениях с близкими был старомодным, в лучшем смысле этого слова. Если вы были его другом, он был предан вам и таковым и оставался, как я писала миссис Мэрион годы спустя, когда Кирстен и Тим, как и мой муж, давно уже были мертвы. О епископе Арчере уж и позабылось, что он любил своих друзей и привязывался к ним, даже если ему и нечего было получить с них — в том смысле, что они имели или не имели какую-то возможность продвинуть его карьеру, повысить положение или помочь преуспеть в деловом мире. Все, чего я добилась в этом мире, — молодая женщина, работающая секретаршей в адвокатской конторе, и причем отнюдь не значительной. Стратегически Тим ничего не получал, поддерживая наши отношения, но он поддерживал их до самой смерти.

Некоторое время спустя после смерти Джеффа Кирстен обнаруживала симптомы ухудшения физического состояния, по которым врачи в конечном счете безошибочно распознали перитонит, от которого можно умереть. Епископ оплачивал все её медицинские расходы, достигшие ошеломительной суммы. Десять дней она томилась в отделении интенсивной терапии одной из лучших больниц Сан-Франциско, горько жалуясь, что её никто не навещает, что всем наплевать на неё. Тим, летавший по Соединенным Штатам с лекциями, виделся с ней так часто, как мог, но все же не достаточно, чтобы это её устраивало. Я ездила к ней через весь город, используя любую возможность навестить её. Как я, так и Тим (по её мнению) реагировали на её болезнь далеко не так, как требовалось. Большая часть времени, что я проводила с ней, выливалась в одностороннюю диатрибу, в которой она жаловалась на него и на все остальное в жизни. Она постарела.

Лично я вижу мало смысла в выражении «Тебе столько лет, на сколько ты себя чувствуешь», поскольку в конце концов возраст и болезни все равно побеждают и это глупое заявление отвечает лишь здоровым людям, кто не подвергался тем напастям, что Кирстен Лундборг. Её сын Билл обнаружил безграничную способность к сумасшествию, за что Кирстен чувствовала себя ответственной. Она знала и то, что главным фактором в самоубийстве Джеффа были её отношения с его отцом. Это ожесточило её против меня, как будто вина — её вина — побуждала её постоянно оскорблять меня, главную жертву смерти Джеффа.

У нас действительно мало что осталось от дружбы, и у неё, и у меня. Тем не менее я навещала её в больнице, и всегда одевалась так, чтобы выглядеть великолепно, и всегда приносила ей то, что она не могла есть, если это была еда, не могла одеть или воспользоваться.

— Мне запретили курить, — пожаловалась она мне как-то вместо приветствия.

— И правильно, — ответила я. — Ты снова подпалишь свою кровать. Как в тот раз. — Она едва не задохнулась за несколько недель до больницы.

Кирстен потребовала:

— Принеси мне пряжи.

— Спаржи… — передразнила я.

— Я собираюсь связать свитер. Епископу. — Её тон иссушил слово. Кирстен умудрялась заключать в слова такую враждебность, какую редко когда услышишь. — Епископу, — заявила она, — нужен свитер.

Её злоба сконцентрировалась на том, что Тим оказался способен прекрасно улаживать свои дела и без неё. На тот момент он был где-то в Канаде с лекцией. Какое-то время назад она спорила, что без неё Тим не протянет и недели. Её пребывание в больнице доказало, что она была не права.

— Почему мексиканцы не хотят, чтобы их дети женились на черных? — спросила она.

— Потому что их дети будут слишком ленивыми, чтобы воровать, — ответила я. — Когда чернокожий становится ниггером?

— Когда выходит из комнаты.

Я села на пластиковый стул перед её кроватью и спросила:

— Когда безопасней всего водить твою машину?

Кирстен злобно взглянула на меня.

— Скоро ты отсюда выйдешь. — Попыталась я приободрить её.

— Я никогда отсюда не выйду. Епископ, вероятно… Не важно. Двигает задницей в Монреале. Или где он там. Знаешь, он затащил меня в постель во время нашей второй встречи. А первая была в ресторане в Беркли.

— Я была там.

— Поэтому-то он и не смог сделать этого во время первой встречи. Если б мог, то сделал. Тебя это не удивляет? Я могла бы рассказать тебе кое-что… Но не буду. — Она замолчала и сердито посмотрела на меня.

— Хорошо, — сказала я.

— Что хорошо? Что я не буду рассказывать?

— Если ты начнешь рассказывать, то я встану и уйду. Мой психиатр велел мне установить четкие границы в общении с тобой.

— Ах, ну да, ты же одна из них. Кто проходит курс терапии. Ты и мой сын. Вам двоим следует держаться вместе. Ты могла бы лепить глиняных змей на трудотерапии.

— Я ухожу. — Я встала.

— О боже, — раздраженно выдохнула Кирстен. — Сядь.

— Что случится со шведом с синдромом Дауна, сбежавшим из психушки в Стокгольме?

— Не знаю.

— Его найдут преподающим в норвежской школе.

Кирстен засмеялась:

— Иди подрочи.

— Мне не надо. Мне и так неплохо.

— Наверноe, так. — Она кивнула. — Как бы я хотела вернуться в Лондон. Ты ни разу не была в Лондоне.

— Не хватало денег, — парировала я, — в Епископском дискреционном фонде. Для Джеффа и меня.

— Ах, точно. Я весь его спустила.

— Большую его часть.

— Я помирала с тоски. Пока Тим торчал с этими старыми педиками-переводчиками. Он говорил тебе, что Иисус — фальшивка? Поразительно. Вот через две тысячи лет мы и выяснили, что все эти Logia и все эти высказывания «Я есмь» целиком выдумал кто-то другой. Никогда не видела Тима таким подавленным. Он только и делает, что сидит, уставившись в пол, в нашей квартире, изо дня в день.

Я ничего не ответила на это.

— Как ты думаешь, это имеет значение? — спросила Кирстен. — Что Иисус был фальшивкой?

— Для меня — нет.

— Они в самом деле не опубликовали важнейшую часть. О грибе. Они будут хранить это в секрете, сколько смогут. Однако…

— Что за гриб?

— Энохи.

— Энохи-гриб? — недоверчиво переспросила я.

— Гриб. Тогда это был гриб. Они выращивали его в пещерах, эти саддукеи.

— Господи Иисусе!

— Они делали из него грибной хлеб. Они делали из него отвар и пили его. Ели хлеб, пили отвар. Вот откуда появились два вида хостии, тело и кровь. По-видимому, гриб энохи был ядовитым, но саддукеи нашли способ обезвреживать яд — по крайней мере, что-то делали с ним, что он не убивал их. Они галлюцинировали с него.

Я засмеялась.

— Тогда они были…

— Да, они торчали. — Теперь смеялась и Кирстен, вопреки своему желанию. — А Тиму приходится каждое воскресенье подниматься в соборе Божественной Благодати и совершать причащение, зная обо всем этом, зная, что они просто перлись в психоделическом трипе, как малолетки на хипповом Хайт-Эшбери. Я думала, что это убьет его, когда он узнал.

— Тогда, по сути, Иисус был наркодилером!

Она кивнула.

— Двенадцать апостолов — это теория — контрабандой доставляли энохи в Иерусалим, и их схватили. Это лишь подтверждает, что разгадал Джон Аллегро… Если тебе довелось ознакомиться с его книгой.[198] Он один из величайших ученых по ближневосточным языкам… Он был официальным переводчиком Кумранских рукописей.

— Я не читала его книгу, но знаю, кто он такой. Джефф рассказывал.

— Аллегро понял, что ранние христиане исповедали тайный грибной культ. Он вывел это из свидетельств в самом Новом Завете. И он обнаружил фреску или настенный рисунок… в общем, изображение ранних христиан с огромным грибом amania muscaria…

— Amanita muscaria, — поправила я. — Это красный мухомор. Они крайне ядовиты. Так, значит, ранние христиане нашли способ детоксифицировать их.

— Аллегро настаивал на этом. И у них были глюки. — Она начала хихикать.

— А гриб энохи существует на самом деле? — спросила я. Кое-что о грибах я знала: до брака с Джеффом у меня был парень, миколог-любитель.

— Ну, тогда наверняка был, но сегодня уже никто не знает, что это мог быть за гриб. Пока в Летописях саддукеев его описания не нашли. В общем, нельзя сказать, ни каким он был, ни существует ли он до сих пор.

— Быть может, он не только вызывал галлюцинации, — предположила я.

— Например?

Тут ко мне подошла медсестра:

— Вы должны уйти, немедленно.

— Хорошо. — Я встала, взяла пальто и сумочку.

— Наклонись, — поманила она и прошептала мне прямо в ухо: — Оргии.

Поцеловав её на прощанье, я покинула больницу.

Вернувшись в Беркли и доехав на автобусе до старого фермерского домика, в котором жили я и Джефф, я ещё издали увидела молодого человека, стоявшего нагнувшись у края крыльца. Я в нерешительности остановилась, гадая, кто бы это мог быть.

Низкий и толстый, светловолосый, он гладил моего кота Магнификата,[199] безмятежно свернувшегося клубочком у парадной двери. Какое-то время я наблюдала, размышляя, коммивояжер ли это, или кто другой. На нем были не по размеру большие брюки и цветастая рубашка. Выражение его лица, когда он ласкал Магнификата, было самым мягким из всех когда-либо виденных мною. Этот парень, который, несомненно, не видел моего кота раньше, излучал нежность и едва ли не осязаемую любовь, что и вправду было для меня совершенно новым. Такая добрая улыбка встречается на самых ранних изваяниях Аполлона. Полностью поглощенный ласканием Магнификата, парень не замечал меня, хоть я и стояла недалеко. Я смотрела, очарованная, ибо Магнификат был побывавшим в переделках старым котярой, обычно не подпускавшим к себе незнакомцев.

Внезапно парень поднял глаза. Он робко улыбнулся и неуклюже поднялся.

— Привет!

— Привет. — Я направилась к нему, осторожно и очень медленно.

— Я нашел эту кошку. — Парень моргнул, все ещё улыбаясь. У него были простодушные голубые глаза, без всякого намека на коварство.

— Это моя кошка, — ответила я.

— Как её зовут?

— Это кот, и его зовут Магнификат.

— Он очень красивый.

— Кто ты?

— Я сын Кирстен. Я — Билл.

Это объясняло голубые глаза и светлые волосы.

— Я — Эйнджел Арчер.

— Я знаю. Мы встречались. Но это было… — Он нерешительно замолчал. — Я не помню когда. Меня лечили электрошоком… У меня плохо с памятью.

— Да. Должно быть, мы действительно встречались. Я как раз из больницы, навещала твою маму.

— Могу я воспользоваться твоим туалетом?

— Конечно, — я достала из сумочки ключи и открыла дверь. — Извини за беспорядок. Я работаю, и у меня не хватает времени, чтобы наводить чистоту. Туалет за кухней, в задней части. Просто пройди дальше.

Билл Лундборг не закрыл за собой дверь, и я слышала, как он шумно мочился. Я наполнила чайник и поставила его на плиту. Странно, подумала я. Это тот самый сын, которого она высмеивает. И она высмеивает нас всех.

Показавшись вновь, Билл Лундборг застенчиво стоял, с беспокойством улыбаясь мне, ему явно было неловко. Он не спустил за собой. Затем я вдруг подумала: он только что вышел из больницы — из психушки, точнее говоря.

— Хочешь кофе?

— Конечно.

На кухню зашел Магнификат.

— Сколько ему лет? — спросил Билл.

— Я даже и не знаю. Я спасла его от собаки. Я имею в виду, он был уже взрослым, не котенком. Наверно, жил где-то по соседству.

— Как Кирстен?

— Совсем неплохо. — Я указала ему на стул. — Садись.

— Спасибо.

Он уселся, положив руки на стол и сцепив пальцы. Его кожа была такой бледной. Не выпускали на улицу, подумала я. Держали взаперти.

— Мне нравится твой кот.

— Можешь покормить его. — Я открыла холодильник и достала банку с кошачьей едой.

Пока Билл кормил Магнификата, я смотрела на них обоих. Осторожность, с которой он черпал ложкой корм… Методично, очень сосредоточенно, как будто то, чем он был увлечен, было крайне важным. Он весь сконцентрировался на Магнификате, и, следя за старым котом, снова улыбался — улыбкой, которая тронула меня так, что я вздрогнула.

Разбей меня, Бог, вспомнила я по какой-то необъяснимой причине. Разбей и убей меня. Они измывались над этим ласковым и добрым ребенком, пока в нем почти ничего не осталось. Выжигали ему мозги под предлогом, что лечат его. Е***ные садисты, думала я, в своих стерильных халатах. Что они знают о человеческом сердце? Я была готова разрыдаться.

И он вернется туда, подумала я, как сказала Кирстен. Туда-сюда остаток всей своей жизни. Е***ные сукины дети.

Бoг триединый, сердце мне разбей!

Ты звал, стучался в дверь, дышал, светил,

Но я не встал… Так Ты б меня скрутил,

Сжег, покорил, пересоздал в борьбе!..

Я — город, занятый врагом. Тебе

Я б отворил ворота — и впустил,

Но враг в полон мой разум захватил,

И разум — твой наместник — все слабей…

Люблю Тебя — и Ты меня люби:

Ведь я с врагом насильно обручен…

Порви оковы, узел разруби,

Возьми меня, да буду заточен!

Твой раб — тогда свободу обрету,

Насильем возврати мне чистоту!..[200]

Мое любимое стихотворение Джона Донна. Оно пришло мне на ум, пока я смотрела, как Билл Лундборг кормит моего старого потрепанного кота.

А я смеюсь над Богом, подумала я. Я не вижу никакого смысла в том, чему Тим учит и во что он верит и в тех мучениях, что он испытывает из-за всяких проблем. Я дурачу себя. В своей изощренной манере, однако я всё-таки понимаю. Посмотрите на него, как он прислуживает этому невоспитанному коту. Он — этот ребенок — стал бы ветеринаром, если бы его не искалечили, искромсав его разум. Что там Кирстен рассказывала мне? Он боится садиться за руль, он перестает выносить мусор, не моется и, наконец, плачет. Я тоже плачу, подумала я, и иногда у меня скапливается мусор, а однажды на мотоцикле «хоффман» я едва не врезалась в бок автомобиля, и мне пришлось съехать на обочину. Заприте и меня, подумала я, заприте нас всех. Это что ли и есть несчастье Кирстен, иметь такого мальчика сыном?

— Есть чем ещё покормить её? Она все ещё голодна, — сказал Билл.

— Все, что найдешь в холодильнике. Сам не хочешь поесть?

— Не, спасибо. — Он снова погладил старого ужасного кота — кота, который никогда ни на кого не обращал внимания. Он приручил это животное, подумала я, сделал таким же, какой он сам: прирученный.

— Ты приехал сюда на автобусе?

— Да, — кивнул он. — Мне пришлось сдать водительские права. Раньше я водил, но… — Он замолчал.

— Я тоже езжу на автобусе.

— У меня была настоящая классная машина, — сообщил Билл. — «шевроле-шеви» пятьдесят шестого года. С восьмицилиндровым двигателем, с «большой восьмеркой», что они делали. «Шевроле» делали с восемью цилиндрами ещё только второй год, первым был пятьдесят пятый.

— Это очень дорогие машины.

— Да. «Шевроле» придали ту новую форму кузова. У старого он выше и короче, а новый такой длинный. Разница между «шеви» пятьдесят пятого и пятьдесят шестого в передней решетке. Если на решетке есть поворотники, то можно сказать, что это модель пятьдесят шестого года.

— Где ты живешь? — спросила я. — В Сан-Франциско?

— Я нигде не живу. Я вышел из больницы в Напе на той неделе. Они выпустили меня, потому что Кирстен больна. Я добрался сюда автостопом. Мужик подвез меня на спортивном «стингрее». — Он улыбнулся. — Эти «корветты» нужно прогонять по автостраде каждую неделю, иначе у них образуется слой нагара в двигателе. Тот источал сажу всю дорогу. Что мне не нравится в «корветте», так это его кузов из стеклопластика, его нельзя починить. — Потом добавил: — Но они определенно красивы. У того мужика был белый. Забыл год, хотя он мне называл. Мы разогнались до сотни, но копы всегда следят за «корветтами» в надежде, что они превысят скорость. Часть дороги дорожный патруль маячил за нами, но ему пришлось включить сирену и убраться — где-то произошла авария. Мы показали ему средний палец, когда он проезжал мимо. Он взбесился, но не мог нас привлечь, потому что слишком спешил.

Я спросила его, на сколько только могла тактично, зачем он приехал ко мне.

— Я хотел спросить тебя о кое-чем. Я один раз встречался с твоим мужем. Тебя не было дома, ты работала или что-то ещё. Он был здесь один. Его звали Джефф?

— Да.

— Я хотел узнать… — Билл нерешительно замолчал. — Ты мне можешь сказать, почему он покончил с собой?

— Подобные вещи всегда обусловлены множеством факторов.

Я села за стол, лицом к нему.

— Я знаю, что он был влюблен в мою мать.

— Так ты знаешь это!

— Да, мне сказала Кирстен. Это была главная причина?

— Возможно.

— А какие были другие причины?

Я молчала.

— Можешь сказать мне одну вещь, — продолжил Билл, — одну личную вещь? У него были психические нарушения?

— Он проходил курс терапии. Но не интенсивной.

— Я думал об этом. Он был зол на своего отца из-за Кирстен. Подобное бывает часто. Понимаешь, когда лежишь в больнице — в психиатрической, — то знаешь множество людей, пытавшихся покончить с собой. Их запястья все исполосованы. Их всегда можно определить по этому признаку. Лучше всего, если делаешь это, резать руку вдоль вен. — Он показал мне на своей обнаженной руке. — Ошибка большинства людей заключается в том, что они режут вены поперек, над запястьем. У нас был один парень, он располосовал себе руку где-то на семь… — он замер, вычисляя, — возможно, с четвертью дюймов. Но они все равно смогли это зашить. Он лежал уже много месяцев. Как-то он сказал на групповой психотерапии, что все, чего он хочет так это быть парой глаз на стене, чтобы он мог видеть всех, но его при этом никто не видел бы. Быть всего лишь наблюдателем, а не участником происходящего. Только смотреть и слушать. Для этого ему пришлось бы стать и парой ушей.

Хоть убей, я не знала, что сказать.

— Параноики боятся, когда на них смотрят, — продолжил Билл. — Так что невидимость весьма важна для них. Там была одна леди, она не могла есть перед кем-либо. Она всегда уносила свой поднос к себе в комнату. Думаю, она считала принятие пищи отвратительным. — Он улыбнулся.

Мне удалось улыбнуться в ответ.

Как странно все это, подумала я. Сверхъестественная беседа, как будто бы её и нет на самом деле.

— Джефф и вправду был настроен враждебно, — снова заговорил он. — И по отношению к отцу, и к Кирстен, а может, и к тебе, хотя это вряд ли. По отношению к тебе, я имею в виду. Мы говорили о тебе в тот день, когда я заходил. Не помню, когда это было. У меня был двухдневный отпуск. Тогда я тоже доехал автостопом. Это не так уж и сложно, ездить автостопом. Меня подобрал грузовик, хотя на нем и был вывешен знак «Перевозка пассажиров запрещена». Он вез какие-то химикаты, но не токсичные. Если они перевозят огнеопасные или токсичные вещества, то не подберут тебя, потому что, если случится авария и ты погибнешь или отравишься, это может стоить им страховки.

И снова я не знала, что сказать, поэтому лишь кивнула.

— По закону, в случае аварии, в результате которой автостопщик получает ранения или погибает, предполагается, что он поехал на свой страх и риск. Он пошел на риск. Поэтому, если ты путешествуешь автостопом и что-то происходит ты не можешь подать в суд. Таков закон в Калифорнии. Я не знаю, как в других штатах.

— Да, — нашлась я наконец. — Джефф был очень разгневан на Тима.

— Ты злишься на мою мать?

Поразмыслив какое-то время, я ответила:

— Да. Злюсь.

— Почему? Это не было её виной. Всякий раз, когда человек совершает самоубийство, он должен брать всю ответственность на себя. Мы научились этому. В больнице многому учишься. Узнаешь кучу вещей, которые люди снаружи никогда не узнают. В действительности это ускоренный курс обучения, являющийся полным, — он развел руками, — парадоксом. Ведь люди там находятся потому, что предположительно не воспринимают действительность, и они попадают в больницу, в психиатрическую больницу, вроде государственной в Напе, и им внезапно приходится сталкиваться со много большей действительностью, нежели когда-либо приходится другим. И у них это получается очень неплохо. Я сталкивался со случаями, за которые испытывал чувство гордости, когда одни пациенты помогали другим. Однажды та леди — ей было около пятидесяти — спросила у меня: «Я могу тебе доверять?» Она заставила меня пообещать никому не рассказывать. Я обещал. Тогда она сказала: «Я собираюсь покончить с собой этой ночью». Она мне рассказала, как собирается сделать это. Наше отделение не запиралось. Её машина стояла на автостоянке, и у неё был ключ зажигания, о котором они не знали. Они — персонал — думали, что забрали у неё все ключи, но этот она утаила. И вот я думал, что же мне делать. Рассказать доктору Гутману? Он заведовал отделением. В конце концов я прокрался на автостоянку — а я знал, какая машина была её — и вытащил провод высокого напряжения, который идет… А, тебе это вряд ли что скажет. Который идет от катушки зажигания к распределителю. Без этого провода двигатель запустить нельзя. Вытащить его легко. Когда оставляешь машину в каком-нибудь подозрительном месте и опасаешься, что её угонят, то можно вынуть этот провод. Это действительно нетрудно. Она заводила машину, пока не сел аккумулятор, и тогда она вернулась. Она была в ярости, но потом поблагодарила меня. — Какое-то время он размышлял, а затем сказал, скорее самому себе: — Она хотела врезаться в движущуюся машину на мосту Бейбридж. Так что я спас и его, другого водителя. А это мог быть и «универсал» с кучей детей.

— Боже мой, — еле выдохнула я.

— Мне пришлось решать в спешке. Раз я знал, что у неё был ключ, мне надо было что-то предпринять. Это был большой «меркурий». Серебристого цвета. Почти новый. У неё было много денег. Если ничего не делать в подобной ситуации, это равносильно помощи им.

— Может, лучше было рассказать доктору.

— Нет, — он покачал головой. — Тогда бы она… А, это трудно объяснить. Она знала, что я сделал это, чтобы спасти ей жизнь, не доставляя неприятностей. Если бы я рассказал персоналу — особенно если бы я рассказал доктору Гутману, — тогда бы она восприняла это так, что я всего лишь пытался продержать её там ещё пару месяцев. Но так они ничего не узнали и не стали держать её дольше, чем намеревались вначале. Когда я вышел — а она вышла раньше меня, — однажды она заглянула ко мне… Я давал ей свой адрес, и вот она заехала ко мне — она приехала на том же «меркурии», я узнал его, когда она затормозила… Она хотела узнать, как у меня дела.

— И как у тебя были дела?

— Весьма неважно. У меня не было денег оплатить аренду, и меня собирались выселить. У неё была куча денег, её муж был богатым. Они владели множеством многоквартирных домов по всей Калифорнии, до самого Сан — Диего. Она пошла к своей машине и по возвращении протянула мне столбик того, что я принял за никелевые монетки, в общем, пятицентовики. Когда она ушла, я открыл его, и это оказались золотые монеты. Потом она сказала мне, что почти все свои деньги она хранит в золоте. Эти были из какой-то британской колонии. Она сказала мне, когда я уже продал их нумизмату, что они были У. К., что означает «улучшенного качества».[201] Это нумизматический термин. Монета улучшенного качества стоит больше, чем какая-то другая. Я получил около двенадцати долларов за каждую, когда продал их. Я оставил себе одну, но потерял её. За тот столбик я выручил почти шестьсот долларов, не считая оставленной монеты. — Обернувшись, он посмотрел на плиту. — Вода кипит.

Я залила воду в силексовый кофейник.

— Некипяченый кофе, — заметил Билл, — отфильтрованный кофе, тебе нравится больше, чем перколированный, когда он варится и фильтруется.

— Да, это так.

— Я много думал о смерти твоего мужа. Он показался мне очень славным. Иногда это вызывает осложнения.

— Почему? — удивилась я.

— Большинство психических болезней возникает у людей, подавляющих свою враждебность и пытающихся быть хорошими, слишком хорошими. Но враждебность нельзя подавлять вечно. Она есть у всех и должна находить выход.

— Джефф был очень спокойным. Его трудно было довести до ссоры. Супружеские раздоры… Обычно выходила из себя только я.

— Кирстен говорит, он принимал кислоту.

— Не думаю, что это так. Что он закидывался кислотой.

— Многие из тех, кто съезжает с катушек, съезжает из-за наркотиков. Их всегда можно увидеть в больнице. Они не всегда остаются такими вопреки тому, что говорят. Большей частью это из-за недоедания. Наркоманы забывают есть, а когда всё-таки едят, то едят суррогаты. Закуску. Все, кто употребляют наркотики, лишь перекусывают, если, конечно же, не закидываются амфетаминами — тогда они не едят вообще. В основном то, что производит впечатление токсичного церебрального психоза у сидящих на колесах, на деле есть недостаточность гальванических электролитов. Она легко восполняется.

— Чем ты занимаешься? — спросила я.

Теперь он стеснялся меньше. В его речи появилось больше уверенности:

— Занимаюсь красками, — ответил Билл.

— Так ты художник…

— Окраска автомобилей. — Он слегка улыбнулся. — Окраска распылением. У Лео Шайна. В Сан-Матео. «Я выкрашу вашу машину в любой цвет какой только пожелаете, за сорок девять с половиной долларов и предоставлю письменную гарантию на полгода».

Он засмеялся, и я тоже. Я видела рекламу Лео Шайна по телевизору.

— Я очень любила своего мужа.

— Он собирался стать священником?

— Нет. Я не знаю, кем он собирался стать.

— Может он и не собирался кем-то стать. Я хожу на курсы по компьютерному программированию. Как раз сейчас я изучаю алгоритмы. Алгоритм — не что иное, как рецепт вроде того, по которому пекутся пироги. Это последовательность шагов приращения, порой с применением встроенных повторов, определенные шаги необходимо проделывать неоднократно. Одним из важнейших аспектов алгоритма является то, что он должен быть смысловым. Очень легко неумышленно задать компьютеру вопрос, на который он не может ответить, — не потому, что он тупой, а потому, что на вопрос действительно нет ответа.

— Понимаю.

— Как по-твоему, это смысловой вопрос: назови наибольшее число перед двойкой.

— Да, смысловой.

— Нет, — покачал он головой. — Такого числа нет.

— Но я знаю число, — возразила я. — Это одна целая, девять девять… — Я остановилась.

— Тебе пришлось бы продолжать последовательность цифр до бесконечности. Вопрос не четкий. Поэтому алгоритм ошибочен. Ты просишь компьютер сделать то, что сделать невозможно. Если твой алгоритм не четкий, компьютер не может ответить, хотя в общем и целом он попытается.

— Мусор на входе — мусор на выходе.

— Правильно, — кивнул он.

— Я тоже хочу задать тебе вопрос. Я говорю тебе пословицу, обыкновенную пословицу. Если ты с ней незнаком…

— Сколько у меня времени на ответ?

— Это не на время. Просто скажи мне, что пословица означает. «Новая метла чисто метет». Что имеется в виду?

Подумав некоторое время, Билл ответил:

— Это значит, что старые метлы изнашиваются, и их нужно выкидывать.

— «Обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду».

И снова он какое-то время размышлял, нахмурив лоб.

— С детьми часто происходят несчастные случаи, особенно у плиты. Как у этой. — Он указал на мою плиту.

— «Начался дождь — ожидай ливня». — Но я уже поняла. У Билла Лундборга была снижена умственная деятельность. Он не мог объяснить пословицу — он просто повторял её в конкретных терминах, в терминах, которыми она и была выражена.

— Иногда, — начал он нерешительно, — дождь идет сильнее. Особенно когда не ждешь этого.

— «Суетность, ты зовешься: женщина».

— Женщины суетны. Это не пословица. Это цитата откуда-то.[202]

— Ты прав, — подтвердила я. — Ты неплохо справился.

Но на самом деле «истинно», как сказал бы Тим, как говаривал Иисус — или же саддукеи, — этот человек был полнейшим шизофреником, согласно тесту Бенджамина на пословицы. Я почувствовала смутную, щемящую боль, осознав это, видя его таким молодым и физически здоровым, но катастрофически неспособным уловить символичность и мыслить абстрактно. У него было классическое шизофреническое снижение познавательной способности. Его логическое мышление было ограничено лишь конкретным.

Можешь забыть о том, чтобы стать программистом, сказала я про себя. Ты будешь красить тачки пижонов до прихода эсхатологического Судии, который освободит нас, всех без исключения, от наших забот. Освободит меня, освободит тебя. Освободит всех. И тогда твой поврежденный ум, возможно, да будет излечен. Вселен в проходящую мимо свинью, которая побежит к краю пропасти, навстречу року. Где ему и место.

— Извини, — пробормотала я.

Я вышла из кухни, прошла через весь дом, чтобы оказаться как можно дальше от Билла Лундборга, оперлась о стену и спрятала в руках лицо. Я почувствовала слезы на коже — теплые слезы, — но не издала ни звука.

Глава 7

Я видела себя Джеффом, выплакиваясь в дальней части дома, оплакивая того, кто был мне небезразличен. Когда же это закончится, думала я. Должно же когда-нибудь. Но, кажется, конца этому не будет все продолжается и продолжается: последовательность вспышек, подобно попыткам компьютера Билла Лундборга вычислить наибольшее число перед заданным целым. Невыполнимая задача.

Некоторое время спустя Кирстен вышла из больницы. Она постепенно излечилась от своей болезни пищеварения, и по выздоровлении она и Тим вернулись в Англию. До того, как они покинули Соединенные Штаты, я узнала от неё, что её сын Билл угодил в тюрьму. Его наняла было Почтовая служба США, но затем уволила. В ответ на увольнение Билл перебил зеркальные витрины отделения в Сан-Матео. Он сделал это голыми руками. Очевидно, он снова спятил. Если вообще можно было сказать, что он когда-то был нормальным.

Так что я потеряла связь со всеми: я не видела Билла со времени его визита ко мне, несколько раз я ещё встречалась с Тимом и Кирстен — с ней даже чаще, чем с Тимом, — но затем осталась одна, и не очень-то счастливая, гадая и размышляя над смыслом, лежащим в основе мира, допуская, что этот смысл вообще есть. Как и периоды здравомыслия Билла Лундборга, это весьма сомнительная вещь.

В один прекрасный день моя адвокатская контора — свечная лавка прекратила существование. Двух моих работодателей арестовали за наркотики. Я предвидела это. На продаже кокаина можно заработать больше, чем на свечах. В то время кокаин не пользовался той популярностью, какой он пользуется сегодня, но спрос на него все равно был столь заманчив, что мои наниматели не могли не клюнуть. Властям удалось примирить их с неспособностью сказать «нет» большим деньгам: каждый получил по пять лет тюрьмы. Несколько месяцев я просто плыла по течению, получая пособие по безработице, а затем кое-как выкарабкалась, устроившись продавцом пластинок в «Мьюзик» на Телеграф-авеню близ Чарминг-Уэй, где работаю и по сей день.

Психоз принимает множество форм. Можно испытывать психоз на почве вообще всего, а можно сконцентрироваться на чем-то частном. Билл представлял собой повсеместное слабоумие — безумие пронизывало каждую сторону его жизни. Так, во всяком случае, я полагаю.

Безумие в форме навязчивой идеи обворожительно, если испытываешь склонность к увлечению тем, что явно невозможно, но тем не менее существует. Гипервалентность — представление о возможности человеческого разума, возможности впасть в некое заблуждение, не существуй которого, его нельзя было бы и допустить. Под этим я подразумеваю лишь то, что гипервалентную идею нужно увидеть в действии, чтобы полностью воспринять её. Старый термин для неё — idée fixe. А гипервалентная идея отражает понятие лучше, потому как этот термин пришел из механики, химии и биологии. Он нагляден и затрагивает представление о силе. Суть валентности — сила, и именно об этом я и говорю. Я говорю об идее, которая, однажды придя человеку на ум — на ум, имею я в виду, данной личности, — не только не исчезает, но и поглощает в нем все остальное, так что в итоге исчезает личность, исчезает ум как таковой, и остается лишь гипервалентная идея.

Как же такое начинается? Когда начинается? Юнг где-то говорит — я забыла, в какой из своих книг, но, так или иначе, в одном месте он говорит о некой личности, нормальной личности, которой однажды на ум приходит определенная идея и уже никогда его не покидает. Более того, говорит Юнг, по проникновении данной идеи в разум личности с этим разумом, или в этом разуме, уже не происходит ничего нового — время для него останавливается, он умирает. Разум как живое, растущее существо становится мертвым. Личность же, до известной степени, продолжает жить.

Иногда, как я полагаю, гипервалентная идея зарождается в уме как проблема или мнимая проблема. Это не такая уж и редкость. Поздняя ночь, вы уже готовы лечь в постель, и вдруг вам приходит мысль, что вы не выключили фары своего автомобиля. Вы смотрите в окно на свою машину, которая стоит у вашего дома на видном месте, и не обнаруживаете никаких признаков света. Но затем вы думаете: может я всё-таки оставил включенными фары, и они горели так долго, что сел аккумулятор. Для полной уверенности вам приходится выйти и проверить. Вы одеваетесь, выходите, открываете машину, садитесь в неё и нажимаете на переключатель света фар. Они загораются. Вы выключаете их, вылезаете, запираете машину и возвращаетесь домой. То, что произошло с вами, — форма безумия, вас обуял психоз. Ибо вы не доверились показаниям ваших чувств — вы ведь видели из окна, что фары не горят, но все равно пошли проверять. В этом-то и заключается основной фактор: вы увидели, но не поверили. Или же наоборот: вы чего-то не увидели, но тем не менее поверили. Теоретически вы могли бы ходить от своей спальни к машине целую вечность, угодив в бесконечную замкнутую петлю отпирания машины, проверки фар и возвращения домой — в этом случае вы становитесь механизмом. Вы больше не человек.

Также гипервалентная идея может возникнуть не как проблема или мнимая проблема, но как разрешение.

Если она возникает как проблема, ваш разум будет её вытеснять, ибо в действительности никто не желает проблем и не получает от них удовольствия. Но если она предстает как разрешение, как иллюзорное разрешение, конечно же, то вы не будете её избегать, поскольку она имеет высокую практичную ценность. Это то, что вам необходимо, и вы сотворяете её, дабы удовлетворить эту потребность.

Вероятность того, что вы окажетесь в петле между припаркованным автомобилем и спальней до конца жизни, ничтожно мала, но если вы изводитесь чувством вины, болью, самосомнением — и бурными потоками самообвинений, обязательно накатывающими каждый день, — то есть очень высокая вероятность того, что навязчивая идея как разрешение, однажды возникнув, сохранится. Именно это я и разглядела в следующий раз в Кирстен и Тиме по их возвращении в Соединенные Штаты из Англии, по втором возвращении, уже после выхода Кирстен из больницы. Идея, гипервалентная идея, пришла им однажды на ум, когда они были в Лондоне во второй раз — и ничего-то с этим не поделаешь.

Кирстен прилетела на несколько дней раньше Тима. Я не встречала её в аэропорту, а увиделась с ней в её номере на верхнем этаже «Отеля святого Франциска», на том же величественном холме Сан-Франциско, где стоит и собор Божественной Благодати. Я застала её, когда она усердно распаковывала свои многочисленные чемоданы, и я подумала: Бог ты мой, как молодо она выглядит! По сравнению с тем, какой я видела её последний раз… она просто сияет. Что произошло? На её лице убавилось морщин, она двигалась с гибкой проворностью, а когда я входила в номер, она посмотрела на меня и улыбнулась — даже без намека на недовольство, без различных скрытых упреков, к которым я так привыкла.

— Привет, — сказала она.

— Черт, ты выглядишь великолепно!

Она кивнула:

— Я бросила курить. — Она вытащила пакет из чемодана на постель. — Я привезла тебе пару вещичек. Остальные плывут почтой, я смогла вбить только эти. Не хочешь посмотреть прямо сейчас?

— Я все не могу прийти в себя от того, как здорово ты выглядишь, — только и сказала я.

— Тебе не кажется, что я похудела? — Кирстен подошла к одному из зеркал в номере.

— Вроде того.

— Кораблем идет ещё огромный кофр. А, ты же видела его. Ты помогала мне паковать его. Мне надо многое тебе рассказать.

— По телефону ты намекала…

— Да, — ответила Кирстен. Она села на кровать, достала сумочку, открыла её и достала пачку «Плейерз». Улыбнувшись, она прикурила сигарету.

— Я думала, ты бросила.

Она машинально затушила сигарету.

— Иногда я всё-таки курю, просто по привычке. — Она продолжала улыбаться мне, как-то исступленно и в то же время загадочно.

— Ну, так что это?

— Посмотри там, на столе.

Я посмотрела. На столе лежала тетрадь.

— Открой её, — велела Кирстен.

— Хорошо. — Я взяла тетрадь и открыла её. Некоторые страницы были чистыми, но большинство было исписано небрежным почерком Кирстен.

— Джефф вернулся к нам. С того света.

Скажи я в тот миг: леди, да вы совершенно спятили — это ничего не изменило бы, и я действительно не порицаю себя за то, что так и не произнесла этих слов.

— Ага, — кивнула я. — Вот оно что. — Я попыталась разобрать её почерк, но не смогла. — Что это значит?

— Явления, — заявила Кирстен. — Вот как мы с Тимом их называем. Он тыкает иголкой у меня под ногтями по ночам и останавливает все часы на шесть тридцать — именно в это время он умер.

— Вот это да!

— Мы вели записи, — продолжала Кирстен. — Мы не хотели рассказывать тебе об этом в письме или по телефону, мы хотели рассказать лично. И я ждала до этого момента. — Она возбужденно воздела руки. — Эйнджел, он вернулся к нам!

— Что ж, хоть потрахаюсь, — автоматически ответила я.

— Сотни случаев. Сотни явлений. Давай спустимся в бар. Это началось сразу же, как мы вернулись в Англию. Тим ходил к медиуму. И тот сказал, что все это правда. Мы знали, что это правда. Никому и не надо было говорить нам, но мы хотели действительно быть уверенными, потому что думали, что, возможно — только возможно, — это всего лишь полтергейст. Но это не полтергейст! Это Джефф!

— Вот же черт.

— Думаешь, я шучу?

— Нет, — искренне ответила я.

— Ведь мы оба были свидетелями этому. И Уинчеллы, наши друзья в Лондоне, видели тоже. А теперь, когда мы снова в Соединенных Штатах, мы хотим, чтобы и ты была свидетельницей и записывала увиденное для новой книги Тима. Он пишет об этом книгу, потому что это имеет значение не только для нас, но и для каждого, ведь это доказывает что после смерти здесь человек существует в другом мире.

— Да, — согласилась я. — Пойдем же в бар.

— Книга Тима называется «Из иного мира». Он уже получил за неё десять тысяч авансом, его редактор считает, что она безоговорочно будет расходиться лучше всех его предыдущих книг.

— Стою пред тобой в изумлении.

— Я знаю, что ты мне не веришь. — Теперь её голос был безжизненным, в нем появились нотки гнева.

— И почему это мне в голову пришло не поверить тебе? Потому что у людей нет веры. Может, когда я прочитаю тетрадку.

— Он — Джефф — поджигал мне волосы шестнадцать раз.

— Вот это да!

— И он разбил все зеркала в нашей квартире. И не один раз, а несколько. Мы просыпались и видели, что они разбиты, но мы не слышали звона, никто из нас ничего не слышал. Доктор Мейсон — тот медиум, к которому мы ходили, — сказал, что Джефф дает нам понять, что прощает нас. И тебя он тоже прощает.

— Ах!

— Не язви по этому поводу! — взвилась она.

— Честное слово, я не буду пытаться язвить, — ответила я. — Как ты понимаешь, это так неожиданно для меня. Я молча ухожу. Я, несомненно, приду в себя, потом. — И я направилась к двери.

На одной из своих лекций на КПФА Эдгар Бэрфут обсуждал форму дедуктивной логики, созданную индусской школой. Она очень старая и весьма изучена — не только в Индии, но и на Западе. Это второй способ познания в буддизме, посредством которого человек приобретает точное знание и который называется анумана, что на санскрите означает «измерение, умозаключение через другую вещь». В нем пять стадий, но я не буду вдаваться в подробности, потому что это очень сложно. Здесь важно то, что если пять этих стадий пройдены правильно — а система содержит меры предосторожности, посредством которых можно точно определить, действительно ли эти стадии пройдены, — можно быть уверенным, что из допущения получено верное заключение.

Особый лоск анумане придает третий шаг — иллюстрирование (удахарана). Он требует так называемого неизменного сопутствования (вьяпти, буквально «проникновение»). Анумана, как форма дедуктивного умозаключения, действует только в том случае, если вы совершенно уверены, что действительно располагаете вьяпти — не сопутствованием, но неизменным сопутствованием. (Например, поздно ночью вы слышите громкие, пронзительные повторяющиеся хлопки; вы говорите себе: «Это, должно быть, обратная вспышка двигателя, потому что когда в автомобиле происходят обратные вспышки, возникает такой звук». Именно здесь индуктивное умозаключение — то есть заключение от результата назад к причине — не срабатывает. Вот почему многие логики на Западе полагают, что индуктивное умозаключение как таковое сомнительно и что опираться можно только на дедуктивное умозаключение. Индийская анумана стремится к так называемому достаточному основанию. Иллюстрирование требует действующего — не предполагаемого — соблюдения во всех случаях на том основании, что сопутствование, которое не удается проиллюстрировать, нельзя допускать.) У нас на Западе не существует силлогизма, полностью тождественного анумане, за что нам должно быть стыдно, ибо, обладай мы столь строгой формой для проверки нашего индуктивного умозаключения, епископ Тимоти Арчер мог бы знать о нем, а знай он о нем, он понял бы, что если его любовница по пробуждении обнаруживает свои волосы опаленными, то в действительности это не является доказательством того, что дух его мертвого сына вернулся с того света или, по существу, восстал из могилы. Епископ Арчер мог бросаться — и он действительно кидался — такими терминами, как гистеропротерон, потому как эта логическая ошибка известна в греческом, то есть в западном, мышлении. Но анумана происходит из Индии. Индусские логики определили типичное ошибочное основание, которое разрушает ануману, назвав его хетвабхаса («лишь видимость основания»), — оно затрагивает только один шаг ануманы из пяти. Они выявили все типы способов, которые обламывают на хер, эту пятишаговую структуру, любому из которых человек с интеллектом и образованием епископа Арчера мог бы — или даже должен был бы последовать. Тот факт, что он смог поверить в то, что несколько таинственных необъяснимых происшествий доказывают будто Джефф не только все ещё жив (где-то), но и общается с живыми (как-то), показывает, что, как и у Валленштейна с его астрологическими схемами во время Тридцатилетней войны, способность к точному познанию непостоянна и в конечном счете зависит от того, во что вы хотите верить, а не от того, что есть. Индусский логик, живший века назад, мог с одного взгляда распознать основную ошибку в умозаключении, утверждавшем о бессмертии Джеффа. Так желание верить поражает рациональный разум, когда бы и где бы они не вступали в конфликт. Вот все, что я могу предположить, основываясь на том, что теперь видела.

Полагаю, мы все делаем это, и делаем часто, но в этом случае ошибка была слишком грубой, слишком фундаментальной, чтобы не заметить её. Сумасшедший сын Кирстен, явственно пораженный шизофренией, смог объяснить, почему задача для компьютера выдать наибольшее число перед двойкой является нечетким запросом, а вот епископ Арчер — адвокат, ученый, рассудительный взрослый человек, — увидев булавку на простыне рядом со своей любовницей, ухватился за заключение, что это его мертвый сын общается с ним с того света. Более того, Тим все это расписывал в книге, в книге, которую сначала издадут, а потом прочитают. Он не просто верил в чушь, он делал это у всех на глазах.

«Подожди, пока об этом не услышит весь мир», — заявили епископ Арчер и его любовница. Возможно, победа в противостоянии касательно ереси убедила епископа, что он не может ошибаться, а если и ошибется, то никто не сможет его свалить. В обоих случаях он заблуждался: он мог ошибаться, и были люди, способные его свалить. Он мог свалить сам себя, коли на то пошло.

Я все это ясно видела, когда в тот день сидела с Кирстен в одном из баров «Отеля святого Франциска». И я ничего не могла поделать. Их навязчивая идея, будучи не проблемой, но разрешением, не могла быть логически опровергнута, даже если в конечном счете это разрешение тоже означало дальнейшую проблему. Они пытались решить одну проблему посредством другой. Так ведь не делается — всё-таки проблема действительно не решается другой, ещё большей. Именно так Гитлер, необыкновенно походивший на Валленштейна, и пытался выиграть Вторую мировую войну. Тим мог сколько душе угодно выговаривать мне за гистеропротерон, а затем просто пасть жертвой оккультного бреда, чуши из популярных книжонок. С тем же успехом он мог бы верить, что Джеффа вернули какие-нибудь древние космонавты из другой звездной системы.

Мне больно думать об этом. Больно временами, больно всегда. Епископ Арчер, который гистеропротеронил меня по всей улице — он ведь был епископом, а я всего на всего молодой женщиной со степенью бакалавра гуманитарных наук, полученной в Калифорнийском университете… И вот я однажды вечером услышала передачу Эдгара Бэрфута об индусской анумане и узнала больше, смогла узнать больше, чем Епископ Калифорнийский. Но это ровным счетом ничего не значило, ибо Епископ Калифорнийский не стал бы слушать меня больше кого-либо другого, кроме своей любовницы, которая, как и он сам, была так обуреваема чувством вины и столь запуталась в интригах и обманах, проистекавших из тайности их отношений, что они оба уж давно утратили способность здраво рассуждать. Билл Лундборг, теперь заключенный в тюрьму, мог бы указать им на ошибку. Водитель пойманного наугад такси мог бы сказать им, что они намеренно губят свои жизни: не тем, что верят в это — хотя достаточно было бы и одного этого, — но своим решением опубликовать это. Великолепно. Сделай это. Сломай свою чертову жизнь. Составляй звездные карты, составляй гороскопы, пока бушует самая разрушительная война современности. Заслужи местечко в учебниках по истории — как тупица. Усаживайся на высокую табуретку в углу, надевай колпак и уничтожай результаты всего того социально-активного дерьма, что затевал совместно с лучшими умами столетия. За это умер Мартин Лютер Кинг. За это ты маршировал в Сельме: чтобы поверить и чтобы открыто об этом заявить, что призрак твоего мертвого сына вкалывает иголки под ногти твоей любовнице, пока она спит. Пожалуйста, издай это. Ну пожалуйста.

Логическая ошибка, конечно же, заключается в том, что Кирстен и Тим рассуждали в обратном порядке, от результата к причине. Они ведь не видели причины — они видели лишь то, что называли «явлениями», и из этих явлений они и вывели Джеффа как таинственную причину, действовавшую в «ином мире» или из него. Структура ануманы демонстрирует, что такое индуктивное умозаключение и не заключение вовсе. В анумане вы начинаете с предпосылки и посредством пяти шагов идете к заключению, причем каждый шаг герметичен как по отношению к предыдущему, так и по отношению к последующему. Но нет никакой герметичной логики в том, что разбитые зеркала, опаленные волосы, остановившиеся часы и все прочее дерьмо обнаруживают и действительно доказывают существование другой реальности, где мертвые уже не мертвые. Это доказывает лишь то, что вы легковерны и с точки зрения рассудка находитесь на уровне шестилетнего ребенка: вы не отдаете себе отчета в реальности, вы затерялись в воображаемом исполнении желания, в аутизме. Но этот аутизм весьма зловещего типа, ибо он вращается вокруг всего лишь одной идеи. Он всё-таки не захватил вас полностью, не поглотил все ваше внимание. Вне этой единственной ложной предпосылки, этой единственной ошибочной индукции, вы здравомыслящи и разумны. Это локальное безумие, позволяющее вам нормально говорить и действовать все остальное время. И поэтому-то вас никто не запирает в психушку — ведь вы все ещё способны зарабатывать на жизнь, мыться, водить машину, выносить мусор. Вы не безумны так, как безумен Билл Лундборг, а в некотором смысле (в зависимости от того, как вы определяете слово «безумный») и вовсе не безумны.

Епископ Арчер по-прежнему мог исполнять свои пасторские обязанности. Кирстен все так же могла покупать одежду в лучших магазинах Сан-Франциско. Никто из них не разбивал голыми кулаками витрин отделения Почтовой службы США. Нельзя арестовать человека за его веру в то, что его сын общается с нашим миром из другого, или, коли на то пошло, за его веру в этот другой мир. Здесь навязчивая идея незаметно переходит в религию вообще, становится частью ориентированности мировых религий откровения на «иной мир». В чем разница между верой в Бога, которого вы не видите, и в вашего мертвого сына, которого вы тоже не видите? Что отличает одну Невидимость от другой? Разница, конечно же, есть, но довольно коварная. Ей приходится иметь дело с общественным мнением, довольно ненадежной сферой: многие верят в Бога, но лишь немногие верят в то, что Джефф Арчер втыкает булавки под ногти Кирстен Лундборг, пока та спит — вот в чем разница, и при внесении субъективности это очевидно. В конце концов, Кирстен и Тим могут предъявить чертовы булавки, опаленные волосы, разбитые зеркала, — не говоря уж об остановившихся часах. Но, несмотря на это, они совершают логическую ошибку. Совершают ли ошибку те, кто верит в Бога, — этого я не знаю, ибо их систему верований нельзя проверить тем или иным способом. Это просто вера.

Теперь же меня официально попросили присоединиться к ним в качестве многообещающего свидетеля дальнейших «явлений», и произойди они, то я, наравне с Тимом и Кирстен, могла бы поручиться за увиденное и добавить свое имя в будущую книгу Тима — книгу которая, по словам его редактора, несомненно будет продаваться много лучше, нежели все его предыдущие книги, посвященные менее сенсационному материалу. Но я не могла оставаться равнодушной. Джефф был моим мужем. Я любила его. Я хотела поверить. Хуже того, я распознала психологический движитель, побуждавший Кирстен и Тима верить, и я вовсе не хотела низвергать их веру — или легковерие, — потому что понимала, что с ними сделает цинизм: он оставит их ни с чем, оставит их — снова — с ошеломляющим чувством вины, с чувством вины, с которым невозможно совладать. Я оказалась в положении, в котором мне приходилось идти на уступки, хотя бы pro forma. Мне приходилось изображать веру, изображать интерес, изображать волнение. Нейтральности было бы недостаточно — требовалось воодушевление. Они сломались в Англии, до того, как меня вовлекли в это. Решение уже было принято. Если бы я сказала «Это чушь», они все равно продолжали бы, но уже ожесточенно. На х*** цинизм, сказала я себе, когда сидела в тот день с Кирстен в баре «Отеля святого Франциска». Получить с него уж нечего, но есть что потерять — да и в любом случае роли он не играет: книга Тима будет написана и издана — со мной или без меня.

Плохая аргументация. Лишь из-за того, что нечто несет на себе печать неизбежности, не должно с готовностью с этим соглашаться. Но моя аргументация была именно такой. Я знала: если я скажу Кирстен и Тиму, что обо всем этом думаю, то мне уже не доведется вновь увидеться с кем-то из них. Они отбросят меня, отрежут, просто избавятся, и у меня будет только работа в магазине пластинок, моя дружба с епископом Арчером станет делом прошлого. Она значила для меня слишком много, и я не могла позволить ей исчезнуть.

Такова была моя ошибочная мотивация, мое желание. Я хотела продолжать с ними встречаться. И поэтому я согласилась вступить в сговор — я знала, что нахожусь в сговоре. Я решила это в тот же день в гостинице. Я держала свой рот на замке, а свое мнение при себе, и согласилась регистрировать ожидаемые явления — так я приняла участие в том, что считала глупым. Епископ Арчер ломал свою карьеру, а я действительно ни разу не пыталась отговорить его. В конце концов, я ведь пыталась отговорить его от отношений с Кирстен, но тщетно. В этот раз он не просто переспорил бы меня — он бы меня бросил. Для меня такая цена оказалась бы слишком высокой.

Я не была одержима их навязчивой идеей. Но я поступала так, как поступали они, и говорила так, как говорили они. Епископ Арчер упомянул меня в своей книжке: выразил благодарность за «неоценимую помощь» в «регистрации и протоколировании каждодневных проявлений Джеффа» — каковых не было. Полагаю, именно так мир и движется: слабостью. Это восходит ещё к стихотворению Йитса, где он говорит о том, что «Добро утратило убежденья», или как там у него. Вы уже знаете это стихотворение, мне не надо его цитировать.

«Если стреляешь в короля, то должен его убить». Когда замышляешь сказать всемирно известному человеку, что он дурак, то нужно принять тот факт, что потеряешь то, что не можешь заставить себя потерять. Так что я держала свой бл***ий рот на замке, выпила свой коктейль, расплатилась за себя и Кирстен, приняла подарки, что она привезла мне из Лондона, и пообещала проследить за явлениями, которые не заставят себя долго ждать, и отметить, если появится что новое.

И я сделала бы это снова, доведись мне такое, потому что я любила их обоих — и Кирстен, и Тима. Я любила их много больше, чем пеклась о собственной честности. Дружба приняла угрожающие размеры, а важность честности — а следовательно, и сама честность — уменьшилась, а потом и вовсе исчезла. Я помахала ручкой своей прямоте и сохранила дружбу. Рассудить, поступила ли я правильно, предстоит кому-то другому, ибо я и по сей день не беспристрастна. Я до сих пор вижу лишь двух друзей, только что вернувшихся после многомесячного пребывания заграницей, друзей, по которым я очень скучала, особенно после смерти Джеффа… друзей, без которых я просто не выдержала бы. И сверх того, в глубине души на меня действовало и то — в чем я тогда себе не признавалась, — что я очень гордилась знакомством с человеком, который вместе с Кингом шел маршем от Сельмы, со знаменитым человеком, которого интервьюировал Дэвид Фрост, чьи взгляды способствовали формированию современного интеллектуального мира. Вот она где, суть-то. Я определяла себя самой себе — своей личности — как невестку и друга епископа Арчера.

Но это порочная мотивация, и она пригвоздила меня. Она захватила меня быстро. «Я знаю епископа Тимоти Арчера», — твердил мой ум самому себе во тьме ночи. Он нашептывал эти слова мне, раздувая мое чувство собственного достоинства. Я ведь тоже чувствовала вину за самоубийство Джеффа и, заняв место в жизни, обычаях и привычках епископа Арчера, утратила все самосомнения — или, по крайней мере, они приглушились.

Однако в моих рассуждениях была логическая ошибка — равно как и этическая, — а я её не воспринимала. Из-за своего легковерия и глупого суеверия Епископ Калифорнийский намеревался продать задешево и свое могущество, и свое влияние на общественное мнение, и саму ту силу, что влекла меня к нему. Будь я способна соображать как следует в тот день в «Отеле святого Франциска», я бы это предвидела и поступила бы по-другому. Ему предстояло уже недолго оставаться великим человеком. Он молча позволил себе превратиться из авторитета в чудака. Соответственно, большая часть того, что привлекало меня в нем, вскоре исчезнет. Так что в этом отношении я заблуждалась, как и он. Но в тот день это не запечатлелось в моем уме. Я видела его только таким, каким он был тогда, а не таким, каким станет через несколько лет. Да я ведь тоже вела себя на уровне шестилетнего ребенка. Я не причиняла реального вреда, но и не делала реального добра, я унизила себя практически ни за что, и добра из этого не вышло. Оглядываясь назад, я мучительно жажду нынешней проницательности, чтобы она проявилась тогда. Епископ Арчер увлек нас за собой, потому что мы любили его и верили в него, даже когда знали, что он ошибается, а это ужасное осознание, должное вызывать моральный и сверхъестественный страх. Теперь-то он во мне, но вот тогда его не было. Мой страх пришел слишком поздно. Он пришел как взгляд на прошлое.

Может, для вас все это — утомительная болтовня, но для меня это кое-что другое: это отчаяние моего сердца.

Глава 8

Власти не продержали Билла Лундборга в тюрьме долго. Епископ Арчер договорился о его освобождении, приведя в качестве аргумента историю хронической психической болезни Билла. И вот настал день, когда парень предстал в их квартире в Злачном квартале, одетый в шерстяной свитер, который для него связала Кирстен, да мешковатые штаны и все с тем же мягким выражением на толстом лице.

Что касается меня, то я была очень рада увидеть его. Я много думала о нем, как у него идут дела. Судя по всему, тюрьма не причинила ему вреда. Возможно, он не отличал её от своих периодических заключений в больнице. Откуда мне знать, есть ли между ними какая разница, ведь я никогда не была ни в том, ни в другом месте.

— Привет Эйнджел, — поздоровался он со мной, когда я вошла в квартиру. Мне пришлось переместить свою новую «хонду», чтобы не схлопотать штраф. — На чем это ты приехала?

— На «хонде-цивик».

— У неё хороший двигатель, — воодушевился он. — Он не превышает число оборотов, как большинство маленьких. И он быстро заводится. У тебя четыре или пять скоростей?

— Четыре. — Я сняла пальто и повесила его в шкаф в прихожей.

— Для такой короткой колесной базы ездит она действительно хорошо, — продолжал Билл. — Но при столкновении — если в тебя врежется американская тачка — тебя просто снесет. Может, ты даже перевернешься.

Затем он поведал мне статистику смертельных исходов в одиночных автокатастрофах. Относительно маленьких импортных машин она представляла собой весьма мрачную картину. Мои шансы были просто ничтожны по сравнению с, скажем, «мустангом». Билл увлеченно рассказывал о новом «олдсмобиле» с передним приводом, который он обрисовал как крупное конструкторское достижение в плане тяги и управления. Была очевидной его убежденность в том, что мне необходим автомобиль побольше — он беспокоился о моей безопасности. Я нашла это трогательным, да и, кроме того, он знал, о чем говорил. Я потеряла двух друзей в одиночных катастрофах в фольксвагеновских «жуках», задние колеса которых стоят с развалом, из-за чего машина может перевернуться. Билл объяснил, что эта конструкция удачно модифицируется начиная с 1965 года, с тех пор «Фольксваген» используют неподвижную ось, а не качающуюся, что ограничивает схождение колес.

Надеюсь, я правильно передала термины. Информацией об автомобилях я целиком обязана Биллу. Кирстен слушала с безразличием, епископ Арчер выказывал по крайней мере деланный интерес, хотя у меня и сложилось впечатление, что это была лишь поза. То, что он интересовался и даже кое-что понимал, мне казалось просто невозможным: для епископа вещи, подобные схождению колес, были тем же, что и метафизические вопросы для остальных — лишь догадками, да к тому же и несерьезными.

Когда Билл отправился на кухню за банкой «Куэрс», губы Кирстен изрекли какое-то слово, обращенное ко мне.

— Что? — переспросила я, приложив руку к уху.

— Одержимость, — кивнула она важно и с отвращением.

Вернувшись с пивом, Билл продолжил начатую тему:

— Твоя жизнь зависит от подвески твоей машины. Поперечная торсионная подвеска обеспечивает…

— Если я ещё хоть что-нибудь услышу о машинах, — прервала его Кирстен, — то начну визжать.

— Прости, — ответил Билл.

— Билл, — подключился епископ, — если бы мне пришлось покупать новую машину, то какую мне следовало бы взять?

— А сколько денег…

— Деньги есть, — уверил епископ.

— БМВ. Или «мерседес-бенц». Одно из преимуществ «мерседеса» — его невозможно угнать. — Он рассказал о поразительно сложных замках на «мерседес-бенц». — Их трудно открывать даже приставам. — Закончил он. — За то время, что вору необходимо для проникновения в «мерседес-бенц», он может обнести шесть «кадиллаков» и три «порше». Поэтому они предпочитают не связываться с ними, так что можно оставлять магнитофон в автомобиле. С любой же другой тачкой его приходится таскать с собой. — Затем он рассказал нам, что именно Карл Бенц разработал и построил первый практичный автомобиль, приводимый в движение двигателем внутреннего сгорания. В 1928 году Бенц слил свою компанию с «Даймлер-Моторен-Гезелльшафт», образовав «Даймлер-Бенц», которая и начала выпускать автомобили «мерседес-бенц». Имя Мерседес было дано в честь какой-то маленькой девочки, которую Карл Бенц знал, но Билл не помнил, была ли она его дочерью, внучкой или кем ещё.

— Так, значит, Мерседес было не именем конструктора машины, — сказал Тим, — а именем ребенка. А теперь это детское имя ассоциируется с одним из лучших автомобилей в мире.

— Именно так, — подтвердил Билл. Он рассказал нам ещё одну историю, которая известна лишь немногим. Доктор Порше, разрабатывавший как «фольксвагены», так и, естественно, «порше», не придумывал двигателя с воздушным охлаждением. Он натолкнулся на него в Чехословакии, в какой-то фирме, когда немцы вошли в страну в 1938–м. Билл не помнил названия чешского автомобиля, но это была мощная и очень быстрая машина с восьмицилиндровым двигателем, а не с четырехцилиндровым, которая переворачивалась так легко, что немецким офицерам в конечном счете запретили ездить на них. Доктор Порше модифицировал высокоэффективную восьмицилиндровую конструкцию по личному приказу Гитлера. Гитлер добивался, чтобы разработали двигатель с воздушным охлаждением, потому что надеялся пустить «фольксвагены» по автострадам Советского Союза, когда Германия захватит его, а из-за погоды, холода…

— Думаю, тебе следует купить «ягуар», — снова прервала его Кирстен, обращаясь к Тиму.

— О нет — запротестовал Билл, — «ягуар» — одна из самых неустойчивых и ненадежных машин в мире. Он слишком уж сложный, его приходится держать в мастерской почти все время. Впрочем, его бесподобный двигатель с двумя верхними распределительными валами, быть может, наилучший высокоэффективный двигатель из когда-либо созданных, за исключением шестнадцатицилиндрового двигателя туристических автомобилей тридцатых годов.

— Шестнадцатицилиндрового? — изумилась я.

— Они были слишком лощеными, — ответил Билл. — Между дешевыми автомобилями тридцатых и дорогими туристическими был огромный разрыв, такого сейчас нет… Сейчас марки варьируются от, скажем, твоей «хонды-цивик» — основного транспортного средства — до «роллсов». Цена и качество возрастают небольшими шагами, что хорошо. Это мера изменений в обществе между тогда и теперь. — Он начал рассказывать о паровых автомобилях, и почему этот замысел не удался, но тут Кирстен встала и со злостью посмотрела на него.

— Думаю, я пойду спать, — заявила она.

— Когда я завтра выступаю в «Лайонс клаб»?[203] — спросил её Тим.

— О боже, у меня эта речь не закончена.

— Я могу выступить экспромтом.

— Она на пленке. Мне надо всего лишь переписать её.

— Ты можешь сделать это утром.

Она молча таращилась на него.

— Как я сказал, я могу выступить экспромтом.

— Он может выступить экспромтом, — обратилась Кирстен ко мне и Биллу. Она продолжала пристально смотреть на епископа, который даже неловко заерзал. — О господи!

— Да что такое? — не выдержал Тим.

— Ничего, — она направилась в спальню. — Я перепишу её. Это не было бы хорошей идеей, если бы ты… Не знаю, почему нам вечно приходится заниматься этим. Обещай мне, что не разразишься одной из своих тирад о зороастрийцах.

Тихо, но твердо Тим ответил:

— Если я должен отследить источники мысли Отцов Церкви…

— Не думаю, что «Лайонс» хотят услышать о святых в пустынях и монашеской жизни второго века.

— Тогда это именно то, о чем мне следует говорить, — заявил Тим. Он обратился ко мне и Биллу. — Некоего монаха отправили в город, чтобы он отнес лекарство заболевшему праведнику… Имена здесь не так уж и важны. Важно то, что заболевший праведник был великим, одним из самых любимых и почитаемых на севере Африки. Когда же монах добрался до города, пройдя долгий путь через пустыню, он…

— Спокойной ночи, — не выдержала Кирстен и удалилась в спальню.

— Спокойной ночи, — ответили мы.

Помолчав, Тим продолжил рассказ, негромко обращаясь ко мне и Биллу:

— Когда монах вошел в город, он не знал, куда идти. Блуждая во тьме — а была ночь, — он натолкнулся на нищего в сточной канаве, совершенно больного. Монах, поразмыслив над духовной стороной дела, помог нищему, дав ему лекарство — и вскоре у того появились признаки выздоровления. Но теперь у монаха ничего не было для заболевшего великого праведника. Поэтому он вернулся в монастырь, из которого пришел, ужасно боясь, что же ему скажет настоятель. Когда он рассказал ему, что сделал, настоятель успокоил его: «Ты поступил правильно». — Тим умолк. Какое-то время мы все сидели молча.

— Это так? — спросил Билл.

— В христианстве не делается различий между простыми и великими, бедными и небедными. Монах, отдав лекарство первому же встреченному больному, вместо того чтобы сохранить его для великого и прославленного праведника, заглянул в самое сердце своего Спасителя. Во времена Иисуса для простолюдинов существовал презрительный термин… они отвергались как «ам-ха-арец» — еврейское выражение, означающее просто «народ земли» и подразумевающее, что они не имеют никакой значимости. И именно к этим людям, «ам-ха-арец», и говорил Иисус, именно с ними он общался, ел и спал, то есть спал в их домах, хотя порой он ночевал и в домах богатых, ибо даже богатые не отвергаются. — Мне показалось, что Тим был чем-то подавлен.

— «Поп», — сказал с улыбкой Билл. — Так тебя называет Кирстен за глаза.

Тим ничего на это не ответил. Мы слышали, как Кирстен передвигалась в другой комнате. Что-то упало, и она выругалась.

— Что заставляет тебя верить, что Бог существует? — спросил Билл Тима.

Какое-то время Тим ничего не отвечал. Он казался крайне утомленным, но я чувствовала, что он пытается собраться для ответа. Он устало потер глаза.

— Есть онтологическое доказательство… — прошептал Тим. — Онтологический довод святого Ансельма, что если Бытие можно представить… — Он замолк, поднял голову и моргнул.

— Я могу напечатать твою речь, — сказала я ему. — Это было моей работой в адвокатской конторе, у меня неплохо получается. — Я встала. — Я скажу Кирстен.

— Да не стоит, — запротестовал Тим.

— Разве не будет лучше, если ты будешь говорить по напечатанной расшифровке?

— Я хочу рассказать им о… — Он снова умолк. — Знаешь, Эйнджел, я действительно люблю её. Она столько для меня сделала. А если бы её не было со мной после смерти Джеффа… Я не знаю, что бы я делал. Думаю, ты понимаешь. — Он обратился к Биллу. — Я очень люблю твою маму. Она самый близкий мне человек в мире.

— Есть ли какое-нибудь доказательство существования Бога? — повторил Билл.

Помолчав немного, Тим начал:

— Приводится несколько доводов. Возможно, наилучший происходит из биологии, выдвинутый, например, Пьером де Шарденом. Эволюция — наличие эволюции — представляется указывающей на замысел. Есть также аргумент Моррисона, что наша планета демонстрирует поразительную предрасположенность к сложным формам жизни. Вероятность того, что это является результатом случайности, весьма мала. — Он покачал головой. — Я плохо себя чувствую. Мы поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Впрочем, в двух словах я сказал бы, что самый сильный довод — это теологический довод, довод о замысле в природе, о назначении природы.

— Билл, — сказала я, — епископ устал.

Дверь в спальню открылась, и Кирстен, уже в халате и тапочках, произнесла:

— Епископ устал. Епископ всегда уставший. Епископ слишком устал, чтобы ответить на вопрос «Есть ли какое-нибудь доказательство существования Бога?» Нет, доказательства не существует. Где «Алка-Зельцер»?

— Я взял последний пакетик, — тихо сознался Тим.

— У меня есть в сумочке, — успокоила я.

Кирстен закрыла дверь. С грохотом.

— Доказательства есть, — заявил Тим.

— Но Бог ни с кем не разговаривает, — возразил Билл.

— Нет, — согласился Тим. Затем он собрался — я увидела, что он выпрямился. — Однако в Ветхом Завете есть множество примеров того, как Иегова обращается к своему народу через пророков. Но этот источник откровения в конечном счете иссяк. Бог больше не разговаривает с человеком. Это называется «затянувшимся молчанием». Оно длится две тысячи лет.

— Я понимаю, что Бог разговаривал с людьми в Библии, в старину, но почему он не разговаривает с ними теперь? Почему он перестал?

— Я не знаю, — только и ответил Тим. На этом он и остановился.

Я подумала: ты не должен останавливаться сейчас. Не тот случай, чтобы умолкать.

— Пожалуйста, продолжай, — сказала я вслух.

— Который час? — Тим оглядел гостиную. — У меня нет часов.

— А что это за чушь с возвращением Джеффа с того света? — не унимался Билл.

О боже, сказала я про себя и закрыла глаза.

— Я вправду хочу, чтобы ты мне объяснил, — обратился Билл к Тиму. — Ведь это невозможно. Это не просто маловероятно — это невозможно. — Он ждал. — Мне говорила об этом Кирстен. Это самая большая глупость, которую я когда-либо слышал.

— Джефф общается с нами обоими, — ответил Тим. — Посредническими явлениями. Множество раз и множеством способов. — Он вдруг покраснел. Он выпрямился, и авторитет, таившийся глубоко в нем, вышел на поверхность: прямо на глазах из уставшего пожилого человека, обремененного личными проблемами, он превратился в саму силу — силу убеждения, направленную на слова, воплотившуюся в словах. — Это Сам Бог воздействует на нас и через нас должен принесть светлый день. Теперь мой сын с нами, он с нами в этой комнате. Он не покидал нас. То, что умерло, было лишь материальным телом. Гибнет любая материальная вещь. Гибнут целые планеты. Погибнет сама физическая вселенная. Будешь ли ты настаивать на том, что ничего не существует? Потому что именно к этому приведет тебя твоя логика. Вот так вот сразу невозможно доказать, что внешний мир существует. Это обнаружил Декарт, и это основа современной философии. Все, что ты можешь знать наверняка — это что существует твой собственный разум, твое собственное сознание. Ты можешь сказать: «Я есть» — и это все. И именно это Иегова и велит Моисею сказать, когда народ спросит, с кем он говорил. «Я есмь» — говорит Иегова. «Ихиех» на древнееврейском. Ты тоже можешь сказать это — и это все, что ты можешь сказать, больше ничего. То, что ты видишь, — не мир, но представление, сформированное в твоем разуме, твоим разумом. Все, что ты испытываешь, ты знаешь через веру. Также ты можешь спать. Не думал об этом? Платон рассказывает, что некий мудрый старец, возможно, орфик,[204] сказал ему: «Сейчас мы мертвы и в заточении». Платон не отнесся к этому утверждению как к абсурдному. Он говорит нам, что оно имеет важное значение, в нем есть над чем поразмыслить. «Сейчас мы мертвы». Может у нас и вовсе нет мира. У меня достаточно свидетельств — у твоей матери и у меня, — что Джефф вернулся к нам, равно как и на тот счет, что мир как таковой существует. Мы ведь не предполагаем, что он вернулся. Мы испытываем его возвращение. Мы жили и живем благодаря этому. Так что это не наше убеждение. Это реально.

— Это реально для тебя, — ответил Билл.

— Может ли реальность дать больше?

— Ну, я имею в виду, что не верю в это.

— Проблема коренится не в нашем опыте в этом деле. Она коренится в твоей системе верований. В её рамках подобное невозможно. Но кто может сказать, правдиво сказать, что вообще возможно? Нет у нас знаний о том, что возможно, а что невозможно. Не мы устанавливаем границы — Бог устанавливает границы. — Тим указал на Билла, его палец не дрожал. — To, во что верят и то, что знают, в конечном счете зависит от Бога: нельзя возжелать собственного согласия или отказа, это дар Божий, случай нашей зависимости. Бог дарует нам мир и вынуждает нас соглашаться на этот мир. Он делает его реальным для нас: это одна из его возможностей. Веришь ли ты, что Иисус был Сыном Божьим, был Самим Господом? Ты и в это не веришь. Так как же я могу доказать тебе, что Джефф вернулся к нам из другого мира? Я даже не могу до казать, что Сын Человеческий две тысячи лет назад ходил ради нас по нашей Земле, жил ради нас и умер ради нас, за наши грехи, и на третий день воскрес во славе. Разве я не прав? Разве ты не отрицаешь и этого? Во что же ты тогда веришь? В какие-то объекты, в которые садишься и разъезжаешь по кварталу. Может, не существует ни объектов, ни квартала. Кто-то указал Декарту, что какой-нибудь злобный демон может заставить нас согласиться на мир, который уже не здесь, может внушить нам, что подделка и есть явное представление мира. Если подобное случится, то мы даже не узнаем об этом. Мы должны верить, мы должны верить Богу. Я верю Богу, что он не обманет меня. Я считаю Господа честным, правдивым и неспособным на обман. Для тебя же этот вопрос даже не существует, ибо ты никогда не допустишь, что Он вообще существует. Ты просишь доказательств. Если бы я сказал тебе в этот момент, что слышал глас Божий, обращавшийся ко мне, — ты бы поверил в это? Конечно же, нет. Мы называем людей, говорящих с Богом, набожными, и мы называем тех, с кем говорит Бог, сумасшедшими. Это эпоха, где недостаточно веры. Не Бог мертв, это наша вера мертва.

— Но… — Билл развел руками, — в этом нет смысла. Зачем ему возвращаться?

— Сначала скажи мне, зачем Джефф жил. Тогда, возможно, я смогу ответить, тебе, почему он вернулся. Зачем ты живешь? Для какой цели был создан? Ты ведь не знаешь, кто тебя создал — при условии, что кто-то создал, — и не знаешь зачем — при условии, что цель существует. Возможно, тебя никто не создавал, и, возможно, для твоей жизни нет никакой цели. Нет ни мира, ни цели, ни Творца, и Джефф не вернулся к нам. Это твоя логика? Так ты влачишь свою жизнь? Что, для тебя Бытие, как его трактует Хайдеггер, вот это и есть? Это убогая разновидность неподлинного Бытия. Она поражает меня своей слабостью, пустотой и, в конечном счете, тщетностью. Должно же быть что-то, во что ты можешь поверить, Билл. Ты веришь в себя? Допускаешь ли ты, что ты, Билл Лундборг, существуешь? Допускаешь, чудесно. Вполне неплохо. Начало положено. Исследуй свое тело. У тебя есть органы чувств? Глаза, уши, органы вкуса, осязания и запаха? Тогда, возможно, эта система восприятия была сконструирована для принятия информации. Если так, то вполне разумно предположить, что информация существует. Если информация существует то, возможно, она к чему-то относится. Возможно, существует некий мир — не безусловно, а возможно, — и ты связан с этим миром посредством органов чувств. Создаешь ли ты пищу для самого себя? Выходишь ли ты из себя, из собственного тела, для производства пищи, необходимой тебе для жизни? Конечно, нет. Отсюда логично предположить, что ты зависим от этого внешнего мира, о существовании которого ты владеешь лишь вероятным знанием, но необходимым знанием. Мир для нас — лишь условная истина, не неизбежная. Из чего состоит этот мир? Что за его пределами? Обманывают ли тебя твои чувства? Если они лгут, то зачем тогда они были вызваны к существованию? Это ты создал собственные органы чувств? Нет, не ты, но кто-то или что-то. Кто этот кто-то, который не ты? Очевидно, ты не одинок, ты не единственная существующая реальность. Очевидно, есть и другие, и один или несколько из них спроектировали и создали тебя и твое тело точно так же, как и Карл Бенц спроектировал и построил первый легковой автомобиль. Откуда мне знать, что Карл Бенц существовал? Потому что ты мне сказал? Я сказал тебе о возвращении своего сына Джеффа…

— Кирстен сказала мне, — исправил его Билл.

— Кирстен обычно лжет тебе?

— Нет.

— Какая ей и мне выгода говорить, что Джефф вернулся к нам из другого мира? Очень многие нам не поверят. Да ты сам нам не веришь. Мы говорим это потому, что верим, что это правда. И у нас есть основания верить, что это правда. Мы оба видели кое-что, были свидетелями случаев. Я не вижу в этой комнате Карла Бенца, но верю, что когда-то он существовал. Я верю, что «мерседес-бенц» назван в честь маленькой девочки и мужчины. Я — адвокат, человек, знакомый с критериями, по которым рассматриваются факты. У нас, у Кирстен и меня, есть свидетельства о Джеффе-явления.

— Да, но эти ваши явления, все вместе — они ведь ничего не доказывают. Вы лишь предполагаете, что их вызвал Джефф, вызвал все эти вещи. Вы не знаете.

— Позволь мне привести пример. Ты заглядываешь под свою машину и обнаруживаешь там лужу воды. Дальше, ты не знаешь, что вода вытекла из мотора, тебе приходится предполагать это. У тебя есть свидетельство. Как адвокат я понимаю, что составляет свидетельство. Ты же как автомеханик…

— Машина припаркована на твоем личном месте? — прервал его Билл. — Или на общественной парковке, как у супермаркета?

Захваченный врасплох, Тим помолчал, затем сказал:

— Я не понимаю.

— Если это твой гараж или парковочное место, — пустился в объяснения Билл, — где ставишь машину только ты, тогда, возможно, натекло из твоей машины. В любом случае вода не может быть из мотора, она из радиатора, или из водяного насоса, или из какого-нибудь шланга.

— Но это нечто, что ты предполагаешь, — ответил Тим. — Основанное на свидетельстве.

— Это может быть и жидкость из гидроусилителя руля. Она выглядит как вода. Хотя и немного розоватая. Ещё жидкость вроде этой используется в трансмиссии, если у тебя автоматическая трансмиссия. У тебя рулевое управление с усилителем?

— Где?

— В твоей машине.

— Я не знаю. Я говорю о гипотетическом автомобиле.

— Или это может быть машинное масло — в этом случае жидкость розовой не будет. Тебе надо определить, вода это или масло, из усилителя руля она или из трансмиссии. Возможно несколько вариантов. Если ты находишься в общественном месте и видишь под своей машиной лужу, то, вероятно, это ничего не значит, потому что там, где ты припарковался, машины ставят множество людей. Лужа могла появиться ещё до тебя. Самое лучшее, что можно сделать…

— Но ты можешь лишь предполагать, — настаивал Тим, — ты не можешь знать, что она вытекла из твоей машины.

— Ты не можешь узнать это сразу же, но можешь выяснить. Ладно, давай допустим, что это твой гараж, где ставишь машину только ты. Первое, что нужно определить, что это за жидкость. Так что залезаешь под машину — или сначала отгоняешь её из гаража — и окунаешь палец в эту жидкость. Она розовая? Или коричневая? Это масло или вода? Допустим, что вода. Ну, тогда может быть все в порядке, может она вылилась из системы отвода радиатора. Когда глушишь двигатель, вода иногда может нагреться ещё больше, и тогда она вырывается через выпускную трубу.

— Даже если ты можешь определить, что это вода, — упрямо продолжал Тим, — ты не можешь быть уверен, что она из твоего автомобиля.

— Откуда же ещё ей появиться?

— Это неизвестный фактор. Ты действуешь исходя из косвенного свидетельства — ты не видел, что вода вылилась из твоей машины.

— Ладно, запусти двигатель и понаблюдай. Посмотри, не течет ли с него.

— И сколько это займет времени?

— Да ты должен знать. Тебе следует проверять уровень в гидроусилителе руля, проверять уровень в трансмиссии, в радиаторе и уровень моторного масла. Ты должен регулярно проверять все это. Пока ты там стоишь, можешь проверить. Кое-что, например, уровень жидкости в трансмиссии, нужно проверять только при запущенном двигателе. Между тем ты можешь проверить и давление в шинах. Какое давление ты поддерживаешь?

— Где?

— В шинах, — улыбнулся Билл. — Их пять. Одна в багажнике, запаска. Ты, наверное, забываешь её проверять, когда проверяешь другие. Ты не будешь знать, что в твоей запаске нет воздуха, пока однажды не проколешь шину — и тогда-то ты и выяснишь, есть ли в ней воздух. У тебя домкрат на раму или на ось? Что за машину ты водишь?

— Кажется, «бьюик».

— «Крайслер», — поправила я тихо.

— Ах, — только и сказал Тим.

Когда Билл уехал к себе в Ист-Бей, Тим и я уселись в гостиной квартиры в Злачном квартале, и Тим завязал прямой и откровенный разговор.

— У Кирстен и меня, — начал он, — возникли некоторые разногласия. — Он сидел рядом со мной на диване и говорил тихо, чтобы Кирстен в спальне ничего не слышала.

— Сколько она принимает депрессантов? — спросила я.

— Ты имеешь в виду барбитураты?

— Да, я имею в виду барбитураты.

— Я вправду не знаю. У неё есть врач, который дает ей все, что она хочет… Она глотает сотню за раз. «Секонал». Ещё у неё есть «Амитал». По-моему, «Амитал» она достает у другого доктора.

— Тебе надо бы выяснить, сколько она принимает.

— Почему Билл не хочет признать, что Джефф вернулся к нам?

— Бог его знает.

— Цель моей книги — дать утешение всем убитым горем, потерявшим своих любимых. Что может быть утешительнее, нежели осознание того, что за травмой смерти существует жизнь, так же как существует жизнь за травмой рождения? Иисус уверил нас, что нас ожидает жизнь после смерти. На этом зиждется обещание спасения. «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет оживет; И всякий живущий и верующий в Меня не умрет вовек». И затем Иисус говорит Марии: «Веришь ли сему?» На что она отвечает: «Так, Господи! Я верую, что Ты Христос Сын Божий, грядущий в мир». Затем Иисус говорит: «Ибо Я говорил не от Себя, но пославший Меня Отец, Он дал Мне заповедь, что сказать и что говорить; И Я знаю, что заповедь Его есть жизнь вечная».[205] Я возьму Библию. — Тим потянулся за книгой, лежащей на краю стола. — Первое послание к Коринфянам, глава пятнадцатая, стих двенадцатый. «Если же о Христе проповедуется, что Он воскрес из мертвых, то как некоторые из вас говорят, что нет воскресения мертвых? Если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскрес; А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша. Притом мы оказались бы и лжесвидетелями о Боге, потому что свидетельствовали бы о Боге, что Он воскресил Христа, Которого Он не воскрешал, если, то есть, мертвые не воскресают; Ибо, если мертвые не воскресают то и Христос не воскрес; А если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна: вы ещё во грехах ваших; Поэтому и умершие во Христе погибли. И если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков. Но Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших». — Тим закрыл Библию. — Сказано ясно и отчетливо. Никаких сомнений быть не может.

— Наверное, — ответила я.

— В уэде саддукеев обнаружилось столько свидетельств! Столько, что они проливают свет на все kerygma раннего христианства. Теперь мы знаем столь много. Павел ни в коем случае не говорил образно. Человек воскресает из мертвых в буквальном смысле. У них была методика. Это была целая наука. Сегодня мы назвали бы её медициной. У них был энохи, там, в уэде.

— Гриб.

Он пристально посмотрел на меня:

— Да, энохи-гриб.

— Хлеб и отвар.

— Да.

— Но теперь его нет.

— У нас есть причастие.

— Но и ты, и я знаем, что в нем, в причастии, нет того содержания. Это как карго-культ,[206] когда туземцы строят имитации самолетов.

— Не совсем.

— И на сколько они отличаются?

— Святой Дух… — Он оборвал себя.

— Именно это я и имею в виду.

— Я убежден, что за возвращение Джеффа мы обязаны Святому Духу.

— Тогда ты считаешь, что Святой Дух действительно до сих пор существует, что он всегда существовал и что он есть Бог, одна из форм Бога.

— Да, теперь считаю, — ответил Тим. — Теперь, когда я узрел свидетельства. Я не верил, пока не увидел свидетельств — часы, останавливавшиеся на времени смерти Джеффа, опаленные волосы Кирстен, разбитые зеркала, булавки под её ногтями. Ты тогда видела её разбросанную одежду. Ты вошла и сама увидела. Это сделали не мы. И никто из живых не делал этого. Мы не фабриковали свидетельств. Ты считаешь, что мы могли бы пойти на это, на мошенничество?

— Нет.

— А в тот день, когда с полки повыскакивали книги и упали на пол — здесь ведь никого не было. Ты видела это своими глазами.

— Как ты думаешь, энохи все ещё существует? — спросила я.

— Не знаю. В Восьмой книге «Естественной истории» Плиния Старшего упоминается гриб vita verna. Он жил в первом, веке… Почти как раз в то время. И при этом он отнюдь не ссылается на Теофраста. Он сам видел этот гриб, будучи непосредственно знаком с римскими садами. Это может быть энохи. Но это только предположение. Жаль, что мы не знаем наверняка. — А затем он по своему обыкновению сменил тему. Ум Тима Арчера никогда долго не задерживался на одном вопросе. — Ведь у Билла шизофрения, так?

— Да.

— Но он может зарабатывать на жизнь.

— Когда не в больнице или когда не уходит в себя перед больницей.

— Сейчас, кажется, его состояние вполне неплохое. Но я заметил неспособность теоретизировать.

— У него сложности с абстрагированием.

— Хотелось бы знать, где и как он кончит. Прогноз… неутешителен, говорит Кирстен.

— Просто ноль. Прогноз излечения — ноль. Но он достаточно сообразителен, чтобы держаться подальше от наркотиков.

— У него нет преимущества образования.

— Сомневаюсь, что образование такое уж преимущество. Все, что я делаю, — работаю в магазине грампластинок. И меня взяли туда отнюдь не из-за того, что я чему-то научилась на кафедре английского языка Калифорнийского университета.

— Я хотел спросить тебя, какую запись «Фиделио» Бетховена нам лучше приобрести.

— Где дирижирует Клемперер. Изданную «Эйнджел Рекордз». С Кристой Людвиг в партии Леоноры.

— Обожаю её арию.

— «О лютый зверь»? Да, она поет очень хорошо. Но ничто не сравнится с записью Фриды Лейдер, сделанной много лет назад. Это коллекционный экземпляр… Возможно, запись переиздали на пластинке, но я никогда её не видела. Я как-то услышала её на КПФА, уже очень давно. Никогда не забуду.

— Бетховен был величайшим гением, величайшим творческим художником, которого когда-либо видел свет. Он преобразил представление человека о самом себе.

— Да, — согласилась я. — Заключенные в «Фиделио», когда их выпускают на свободу… Это один из самых красивых пассажей во всей музыке.

— Он выходит за рамки красоты. Здесь затрагивается представление о природе самой свободы. Как же такое возможно, что совершенно абстрактная музыка вроде его поздних квартетов может без всяких слов воздействовать в людях на их знание о самих себе, на их онтологическую природу? Шопенгауэр считал, что искусство, и особенно музыка, обладало… обладает силой вызывать желание, беспричинное, навязчивое желание обернуться на себя и в себя и отказаться от всех устремлений. Он рассматривал это как религиозный опыт, хотя и временный. Каким-то образом искусство, каким-то образом музыка обладают силой преображать человека из иррационального существа в некое рациональное, более не идущее на поводу у биологических импульсов — импульсов, которые уже по определению не могут быть удовлетворительными. Помню, как я впервые услышал финал Тринадцатого струнного квартета Бетховена — не «Grosse Fuge», а аллегро, которое он позже поставил вместо «Grosse Fuge». Такая небольшая необычная вещь, это аллегро… такая живая и светлая, такая солнечная.

— Я читала, что это было последнее, что он написал. Это небольшое аллегро было бы первым произведением четвертого периода Бетховена, не умри он. Эта работа в самом деле не соотносится с его третьим периодом.

— Откуда Бетховен получил представление, совершенно новое и оригинальное представление о человеческой свободе, что выражает его музыка? — задался вопросом Тим. — Он был начитанным?

— Он жил во времена Гёте и Шиллера. Aufklärung, немецкая эпоха Просвещения.

— Всегда Шиллер. Дело всегда сводится к нему. А от Шиллера к восстанию голландцев против испанцев, Нидерландской революции, которая обнаруживается в «Фаусте» Гёте, во Второй части, когда Фауст наконец-то находит то, что его радует, и просит мгновение остановиться. Видя, как голландцы отбивают землю у Северного моря. Однажды я перевел этот отрывок сам — мне не нравились имеющиеся английские переводы. Не помню, что я сделал с ним… Это было много лет назад. Ты знакома с переводом Байярда Тейлора? — Он встал, подошел к полке, нашел книгу и направился назад, открывая её на ходу:

Болото тянется вдоль гор,

Губя работы наши вчуже.

Но чтоб очистить весь простор,

Я воду отведу из лужи.

Мильоны я стяну сюда

На девственную землю нашу.

Я жизнь их не обезопашу,

Но благодарностью труда

И вольной волею украшу.

Стада и люди, нивы, села

Раскинутся на целине,

К которой дедов труд тяжелый

Подвел высокий вал извне.

Внутри по-райски заживется.

Пусть точит вал морской прилив,

Народ, умеющий бороться,

Всегда заделает прорыв.

Вот мысль, которой весь я предан,

Итог всего, что ум скопил.

Лишь тот, кем бой за жизнь изведан…

— «Жизнь и свободу заслужил», — закончила я.

— Да. — Тим отложил «Фауста». — Жаль, что я потерял свой перевод. — Он снова открыл книгу. — Не возражаешь, если я прочту остальное?

— Да, почитай, пожалуйста.

Так именно, вседневно, ежегодно,

Трудясь, борясь, опасностью шутя,

Пускай живут муж, старец и дитя.

Народ свободный на земле свободной

Увидеть я б хотел в такие дни.

Тогда бы мог воскликнуть я: «Мгновение!

О как прекрасно ты, повремени!

— Здесь Бог выигрывает пари, заключенное на небе, — вставила я.

— Да, — кивнул Тим.

Воплощены следы моих борений,

И не сотрутся никогда они».

И это торжество предвосхищая,

Я высший миг сейчас переживаю.[207]

— Это очень красивый и ясный перевод, — сказала я.

— Гёте написал вторую часть всего лишь за год до своей смерти. Из этого отрывка я помню только одно немецкое слово: «verdienen». «Заслуживать». «Свободу заслужил». Полагаю, «свобода» — «Freiheit». Тогда получается «Verdient seine Freiheit…» — Он остановился. — Вот все, что я могу вспомнить: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!»[208] Кульминационный пункт немецкого Просвещения. С которого они так трагически пали. От Гёте, Шиллера, Бетховена — к Третьему рейху и Гитлеру. Кажется даже невозможным.

— И всё-таки прообраз у этого падения был — Валленштейн, — заметила я.

— Который отбирал генералов по астрологическим прогнозам. Как же мог разумный, образованный человек — великий человек, и вправду один из могущественнейших людей своего времени, — как он мог поверить во все это? — спросил епископ Арчер. — Для меня это загадка. Загадка, которая, возможно, никогда не будет разрешена.

Я видела, что он крайне устал, и поэтому взяла пальто и сумочку, пожелала спокойной ночи и ушла.

На моей машине красовался талон. Вот дерьмо, сказала я самой себе, вытаскивая его из-под стеклоочистителя и засовывая в карман. Пока мы читаем Гёте, «Прекрасная Рита-счетница»[209] подсовывает мне талон. Что за странный мир, подумала я. Или, скорее, странные миры — множественные. И они не сходятся.

Глава 9

После множества молитв и долгих размышлений, действенного приложения своих блестящих аналитических способностей, епископ Тимоти Арчер вбил себе в голову мысль, что у него нет иного выбора, кроме как отказаться от должности епископа Калифорнийской епархии и уйти, как он выразился, в частный сектор. Он обстоятельно обсуждал этот вопрос с Кирстен и со мной.

— У меня нет веры в реальность Христа, — сообщил он нам. — Вообще никакой. Я не могу с чистой совестью продолжать проповедовать kerygma Нового Завета. Каждый раз, когда я поднимаюсь перед своей паствой, я испытываю чувство, что обманываю их.

— Тем вечером ты сказал Биллу Лундборгу, что реальность Христа доказывается возвращением Джеффа, — напомнила я.

— Нет не доказывается. Я основательно поразмыслил над ситуацией — не доказывается.

— Что ж тогда оно доказывает? — спросила Кирстен.

— Жизнь после смерти, — ответил Тим. — Но не реальность Христа. Иисус был учителем, чьи учения даже не были новыми. Мне посоветовали медиума, доктора Гаррета, проживающего в Санта-Барбаре. Я слетаю туда посоветоваться с ним и попытаюсь поговорить с Джеффом. Его рекомендует мистер Мейсон. — Он изучил карточку. — Ах, — вырвалось у него, — доктор Гаррет — женщина. Рейчел Гаррет Хмм… Я был уверен, что это мужчина. — Он поинтересовался, не желаем ли мы обе сопровождать его в Санта-Барбару. В его намерения входило (как он объяснил) расспросить Джеффа о Христе. Джефф мог бы ответить ему через медиума, доктора Рейчел Гаррет, реален ли Христос или нет, действительно ли он Сын Божий и верно ли все остальное, чему учит церковь. Это будет крайне важная поездка, от которой зависит решение Тима оставлять ли ему должность епископа.

Более того, здесь была затронута вера Тима. Он десятилетиями поднимался по лестнице в епископальной церкви, но теперь серьезно сомневался, обосновано ли христианство. Это было слово Тима: «обосновано». Оно резануло меня как слабое и стильное, трагически вырвавшееся и не соответствующее тем стихиям, что бушевали в его сердце и разуме. Тем не менее именно им он и воспользовался. Он говорил невозмутимо, без всяких истерических ноток. Точно так же он планировал бы, покупать ли ему новый костюм.

— Христос, — заявил он, — роль, но не личность. Это слово — неверная транслитерация древнееврейского «Мессия», которое буквально означает «Помазанный», то есть «Избранный». Мессия, конечно же, приходит в конце мира и возвещает наступление Золотого Века, сменяющего Железный, в котором мы сейчас и живем. Самое прекрасное выражение этого обнаруживается в Четвертой эклоге Вергилия. Дайте-ка посмотрю… У меня здесь есть. — Он направился к своим книгам, как это делал всегда в важные моменты.

— Не надо нам никакого Вергилия, — едко отозвалась Кирстен.

— Вот он, — совершенно не обратил на неё внимания Тим:

Ultima Cumaei venit iam carminis aetas;

magnus…

— Хватит! — резанула Кирстен. Он озадаченно взглянул на неё. — Я думаю, это безумно глупо и эгоистично с твоей стороны отказываться от епископства.

— Дай мне хотя бы перевести эклогу. Тогда ты поймешь лучше.

— Я и так понимаю, что ты рушишь свою жизнь и мою. Как насчет меня?

Он покачал головой:

— Меня возьмут в Фонд свободных институтов.

— Это что ещё за чертовщина? — недоверчиво спросила Кирстен.

— Исследовательский центр, — объяснила я, — в Санта-Барбаре.

— И ты собираешься поговорить с ними, когда будешь там?

— Да, — кивнул Тим. — У меня назначена встреча с Помпероем, одним из руководителей… Фелтоном Помпероем. Мне предлагают должность консультанта по теологии.

— О них везде очень высокого мнения, — вставила я.

Кирстен одарила меня взглядом, способным иссушить дерево.

— Пока ещё ничего не решено, — продолжал Тим. — Мы в любом случае встречаемся с Рейчел Гаррет… Не вижу причин, почему бы мне не объединить две поездки в одну. Таким образом, мне придется лететь туда лишь один раз.

— Вообще-то это я должна организовывать твои встречи, — не успокаивалась Кирстен.

— На самом деле это будет совершенно неформальное обсуждение. Вместе пообедаем. Я встречусь с другими консультантами. Осмотрю их здания и сады. У них очень красивые сады. Я видел сады фонда несколько лет назад и до сих пор не могу их забыть. — Он обратился ко мне: — Тебе они понравятся, Эйнджел. Там есть все сорта роз, в особенности «Пис». Все запатентованные розы наивысшего качества, или как там розы оцениваются. Так я могу прочесть вам перевод эклоги Вергилия?

Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской,

Сызнова ныне времен зачинается строй величавый,

Дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство.

Снова с высоких небес посылается новое племя.

К новорожденному будь благосклонна, с которым на смену

Роду железному род золотой по земле расселится

Дева Луцина! Уже Аполлон твой над миром владыка.[210]

Кирстен и я переглянулись. Её губы шевельнулись, но я не расслышала ни звука. Одному лишь небу известно, что она говорила и думала в тот момент, когда на её глазах Тим рушил свою карьеру и жизнь из-за убеждений, а точнее, из-за отсутствия таковых: веры в Спасителя.

Проблема Кирстен заключалась просто в том, что она не видела проблемы. Для неё дилемма Тима была призрачной, сфабрикованной на книжных предположениях. По её суждению, у него была возможность избавиться от проблемы в любое время, которое только он сочтет подходящим. Её вывод заключался в том, что Тиму просто надоела епископская работа, и он захотел её сменить, утверждения же об утрате веры в Христа были его оправданием смены карьеры. Поскольку эта смена карьеры была глупой, она её не одобряла. Ведь она столько выгадывала от его статуса. Как она сказала, Тим не думал о ней, он думал только о себе.

— У доктора Гаррет высокая репутация, — произнес Тим едва ли не жалобно, словно взывая к поддержке хотя бы одной из нас.

— Тим, — начала я, — я действительно думаю…

— Промежностью своей ты думаешь, — вдруг обрушилась Кирстен.

— Что?

— Все ты слышала. Я знаю о ваших разговорчиках, которыми вы занимаетесь, когда я ухожу спать. Когда вы одни. И я знаю, что вы встречаетесь.

— Встречаемся с кем? — опешила я.

— Друг с другом.

— Господи Иисусе, — промолвила я.

— «Иисусе», — передразнила Кирстен. — Всегда Иисус. Всегда взывания ко Всемогущему Сыну Божьему, дабы оправдать свой эгоизм и то, на что вы способны. Я считаю это отвратительным. Я вас обоих считаю отвратительными. — Она повернулась к Тиму. — Я знаю, что ты был в её чертовом магазине грамзаписей на той неделе.

— Чтобы купить пластинку «Фиделио».

— Ты мог бы купить её и здесь, в Сан-Франциско. Её могла бы купить тебе и я.

— Я хотел посмотреть, что у неё…

— У неё нет ничего, чего нет у меня.

— «Missa Solemnis».[211] — едва выговорил Тим. Он казался совершенно ошеломленным. Обращаясь ко мне, он попросил: — Ты можешь её урезонить?

— Я сама себя могу урезонить, — сказала Кирстен. — Я в состоянии сообразить, что именно происходит.

— Тебе надо бы прекратить принимать депрессанты, Кирстен, — посоветовала я.

— А тебе надо бы прекратить обдалбываться по пяти раз на дню. — В её взгляде было столько бешеной ненависти, что я не верила своим глазам. — Ты куришь травы достаточно, чтобы… — Она запнулась. — Больше, чем Полицейское управление Сан-Франциско имеет дел в месяц. Извините. Я плохо себя чувствую. Простите меня. — Она ушла в спальню, бесшумно закрыв за собой дверь.

Мы слышали, как она мечется по комнате. Затем мы услышали, как она прошла в ванную. Донесся шум воды: она принимала таблетку, возможно, барбитурат.

Я сказала Тиму, стоявшему в оцепенелом изумлении:

— Подобные изменения в личности вызывают барбитураты. Это таблетки, не она.

— Я думаю… — Он собрался. — Я вправду хочу слетать в Санта-Барбару и увидеться с доктором Гаррет. Как ты думаешь, она действительно женщина?

— Кирстен? Или Гаррет? — не поняла я.

— Гаррет. Я мог бы поклясться, что это был мужчина. Я только сейчас заметил имя. Может, я ошибся. Может, это её и расстраивает. Она успокоится. Мы поедем вместе. Доктор Мейсон сказал, что доктор Гаррет в почтенном возрасте, болеет и практически не у дел, так что она не будет представлять собой угрозу для Кирстен, как только она её увидит.

Чтобы сменить тему, я спросила:

— Ты послушал «Missa Solemnis», что купил у меня?

— Нет, — ответил Тим рассеянно, — не было времени.

— Это не самая лучшая запись. У «Коламбиа» довольно специфичное расположение микрофонов — они ставятся в оркестре вразброс, с тем чтобы донести звучание отдельных инструментов. Идея неплохая, но она сводит на нет атмосферу зала.

— Её беспокоит, что я ухожу. С должности епископа.

— Тебе надо как следует все обдумать, прежде чем ты сделаешь это. Ты уверен, что хочешь посоветоваться именно с медиумом? Разве нет кого-то в церкви, к кому ты обращаешься, когда переживаешь духовный кризис?

— Я буду советоваться с Джеффом. Медиум действует как пассивное звено, почти как телефон.

Затем он пустился в объяснения, насколько не понимают роль медиумов. Я слушала в пол-уха, меня это совершенно не интересовало. Меня расстроила враждебность Кирстен, хоть я и почти привыкла к ней. Но на этот раз она превысила свою обычную стервозность. Расскажу какому-нибудь секональщику, когда встречу, сказала я себе. Изменение личности, мгновенная вспышка. Паранойя. Она просто мешает нас с говном, сказала я себе. Она летит в тартарары. Хуже, она летит в тартарары не одна — она вонзила глубоко в нас свои коготки, и волей-неволей мы следуем за ней. Дерьмо. Это так ужасно. Человек, подобный Тиму Арчеру, не должен мириться с этим. Я не должна мириться.

Дверь в спальню открылась, и Кирстен сказала Тиму:

— Зайди.

— Через минутку.

— Ты зайдешь сейчас.

— Я пойду, — сказала я.

— Нет, — отрезал Тим, — ты не пойдешь. Мне надо обсудить с тобой ещё кое-что. Тебе не нравится, что я оставляю епископство? Когда выйдет моя книга о Джеффе, мне придется это сделать. Церковь не позволит мне издать столь сомнительную книгу. Для них она слишком радикальна. Она предлагает другой путь, а они слишком реакционны для этого. Она опережает время, они же отстают. Нет никакой разницы между моей позицией по этому вопросу и моей позицией по поводу войны во Вьетнаме. Тогда я противостоял истэблишменту, и я смогу — теоретически — противостоять истэблишменту и относительно вопроса о жизни после смерти. Однако по поводу войны во Вьетнаме меня поддерживает молодежь Америки, в этом же случае поддержки у меня нет.

— У тебя есть моя поддержка, но для тебя это не имеет значения, — пожаловалась Кирстен.

— Я имею в виду общественную поддержку. Поддержку власть имущих, тех, кто, к несчастью, контролирует человеческие умы.

— Моя поддержка для тебя ничего не значит, — повторила Кирстен.

— Она значит для меня все. Я не смог бы осмелиться — я не осмелился бы — написать эту книгу без тебя. Без тебя я даже не поверил бы. Это ты придала мне сил. Способность понять. А от Джеффа, когда мы свяжемся с ним, я узнаю об Иисусе Христе, что бы это ни было. Я узнаю, действительно ли Летописи саддукеев указывают, что Иисус говорил не от себя, а лишь то, чему сам научился… Или, может Джефф скажет мне, что Христос рядом с ним, или он рядом с Христом, в другом мире, в высшем царстве, куда в конечном счете все мы отправимся, где он сейчас находится и пытается достучаться до нас, как только может, да благословит его Господь.

— Тогда ты рассматриваешь предстоящее дело с Джеффом, — заметила я, — как некую возможность тем или иным способом избавиться от сомнений касательно значения Летописей…

— Мне кажется, я ясно дал это понять. — раздраженно прервал меня Тим. — Поэтому-то это так важно. Поговорить с ним.

Как странно, подумала я. Воспользоваться своим сыном — расчетливо воспользоваться своим мертвым сыном, — чтобы разрешить исторический вопрос. Но это более чем исторический вопрос, это цельный кодекс веры Тима Арчера, итог самой веры для него. Вера или отход от веры. Здесь на кону вера против нигилизма… Для Тима утратить Христа означает утратить все. А он утратил Христа. Его слова, обращенные в тот вечер к Биллу, возможно, были его последней обороной крепости перед её сдачей. Может, она пала тогда, а может, и раньше. Тим спорил по памяти, как по страницам. Перед ним лежала написанная речь, как и на службе в Великий четверг, когда он читал по Книге общей молитвы.[212]

Сын, его сын, мой муж, поставлен в зависимость от интеллектуального вопроса — сама я никогда не смогла бы так поступить. Это означает обезличивание Джеффа Арчера. Он превращен в инструмент средство обучения. Да ведь он превращен в говорящую книгу! Как все те книги, что Тим вечно достает с полки, особенно в кризисные моменты. Все заслуживающее быть узнанным можно найти в книге. И наоборот: если Джефф важен, то он важен не как личность, но как книга. Тогда получается, что книги ради книг, даже не ради знаний. Книга — вот реальность. Для Тима, чтобы любить и ценить своего сына, необходимо — как бы невероятно это ни казалось — рассматривать его как своего рода книгу. Вселенная Тима Арчера — одна огромная подборка справочников, в которой он выискивает и выбирает по велению своего беспокойного ума, всегда ища новое, всегда отворачиваясь от старого. Это полная противоположность тому отрывку из «Фауста», что он читал. Для Тима нет того мгновения, которому он скажет «Повремени!». Оно все ещё ускользает от него, все ещё в движении.

Да я сама не очень-то отличаюсь от него, осознала я. Я, выпускница кафедры английского языка Калифорнийского университета в Беркли… Тим и я — одного поля ягоды. Не последняя ли песнь «Божественной комедии» Данте очертила мою личность, когда я впервые прочла её в тот день, когда ещё училась в школе? Песнь Тридцать третья из «Рая» — кульминация, на мой взгляд, когда Данте говорит:

Я видел — в этой глуби сокровенной

Любовь как в книгу некую сплела

То, что разлистано по всей вселенной:

Суть и случайность, связь их и дела,

Все — слитое столь дивно для сознанья,

Что речь моя как сумерки тускла.[213]

Великолепный перевод Лоуренса Биньона. Затем Скерилло Гранджент комментирует это место: «Бог есть Вселенская Книга». На что другой комментатор, я забыла его имя, отвечает: «Это платоническое представление». Платоническое или же нет но это та последовательность слов, что придала мне форму, сделала меня тем, что я есть: это мой источник, такое ви́дение и описание, такой взгляд на конечное. Да, я не называю себя христианкой, но я не могу забыть это ви́дение, это чудо. Я помню ту ночь, когда прочла заключительную песнь «Рая», прочла её — прочла её правильно — впервые. У меня ныл зуб, и боль была просто невыносимой, так что я всю ночь пила неразбавленный бурбон и читала Данте, а в девять часов утра поехала к дантисту — не позвонив заранее, не договорившись о приеме — и вся в слезах предстала перед доктором Дэвидсоном, потребовав, чтобы он сделал хоть что-нибудь… Что он и сделал. Поэтому-то эта финальная песнь и произвела на меня и внутри меня такое глубокое впечатление. Она ассоциируется с ужасной болью, длящейся часами, ночью, когда и поговорить-то не с кем. После этого я и пришла к собственному постижению конечного — не к формальному или официальному, но все же.

Через муки, через боль

Зевс ведет людей к уму,

К разумению ведет.

Неотступно память о страданье

По ночам, во сне, щемит сердца,

Поневоле мудрости уча.

Небеса не знают состраданья.

Сила — милосердие богов.[214]

Или как там? Эсхил? Уже и забыла. Один из трех, кто писал трагедии.

Это я к тому, что могу сказать со всей искренностью, что для меня момент величайшего понимания, когда я наконец постигла духовную реальность, пришел с экстренным промыванием корневого канала зуба, когда я два часа сидела в кресле зубного врача. И двенадцать часов пила бурбон — весьма скверный к тому же, — читала Данте, без всякого прослушивания музыки или приема пищи — я просто не могла есть, — и страдала. Но оно того стоило, я никогда этого не забуду. И я действительно не отличаюсь от Тимоти Арчера. Книги для меня тоже реальные и живые. Из них исходят человеческие голоса и принуждают меня к согласию, так же как, по словам Тима, Бог принуждает нас к согласию на мир. После подобного пережитого страдания вы никогда не забудете, что делали, видели, думали и читали той ночью. Я ничего не делала, ничего не видела, ни о чем не думала. Я читала, и я запомнила. Ведь я не читала той ночью комиксы про Говарда Дана, или Легендарных Кошмарных Психованных Братьев, или П***енку. Я читала «Божественную комедию» Данте, от «Ада» через «Чистилище», пока в конце концов у меня не поплыли перед глазами трехцветные круги света… и не настало девять часов утра, когда я смогла сесть в свою бл***ую тачку, ворваться в утренний поток и затем в кабинет доктора Дэвидсона, плача и ругаясь на чем свет стоит всю дорогу, не позавтракав, даже не выпив чашечку кофе, воняя потом и бурбоном — вот уж действительно запашок, приведший в изумление секретаршу в приемной.

Поэтому для меня в определенном необычном смысле — по определенным необычным причинам — книги и реальность слиты. Они объединились через одно происшествие, одну ночь моей жизни: моя интеллектуальная жизнь и моя практичная жизнь соединились — нет ничего реальней зуба с инфекцией — и соединились так, что уже никогда больше не разделялись полностью. Если бы я верила в Бога, то сказала бы, что той ночью он показал мне нечто. Он показал мне полноту: боль, физическая боль, капля за каплей, и затем, как его чудовищное милосердие, пришло понимание… И что же я поняла? Что все это реально — и воспаленный нерв, и промывание корневого канала, и, не больше и не меньше:

Три равноёмких круга, разных цветом.

Один другим, казалось, отражен…

Так Данте увидел Бога как Троицу. Большинство людей, пытающихся прочесть «Комедию», увязают в «Аду» и принимают его видение за видение комнаты страха: люди головой из дерьма, люди головой в дерьме. И ещё ледяное озеро (предположительно арабское влияние — это описание мусульманского ада). Но то лишь начало путешествия, все только начинается. В ту ночь я прочла «Божественную комедию» от начала до конца и затем вылетела на улицу к доктору Дэвидсону, и больше уже не была прежней. Я так и не вернулась к той, каковой была до этого. Поэтому-то книги тоже реальны для меня. Они связывают меня не только с другими умами, но и с ви́дением других умов, с тем, что эти умы постигают и зрят. Я вижу их миры так же, как и свой собственный. Боль, плач, пот, вонь и дешевый бурбон «Джим Бим» были моим адом, и отнюдь не воображаемым. То, что я читала под заголовком «Рай», для меня раем и было. Это триумф ви́дения Данте: реальны все сферы — не менее, чем другие, и не более, чем другие. И они переходят одна в другую посредством того, что Билл называл «постепенным приращением», и здесь это действительно подходящий термин. И во всем этом есть гармония, ибо, подобно сегодняшним автомобилям по сравнению с машинами тридцатых годов, резких переходов не существует.

Господь хранит меня от ещё одной такой ночи. Но черт побери, не переживи я ту ночь, выпивая, плача, читая и страдая, я никогда бы не родилась, не родилась по-настоящему. То было моментом моего рождения в реальном мире, и реальный мир для меня — смесь боли и красоты. И это верное ви́дение мира, потому что из этих составляющих реальность и складывается. И все они были у меня в ту ночь, в том числе и пачка болеутоляющих таблеток, которую я привезла домой от дантиста, когда закончилось мое испытание. Я приехала домой, приняла таблетку, выпила кофе и отправилась спать.

И все же… Я считаю, что именно этого Тим и не сделал: он либо не объединил книгу и боль, либо, если объединил, сделал это неправильно. У него была музыка, но не было слов. Или, точнее, у него были слова, но они относились не к миру, а к другим словам — такое в книгах по философии и статьях по логике называется «порочным регрессом». Порой в подобных книгах и статьях говорится, что «вновь угрожает регресс», что означает, что мыслитель вошел в петлю и находится в большой опасности. Как правило, он даже не знает об этом. Разборчивый толкователь с острым умом и острым глазом следит за ходом и замечает угрозу. Или же нет. Я не могла быть для Тима Арчера таким толкователем. А кто мог? Псих Билл попал в самую точку и был отослан в свою квартиру в Ист-Бей, дабы обдумать свои заблуждения.

«У Джеффа есть ответы на мои вопросы», — заявил Тим. Да, следовало мне ответить, что Джеффа не существует. И весьма вероятно, что сами вопросы также нереальны.

Так что оставался только Тим. А он усердно готовил свою книгу, повествующую о возвращении Джеффа с того света, книгу, которая — и Тим знал это — поставит крест на его карьере в епископальной церкви и, более того, выведет его из игры за влияние на общественное мнение. Это слишком высокая цена, весьма порочный регресс. И он действительно уже угрожал. Он практически настал — пришло время для поездки в Санта-Барбару, к доктору Рейчел Гаррет, медиуму.

Санта-Барбара, Калифорния, производит на меня впечатление одного из самых трогательно прекрасных мест страны. Хотя формально (то есть территориально) она часть Южной Калифорнии, в духовном смысле этого не скажешь — так или иначе, мы, с Севера, в высшей степени не понимаем Юга. Несколько лет назад антивоенно настроенные студенты из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре сожгли дотла отделение «Бэнк ов Америка», к тайному удовольствию каждого-то есть город не отрезан от времени и мира, не изолирован, хотя его прекрасные сады и наводят на мысль о прирученной системе убеждений, нежели буйной.

Мы трое перелетели из Международного аэропорта Сан-Франциско в маленький аэропорт Санта-Барбары. Нам пришлось довольствоваться двухмоторным пропеллерным самолетом — взлетно — посадочная полоса местного аэродрома слишком мала для приема реактивных. Закон требует сохранения стиля города, отличающегося постройками из необожженного кирпича, то есть испанского колониального стиля. Пока такси везло нас к месту нашего проживания, я отмечала преобладание испанского дизайна во всем, даже в торговых центрах-пассажах. Я сказала себе: вот то место, где я могла бы вполне сносно жить. Если когда-либо покину район Залива.

Друзья Тима, у которых мы остановились, не произвели на меня впечатления: это были чуть что втягивающие шею, благовоспитанные и зажиточные люди, не имевшие с нами ничего общего. У них были слуги. Кирстен и Тим спали в одной спальне, у меня была другая, довольно маленькая, используемая явно в тех случаях, когда остальные заняты.

На следующее утро Тим, Кирстен и я отправились на такси к доктору Рейчел Гаррет, которая, без всяких сомнений, свяжет нас с мертвецами, потусторонним миром, исцелит больных, обратит воду в вино и совершит всяческие другие чудеса, какие бы ни потребовались. И Тим, и Кирстен казались взволнованными, я же ничего особенного не чувствовала, разве только смутное осознание запланированного, предстоящего в будущем. Не было даже любопытства, лишь то, что могла бы почувствовать морская звезда, обитающая на дне приливного водоема.

Доктор Гаррет оказалась весьма энергичной маленькой почтенной ирландской леди, одетой в красный свитер поверх блузки — хотя и стояла теплая погода, — туфли на низких каблуках и некую дешевую юбку, наводящую на мысль, что хозяйством по дому занимается она сама.

— Ну и кто вы такие, опять? — спросила она, приложив руку к уху.

Она даже не могла разглядеть, кто стоит перед ней на крыльце. Не очень-то ободряющее начало, сказала я себе.

Некоторое время спустя мы сидели в затемненной гостиной за чаем и выслушивали восторженное повествование доктора Гаррет о героизме ИРА, которой она — это было сказано с гордостью — жертвует все деньги, заработанные сеансами. «Сеанс», однако, просветила она нас, неверное слово, ибо подразумевает оккультное. То, чем занимается доктор Гаррет, принадлежит сфере совершенно естественного, что правильнее можно было бы назвать наукой. В углу гостиной, среди прочей архаичной мебели, я увидела радиограммофон «Магнавокс» сороковых годов — огромную модель с двумя одинаковыми двенадцатидюймовыми динамиками. По обеим сторонам от «Магнавокса» можно было разглядеть груды пластинок на семьдесят восемь оборотов — альбомы Бинга Кросби, Ната Коула[215] и прочий хлам того периода. Я задумалась, слушает ли их доктор Гаррет до сих пор. Интересно, узнала ли она, благодаря своим сверхъестественным способностям, о существовании долгоиграющих пластинок и современных артистов. Вероятно, нет.

— А ты их дочка? — спросила у меня доктор Гаррет.

— Нет, — ответила я.

— Она моя невестка. — пояснил Тим.

— У тебя есть наставник-индеец, — радостно сообщила она мне.

— Неужели? — буркнула я.

— Он стоит как раз за тобой, слева. У него очень длинные волосы. А позади тебя справа стоит твой прадед по отцовской линии. Они всегда с тобой.

— Я так и чувствовала.

Кирстен бросила на меня один из своих смешанных взглядов, и больше я ничего не сказала. Я откинулась на спинку дивана, заваленного подушками, и заметила папоротник в огромном глиняном горшке рядом с дверью в сад… И ещё различные бессодержательные картинки на стенах, в том числе несколько известных дрянных двадцатых годов.

— Дело касается сына? — спросила доктор Гаррет.

— Да, — ответил Тим.

Я чувствовала себя так, словно оказалась в опере Джана Карло Менотти «Медиум», место действия которой Менотти в аннотации к пластинке «Коламбиа Рекордз» описывает как «жуткая и убогая гостиная мадам Флоры». Беда с этим образованием, осознала я. Вы уже везде были, все видели, опосредованно. Все это уже с вами происходило. Мы — мистер и миссис Гобино, наносящие визит мадам Флоре, мошеннице и сумасшедшей. Мистер и миссис Гобино посещали сеансы — или, точнее, научные собрания — мадам Флоры еженедельно на протяжении почти двух лет насколько я помню. Какая тоска! Хуже всего то, что деньги, которые заплатит ей Тим, пойдут на убийство британских солдат. Мероприятие по сбору средств для террористов. Великолепно!

— Как зовут вашего сына? — спросила доктор Гаррет.

Она сидела в древнем плетеном кресле, отклонившись назад и сцепив руки, её глаза медленно закрывались. Она начала дышать ртом, как тяжелобольные. Её кожа походила на цыплячью, с редкой порослью волос, крохотными пучками, напоминающими чахлые, почти не поливаемые растения. Комната и все в ней теперь перешли в растительное состояние, совершенно лишившись жизненности. Я почувствовала себя осушенной и осушаемой, я лишалась внутренней энергии. Возможно, такое впечатление у меня создавал свет или недостаток света. Я не нашла это приятным.

— Джефф, — ответил Тим.

Он сидел настороженно, сосредоточив взгляд на докторе Гаррет. Кирстен достала из сумочки сигарету, но не закурила. Она просто держала её и пристально рассматривала доктора Гаррет, явно чего-то ожидая.

— Джефф вышел к далекому берегу, — сообщила доктор Гаррет.

Прямо как в газете, сказала я себе. Я ожидала от неё долгой преамбулы, дабы подготовить декорации. Я ошиблась. Она взялась за дело сразу же.

— Джефф хочет, чтобы вы знали… — доктор Гаррет умолкла, словно прислушиваясь. — Вы не должны чувствовать вины. Вот уже некоторое время Джефф пытается связаться с вами. Он хочет сказать вам, что прощает вас. Он испробовал один способ за другим, чтобы привлечь ваше внимание. Он втыкал булавки вам в пальцы, он ломал вещи, он оставлял вам записки… — Доктор Гаррет широко открыла глаза. — Джефф очень взволнован. Он… — Она внезапно замолчала. — Он совершил самоубийство.

Да ты выбиваешь тысячу,[216] подумала я ехидно.

— Да, совершил, — подтвердила Кирстен, словно заявление доктора Гаррет было открытием или же неким потрясающим способом подтвердило то, что до этого момента лишь предполагалось.

— И жестоким образом, — продолжала доктор Гаррет. — У меня ощущение, что он воспользовался пистолетом.

— Это так, — сказал Тим.

— Джефф хочет, чтобы вы знали, что ему больше не больно. Ему было очень больно, когда он лишил себя жизни. Он не хотел, чтобы вы знали. Он страдал от глубочайших сомнений относительно ценности жизни.

— А что он говорит мне? — спросила я.

Доктор Гаррет открыла глаза, чтобы определить, кто это сказал.

— Он был моим мужем.

— Джефф говорит, что он любит тебя и молится за тебя. Он хочет, чтобы ты была счастлива.

Давай — давай, подумала я, толки воду в ступе.

— Есть ещё кое-что. — объявила доктор Гаррет. — Очень много. Все это идет сплошным потоком. Вот это да! Джефф, что ты пытаешься нам сказать? — Какое-то время она молча прислушивалась, на её лице отразилось смятение. — Человек в ресторане был советским… кем? — Она снова широко открыла глаза. — Боже мой! Агентом советской полиции.

Господи, подумала я.

— Но беспокоиться не о чем, — сказала затем она, выказывая облегчение. Она откинулась назад. — Бог проследит, чтобы его наказали.

Я вопросительно посмотрела на Кирстен, пытаясь поймать её взгляд. Я хотела знать, что, если уж на то пошло, она рассказала доктору Гаррет. Кирстен, однако, пристально смотрела на старуху, явно потрясенная. Так что, казалось бы, я получила ответ.

— Джефф говорит, — продолжала доктор Гаррет, — что он испытывает огромную радость от того, что… что Кирстен и его отец вместе. Для него это величайшее утешение. Он хочет чтобы вы знали это. А кто здесь Кирстен?

— Это я, — ответила Кирстен.

— Он говорит, — объявила старуха, — что любит тебя. — Кирстен ничего не ответила. Но она слушала с большим напряжением, нежели я когда-либо видела прежде.

— Он понимает что это было неправильно. Он говорит, что сожалеет об этом… но он ничего не мог поделать. Он чувствует свою вину за это и просит вашего прощения.

— Он прощен, — вставил Тим.

— Джефф говорит, что не может простить себя. Он также гневался на Кирстен за то, что она встала между ним и его отцом. Из-за этого он чувствовал себя оторванным от него. У меня складывается впечатление, будто его отец и Кирстен уезжали в длительную поездку, поездку в Англию, бросив его. Ему было очень плохо от этого. — Старуха снова умолкла. — Эйнджел не должна больше курить наркотики, — наконец сказала она. — Она курит слишком много… Что, Джефф? Я не могу разобрать. «Слишком много косяков». Я не знаю, что это означает.

Я не смогла сдержать смех.

— Тебе это что-то говорит? — спросила у меня доктор Гаррет.

— Да вроде, — ответила я как только можно короче.

— Джефф говорит, что он рад твоей работе в магазине пластинок. Но… — Она засмеялась. — Тебе мало платят. Ему больше нравилось, когда ты работала в… каком-то магазине. В винном?

— В адвокатской конторе и свечной лавке, — ответила я.

— Странно, — озадаченно произнесла доктор Гаррет. — «В адвокатской конторе и свечной лавке».

— Это было в Беркли, — объяснила я.

— Джефф хочет сказать нечто очень важное Кирстен и своему отцу. — Её голос вдруг ослаб, едва ли не до скрежещущего шепота. Как будто исходящего с громадного расстояния. Идущего по невидимым проводам между звездами. — У Джеффа есть ужасная новость, которую он хочет сообщить вам обоим. Именно поэтому он так хотел связаться с вами. Поэтому и были булавки, поджоги, поломки, беспорядки, пачкания. У него есть причина, ужасная причина.

Воцарилась тишина.

Наклонившись к Тиму, я сказала:

— Это мое личное решение, я хочу уйти.

— Нет, — покачал он головой. На его лице застыло горестное выражение.

Глава 10

Что за странная смесь чуши и жути, думала я, пока мы ожидали от почтенной доктора Рейчел Гаррет продолжения. Упоминание Фреда Хилла, агента КГБ… Упоминание неодобрения Джеффом моего увлечения травкой. Явные вырезки из газет: как Джефф умер и его вероятные мотивы. Люмпенский психоанализ и мусор из желтых газетенок, да ещё вставленный то там, то сям литературный отрывок, словно непонятно откуда взявшийся крохотный осколок.

Вне всяких сомнений, доктор Гаррет без труда могла узнать большинство сведений, которые она огласила, но все равно оставался некоторый жутковатый осадок, определяемый как «нечто остающееся после проделывания определенных выводов»,[217] это правильный термин, и у меня было много времени, годы, чтобы поразмыслить над этим. Обдумывать-то я обдумывала, но так и не могу ничего объяснить. Откуда доктор Гаррет узнала о ресторане «Неудача»? Даже если она знала, что Кирстен и Тим первый раз встретились именно там, откуда она узнала о Фреде Хилле или что мы предполагали о нем?

То, что владелец «Неудачи» в Беркли является агентом КГБ, было поводом для бесконечных шуток между мной и Джеффом, но этот факт нигде не публиковался. Об этом никогда не писали, разве только, возможно, в компьютерах ФБР и, конечно же, штаб-квартиры КГБ в Москве. Как бы то ни было, это было лишь предположение. Касательно моего пристрастия к травке, это могло быть прозорливой догадкой, поскольку я жила и работала в Беркли, а как известно во всем мире, все в Беркли действительно регулярно обдалбываются и в общем-то даже злоупотребляют этим. Обычно медиумы полагаются на попурри из подозрений, общедоступных фактов, ключей, бессознательно предоставленных самой публикой, предоставленных неумышленно, а затем ей же и возвращенных… и, конечно же, обычной чуши вроде «Джефф любит тебя», «Джеффу больше не больно» и «Джефф испытывал большие сомнения» — общие фразы, на которые при знании подоплеки способен каждый и в любое время.

И все же меня не оставляло зловещее чувство — хоть я и знала, что эта ирландская старушка, отдававшая деньги (или лишь утверждавшая это) Ирландской Республиканской армии, была мошенницей, — что нас всех троих обдирают, и обдирают в том смысле, что нашей доверчивостью злоупотребляет и манипулирует тот, для кого это привычный бизнес: профессионал. Первичный медиум звучит словно медицинский термин для определения рака — «первичный рак», — доктор Мейсон, несомненно, пересказал все, что узнал сам. Так медиумы и обделывают свои дела, и мы все это знаем.

Уходить надо было до того, как настанет откровение, и вот оно уже приближалось, обрушивалось на нас бессовестной старухой со значками доллара в глазах, обладавшей талантом выявлять слабые звенья в человеческих душах. Но мы не ушли, и за этим последовало — как за ночью следует день — то, что нам таки довелось услышать от доктора Гаррет, что же так взволновало Джеффа и побудило вернуться к Тиму и Кирстен в виде оккультных «явлений», которые они ежедневно регистрировали для будущей книги епископа.

Мне мерещилось, будто Рейчел Гаррет стала очень старой, пока сидела в своем плетеном кресле, и я подумала о той древней сивилле — не могла только вспомнить, была ли эта сивилла Дельфийской или же Кумской, — которая выпросила бессмертие, но при этом не догадалась потребовать сохранения молодости, вследствие чего жила вечно, но стала такой старой, что в конце концов друзья вывесили её на стене в сосуде. Рейчел Гаррет походила на тот жалкий остаток из кожи да косточек, нашептывавший из сосуда на стене. Что за стена и в каком городе империи, я и вправду не знаю — может сивилла все ещё там. А может, это существо, что предстало перед нами в образе Рейчел Гаррет, и было той сивиллой. Но в любом случае я не хотела услышать то, что она скажет я хотела уйти.

— Сядь, — велела Кирстен.

Тогда я осознала, что уже стою. Реакция бегства, сказала я себе. Инстинктивная. При ощущении приближающегося врага. Ящеричная часть мозга.

Рейчел Гаррет прошептала:

— Кирстен. — Но теперь она произнесла имя правильно: Шишен, чего никогда не делала ни я, ни Джефф, ни Тим. Но именно так Кирстен произносила его сама, хотя она уже и отказалась от мысли приучить к этому других — по крайней мере, в Соединенных Штатах.

В ответ Кирстен издала приглушенный звук. Старуха в плетеном кресле произнесла:

Ultima Cumaei venit iam carminis aetas;

magnus ab integro saeclorum nascitur ordo.

Iam redit et Virgo, redeunt Saturnia regna;

iam nova…

— Бог мой. — выдавил Тим. — Это Четвертая эклога. Вергилия.

— Хватит, — еле выговорила Кирстен.

Я подумала: старуха читает мои мысли. Она знает, что я думала о сивилле. Обращаясь ко мне, она произнесла:

Dies irae, dies illa,

Solvet saeclum in favilla:

Teste David cum Sibylla.[218]

Да, она читает мои мысли, утвердилась я. Она даже знает, что я это знаю. Я думаю, а она пересказывает мне мои же мысли.

— Mors Kirsten nunc carpit, — прошептала Рейчел Гаррет. — Hodie. Calamitas… timeo…[219] — Она выпрямилась в кресле.

— Что она сказала? — спросила Кирстен у Тима.

— Очень скоро ты умрешь, — спокойно ответила ей Рейчел Гаррет. — Я думала, что сегодня, но не сегодня. Я увидела это здесь. Но не совсем ясно. Так говорит Джефф. Поэтому он и вернулся: предупредить тебя.

— Как умрет? — спросил Тим.

— Он точно не знает, — ответила Рейчел Гаррет.

— Насильственной смертью? — настаивал Тим.

— Он не знает, — повторила старуха. — Но они готовят место для тебя, Кирстен. — Теперь все её возбуждение прошло, она казалась совершенно невозмутимой. — Это ужасная новость. Мне так жаль, Кирстен. Неудивительно, что Джефф вызвал столько беспорядков. Обычно есть причина… Они возвращаются по веской причине.

— Можно что-нибудь сделать? — спросил Тим.

— Джефф считает, это неизбежно, — ответила через некоторое время старуха.

— Тогда зачем же он вернулся? — взбешенно спросила Кирстен. Её лицо было белым.

— Он хотел предупредить и своего отца.

— О чем? — спросила я.

— У него есть шанс жить. Нет говорит Джефф. Его отец умрет вскоре после Кирстен. Вы оба умрете. Это будет скоро. Есть некоторая неясность относительно отца, но не женщины. Если бы я могла сказать вам больше, то сказала бы. Джефф все ещё со мной, но больше он ничего не знает. — Она закрыла глаза и вздохнула.

Казалось, из неё выпала вся жизнь, пока она сидела в старом кресле, сцепив руки. Затем она вдруг наклонилась вперед и взяла свою чашку с чаем.

— Джефф так беспокоился, чтобы вы узнали, — сказала она бодро и радостно. — Теперь ему намного лучше. — Она улыбнулась нам.

Все ещё мертвенно-бледная, Кирстен прошептала:

— Ничего, если я закурю?

— Ах, я бы предпочла, чтобы ты не курила, — ответила доктор Гаррет. — Но если тебе так хочется…

— Благодарю.

Дрожащими руками Кирстен прикурила сигарету. Она все таращилась и таращилась на старуху, с отвращением и яростью — во всяком случае, так мне показалось. Я подумала: убей спартанского гонца, леди. Считай виновным его.

— Мы вам очень благодарны, — сказал Тим доктору Гаррет ровным, сдержанным голосом. Постепенно он начал приходить в себя, брать контроль над ситуацией. — Значит, Джефф вне всяких сомнений живет в загробном мире? И это был именно он, кто приходил к нам с тем, что мы называем «явлениями»?

— Ну да, — ответила доктор Гаррет. — Но ведь Леонард сказал вам это. Леонард Мейсон. Вы уже знали это.

— А мог это быть какой-нибудь злой дух, выдающий себя за Джеффа? А вовсе не сам Джефф? — спросила я.

Доктор Гаррет кивнула, блеснув глазами:

— Вы весьма бдительны, юная леди. Да, конечно же, такое могло быть. Но не было. Со временем учишься видеть разницу. Я не обнаружила в нем злобы, лишь участие и любовь. Эйнджел — тебя ведь зовут Эйнджел, не так ли? — твой муж просит у тебя прощения за свои чувства к Кирстен. Он знает, что это несправедливо по отношению к тебе. Но он думает что ты поймешь.

Я ничего не ответила.

— Я правильно назвала твое имя? — робко спросила меня Рейчел Гаррет.

— Да, — подтвердила я и обратилась к Кирстен: — Дай мне затянуться.

— На, — Кирстен протянула мне сигарету. — Оставь себе. Мне нельзя курить. — Она обратилась к Тиму. — Ну? Пойдем? Я не вижу смысла оставаться здесь. — Она взяла сумочку и пальто.

Тим заплатил доктору Гаррет — я не видела сколько, но это были наличные, а не чек — и вызвал по телефону такси. Десять минут спустя мы ехали вниз по извилистой дороге на холме к дому, где остановились.

Прошло какое-то время, и Тим произнес, скорее самому себе:

— Это была та самая эклога Вергилия, что я читал вам. В тот день.

— Я помню, — отозвалась я.

— Это представляется поразительным совпадением. Вряд ли она могла знать, что она моя любимая. Конечно же, это самая знаменитая из его эклог… Но едва ли это объясняет дело. Никогда прежде не слышал, чтобы её кто-то цитировал кроме меня. Я как будто слушал собственные мысли, которые мне читали вслух, когда доктор Гаррет перешла на латынь.

И я… Я тоже чувствовала это, осознала я. Тим выразил это превосходно. Превосходно и точно.

— Тим, ты говорил что-нибудь доктору Мейсону о ресторане «Неудача»? — спросила я.

Посмотрев на меня, Тим переспросил:

— Что такое «ресторан «Неудача»»?

— Где мы познакомились, — объяснила Кирстен.

— Нет. Я даже не помню его название. Помню, что было на обед… Я заказывал морские ушки.

— Ты говорил кому-нибудь, — продолжала я, — кому угодно, когда-либо, где-либо о Фреде Хилле?

— Я не знаю никого с таким именем. Извини. — Он устало потер глаза.

— Они читают твои мысли, — сказала Кирстен. — Вот откуда они берут все это. Она знала, что у меня плохо со здоровьем. Она знает, что я беспокоюсь о пятне в легких.

— О каком пятне? — удивилась я. Я слышала об этом впервые. — Ты согласилась на дополнительное обследование?

Кирстен промолчала, и за неё ответил Тим:

— У неё появилось пятно. Несколько недель назад. Это был обычный рентген. Они не думают, что это что-то значит.

— Это значит, что я умру, — отозвалась Кирстен резко, с нескрываемой злобой. — Вы слышали её, эту старую суку?

— Убей спартанских гонцов, — сказала я.

Кирстен с яростью накинулась на меня:

— Это одно из твоих высказываний, которым ты научилась в Беркли?

— Пожалуйста, — тихо попросил Тим.

— Это не её вина. — настаивала я.

— Мы заплатили сотню долларов, чтобы услышать, что оба умрем, — начала Кирстен. — И после этого, согласно тебе, мы должны быть признательны? — Она пристально рассматривала меня с таким выражением лица, которое произвело на меня впечатление психотической злобы, превосходившей все, что я когда-либо видела в ней или ком-то другом. — Ты-то в порядке. Она не сказала, что с тобой что-нибудь случится, ты, п***да. Ты, маленькая п***да из Беркли, у тебя все прекрасно. Я умру, а ты получишь Тима целиком себе, с мертвым Джеффом, а теперь и со мной. Я думаю, это ты подстроила. Ты здесь замешана, черт бы тебя подрал!

Вытянув руку, она замахнулась на меня. Там, на заднем сиденье такси, она попыталась ударить меня. Я в ужасе отпрянула.

Схватив её обеими руками, Тим прижал её к дверце такси.

— Если я ещё раз услышу от тебя это слово, ты уйдешь из моей жизни навсегда!

— Ты, член, — парировала Кирстен.

После этого мы ехали в тишине, единственным звуком был раздававшийся время от времени из рации водителя голос диспетчера таксомоторной компании.

— Давайте где-нибудь выпьем, — предложила Кирстен, когда мы добрались до дома. — Я не хочу иметь дело с этими ужасными бесцветными личностями. Я просто не могу. Я хочу походить по магазинам. — Она обратилась к Тиму. — Мы тебя отпускаем. Эйнджел и я пойдем по магазинам. Я и вправду ничего больше не могу сегодня.

— У меня нет желания ходить по магазинам прямо сейчас, — возразила я.

— Пожалуйста, — требовательным тоном попросила Кирстен.

Тим сказал мне мягко:

— Сделай нам обоим одолжение. — Он открыл дверцу такси.

— Ладно, — согласилась я.

Отдав Кирстен деньги — вероятно, все деньги, что у него были с собой, — Тим вышел из такси. Мы закрыли за ним дверь и через некоторое время уже были в торговом районе Санта-Барбары среди множества чудесных магазинчиков и их различных ремесленных поделок. Вскоре Кирстен и я сидели в баре, довольно милом, с приглушенным светом и тихо звучащей музыкой. Через открытые двери мы видели людей, прогуливающихся на ярком полуденном солнце.

— Дерьмо, — заявила Кирстен, хлебнув коктейля с водкой. — Надо ж было узнать такое. Что ты умрешь.

— Доктор Гаррет просто раскрутила тему возвращения Джеффа.

— Что ты имеешь в виду? — Она помешала свой коктейль.

— Джефф вернулся к вам. Это исходный факт. И Гаррет вызвала причину, чтобы объяснить это, самую драматичную причину, какую только смогла найти. «Он вернулся по некой причине. Именно поэтому они возвращаются». Это банальность. Это как… — я развела руками, — как призрак в «Гамлете».

Насмешливо посмотрев на меня, Кирстен сказала:

— В Беркли разумная причина найдется для всего.

— Призрак предупреждает Гамлета, что Клавдий — убийца, что он убил отца Гамлета.

— Как зовут отца Гамлета?

— Он именуется только как «отец Гамлета, покойный король».

Кирстен с каким-то совиным выражением на лице заявила:

— Нет, его отца тоже зовут Гамлет.

— Ставлю десять баксов, что нет.

Она протянула руку, и мы поспорили.

— Пьеса, — сказала Кирстен. — правильно должна называться не «Гамлет», а «Гамлет-младший», — Мы обе засмеялись. — Я имею в виду, это всего лишь болезнь. Мы больны, раз пошли к этому медиуму. Пусть все идет своим чередом — конечно, Тим встретится с этими яйцеголовыми из исследовательского центра. Знаешь, где он действительно хочет работать? Никому не говори, но он хотел бы работать в Центре по изучению демократических институтов. Все это дело с возвращением Джеффа… — Она глотнула коктейль. — Оно дорого обходится Тиму.

— Он не должен издавать книгу. Он мог бы отказаться от этой затеи.

Словно размышляя вслух, Кирстен продолжила:

— Как же медиумы делают это? Это экстрасенсорное восприятие. Они могут улавливать твои тревоги. Старая склочница как-то пронюхала, что у меня проблемы со здоровьем. Все из-за того чертова перитонита… Что он у меня был, известно всем. У них есть какой-то центральный архив, у медиумов всего мира. Множественное число, я полагаю, медиа.[220] И мой рак. Они знают, что я извожусь второсортным телом, как подержанным автомобилем. Барахло. Бог подсунул мне барахло вместо тела.

— Ты должна была сказать мне о пятне.

— Это не твое дело.

— Я забочусь о тебе.

— Лесбиянка, — объявила Кирстен. — Лесбиянка. Вот почему Джефф покончил с собой — потому что ты и я любим друг друга. — Я и Кирстен тут же покатились со смеху. Мы столкнулись лбами, и я взяла её за руку. — У меня припасена для тебя шутка. Мы больше не должны называть мексиканцев «латинос», так? — Она понизила голос. — Мы должны называть их…

— Скотинос, — ответила я.

Она блеснула на меня глазами.

— Вот же е*** твою мать.

— Давай подцепим кого-нибудь, — предложила я.

— Я хочу пойти по магазинам. Ты цепляй. — Она помрачнела. — Какой прекрасный город. Может, мы будем здесь жить, как ты понимаешь. Останешься в Беркли, если Тим и я переедем сюда?

— Не знаю.

— Ты и твои дружки из Беркли. Компания Большого Ист-Бей Равнополовой Общинной Свободной Любви с Обменом Партнерами, с неограниченной ответственностью владельцев. Ну так что с Беркли? Почему там остаешься?

— Дом, — ответила я. И подумала: воспоминания о Джеффе, связанные с домом. Кооператив на Юниверсити-авеню, где мы раньше затаривались. — Мне нравятся кафешки на авеню. Особенно Ларри Блейка. Как-то Ларри Блейк заглянул к нам с Джеффом. Зал в «Пивном погребке»… Он был так любезен с нами. И ещё я люблю парк Тилдена. — И университетский городок, добавила я про себя. Я никогда не избавлюсь от этого. Эвкалиптовая роща за Оксфордом. Библиотека. — Это мой дом.

— Ты привыкнешь к Санта-Барбаре.

— Не надо было тебе называть меня п***ой перед Тимом. Он мог догадаться о нас.

— Если я умру, ты будешь с ним спать? Я серьезно.

— Ты не умрешь.

— Доктор Жуть говорит, что умру.

— Доктор Жуть только об этом и говорит.

— Ты так думаешь? Боже, это было ужасно. — Кирстен вздрогнула. — Я чувствовала, что она читает мои мысли, выкачивает их, как сок из клена. Читает мне мои же страхи. Так ты будешь спать с Тимом? Ответь мне серьезно, я должна знать.

— Это будет инцестом.

— Почему? А, ладно. Это и так уже грех, грех для него, почему бы не добавить и инцест? Если Джефф на небесах и они готовят для меня место, очевидно, я отправлюсь на небо. Хоть какое-то утешение. Вот только не знаю, насколько серьезно принимать сказанное доктором Гаррет.

— Прими это со всей добытой солью на польских соляных рудниках за полный календарный год.[221]

— Но ведь это Джефф вернулся к нам. Теперь это подтверждено. И если я поверю в это, не должна ли я поверить и в остальное, в предсказание?

Я слушала её, и мне вспомнились строчки из «Дидоны и Энея», вместе с музыкой:

Судьбой велим Герой троянский

Отплыть на берег итальянский;

Царица с ним сейчас бьет дичь.[222]

Почему они пришли мне на ум? Колдунья… Её цитировал Джефф или я. Музыка всегда была частью нашей жизни, а я думала о Джеффе, о вещах, которые нас связывали. Судьба, подумала я. Предопределение, учение церкви от Августина и Павла. Однажды Тим сказал мне, что христианство, как религия Таинств, возникло как средство низвержения тирании судьбы, вновь включив её в свою доктрину лишь как предопределение — по сути, двойственное предопределение: одним предопределен ад, другим рай. Учение Кальвина.

— Судьбы больше нет, — сказала я. — Она исчезла с астрологией, с древним миром. Мне это объяснил Тим.

— Он и мне это объяснил, — ответила Кирстен, — но мертвые могут предвидеть. Они вне времени. Поэтому и вызывают духов мертвых, чтобы получить от них совет о будущем — они ведь знают будущее. Для них оно уже произошло. Они подобны Богу. Они все видят. Некромантия. Мы как доктор Ди[223] елизаветинской Англии. Мы можем пользоваться этой удивительной сверхъестественной силой, и она лучше, чем Святой Дух, который также дарует способность предвидеть будущее, пророчить. Посредством этой ссохшейся старухи мы получаем достоверное знание Джеффа, что я вот-вот отдам концы. Как ты можешь сомневаться в этом?

— Да легко.

— Но она знала о ресторане «Неудача». Понимаешь, Эйнджел, мы либо все это отрицаем, либо все принимаем. Мы не можем выбирать из целого. И если мы отрицаем, тогда Джефф не вернулся к нам, а мы просто психи. Если же принимаем, то он действительно вернулся к нам, и это прекрасно, коли на то пошло, но тогда мы должны встать перед фактом, что я умру.

Я подумала: и Тим тоже. Об этом ты забыла, так волнуясь за себя. Совершенно в твоем духе.

— В чем дело? — озаботилась Кирстен.

— Ну, она сказала, что Тим тоже умрет.

— На стороне Тима Христос. Он бессмертен. Разве ты не знала этого? Епископы живут вечно. Первый епископ — Петр, я полагаю — все ещё живет где-то, получая жалованье. Епископы живут вечно, и им много платят. Я умираю и не получаю практически ничего.

— Это не сравнить с работой в магазине пластинок.

— Не совсем. По крайней мере, тебе не приходится ничего скрывать, тебе не приходится красться как вору — домушнику. Эта книга Тима… Каждому, кто прочтет её, станет ясно как день, что Тим спит со мной. Мы вместе были в Англии, мы вместе были свидетелями явлений. Возможно, это Божье мщение нам за наши грехи, это пророчество старухи. Переспать с епископом и умереть, это как «увидеть Рим и умереть». Что ж, не могу сказать, что оно того стоило, вправду не могу. Уж лучше бы я работала продавцом пластинок в Беркли, как ты… И тогда я была бы молодой, как ты, для полного счастья.

— Мой муж мертв. Нет у меня везения.

— Но у тебя нет и вины.

— Чушь. Вины у меня хоть отбавляй.

— Почему? Джефф… Ведь это была не твоя вина.

— Мы разделяем вину. Все мы.

— За смерть того, кто был запрограммирован умереть? Самоубийство совершают лишь те, кому это велит «полоса смерти» ДНК. Это заложено в ДНК… Ты не знала об этом? Или же это то, что называется «сценарием» в учении Эрика Берна.[224] Он умер, как ты знаешь, его нагнал его «сценарий смерти», или «полоса», или что там ещё, доказав его правоту. Его отец и он сам умерли в одном и том же возрасте. Как и Шарден, который хотел умереть в Страстную пятницу, и он получил то, чего хотел.

— Это ужасно.

— Правильно, — кивнула Кирстен. — Я как раз совсем недавно услышала, что обречена на смерть. Я чувствую себя ужасно, и ты так же себя чувствовала бы, но тебя по некоторым причинам это не коснулось. Может, потому что у тебя нет пятна в легких и у тебя не было рака. Почему не умирает эта старуха? Почему я и Тим? Думаю, Джефф сказал это со злым умыслом. Это одно из тех самореализующихся предсказаний, о которых ты слышала. Он говорит доктору Ужасу, что я умру — и в результате я умираю, а Джефф радуется этому, потому что он ненавидел меня за то, что я сплю с его отцом. Чума на них обоих. Это согласуется с булавками, которые он втыкал мне под ногти. Это ненависть, ненависть ко мне. Я различаю ненависть, если вижу её. Надеюсь, Тим укажет на это в своей книге… А укажет потому что большую её часть пишу я. У него нет времени, да и, если хочешь знать правду, таланта тоже. Все его предложения сливаются. У него логорея — недержание речи, если хочешь знать грубую правду, все из-за его поспешности.

— Я не хочу знать.

— Ты спала с Тимом?

— Нет! — вскричала я в изумлении.

— Враки.

— Боже, ты сошла с ума.

— Скажи мне, что это из-за депрессантов, которые я жру.

Я уставилась на неё, она на меня — не моргая, с напряженным лицом.

— Ты сошла с ума.

— Ты настроила Тима против меня.

— Что я?

— Он считает, что Джефф был бы жив, если бы не я. Но это была его идея заниматься сексом.

— Ты… — я даже не знала, что сказать. — Твои перепады настроения становятся все чаще, — выдавила наконец я.

— Я вижу все яснее и яснее, — свирепо проскрежетала Кирстен. — Пошли. — Она допила свой коктейль и, пошатнувшись, соскользнула со стула, ухмыляясь мне. — Пойдем в магазин. Давай понакупаем кучу индейских серебряных украшений из Мексики, они здесь продаются. Ты ведь считаешь меня старой, больной, да ещё наркоманкой? Тим и я обсуждали твое отношение ко мне. Он считает его бесчестным и позорным. Он собирается как-нибудь поговорить с тобой об этом. Готовься, он пустит в ход каноническое право. Давать ложные показания — против канонического права. Он не считает тебя хорошей христианкой, да и вообще не считает христианкой. На самом деле ты ему не нравишься. Ты знаешь об этом?

Я ничего не ответила.

— Христиане поверхностны, а епископы даже ещё больше. Мне приходится жить с тем, что Тим еженедельно признается на исповеди в грехе соития со мной. Знаешь, каково это? Весьма мучительно. А теперь он заставляет и меня ходить. Я причащаюсь и каюсь. Тошно. Меня тошнит от христианства. Я хочу, чтобы он оставил епископство. Я хочу, чтобы он перешел в частный сектор.

— Ах, — только и сказала я. Тогда-то я и поняла. Тиму не надо будет ничего скрывать, и он сможет объявить о ней, о своих отношениях с ней. Странно, подумала я, что это не приходило мне в голову.

— Когда он будет работать в этом исследовательском центре, бесчестье и утаивание исчезнут, им до этого нет дела. Они всего лишь миряне, они не христиане, они не порицают других. Они не спасенные. Я скажу тебе кое-что, Эйнджел. Это из-за меня Тим отказался от Бога. Это ужасно и для него, и для меня. Ему приходится подниматься каждое воскресенье и проповедовать, зная, что из-за меня он и Бог разлучены, как в грехопадении Адама. Это из-за меня епископ Тимоти Арчер повторяет изначальное падение в самом себе, и он пал добровольно. Он выбрал это. Никто не заставлял его падать, никто ему этого не велел. Это моя вина. Мне надо было сказать ему «нет», когда он первый раз предложил мне переспать с ним. Так было бы намного лучше, но я ни хрена не знала о христианстве. Я не понимала, что это значит для него и что со временем это будет значить для меня, пока эта чертова дрянь не излилась на меня, этот догмат Павла о грехе, первородном грехе. Что за безумный догмат, что человек рождается порочным. Это так жестоко. Его нет в иудаизме, Павел выдумал его, чтобы объяснить распятие Христа. Чтобы придать смысл смерти Христа, которая в действительности бессмысленна. Смерть ни за что, если не веришь в первородный грех.

— А теперь ты веришь, в него? — спросила я.

— Я верю, что, я грешна. Я не знаю, родилась ли я такой. Но теперь это так.

— Тебе нужна психотерапия.

— Всей церкви нужна психотерапия. Старая доктор Безумие лишь раз взглянула на меня и Тима и поняла, что мы спим друг с другом. Это знают все новостные компании, а когда выйдет книга Тима, ему придется уйти. Это не имеет ничего общего с его верой или отсутствием веры во Христа: это связано со мной. Это я заставляю его оставить карьеру, а не отсутствие веры. Я делаю это. Эта чокнутая старуха лишь повторила мне, что я и так знала, что нельзя делать то, что делаем мы. Делать-то можно, но приходится расплачиваться. Вот только я скоро умру, действительно умру. Это не жизнь. Каждый раз, когда мы едем куда-нибудь, летим куда-нибудь, нам приходится снимать в отеле два номера, каждому по номеру, а затем я крадусь через коридор к нему… Доктору Безумию не надо было уметь читать мысли, чтобы вынюхать это. Это было написано на наших лицах. Пошли. За покупками.

— Тебе придется одолжить мне. У меня не хватит на магазины.

— Это деньги епископальной церкви. — Она открыла сумочку. — Милости прошу.

— Ты ненавидишь саму себя, — я намеревалась добавить незаслуженное словцо, но Кирстен перебила меня:

— Я ненавижу положение, в котором нахожусь. Я ненавижу то, что Тим сделал со мной, что из-за него я стыжусь самой себя, своего тела и того, что я женщина. Разве для этого мы создавали ФЭД? Я и думать не думала, что когда-либо окажусь в подобном положении, как шлюха за сорок баксов. Нам с тобой иногда нужно общаться, как мы делали это раньше, до того, как я стала тратить все свое время на написание его речей и организацию встреч — стала секретарем епископа, которая делает все, чтобы он не показал себя на публике таким дураком, какой он есть на самом деле, не показал себя ребенком, какой он есть. Вся ответственность лежит на мне, а со мной обращаются как с мусором.

Она протянула мне несколько банкнот из своей сумочки, вытащив их наугад. Я взяла, хоть и не без чувства вины. Но все равно взяла. Как сказала Кирстен, они принадлежали епископальной церкви.

— Чему я научилась, — сказала она, когда мы вышли из бара на дневной свет, — так это читать особые условия договоров, которые печатаются мелким шрифтом.

— Скажу хоть что-то за ту старуху. Она определенно развязала тебе язык.

— Не, это потому, что я не в Сан-Франциско. Прежде ты не видела меня за пределами района Залива и собора Божественной Благодати. Мне не нравишься ты, мне не нравится быть дешевой шлюхой, и особенно мне не нравится вся моя жизнь. Я даже не уверена, что мне нравится Тим. Я не уверена, что хочу это продолжать, хоть что-то из этого. Та квартира… До встречи с Тимом у меня была квартира много лучше, хотя, наверное, это не имеет значения или не должно иметь значения. Но моя жизнь была стоящей. Однако я была запрограммирована своей ДНК спутаться с Тимом, и теперь какая-то старуха — грязнуля выдает мне, что я умру. Знаешь, как я отношусь к этому, по-настоящему отношусь? Это уже не имеет для меня значения. Я это и так знала. Она всего лишь прочитала мне мои мысли, и ты знаешь это. От этого сеанса — или как там мы должны его называть — у меня в мозгу засело лишь одно: я услышала, как кто-то высказывает то, что я сама поняла о себе, о своей жизни и о том, что со мной произойдет. Это придает мне мужества встать лицом к тому, к чему я должна встать лицом, и сделать то, что должна сделать.

— И что же это?

— В свое время ты узнаешь. Я пришла к важному решению. Сегодняшний день помог мне прояснить мои мысли. Думаю, теперь я понимаю. — Больше она ничего не сказала. Для Кирстен было обычным напускать туман на свои потворства. Таким образом, по её мнению, она вносила элемент очарования. Но в действительности это было не так. Она лишь делала ситуацию неопределеннее, и для себя больше всего.

Я оставила эту тему. После мы вдвоем гуляли, высматривая, как бы нам спустить церковное состояние.

Мы вернулись в Сан-Франциско в конце недели, нагруженные покупками и уставшие. Епископ договорился — тайно, без обнародования — о своей работе в исследовательском центре Санта-Барбары. Через некоторое время должно было быть объявлено, что он намеревается оставить должность епископа Калифорнийской епархии. Объявление было неминуемо, он принял решение, договорился о новой работе: обратного пути не было. Кирстен тем временем проходила обследование в больнице Маунт-Сион.

Из-за своих предчувствий она стала молчаливой и мрачной. Я навещала её в больнице, но она мало что говорила. Когда я садилась у её кровати, испытывая крайнее неудобство и желая оказаться где-нибудь в другом месте, она лишь возилась со своими волосами да жаловалась. Я была раздосадована, большей частью собой. Я как будто утратила свою способность общаться с ней — действительно своей лучшей подругой, — а наши отношения ухудшались, как и её настроение.

В это же время епископ получил гранки своей книги о возвращении Джеффа с того света. Тим решил назвать её «Здесь, деспот Смерть», как предложила ему я. Это из «Валтасара» Генделя, полностью строка звучит так: «Здесь, деспот Смерть, твой ужас меркнет». Где-то в самой книге он процитировал её.

Как всегда занятый, загруженный тысяча и одним важным делом, он решил принести гранки Кирстен в больницу. Он оставил их ей для прочтения и тут же ушел. Я застала её полусидящей в кровати, с сигаретой в одной руке и ручкой в другой, с грудой страниц на коленях. Она, несомненно, пребывала в ярости.

— Ты можешь в это поверить? — спросила она вместо приветствия.

— Я могу заняться ими, — предложила я, усаживаясь на краешек постели.

— Если только меня на них не вырвет.

— Когда умрешь, будешь работать ещё больше.

— Нет. Я не буду работать совсем. Так-то. Когда я читаю, то не перестаю спрашивать себя, а кто поверит в это дерьмо? Я хочу сказать, это дерьмо. Давай посмотрим правде в глаза. Вот читай. — Она показала мне отрывок на странице, и я прочла его. Моя реакция совпала с её: стиль изложения был многословным, бесформенным и ужасающе напыщенным. Несомненно, Тим диктовал это со своей обычной лихорадочной, нарастающей и давайте — покончим — с — этим скоростью. Также было несомненным, что он даже не перечитывал написанное. Я подумала про себя, что название следовало бы поменять на «Оглянись, идиот».

— Начни с последней страницы, — посоветовала я, — и работай дальше. Так тебе не придется читать этого.

— Я брошу их. Ой! — Она сделала вид, будто бросает гранки на пол, но вовремя подхватила их. — Порядок имеет какое-нибудь значение? Давай перемешаем их.

— Впиши какую-нибудь фигню. Типа «Это полный отстой» или «Твоей маме приходится работать».

Кирстен сделала вид, что пишет:

— «Джефф появился перед нами голым, держась рукой за член. Он распевал гимн «Звездно-полосатый навсегда»».

Мы обе засмеялись. Я рухнула на неё и мы обнялись.

— Я дам тебе сто долларов, если ты это вставишь, — проговорила я с трудом.

— А я передам их ИРА.

— Нет. Налоговому управлению.

— Я не отчитываюсь о своих доходах. Шлюхам не надо. — Её настроение переменилось, веселый настрой явственно угас. Она мягко похлопала меня по руке, а затем поцеловала.

— За что? — спросила я, тронутая.

— Они считают, что пятно означает опухоль.

— О, нет.

— Да. Вот и весь сказ. — Она оттолкнула меня с едва сдерживаемым раздражением.

— Они могут что-нибудь сделать? То есть они могут…

— Они могут сделать операцию. Удалить легкое.

— А ты все так и куришь.

— Поздновато отказываться от сигарет. Вот же черт. Возникает интересный вопрос… И не я первая задаю его. Когда воскресаешь во плоти, воскресаешь в совершенной форме или же со всеми шрамами, ранами и изъянами, что были у тебя при жизни? Иисус показал Фоме свои раны. Фома засунул руку в его — Иисуса — бок. Ты знаешь, что из той раны церковь и родилась? В это католики и верят. Из раны, раны от копья, хлынула кровь и вода, пока он висел на кресте. Это влагалище, влагалище Иисуса. — Кирстен явно не шутила, она казалась серьезной и печальной. — Мистическое представление о духовном втором рождении. Иисус родил всех нас.

Я пересела на стул рядом с кроватью, ничего не ответив.

Новость — медицинское заключение — потрясла и ужаснула меня, я даже не могла отреагировать как следует. Кирстен, однако, выглядела спокойной. Они напичкали её транквилизаторами, догадалась я. Они всегда так поступают когда сообщают подобные новости.

— Теперь ты считаешь себя христианкой? — сказала я наконец, не в состоянии придумать что-нибудь другое, что-нибудь более уместное.

— Окопный синдром, — ответила Кирстен. — Что думаешь о названии книги? «Здесь, деспот Смерть».

— Его предложила я.

Она выразительно посмотрела на меня.

— Почему ты так смотришь на меня?

— Тим сказал, что это его название.

— Ну да, его. Я предложила ему цитату. Это одна из нескольких, я предложила целую подборку.

— Когда это было?

— Не знаю. Некоторое время назад. Я уже забыла. А что?

— Это ужасный заголовок. Я возненавидела его, как только увидела. Я не знала о нем, пока он не свалил эти гранки мне на колени, в буквальном смысле слова на колени. Он даже не спрашивал… — Она умолкла, затем погасила сигарету. — Смахивает на чье-то представление о том, как должно выглядеть название книги. Пародия на название книги. Того, кто никогда раньше не озаглавливал книги. Удивлена, что редактор не отверг его.

— Камешек в мой огород?

— Не знаю. Ты сама так поняла. — Она стала изучать гранки, совершенно игнорируя меня.

— Хочешь, чтоб я ушла? — спросила я неловко через какое-то время.

— Мне действительно наплевать, что ты делаешь, — ответила Кирстен.

Она продолжала работать. Потом прервалась, чтобы закурить ещё одну сигарету. Тогда я заметила, что пепельница у её кровати наполнена выкуренными наполовину сигаретами.

Глава 11

Я узнала о её самоубийстве, когда мне позвонил Тим. Ко мне в гости приехал мой младший брат. Было воскресенье, так что мне не надо было идти в магазин на работу. Мне пришлось стоять и слушать, как Тим говорит мне, что Кирстен «только что ушла». Я смотрела на своего младшего брата, по-настоящему любившего Кирстен. Он собирал модель СПАД XIII из бальзового дерева — он знал, что звонит Тим, но, конечно же, не знал, что теперь Кирстен, как и Джефф, мертва.

— Ты сильная, — звучал голос Тима в моем ухе. — Я знаю, ты выдержишь.

— Я видела, что к этому шло.

— Да, — он казался безразличным, но я знала, что у него разрывается сердце.

— Барбитураты? — спросила я.

— Она приняла… Ах, они точно не знают. Она приняла их и засекла время. Подождала. Потом вошла и рассказала мне. А потом она упала. Я знал, что это было. — Он добавил: — Завтра она должна была вернуться в Маунт-Сион.

— Ты позвонил…

— Приехала «скорая помощь», и её отвезли в больницу. Они сделали все возможное. Но дело в том, что максимальная доза была уже в организме, и то, что она приняла как передозировку…

— Вот оно что. В этом случае промывание желудка не помогает, яд уже в организме.

— Не хочешь приехать сюда? В Сан-Франциско? Я был бы очень признателен.

— Со мной Харви.

Мой младший брат поднял глаза. Я сказала ему:

— Кирстен умерла.

— А, — кивнул он и через миг вернулся к своему самолету. Как в «Воццеке». подумала я. В точности концовка «Воццека».[225] Вот она я: интеллектуал из Беркли, рассматривающая все в переводе на культуру, оперы, романы, оратории и поэмы. Не говоря уже о пьесах.

Du! Deine Mutter ist tot![226]

А ребенок Марии отвечает:

Но, но! Прыг, прыг! Прыг, прыг!

Я сломаю твою игрушку, подумала я, если ты будешь продолжать в том же духе. Маленький мальчик собирает модель самолета и не понимает: двойной ужас, и оба охватывают меня.

— Я приеду, — сказала я Тиму, — как только найду кого-нибудь посидеть с Харви.

— Ты можешь взять его с собой.

— Нет, — я машинально покачала головой.

Я попросила соседку присмотреть за Харви остаток дня и вскоре была на пути в Сан-Франциско, переезжая на своей «хонде» по мосту Бей-бридж. А слова из оперы Берга все ещё навязчиво звучали у меня в голове:

Охотника жизнь весела,

Охота всем доступна!

Охотником будь я,

Вот это был бы я.

То есть, сказала я себе, слова Георга Бюхнера, он ведь написал эту чертовщину. Я вела машину и плакала. Мое лицо застилали слезы. Я включила радио и нажимала кнопку за кнопкой, перебирая станцию за станцией. На канале рок-музыки я поймала старую песню Сантаны и включила громкость на полную мощность. Музыка заполнила мой маленький автомобиль, и я закричала. Я слышала:

Ты! Мать твоя мертва!

Я чуть не врезалась в огромный американский автомобиль, мне пришлось перестроиться в ряд правее. Помедленнее, сказала я себе. Е*** твою, подумала я, двух смертей уже достаточно. Хочешь стать третьей? Тогда продолжай вести так, как ведешь сейчас: трое плюс люди из другой машины. И затем я вспомнила Билла. Психа Билла Лундборга, на данный момент где-то на свободе. Позвонил ли ему Тим? Ему должна позвонить я, сказала я себе.

Бедный, несчастный, е***нутый ты сукин сын, сказала я про себя, вспоминая Билла и его мягкое толстенькое лицо. Ту атмосферу свежести, что витала вокруг него, подобно запаху свежего клевера, вокруг него, его дурацких штанов и дурацкого вида, как у коровы, довольной коровы. Почтовое отделение ожидает ещё один раунд битья стекол, осознала я. Он пойдет туда и примется бить огромные витрины голыми кулаками, пока кровь не зальет ему руки. А потом его снова упекут либо в одно место, либо в другое — не важно куда, потому что сам он не видит разницы.

Как она смогла так его доконать? — спросила я себя. Какая злоба. Какая страшная жестокость ко всем нам. Она действительно ненавидела нас. Это наказание нам. Я всегда буду считать себя виновной. Тим всегда будет считать себя виновным. И Билл тоже. И, конечно же, никто из нас не виноват — и всё-таки, в известном смысле, виноваты все мы, но, как бы то ни было, это не имеет никакого отношения, после свершившегося, к несущественному, теоретическому и пустому, совершенно пустому, как «бесконечная пустота», величайшему Не-Бытию Бога.

Где-то в «Воццеке» есть строчка, которая приблизительно переводится как «Мир ужасен». Да, сказала я себе, мчась по Бей-бридж, совершенно насрав на скорость, здесь итог всему. Это высшее искусство: «Мир ужасен». В этих — то словах все и заключается. За это мы и платим композиторам, художникам и великим писателям, чтобы они рассказывали нам это — постигая это, они зарабатывают себе на жизнь. Какое мастерское, острое понимание. Какая проникающая прозорливость. Крыса из водосточной канавы могла бы сказать вам то же самое, умей она разговаривать. Если бы крысы умели разговаривать, я бы делала все, что они говорят. Я знала чернокожую девушку. У неё были не крысы, крысы — это у меня, у неё, говорила она, были пауки, viz:[227] «Если бы пауки умели разговаривать». В тот раз на неё накатило, когда мы гуляли в парке Тилдена, и нам пришлось везти её домой. Невротичная леди. Замужем за белым… Как же её звали? Единственная в Беркли.

Viz — сокращенная форма «Vtsigoths», «вестготы», доблестные готы. «Visitation», «посещение», как посещение мертвых, с того света. Вот та старуха действительно несет за это вину. Если уж кто-то и несет, то именно она. Но это убийство спартанских гонцов, и теперь я проделываю это сама, после всех своих предупреждений. ВНИМАНИЕ: ЭТА ЛЕДИ — ЧОКНУТАЯ. Прочь с моей дороги! Да е***ть вас всех, на хрен, всех вас в ваших чистеньких больших тачках!

Я подумала:

Война, твои границы знаю;

Здесь, деспот Смерть, твой ужас меркнет.

Тиранов лишь врагом считаю,

Но добродетели друг верный.

И затем повторяется снова: «Здесь, деспот Смерть». Это великолепное название, не пародия. Поэтому оно и было принято — Тим выбрал мой заголовок и, конечно же, в своей обычной дурацкой манере не потрудился или же забыл сказать ей об этом. Точнее, сказал, что это он придумал его. Наверное, он так и думает. Все ценные идеи в истории человечества были выдвинуты Тимоти Арчером. Он создал модель гелиоцентрической солнечной системы. У нас до сих пор была бы геоцентрическая, не озаботься он этим. Где заканчивается епископ Арчер и начинается Бог? Хороший вопрос. Спроси его — и он ответит приведя цитаты из книг.

Ничто в этом мире не вечно, все накрывается жопой, подумала я. Вот как надо было это выразить. Предложу Тиму для надгробия Кирстен. Преподававшая в норвежской школе шведская кретинка. Я сказала ей миллион гадостей под видимостью игры. Её мозг записывал их и проигрывал ей поздними вечерами, когда она не могла заснуть, а Тим дремал. Она не могла заснуть и принимала все больше и больше депрессантов, этих барбитуратов, которые и угробили её. Мы знали, что этим и кончится: единственный вопрос заключался в том, будет ли это несчастный случай или же умышленная передозировка — как будто есть какая-то разница.

По договоренности я должна была встретиться с Тимом в квартире в Злачном квартале и потом отправиться с ним в собор Божественной Благодати. Я ожидала, что он будет с заплаканными глазами и обезумевшим от горя. Однако, к моему удивлению, Тим выглядел сильнее, собраннее и даже в буквальном смысле выше, нежели я видела его когда-либо прежде.

Обняв меня, он сказал:

— Мне предстоит жестокая драка. С этого момента.

— Ты имеешь в виду скандал? Наверно, в газетах и новостях поднимется шум.

— Я уничтожил часть её предсмертной записки. У полиции только то, что осталось. Они были здесь. Возможно, они ещё вернутся, Да, у меня есть некоторое влияние, но новости я заткнуть не смогу. Все, на что я могу надеяться, так это удерживать ситуацию в области догадок.

— А что было в записке?

— В той части, что я уничтожил? Не помню. Это уже в прошлом. Это касалось нас, её чувств ко мне. У меня не было выбора.

— Не сомневаюсь.

— В том, что это было самоубийство, нет никаких сомнений. Мотив, конечно же, её страх, что у неё снова рак. И они в курсе, что она была барбитуратовой наркоманкой.

— Ты так и говоришь о ней? Наркоманка?

— Конечно. Это бесспорно.

— И когда ты узнал?

— Когда познакомился с ней. Когда в первый раз увидел, как она их принимает. Ты знала.

— Да, — признала я, — я знала.

— Садись, я принесу кофе.

Он пошел на кухню. Я автоматически села на знакомый диван, гадая, можно ли найти где-нибудь в квартире сигарет.

— Как тебе сделать кофе? — спросил Тим, стоя в дверях кухни.

— Не помню. Да не важно.

— Может, лучше выпьешь?

— Нет, — покачала я головой.

— Ты понимаешь, что это подтверждает, что Рейчел Гаррет была права?

— Я знаю.

— Джефф хотел предупредить её. Предупредить Кирстен.

— Получается, так.

— И я умру следующим.

Я подняла на него глаза.

— Так сказал Джефф.

— Не сомневаюсь.

— Будет жестокая драка, но я выиграю. Я не собираюсь следовать за ними, следовать за Джеффом и Кирстен. — Его голос звенел от суровости и негодования. — Христос затем и пришел в наш мир, чтобы спасти человека от подобного рода детерминизма, этого правила. Что будущее нельзя изменить.

— Надеюсь, что так.

— Моя надежда в Иисусе Христе. «Доколе свет с вами, веруйте в свет, да будете сынами света». От Иоанна, глава двенадцатая, стих тридцать шестой. «Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога и в Меня веруйте». От Иоанна, четырнадцатая, первый. «Благословен Грядный во имя Господне!» От Матфея, двадцать третья, тридцать девятый. — Тяжело дыша — его большая грудь вздымалась и опускалась, — Тим пристально посмотрел на меня и, направив на меня перст провозгласил: — Я не собираюсь идти тем же путем, Эйнджел. Они оба сделали это умышленно, но я никогда так не поступлю. Я никогда не пойду как ягненок на убой.

Слава тебе Господи, подумала я. Ты будешь бороться.

— Пророчество это или нет. Даже если бы Рейчел была самой сивиллой, даже тогда я не пошел на это с готовностью, как тупое животное, не предложил бы себя в жертву, чтобы мне перерезали глотку.

Его глаза пылали огнем. Иногда я видела его таким в соборе, когда он читал проповедь. Этот Тим Арчер говорил с полномочиями, которыми его наделил сам апостол Петр: по апостольской преемственности, не прерванной в епископальной церкви.

Когда мы ехали в собор Божественной Благодати на моей «хонде», Тим сказал мне:

— Я понимаю, что сам опускаюсь до судьбы Валленштейна. Подлаживаюсь под астрологию. Составляю гороскопы.

— Ты имеешь в виду доктора Гаррет?

— Да, её и доктора Мейсона. Никакие они не доктора. Это был не Джефф. Он не возвращался с того света. Нет в этом правды. Тупость, как сказал этот бедный мальчик, её сын. О боже, я не позвонил её сыну.

— Я скажу ему.

— Это его добьет. А может и нет. Может он сильнее, чем мы думаем. Он видел насквозь весь этот бред о возвращении Джеффа.

— Если ты болен шизофренией, то не можешь не говорить правду.

— Тогда шизофренией должно болеть больше людей. Что это, история с новым платьем короля? Ты ведь тоже знала, но не говорила.

— Дело здесь не в знании. Здесь дело заключается в значимости.

— Но ты никогда не верила в это.

— Не уверена, — ответила я через некоторое время.

— Кирстен мертва, потому что мы поверили в чушь. Оба. А верили мы, потому что хотели верить. Теперь у меня нет этого мотива.

— Полагаю, нет.

— Если бы мы посмотрели в глаза суровой правде, Кирстен сейчас была бы жива. Я могу лишь надеяться, что положу этому конец, здесь и сейчас… и последую за ней позже. Гаррет и Мейсон могли догадаться, что Кирстен больна. Они злоупотребили больной, сбитой с толку женщиной, и теперь она мертва. Я считаю их виновными. — Он помолчал какое-то время и затем сказал: — Я пытался заставить Кирстен обратиться в клинику для наркоманов. Здесь, в Сан-Франциско, у меня есть несколько друзей, занимающихся этим. Я хорошо знал о её зависимости и знал, что ей могут помочь только профессионалы. Мне пришлось пройти через это самому, как ты знаешь… с алкоголем.

Я ничего не ответила, просто вела машину.

— Останавливать издание книги слишком поздно, — продолжил Тим.

— Разве ты не можешь позвонить редактору и…

— Теперь это их собственность.

— Но они весьма почтенное издательство. Они послушаются тебя, если ты велишь им отказаться от книги.

— Они уже разослали рекламные предпубликационные материалы. Через них распространяются переплетенные гранки и ксерокопии рукописи. Что я сделаю… — Тим задумался. — Я напишу другую книгу. В ней будет рассказываться о смерти Кирстен и моей переоценке оккультного. Это будет для меня лучше всего.

— Я думаю, тебе следует отозвать «Здесь, деспот Смерть».

Однако он уже принял решение. Он энергично покачал головой:

— Нет, пускай все идет так, как запланировано. У меня годы опыта с подобными делами. Нужно примириться с глупостью — моей собственной, имею я в виду, конечно же, — и затем, примирившись с ней, начать её исправлять. Моя следующая книга и будет таким исправлением.

— Аванс был большой?

Бросив на меня взгляд, Тим ответил:

— Не очень, принимая во внимание потенциал сбыта. Десять тысяч при подписании контракта, ещё десять тысяч, когда я предоставил им законченную рукопись. И ещё десять тысяч, когда книга будет издана.

— Тридцать тысяч долларов — куча денег.

Скорее самому себе, в раздумьях, Тим сказал:

— Думаю, я добавлю посвящение. Посвящение Кирстен. In memoriam. И немного напишу о своих чувствах к ней.

— Ты мог бы посвятить её им обоим. Джеффу и Кирстен. И написать: «Упаси, Господи, от такого…»

— Очень подходяще.

— Добавь меня и Билла, — попросила я. — Если уж решил. Мы — часть этого кино.

— «Кино»?

— Это выражение из Беркли. Вот только это не кино, это опера Альбана Берга «Воццек». Они все там умирают, кроме маленького мальчика, скачущего на деревянной лошадке.

— Мне надо будет позвонить насчет посвящения. Гранки уже в Нью-Йорке, исправленные.

— Это она их закончила? Её работа?

— Да, — ответил он рассеянно.

— А она правильно все сделала? В конце концов, она плохо себя чувствовала.

— Полагаю, что правильно. Я не просматривал их.

— Ты ведь собираешь провести мессу в память о ней? В соборе Божественной Благодати.

— Ах да. Это одна из причин, почему я…

— Думаю, тебе надо пригласить «Кисс». Это группа, очень почитаемая рок-группа. Ты ведь когда-то хотел устроить рок-мессу.

— Ей нравились «Кисс»?

— Сразу после «Ша-На-На».

— Тогда мы должны позвать «Ша-На-На», — ответил Тим.

Какое-то время мы снова ехали молча.

— «Патти Смит Груп», — вдруг сказала я.

— Можно мне задать тебе несколько вопросов о Кирстен?

— Я готова ответить на любой.

— Я хочу прочесть на службе стихи, которые ей нравились. Можешь мне назвать какие-нибудь? — Он достал из кармана пиджака записную книжку и ручку с золотым пером. Он ждал.

— Есть прекрасное стихотворение о змее, Дэвида Лоуренса. Она любила его. Не проси меня прочесть его, сейчас я не смогу. Извини. — Я закрыла глаза, стараясь не заплакать.

Глава 12

На заупокойной службе епископ Тимоти Арчер прочитал стихотворение Лоуренса о змее. Он прочел его изумительно, и я видела, как были тронуты присутствующие, хотя их было не так уж и много. И даже не все из них знали Кирстен Лундборг. Я все искала в соборе её сына Билла.

Когда я позвонила ему и сообщила скорбную весть, он отреагировал весьма сдержанно. Думаю, он предвидел это. Тогда над ним были не властны ни больница, ни тюрьма. Билл заработал свою свободу гулять, разрисовывать автомобили, или чем он там занимался. Во всяком случае, теперь он развлекался в своей обычной серьезной манере.

После самоубийства Кирстен с глаз епископа Арчера спала пелена, так что, казалось бы, её смерть послужила полезной цели, пускай и цели, неравной нашей потере. Это поражает меня: отрезвляющая сила человеческой смерти. Она превосходит все слова, все доводы. Это наивысшая сила. Она овладевает вашим вниманием и временем. После неё вы изменяетесь.

Я не понимала, как Тиму удалось извлечь силу из смерти — смерти человека, которого он любил. Я не могла этого постичь, но это было той самой его характерной чертой, что позволяла ему добиваться успеха — успеха в работе, успеха как человеку. Чем хуже было положение дел, тем сильнее он становился. Он не любил смерть, но он не боялся её. Он постиг её, стоило спасть пелене. Он испробовал бредовый метод сеансов и суеверия, но это не сработало, а лишь принесло ещё одну смерть. И теперь он переключил передачу и пробовал быть рациональным. У него был основательный мотив: на крючке, как наживка, была его собственная жизнь. Наживка для привлечения того, что древние называли «дурной судьбой», означающей преждевременную смерть, смерть до своего срока.

Мыслители древности не расценивали смерть per se как зло, ибо смерть приходит ко всем. Как зло они безошибочно воспринимали преждевременную смерть, смерть, пришедшую до того, как человек смог завершить свои труды. Сорванное, так сказать, до созревания, твердое зеленое яблочко, что смерть взяла и затем отбросила, как не представляющее интереса даже для неё.

Епископ Арчер ни коим образом не завершил свои труды и ни в коем случае не собирался быть сорванным, отрезанным от жизни. Теперь он безошибочно осознал, что шаг за шагом сползал к судьбе, постигшей Валленштейна: сначала суеверие и легковерность, затем удар алебардой английского капитана по имени Вальтер Деверу, во всех других отношениях совершенно непримечательной для истории личности (Валленштейн напрасно просил о пощаде: когда алебарда в руках врага, для этого, как правило, уже слишком поздно). В то последнее мгновение Валленштейн, пробужденный ото сна, возможно, был также пробужден и от умственного ступора. Я почти не сомневалась, что, когда к нему в спальню ворвались вражеские солдаты, к нему пришло мгновенное осмысление, что все астрологические схемы и все гороскопы мира оказались для него бесполезными, ибо этого он не предвидел, и в итоге оказался застигнутым врасплох. Разница между Валленштейном и Тимом, однако, была огромной и ключевой. Во-первых, перед глазами Тима был пример Валленштейна: он должен был увидеть, куда великих людей заводит глупость. Во-вторых, Тим был по существу реалистом, несмотря на всю свою высоколобую, образованную болтовню. Тим вошел в мир с недоверчивым взглядом, острым чувством того, что идет ему на пользу, а что служит помехой. В момент смерти Кирстен он проницательно уничтожил часть её предсмертной записки. Он ни в коем случае не дурак, и ему удалось — что достойно изумления — утаить их отношения от прессы и самой епископальной церкви (все это, конечно же, позже всплыло, но к тому времени Тим был мертв, и, вероятно, это его не волновало).

Как такой в высшей степени практичный — и даже, хотя с этим можно и поспорить, меркантильный — человек мог запутаться в нагромождении столь явственной чуши, удивительно, но даже чушь имела некоторую полезность в устройстве жизни Тима. Он отнюдь не желал быть связанным формальными ограничениями своей роли. Он действительно определял себя как епископ не больше, чем прежде позволял себе определяться как адвокат. Он был человеком и так о себе и думал. «Человеком» не в смысле «мужчина», но «человеком» в смысле человеческого существа, жившего во многих областях и развертывавшегося во множестве направлений. Во время обучения в колледже он многое усвоил из своих исследований эпохи Возрождения. Однажды он сказал мне, что Возрождение ни в коем случае не низвергло или уничтожило средневековье: Возрождение лишь завершило его, что бы там ни воображал Томас Элиот.

Взять, к примеру, говорил мне Тим, «Божественную комедию» Данте. Исходя из жестокой эпохи, описываемой в сочинении, ясно, что «Комедия» происходит из средневековья. Она совершеннейшим образом подводит итог средневековому мировоззрению — это его величайший венец. И кроме того (пускай многие критики и не согласятся), в «Комедии» есть обширный объем видения, которое ни коим образом нельзя разделить на два полюса до, скажем, взгляда Микеланджело, который в действительности много обращался к «Комедии» при росписи потолка Сикстинской капеллы. По мнению Тима, в Ренессансе христианство достигло своей кульминации. Он не рассматривал этот момент истории как воскрешение древнего мира и преодоление им средневековья, христианской эпохи. Ренессанс не был торжеством старого языческого мира над верой, а скорее заключительным и полнейшим расцветом веры, и именно христианской веры. Следовательно, рассуждал Тим, выдающийся человек эпохи Возрождения (знавший почти все, являвшийся, выражаясь правильно, эрудитом) был идеальным христианином, пребывавшим в этом и потустороннем мирах как дома: совершенная смесь материи и духа, материи обожествленной, так сказать. Материи преобразованной, но все же материи. Два царства, это и иное, вновь объединились, каковыми они и были до грехопадения.

Тим намеревался завладеть этим идеалом для себя, сделать его своей собственностью. Совершенная личность, считал он, не замыкается на своей работе, какой бы возвышенной она ни была. Сапожник, относящийся к себе лишь как к тому, кто чинит обувь, порочно ограничивает себя. Рассуждая подобным образом, епископ поэтому должен проникать и в те области, что занимают всех людей. Одна из этих областей — сексуальность. И хотя общепринятое мнение заключается в противоположном, Тима это не волновало, и он не сдавался. Он знал, что соответствовало человеку эпохи Возрождения, и он знал, что он представлял собой такого человека во всей его подлинности.

То, что такое опробование каждой возможной идеи с целью определения её пригодности в конце концов и погубило Тима Арчера, бесспорно. Он перепробовал слишком много идей — улавливал их, изучал, какое-то время пользовался ими и затем оставлял… Некоторые идеи, впрочем, словно обладая собственной жизнью, «возвращались с дальней стороны хлева» и овладевали им. Это история, это исторический факт. Тим мертв. Идеи не сработали. Они оторвали его от земли, а затем предали и напали на него. По сути, они бросили его, прежде чем это смог сделать с ними он. Впрочем, нельзя не признать одного: Тим Арчер смог понять, что ему не оставалось ничего, кроме борьбы не на жизнь, а на смерть, и, осознав это, он принял позу отчаянной обороны. Как он и сказал мне в тот день, когда умерла Кирстен, он всё-таки не сдался. Судьбе, дабы заполучить Тима, пришлось пронзить его: сам бы он никогда этого с собой не сделал. Он не сговорился бы с карающей судьбой, единожды разгадав её и её замыслы. Теперь этим он и занимался — разгадывал карающую судьбу, рыскавшую в его поисках. Он не убежал и не пошел с ней на компромисс. Он стоял, боролся и в этой позе и умер. Но он сопротивлялся до конца, или, другими словами, умер, нападая. Судьбе пришлось убить его.

Пока же судьба гадала, как довести дело до конца, живой мозг Тима был всецело занят уклонениями посредством любого возможного умственно-гимнастического хода, который мог бы сдержать удар неизбежного. Возможно, именно это мы и подразумеваем под термином «судьба». Не будь она неизбежной, мы бы им не пользовались — вместо этого мы бы говорили о неудаче. О случайностях. С судьбой же случайностей нет, есть намерение. И это намерение безжалостное, подступающее сразу со всех сторон — сам мир личности словно сжимается. И в конечном счете оно охватывает одну только личность и её зловещий рок. А она против своей воли запрограммирована уступить, и поэтому в своих усилиях вырваться и освободиться эта личность сдается даже ещё быстрее, от усталости и отчаяния. Тогда судьба побеждает — уже не важно что.

Многое из этого мне поведал сам Тим. Он готовился к этому экзамену как к составляющей своего христианского образования. Древний мир узрел возникновение греко-романских религий таинств, предназначенных для преодоления судьбы посредством вхождения верующего в бога, минуя планетарные сферы, в бога, допускающего замораживание «астральных влияний», как это называлось в те дни. Мы же сегодня говорим о «полосе смерти» ДНК и психологическом сценарии — узнанных от и созданных по другим людям, предшественникам, друзьям и родителям. Это то же самое. Это детерминизм, убивающий вас, что бы вы ни делали. Должна прийти и изменить ситуацию какая-то сила, внешняя по отношению к вам. Вы не можете сделать этого сами, ибо запрограммированность заставляет вас совершить действие, которое вас и уничтожит. Действие, совершаемое с мыслью, что оно спасет вас, тогда как на самом деле оно отдает вас тому самому року, которого вы так хотите избежать.

Тим все это знал. Это ему не помогло. Но он делал все, что мог. Он пытался.

Практичные люди не делают того, что сделали Джефф и Кирстен. Практичные люди борются с этим дрейфом, потому что это романтический дрейф, слабость. Это приобретенная инертность, приобретенное пораженчество. Тим мог не придавать значения смерти своего сына как исключительному случаю, полагая, что он не будет заразительным, но когда так же поступила и Кирстен, ему пришлось изменить свою точку зрения, вернуться к смерти Джеффа и пересмотреть её. Тогда он разглядел в ней истоки последовавшего несчастья, и он увидел, что это же несчастье нависает и над ним самим. Это заставило его немедленно избавиться от всех бессмысленных представлений, которых он нахватался начиная со смерти Джеффа, всех этих «жутких и убогих» идей, связанных с оккультизмом, заимствуя уместное описание Менотти. Тим внезапно осознал, что он сел за стол в гостиной мадам Флоры, чтобы вступить в контакт с духами, а на самом деле, чтобы отдаться глупости. Теперь он делал то, что характеризовало его всю жизнь: отказался от одного пути и искал другой. Он избавился от этого зловредного груза и стремился к чему-то более устойчивому, более надежному и здоровому, чтобы заменить его. Для спасения судна порой необходимо сбросить груз за борт. Когда что-то отбрасывается, это проделывается расчетливо: выбросить, чтобы утопить, зато сохранить само судно. И такой момент наступает лишь тогда, когда судно терпит бедствие, как это и происходило с Тимом. Доктор Гаррет предрекла гибель и ему, и Кирстен — сначала Кирстен. Первое пророчество оказалось верным. Следовательно, он мог быть следующим. Это действия в аварийной обстановке. К ним прибегают готовые пойти на риск и находчивые. Тим принадлежал и к тем, и к другим. Да ещё факт необходимости. Тим осознавал разницу между кораблем (который восстанавливаем) и грузом (который таковым не является). Он рассматривал себя как корабль. Он рассматривал свою веру в духов, в возвращение своего сына с того света как груз. Такое четкое различие было его преимуществом — в той мере, в какой он мог его провести. Отказ от этой веры ни подрывал его, ни порочил. И существовал незначительный шанс, что это его спасет.

Я радовалась вновь обретенной прозорливости Тима. Но все равно была настроена глубоко пессимистично. Я относилась к его прояснению как к проявлению его фундаментального решения спастись. Это, несомненно, хорошо. Нельзя порицать стремление выжить. Единственный вопрос, пугавший меня, заключался в следующем: а не пришло ли это прояснение слишком поздно? Время покажет.

Когда судно спасено — если оно действительно спасено, — необходимое выбрасывание груза наделяет владельца или владельцев товара правом на основную компенсацию. Это международное морское правило. Подобное соображение основополагающе для всех людей, вне зависимости от места происхождения. Сознательно или бессознательно, Тим это понимал. Делая то, что он делал, он принимал участие в чем-то почтенном и повсеместно принятом. Я его понимала. Думаю, его понял бы любой. Было не время сокрушаться над проигранными баталиями по вопросу, вернулся или же нет его сын с того света. Для Тима настало время бороться за свою жизнь. Он так и делал, и делал все, что мог. Я наблюдала и, где было возможно, помогала. В конечном счете все рухнуло, но не из-за недостатка усилий, не из-за неудачной попытки или утраты мужества.

Это не беспринципность. Это пробуждение перед последней обороной. Рассматривать Тима в его последние дни как ничтожного человечишку, занятого животным спасением любой ценой, отрицающего любые моральные устои — значит не понимать его совершенно. Когда под угрозой ваша жизнь, вы действуете определенным образом, если вам достает сообразительности, и Тим так и поступал: он избавился от всего, от чего можно было избавиться, от чего нужно было избавиться — он обнажил клыки и готов был кусаться, и именно так человек и поступает, в смысле человека-твари, твердо решившегося спастись, — и к черту этот груз. После смерти Кирстен Тиму грозила неминуемая смерть, и он это понимал, а чтобы вам понять его в этот заключительный период, вы должны принять во внимание его осознание, и также вы должны понять, что его восприятие, его осознание, было правильным. Он находился, выражаясь языком психиатров, в контакте с реалистичной ситуацией (как будто есть какая-то разница между «ситуацией» и «реалистичной ситуацией»). Он жаждал жить. Как и я. Как и вы, вероятно. Тогда вы должны понять, что творилось в душе у епископа Арчера в течение периода после смерти Кирстен и до его собственной: первая — нечто данное, вторая — угрожающая, но спорная вероятность, не реальность. Во всяком случае, не тогда, хотя с нашей нынешней позиции, при взгляде в прошлое, мы и можем представить её как неизбежную. Но это известная черта ретроспективного взгляда — для него все неизбежно, поскольку все уже произошло.

Даже если Тим и расценивал свою смерть как неминуемую, определенную пророчеством, определенную сивиллой — или же Аполлоном, говорившим посредством сивиллы как глашатая, — он был решителен в противостоянии этой участи и организовывал сопротивление, на какое только был способен. Думаю, это действительно замечательно и заслуживает восхваления. То, что он отверг всего лишь кучу хлама, в который некогда верил и о котором проповедовал, не имеет значения. Он что, должен был вцепиться в это дерьмо и умереть в согнувшейся, расслабленной позе, с закрытыми глазами и спрятанными клыками? Я твердо убеждена в этом. Я видела это. Я понимала это. Я видела, что груз сброшен. Я видела, как он отправился за борт в тот миг, когда осуществилось первое пророчество доктора Гаррет. И я сказала: слава тебе, Господи. И всё-таки я считаю, что он должен был отказаться от издания этой чертовой книжонки, этой «Здесь, деспот Смерть», как я её озаглавила. Но он получил за неё тридцать тысяч долларов, и, возможно, его решение всё-таки пустить её в печать было просто ещё одним свидетельством его практичности. Не знаю. Некоторые стороны Тима Арчера остаются для меня загадкой даже на сегодняшний день.

Просто это было не в стиле Тима — устранить ошибку, прежде чем она произошла. Он позволял ей появиться, а затем — как он сам выражался — подавал исправление в форме поправки. За исключением тех случаев, когда дело касалось его физического спасения — тут он просчитывал действия заблаговременно. Тут он готовился. Человек, бежавший всю свою жизнь, опережая самого себя, обгоняя самого себя, словно подгоняемый амфетаминами, которые глотал ежедневно, вот этот человек теперь неожиданно прекратил бег, оглянулся, всмотрелся в судьбу и сказал — словами, приписываемыми Лютеру, хотя это не так, — «Здесь я стою, и я не могу иначе». У немецкого онтологиста Мартина Хайдеггера есть для этого выражение: превращение неподлинного Бытия в истинное Бытие, или «Sein». Я изучала это в Калифорнийском университете. И даже не думала, что когда-либо увижу, как это происходит. Но это произошло, и я увидела. И я нашла это прекрасным, но очень печальным, ибо оно не состоялось.

Я мысленно представила себе дух своего мертвого мужа, проникающий в мой разум и при этом весьма забавляющийся. Джефф указал бы мне, что я рассматривала епископа как грузовое судно, фрахтовщика, да ещё обнажающего клыки — перемешанная метафора, от которой он пребывал бы в состоянии восторга на протяжении нескольких дней. Я бы конца не слышала его восклицаниям. Из-за самоубийства Кирстен я начала трогаться умом. На работе, сверяя содержимое поставки с перечнем фактуры, я едва обращала внимание на то, что делаю. Я ушла в себя. Мои коллеги и шеф говорили мне об этом. И я мало ела. Я проводила свой обеденный перерыв за чтением Дэлмора Шварца, умершего, как мне сказали, попав головой в мешок с отбросами, который он выносил по лестнице, когда с ним случился сердечный приступ. Великолепный способ для поэта умереть!

Проблема самоанализа заключается в том, что у него нет конца. Как и у сна Основы[228] во «Сне в летнюю ночь», у него нет основы. За годы обучения на кафедре английского языка в Калифорнийском университете я научилась составлять метафоры, играть с ними, мешать их, подавать их. Я метафорическая наркоманка, переобразованная и остроумная. Я слишком много думаю, слишком много читаю, беспокоюсь о тех, кого слишком сильно люблю. Те, кого я любила, начали умирать. Осталось уж немного, большинство ушло.

В мир света навсегда они ушли,

И мне здесь тяжко одному,

Лишь память их, как яркий свет вдали,

Мою пронзает тьму.

Как написал Генри Воэн в 1655 году. Стихотворение заканчивается:

Иль сделай, чтоб, когда я в высь взгляну,

Мне взгляд не помрачала мгла,

Иль уведи меня в ту вышину,

Где видно без стекла!..[229]

Под «стеклом» Воэн подразумевает телескоп. Я проверяла. Второстепенные метафизические поэты семнадцатого века составляли мою специализацию, когда я училась в школе. Теперь, после смерти Кирстен, я вновь вернулась к ним, потому что мои мысли, как и их, обратились к потустороннему миру. Туда ушел мой муж. Туда ушла моя лучшая подруга. Я ожидала, что и Тим уйдет туда, — и так он и сделал.

К несчастью, я стала реже видеться с Тимом. Для меня это было самым болезненным ударом. Я действительно любила его, но теперь связи были оборваны. Они были оборваны с его стороны. Он оставил должность епископа Калифорнийской епархии и переехал в Санта-Барбару и тамошний исследовательский центр. Его книга, которая, по моему непреложному мнению, не должна была издаваться, вышла, выставив его дураком. К этому добавился скандал с Кирстен: медиа, несмотря на манипуляции Тима со свидетельствами, пронюхали об их тайных отношениях.[230] Карьера Тима в епископальной церкви внезапно завершилась. Он собрался и уехал из Сан-Франциско, объявившись, как он когда-то говорил, в частном секторе. Там он мог расслабиться и стать счастливым, там он мог жить без репрессивного осуждения христианского канонического права и морали.

Я скучала по нему.

В прекращение его отношений с епископальной церковью вмешался и третий элемент — и, конечно же, он заключался в чертовых Летописях саддукеев, которые Тим просто не мог оставить. Более не занятый Кирстен — она была мертва — и более не занятый оккультным — поскольку он осознал, к чему оно вело, — теперь он сконцентрировал всю свою доверчивость на писаниях этой древнееврейской секты, утверждая в речах, интервью, статьях, что в них действительно находятся подлинные истоки учения Иисуса. Тим не мог оставить неприятности. Ему и неприятностям было предопределено сосуществовать вместе.

Я не отставала от событий, касавшихся Тима, читая журналы и газеты. Моя связь с ним осуществлялась через посредников, у меня больше не было прямого, личного знакомства с ним. Для меня это составляло трагедию, возможно, даже большую, нежели утрата Джеффа и Кирстен, хотя я никому об этом и не говорила, даже своим психиатрам. Я потеряла и след Билла Лундборга. Он выпал из моей жизни и угодил в психиатрическую лечебницу, так-то вот. Я пыталась разыскать его, но потерпела неудачу и сдалась. Я выбивала либо ноль, либо тысячу, это уж как вы захотите посчитать.

Как бы вы ни захотели посчитать, результат сводится к следующему: я потеряла всех, кого знала, так что подошло время заводить новых друзей. Я пришла к выводу, что розничная продажа пластинок для меня больше, чем просто работа. Для меня это было призванием. В течение года я поднялась до должности заведующего магазина «Мьюзик». У меня были безграничные возможности закупок, владельцы меня совершенно не ограничивали. Я опиралась исключительно на свое мнение, что заказывать, а что нет, и все комиссионеры — представители различных лейблов — знали об этом. Это приносило мне множество бесплатных обедов и проверить-то интересные свидания. Я начала выбираться из своей скорлупы, больше встречаясь с людьми. Я обзавелась парнем, если вы способны стерпеть столь старомодный термин (который никогда не употреблялся в Беркли). Полагаю, «любовник» — то слово, что мне требуется. Я позволила Хэмптону переехать в мой дом — дом, который купили Джефф и я, — и начала, как надеялась, свежую, новую жизнь, в смысле моей заинтересованности.

Книга Тима «Здесь, деспот Смерть» продавалась не так успешно, как ожидалось. Я видела её уцененные экземпляры в различных магазинах около Сэтер-Гейт. Она стоила слишком дорого и была слишком затянута. Ему стоило внести в неё сокращения, если уж он её написал — большая её часть, когда я наконец нашла время почитать её, произвела на меня впечатление работы Кирстен. По крайней мере, она оформила окончательный проект, несомненно основанный на скоростной диктовке Тима. Все было так, как она мне и говорила, и, возможно, эта книга была историей болезни. Он так и не продолжил её другой, книгой — исправлением, как обещал мне.

Одним воскресным утром, когда я сидела с Хэмптоном в гостиной, покуривая косячок из травы нового бессемянного сорта и смотря по телевизору детские мультики, раздался телефонный звонок — неожиданно от Тима.

— Привет Эйнджел, — сказал он тепло и дружески. — Надеюсь, я не помешал тебе.

— Вовсе нет, — выдавила я, гадая, действительно ли слышу голос Тима, или это была галлюцинация из-за травы. — Как поживаешь? Я была…

— Я звоню по той причине, — прервал он меня, словно я ничего не сказала, словно он не слышал меня, — что буду в Беркли на следующей неделе, на конференции в отеле «Клермонт», и я хотел бы встретиться с тобой.

— Здорово, — ответила я, чрезвычайно довольная.

— Может поужинаем вместе? Ты знаешь рестораны в Беркли лучше меня, выбери, какой тебе нравится. — Он тихо рассмеялся. — Будет замечательно вновь увидеть тебя. Как в старые времена.

Запинаясь, я поинтересовалась, как у него дела.

— Все идет прекрасно. Я очень занят. В следующем месяце улетаю в Израиль. И об этом я хочу с тобой поговорить.

— Ах, звучит как шутка.

— Я намерен посетить уэд, где обнаружили Летописи саддукеев. Их перевод закончен. Некоторые из последних фрагментов оказались весьма интересными. Я расскажу тебе все, когда увидимся.

— Хорошо, — ответила я, воодушевленная темой. Как всегда, энтузиазм Тима оказался заразителен. — Я прочла большую статью в «Сайентифик Американ». Некоторые из последних фрагментов…

— Я заеду за тобой в среду вечером. К тебе домой. Оденься соответствующе, пожалуйста.

— Ты помнишь…

— А, конечно. Я помню, где твой дом.

Мне показалось, что он говорил очень быстро. Или это было из-за травы. Нет, травка обычно все замедляет. В панике я выпалила:

— В среду вечером я работаю в магазине.

Словно не слыша меня, Тим продолжал:

— Около восьми часов. Там увидимся. Пока, дорогая. — Щелк. Он повесил трубку.

Черт, сказала я себе. В среду вечером я работаю до девяти. Что ж, мне всего лишь придется попросить одного из продавцов заменить меня. Я не собираюсь пропускать ужин с Тимом, перед тем как он уедет в Израиль. Потом я задумалась, сколько он там пробудет. Возможно, некоторое время. Он уже ездил туда раньше и посадил кедровое дерево. Я хорошо помню это — медиа уделили этому много внимания.

— Кто это был? — спросил Хэмптон, сидевший в джинсах и футболке перед телевизором, — мой высокий, худой, язвительный парень, с черными жесткими волосами и в очках.

— Мой свекор. Бывший свекор.

— Отец Джеффа, — кивнул Хэмптон. На его лице появилась кривая усмешка. — У меня есть идея, что делать с людьми, покончившими с собой. Нужно издать закон, согласно которому, когда обнаруживают какого-нибудь самоубийцу, его надо одеть в клоунский костюм. И сфотографировать его так. И напечатать фотографию в газете. Например, Сильвии Плат. Особенно Сильвии Плат. — Затем он пустился рассказывать, как Плат со своими подружками — как он это воображал — развлекалась игрой, смысл которой заключался в том, кто продержит голову в духовке[231] дольше всех, а тем временем остальные с хихиканьем разбежались.

— Не смешно, — сказала я и пошла на кухню.

Хэмптон крикнул мне вслед:

— Ты ведь не засовываешь голову в духовку, а?

— Отъе***сь.

— С большим красным клоунским носом, — пробубнил Хэмптон, скорее самому себе. Его голос и звук телевизора, детских мультиков, стали резать мне уши. Я закрыла их руками. — Вытащи голову из духовки! — завопил Хэмптон.

Я вернулась в гостиную, выключила телевизор, повернулась к Хэмптону и сказала:

— Этим двум людям было очень больно. Нет ничего смешного, когда кому-то так больно.

Ухмыляясь, он раскачивался вперед-назад, сидя на корточках на полу.

— И с огромными болтающимися руками. Клоунскими руками.

Я открыла дверь:

— Увидимся. Пойду прогуляюсь. — И закрыла за собой дверь.

Дверь резко распахнулась. Хэмптон вышел на крыльцо, приложил руки рупором ко рту и прокричал:

— Хи-хи. Я собираюсь засунуть голову в духовку. Посмотрим, придет ли няня вовремя. Как ты думаешь, она успеет? Кто-нибудь хочет поспорить?

Я не оглянулась. Я продолжала идти. Гуляя, я думала о Тиме, думала об Израиле, как там — жаркий климат, пустыни и скалы, кибуцы. Возделывание земли, древней земли, на которой трудились тысячи лет, которую евреи распахивали задолго до Христа. Может, они обратят внимание Тима на землю, подумала я. Прочь от того света. Назад к реальному, к тому, к чему и должно.

Я сомневалась в этом, но, возможно, я ошибалась. Тогда я жалела, что не смогу отправиться с Тимом — бросить свою работу в магазине пластинок, просто бросить и уехать. Может, никогда не вернуться. Остаться в Израиле навсегда. Стать его гражданкой. Принять иудаизм. Если они согласятся. Наверное, Тим сможет это устроить. Может, в Израиле я перестану смешивать метафоры и вспоминать стихи. Может, мой разум прекратит пытаться разрешать проблемы, используя слова кого-то другого. Подержанные фразы, отрывки, надерганные там и сям: обрывки из моих дней в Калифорнийском университете, когда я запоминала, но не понимала, понимала, но не использовала, использовала, но всегда неудачно. Очевидец уничтожения своих друзей, сказала я себе. Тот, кто заносит в блокнот имена тех, кто умрет и кому никого из них так и не удалось спасти — ни одного.

Я спрошу Тима, можно ли поехать с ним, решила я. Тим ответит «нет» — ему придется так ответить, — но я все равно спрошу.

Чтобы обратить Тима к реальности, осознала я, первым делом надо будет завладеть его вниманием, но если он все ещё сидит на стимуляторе декседрине, у них это не получится. Его разум будет вечно скакать, носиться и скатываться в пустоту, воздвигая великие модели небес… Они попытаются и, как и я, потерпят неудачу. Если я поеду с ним, может я смогу помочь, подумала я. Может израильтяне и я смогут сделать то, чего не удалось сделать мне одной. Я направлю их внимание на него, а они, в свою очередь, направят его внимание на землю под его ногами. Боже, думала я, я должна поехать с ним. Это очень важно. Потому что у них не будет времени, чтобы заметить проблему. Он будет носиться по их стране, побывав сначала здесь, потом там, ни разу не остановившись, ни разу не прервавшись на достаточно долгое время, ни разу не позволив им…

Мне просигналила машина. Я вышла на улицу, совершенно бессознательно, не посмотрев по сторонам.

— Извините, — сказала я водителю, уставившемуся на меня.

Да я не лучше Тима, осознала я. Толку от меня в Израиле не будет. Но даже если так, подумала я, я все равно хотела бы поехать.

Глава 13

В среду вечером Тим заехал за мной на взятом на прокат «понтиаке». На мне было черное платье без бретелек, сумочку я подобрала маленькую, расшитую бисером. Я вставила цветок в волосы, и Тим, глядя на меня, пока держал открытую передо мной дверь машины, сказал, что я выгляжу восхитительно.

— Спасибо, — ответила я смущенно.

Мы поехали в ресторан на Юниверсити-авеню, недалеко от Шаттук-авеню, китайский ресторан, что открылся совсем недавно. Я ещё там не была, но покупатели в «Мьюзик» всячески нахваливали мне это новое местечко.

— Ты всегда носишь такую прическу? — спросил меня Тим, когда хозяйка отвела нас к столику.

— Сделала на сегодняшний вечер, — объяснила я. Я показала ему свои сережки. — Мне подарил их Джефф несколько лет назад. Обычно я не надеваю их, боюсь потерять.

— Ты немного похудела. — Он отодвинул мне стул, и я нервно села.

— Это все из-за работы. Приходится возиться допоздна.

— Как адвокатская контора?

— Я заведую магазином грампластинок.

— Ах да. Ты достала мне ту пластинку «Фиделио». Мне так и не довелось её послушать…

Он раскрыл меню. Увлекшись, оставил меня без внимания. Как же легко он отвлекается, подумала я. Или, точнее, меняет фокус. Изменяется не внимание — но объект внимания. Должно быть, он живет в бесконечно меняющемся мире. В воплощенном непрерывно изменяющемся мире Гераклита.

Мне понравилось, что Тим до сих пор носит церковное облачение. Законно ли это? — спросила я себя. Впрочем, это не мое дело. Я взяла меню. Это была мандаринская разновидность китайской кухни, не кантонская, то есть с острыми и горячими блюдами, а не со сладкими с орехами. Корень имбиря, сказала я себе. Я чувствовала себя голодной и счастливой и была очень рада вновь увидеться со своим другом.

— Эйнджел, — сказал Тим, — поехали со мной в Израиль.

— Что? — уставилась я на него.

— В качестве моего секретаря.

Не отрывая от него взгляда, я уточнила:

— Ты имеешь в виду, занять место Кирстен? — Меня начала пробивать дрожь. Подошел официант, я отмахнулась от него.

— Что будете пить? — спросил он, игнорируя мой жест.

— Уйдите, — сказала я ему злобно. — Чертов официант, — обратилась я к Тиму. — О чем ты говоришь? Я имею в виду, в каком…

— Только как мой секретарь. Я не подразумевал личных отношений, ничего такого. Ты что, подумала, я предлагаю тебе стать моей любовницей? Мне нужен кто-то, чтобы делать работу Кирстен. Я обнаружил, что не могу справиться без неё.

— Боже. Я подумала, ты имел в виду любовницей.

— Вопрос об этом даже не ставится, — объявил Тим строгим и твердым голосом, подразумевавшим, что он не шутит. Даже что он осуждает меня. — Я все так же считаю тебя своей невесткой.

— Я заведую магазином.

— Мой бюджет позволяет мне вполне приличные издержки. Вероятно, я могу платить тебе столько же, сколько и твоя адвокатская контора… — он поправился, — сколько платит тебе магазин.

— Мне надо подумать. — Я подозвала официанта. — Мартини, — сказала я ему. — Сухой. Епископу ничего не надо.

Тим криво усмехнулся:

— Я больше не епископ.

— Я не могу. Поехать в Израиль. Я связана здесь по рукам и ногам.

Тим тихо ответил:

— Если ты не поедешь со мной, я никогда… — он запнулся. — Я снова виделся с доктором Гаррет. Недавно. Джефф явился с того света. Он говорит, если я не возьму тебя с собой в Израиль, то умру там.

— Но это полнейшая чушь. Полнейшая, абсолютная чепуха. Я думала, ты завязал с этим.

— Снова произошли явления. — Он не уточнил, какие именно. Его лицо, я видела, напряглось и побледнело.

Я взяла Тима за руку:

— Не разговаривай с Гаррет. Поговори со мной. А я говорю: поезжай в Израиль, и черт с ней, с этой старухой. Это не Джефф, это она. И ты знаешь это.

— Часы. Они останавливались на времени, когда умерла Кирстен.

— Даже если так… — начала я.

— Думаю, это могут быть они оба.

— Езжай в Израиль. Поговори там с людьми, народом Израиля. Если какой народ и погрузился в реальность…

— У меня будет мало времени. Я должен добраться до самой пустыни Мертвого моря и найти этот уэд. Я должен вовремя вернуться, чтобы встретиться с Бакминстером Фуллером.[232] Да, полагаю, я обязан встретиться с Бакминстером. — Он коснулся своего пиджака. — Это записано. — Он умолк.

— Мне казалось, что Бакминстер Фуллер умер.

— Да нет же, уверен, ты ошибаешься. — Он посмотрел на меня, я на него, и мы оба рассмеялись.

— Вот видишь, — сказала я, продолжая держать епископа за руку. — Вряд ли я чем-то помогу тебе.

— Они говорят, что поможешь. Джефф и Кирстен.

— Тим, подумай о Валленштейне.

— У меня есть выбор, — сказал Тим тихо, но отчетливо, с интонацией воплощенной значимости, — либо поверить в невозможное и глупое, с одной стороны, либо… — Он снова замолчал.

— Либо не поверить. — закончила я.

— Валленштейна убили.

— Никто тебя не убьет.

— Я боюсь.

— Тим, самое худшее — это оккультное дерьмо. Я знаю. Поверь мне. Именно оно и погубило Кирстен. Ты осознал это, когда она умерла, помнишь? Ты не можешь вернуться к этой чуши. Ты утратишь все основания…

— «И псу живому лучше, — проскрежетал Тим, — нежели мертвому льву».[233] Я хочу сказать, лучше верить в чушь, нежели быть реалистом, скептиком, учеными и рационалистом и умереть в Израиле.

— Тогда просто не езди.

— То, что мне нужно узнать, находится в уэде. То, что мне нужно найти. Энохи, Эйнджел. Гриб. Он где-то там, и этот гриб и есть Христос. Настоящий Христос, от лица которого говорил Иисус. Иисус был глашатаем энохи, который и есть подлинная святая сила, подлинный источник. Я хочу увидеть его. Я хочу найти его. Он растет в пещерах. Я знаю, что растет.

— Когда-то рос.

— Он и сейчас там. Христос и сейчас там. Христос обладает могуществом разрывать хватку судьбы. Единственный способ, которым я спасусь, — это если кто-то разорвет хватку судьбы и освободит меня. В противном случае я последую за Джеффом и Кирстен. Именно это Христос и вершит — он свергает древние планетарные силы. Павел говорит об этом в своих Посланиях из заключения[234]… Христос восходит от сферы к сфере. — Его голос снова безрадостно угас.

— Ты говоришь о магии.

— Я говорю о Боге!

— Бог везде.

— Бог в уэде. Parousia, Божественное Присутствие. Он был там при саддукеях, он есть там и сейчас. Власть судьбы, по существу, есть власть мира, и только Бог, воплощенный во Христе, может разорвать власть мира. Это написано в Книге Прядильщиц, что я умру, если только меня не спасут кровь и тело Христовы. — Он объяснил: — В Летописях саддукеев говорится о книге, в которой будущее каждого человека написано ещё до Сотворения. Книга Прядильщиц, нечто вроде Торы. Прядильщицы — олицетворение судьбы, как Норны в германской мифологии. Они прядут людские судьбы. Христос, единственный, замещающий Бога здесь, на Земле, овладевает Книгой Прядильщиц, читает её, доносит сведения до человека, сообщает ему его судьбу, и затем, посредством своей абсолютной мудрости, Христос учит человека, как избежать своей судьбы. Указывает путь выхода. — Он умолк. — Нам лучше сделать заказ. Люди ждут.

— Прометей крадет огонь для человека, тайну огня. Христос овладевает Книгой Прядильщиц, читает её и затем доносит сведения до человека, чтобы спасти его.

— Так, — кивнул Тим. — Это почти тот же самый миф. За исключением того, что это не миф. Христос действительно существует. Как дух, там, в уэде.

— Я не могу поехать с тобой. Прости. Тебе придется поехать самому, и тогда ты увидишь, что доктор Гаррет потворствует твоим страхам точно так же, как она потворствовала страхам Кирстен, как она порочно ими воспользовалась.

— Ты могла бы довезти меня.

— Там, в Израиле, есть водители, которые знают пустыню. Я ничего не знаю о пустыне Мертвого моря.

— У тебя отменное чувство направления.

— Я его потеряла. Я потерялась. Я потерялась сейчас. Я хотела бы поехать с тобой, но у меня работа, жизнь, друзья. Я не хочу уезжать из Беркли — это мой дом. Прости, но это истинная правда. Я всегда жила в Беркли. Я просто не готова покидать его сейчас. Может позже. — Принесли мой мартини. Я выпила его залпом, сразу, одним судорожным глотком, от которого начала задыхаться.

— Энохи — чистое сознание Бога. Следовательно, это Hagia Sophia, Божественная Мудрость. Лишь та мудрость, что абсолютна, может прочесть Книгу Прядильщиц. Нельзя изменить написанное, но можно разгадать, как перехитрить Книгу. Написанное непреложно, оно никогда не изменится. — Теперь он выглядел проигравшим. Он уже начал сдаваться. — Мне нужна эта мудрость, Эйнджел. Мне остается только это.

— Ты как Сатана, — сказала я и осознала, что мартини ударил мне в голову. Я вовсе не собиралась этого говорить.

— Нет — возразил Тим, но затем кивнул. — Да. Ты права.

— Мне жаль, что я так сказала.

— Я не хочу, чтобы меня заклали, как животное. Если можно прочесть написанное, то можно разгадать ответ. Христос обладает могуществом разгадать его, Божественная Мудрость — Христос. Они гомологизированы из гипостаза Ветхого Завета в Новый. — Однако, видела я, он уже сдался. Он не мог тронуть меня с места, и он понял это. — Почему нет, Эйнджел? Почему ты не поедешь?

— Потому что я не хочу умереть там, в пустыне Мертвого моря.

— Хорошо. Я поеду один.

— Кто-то должен пережить все это.

Тим кивнул.

— Я бы хотел, чтобы пережила ты, Эйнджел. Так что оставайся здесь. Я прошу прощения за…

— Ты меня прости.

Он печально улыбнулся.

— Ты могла бы покататься на верблюде.

— Они воняют. Во всяком случае, я так слышала.

— Если я найду энохи, то получу доступ к Божественной Мудрости. После того как она отсутствовала в нашем мире более двух тысяч лет. Так говорится в Летописях саддукеев — мудрость, которой мы некогда обладали, открыта для нас. Только представь, что это будет означать!

К нам подошел официант и спросил, готовы ли мы сделать заказ. Я сказала, что готова. Тим недоуменно огляделся, словно только понял, где находится. От этого его замешательства мое сердце сжалось. Но я уже приняла решение. Моя жизнь, какая она была, значила для меня слишком многое. И больше всего я боялась увлечься этим человеком: это стоило жизни Кирстен, равно как и, некоторым образом, моему мужу. Я хотела оставить все это позади. И я уже начала, я больше не оглядывалась назад.

Грустно, без всякого воодушевления, Тим сказал официанту, что ему принести. Теперь он, казалось, позабыл обо мне, словно я растворилась в окружающем. Я обратилась к своему собственному меню и нашла там то, что хотела. Я хотела непосредственного, непреложного, реального, осязаемого: оно находилось в этом мире, и его можно было потрогать и схватить. Оно было связано с моим домом и моей работой, и оно было связано с окончательным изгнанием идей из моей головы, идей о других идеях, их бесконечного регресса, их бесконечной нисходящей спирали.

Блюда, когда официант их принес, оказались превосходными. И Тим, и я ели с удовольствием. Мои покупатели были правы.

— Сердишься на меня? — спросила я, когда мы закончили.

— Нет. Счастлив, потому что ты переживешь это. И ты останешься такой, какая ты есть. — Он уверенно указал на меня. — Но если я найду то, что ищу, я изменюсь. Я больше не буду таким, какой есть. Я прочел все летописи — в них нет ответа. Летописи указывают на ответ, они указывают на местоположение ответа, но самого ответа в них нет. Он в уэде. Я иду на риск, но он стоит того. И я жажду пойти на риск, потому что могу найти энохи, а я знаю, что это стоит того.

Внезапно, в озарении, я сказала:

— Не было никаких явлений.

— Верно.

— И ты не возвращался к доктору Гаррет.

— Верно. — Он не казался ни раскаивающимся, ни смущенным.

— Ты сказал это, чтобы убедить меня поехать с тобой.

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Ты ведь можешь довезти меня. В противном случае… Боюсь, я не найду, что ищу. — Он улыбнулся.

— Черт, а я поверила тебе.

— Мне снились сны. Тревожные сны. Но булавок под ногтями не было. И опаленных волос. И остановившихся часов.

Я неуверенно произнесла:

— Ты так хотел, чтобы я поехала с тобой. — На миг я почувствовала желание поехать. — Ты думаешь, это будет полезно и для меня, — добавила я.

— Да. Но ты не поедешь. Это очевидно. Что ж… — Он улыбнулся своей такой знакомой, мудрой улыбкой. — Я попытался.

— Значит, я иду по проторенной дорожке? Оставаясь в Беркли?

— Вечная студентка.

— Я заведую магазином грамзаписей.

— Твои покупатели — студенты и преподаватели. Ты до сих пор привязана к университету. Ты не оборвала узы. Пока ты этого не сделаешь, ты не станешь полностью взрослой.

— Я родилась в ночь, когда хлестала бурбон и читала «Комедию». Когда у меня болел зуб.

— Ты начала рождаться. Ты знаешь о рождении. Но пока ты не поедешь в Израиль… Вот где ты родишься, там, в пустыне Мертвого моря. Вот где начинается духовная жизнь человека, на горе Синай, вместе с Моисеем. Произнося «Ихиех»… Теофания.[235] Величайший момент в истории человечества.

— Я едва не согласилась поехать.

— Тогда поехали. — Он протянул руку.

— Я боюсь, — просто сказала я.

— В этом-то и проблема. Это наследие прошлого: смерть Джеффа и смерть Кирстен. Вот что с тобой происходит, происходит постоянно: ты боишься жить.

— «И псу живому лучше…»

— Но ты не живешь по-настоящему. Ты все ещё не родилась. Именно это Иисус и подразумевал под Вторым Рождением, Рождением в Духе или из Духа, Рождением Свыше. Вот что лежит в пустыне. Вот что я найду.

— Найди это. Но найди без меня.

— «А потерявший душу свою…»[236]

— Не цитируй мне Библию. Я уже наслушалась достаточно цитат, и своих, и чужих. Ладно?

Тим протянул руку, и мы торжественно, не произнося ни слова, обменялись рукопожатием. Он едва заметно улыбнулся. Потом выпустил мою руку и посмотрел на свои карманные золотые часы:

— Я отвезу тебя домой. У меня ещё одна встреча этим вечером. Пойми. Ты ведь знаешь меня.

— Да. Все в порядке, Тим. Ты великий стратег. Я наблюдала за тобой, когда ты знакомился с Кирстен. Ты говорил все это, чтобы спровоцировать меня, здесь, этим вечером. — И ты почти убедил меня, добавила я про себя. Ещё несколько минут — и я бы сдалась. Если бы ты продолжил ещё чуть-чуть.

— Я занимаюсь спасением душ, — загадочно изрек Тим. Я не могла понять, сказал ли он это с иронией, или же серьезно. Просто не могла понять. — Твоя душа заслуживает спасения, — заявил он, поднимаясь. — Мне жаль торопить тебя, но нам действительно пора ехать.

Ты всегда спешишь, подумала я, тоже вставая. Вслух я сказала:

— Ужин был чудесен.

— Правда? Я и не заметил. Очевидно, я слишком занят мыслями. Мне нужно столько закончить перед отлетом в Израиль. Теперь, когда у меня нет Кирстен, чтобы устраивать все для меня… Она так хорошо работала.

— Найдешь кого-нибудь.

— Я думал, что нашел тебя. Рыбак, сегодня вечером. Я ловил тебя, но не поймал.

— В другой раз, быть может.

— Нет, — ответил Тим, — другого раза не будет.

Он не объяснил. Он и не должен был, я знала, что это так, по той или иной причине: я чувствовала это. Тим был прав.

Когда он вылетел в Израиль, Эн-Би-Си упомянули об этом вкратце, как они сообщают о перелете птиц, миграции слишком обычной, чтобы быть важной, но все же как о чем-то таком, о чем зрителям всё-таки следует сообщить в качестве (как это казалось) напоминания, что епископ епископальной церкви Тимоти Арчер все ещё существует, все ещё занят и все ещё активен в делах мира. А после мы, американская общественность, ничего не слышали на протяжении недели или около того.

Я получила от него открытку, но она пришла уже после полного освещения в новостях сенсационной истории о найденном брошенном «датсуне» епископа Арчера, слетевшем задней частью с узкой, изрытой колеями извилистой дороги и наскочившем на выступ скалы, с картой, купленной на заправочной станции, на правом переднем сиденье, где он её и оставил.

Правительство Израиля делало все возможное и без промедления, они задействовали войска и… черт. Они использовали все, что могли, но репортеры знали, что Тим Арчер уже умер в пустыне Мертвого моря, потому что там нельзя выжить, карабкаясь по скалам и ущельям. Нельзя выжить, и они действительно в конечном счете нашли его тело, и оно выглядело, по словам одного из корреспондентов на месте событий, словно он преклонил колени в молитве. Но на самом деле Тим сорвался со склона скалы, с высокого склона. А я приехала, как обычно, в свой магазин, открыла его для торговли, положила деньги в кассу, и на этот раз я не плакала.

Почему он не нанял профессионального водителя? — задавались вопросом репортеры. Почему он отважился отправиться в пустыню один, с картой с заправочной станции и двумя бутылками газировки… Я знала ответ. Потому что он спешил. Несомненно, поиски профессионального водителя отнимали, на его взгляд, слишком много времени.

Он не мог ждать. Как и со мной в китайском ресторане тем вечером. Тим должен был двигаться, он не мог оставаться на одном месте. Он был занятым человеком, и он помчался, бросился в пустыню на четырехцилиндровом автомобильчике, на котором и на калифорнийских — то автострадах ездить небезопасно, как объяснял Билл Лундборг. Эти малолитражки ненадежны.

Из всех них я любила его больше всего. Я поняла это, когда услышала новости, поняла это по-другому, нежели понимала прежде. Прежде это было чувство, эмоция. Но когда я осознала, что он мертв, это осознание превратило меня в больную, которая еле передвигалась, которую крутило, но которая поехала на работу, наполнила кассу, отвечала на звонки и спрашивала покупателей, может ли она им чем помочь. Я была больна не так, как болеют люди или как болеют животные. Я заболела как машина. Я по-прежнему двигалась, но моя душа умерла, моя душа, которая, как сказал Тим, так полностью и не родилась. Та душа, что ещё не родилась, но родилась уже немного и желавшая родиться больше, родиться полностью, — та душа умерла, а мое тело механически продолжало двигаться.

Душа, что я потеряла в ту неделю, так никогда и не вернулась. Я машина и сейчас, годы спустя. Это машина услышала новости о смерти Джона Леннона, это машина горевала, размышляла и поехала в Сосалито на семинар Эдгара Бэрфута, потому что именно так машина и поступает — это манера машины встречать ужасное. Машина уже не знает ничего лучше, она просто перемалывает и, может, шумит. Вот все, что она может делать. Большего от машины ожидать нельзя. Это все, что она может предложить. Вот почему мы говорим о ней как о машине. Она понимает, умом, но нет понимания в её сердце, ибо сердце её механическое, спроектированное работать как насос.

И так оно все и качает, и так машина все и тащится да катится, знает, но всё-таки не знает. И следует своей рутине. Она влачит то, что принимает за жизнь: придерживается своего распорядка и соблюдает законы. Она не превышает на своем автомобиле допустимую скорость на мосту Ричардсона, она говорит сама себе: «Мне никогда не нравились «Битлз»». «Я считала их скучными». «Джефф приносил домой их альбом «Резиновая душа», и если я слышу…» Она повторяет себе самой то, что когда-то думала и слышала, — симуляция жизни. Когда-то у неё была жизнь, теперь же она её утратила. Теперь жизнь ушла. Она знает то, что она не знает, как в книгах по философии говорится об озадаченном философе. Я забыла, о каком. Наверное, о Локке. «И Локк верит в то, что он не знает». Это произвело на меня впечатление, подобная фраза. Такое я ищу, меня привлекают искусные фразы, которые должны рассматриваться как добротный английский прозаичный стиль.

Я вечная студентка и таковой и останусь. Я не изменюсь. Мне предлагали измениться, но я отказалась. Теперь я влипла и, как я говорю, знаю, но не знаю что.

Глава 14

Стоя перед нами, сияя улыбкой на круглом лице, Эдгар Бэрфут разглагольствовал:

— Что если бы симфонический оркестр был занят лишь тем, чтобы добраться до заключительной коды? Что тогда стало бы с музыкой? Один лишь невообразимый грохот, лишь бы побыстрее закончить. Музыка существует в процессе развития, в развертывании. Если вы будете подгонять её, вы уничтожите её. Тогда музыка кончится. Я хочу, чтобы вы подумали об этом.

Хорошо, сказала я себе, я подумаю об этом. В этот особенный день я предпочла бы не думать ни о чем. Что-то произошло, что-то важное, но я не желаю вспоминать об этом. Никто не желает. Я вижу это вокруг себя, ту же самую реакцию. Свою же реакцию в других, в этом миленьком плавучем доме у пятых ворот. Где вы платите сотню долларов — ту же сумму, я полагаю, что Тим и Кирстен заплатили этой чокнутой, этой шарлатанке и медиуму в Санта-Барбаре, которая всех нас погубила.

Кажется, сотня долларов — магическая сумма, открывающая дверь в просвещение. Поэтому я и здесь. Моя жизнь посвящена поискам образования, как и другие жизни вокруг меня. Это шум района Залива, грохот и гул смысла. Ради этого мы и существуем — учиться.

Научи нас, Бэрфут, сказала я про себя. Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю. Я, со своей-то недостаточностью понимания, жажду знать. Ты можешь начать с меня, я самая внимательная из твоих учеников. Я верю всему, что ты говоришь. Я законченная дура, подойди да возьми. Давай. Продолжай издавать звуки, они убаюкивают меня, и я забываю.

— Юная леди, — произнес Бэрфут.

Вздрогнув, я поняла, что он обращается ко мне.

— Да, — ответила я, поднимаясь.

— Как тебя зовут?

— Эйнджел Арчер.

— Почему ты здесь?

— Чтобы сбежать.

— От чего?

— От всего.

— Почему?

— Потому что больно.

— Ты имеешь в виду Джона Леннона?

— Да. И другое. Много чего.

— Я обратил на тебя внимание, потому что ты спала. Может ты этого не осознавала. Ты осознавала это?

— Я осознавала.

— Ты хочешь, чтобы я тебя так и воспринимал? Как спящую?

— Оставьте меня в покое.

— То есть дать тебе спать.

— Да.

— «Звук одной хлопающей ладони»,[237] — процитировал Бэрфут.

Я ничего не ответила.

— Ты хочешь, чтобы я ударил тебя? Дал пощечину? Чтобы разбудить тебя?

— Мне все равно. Для меня это не имеет значения.

— Что же тогда тебя пробудит? — спросил Бэрфут.

Я не ответила.

— Моя работа — пробуждать людей.

— Вы ещё один рыбак.

— Да, я ловлю рыбу. Не души. Я не знаю о «душах». Я знаю лишь о рыбе. Рыбак ловит рыбу, если же он думает, что ловит что-то другое, то он дурак. Он обманывает себя и тех, кого ловит.

— Тогда ловите меня.

— Чего ты хочешь?

— Никогда не просыпаться.

— Тогда иди сюда. Иди и встань рядом со мной. Я научу тебя, как спать. Трудно спать, если надо просыпаться. Ты спишь плохо, ты не умеешь. Я могу научить тебя этому так же легко, как и могу научить тебя пробуждаться. Ты можешь получить все, чего бы ни хотела. Ты уверена, что знаешь, чего хочешь? Может, втайне ты хочешь проснуться. Ты можешь ошибаться в себе. Иди сюда. — Он протянул руку.

— Не прикасайтесь ко мне, — сказала я, подходя к нему. — Я не хочу, чтобы ко мне прикасались.

— То есть ты знаешь это.

— Я уверена в этом.

— Может, всё с тобой не так именно из-за того, что к тебе никто не прикасался.

— Рассказывайте мне тут. Мне нечего ответить. Что бы я ни сказала…

— Ты никогда ничего не говорила. Ты молчала всю свою жизнь. Говорил лишь твой рот.

— Как вам будет угодно.

— Повтори мне свое имя.

— Эйнджел Арчер.

— У тебя есть тайное имя? Которое никто не знает?

— Нет у меня тайного имени, — ответила я. А затем я сказала: — Я — предатель.

— Кого ты предала?

— Друзей.

— Что ж, Предатель, расскажи мне, как ты погубила своих друзей. Как ты это сделала?

— Словами. Как сейчас.

— Ты умеешь обращаться со словами.

— Ещё как умею. Я — болезнь, словесная болезнь. Меня учили этому профессионалы.

— У меня нет слов.

— Ладно, — ответила я. — Тогда я послушаю.

— Теперь ты начинаешь понимать.

Я кивнула.

— У тебя есть дома животные? — продолжал Бэрфут. — Собака или кошка? Животное?

— Две кошки.

— Ты чистишь, кормишь их, заботишься о них? Несешь за них ответственность? Несешь их к ветеринару, когда они болеют?

— Конечно.

— Кто делает все это для тебя?

— Для меня? Никто.

— Ты можешь это делать сама?

— Да, могу.

— Тогда, Эйнджел Арчер, ты живая.

— Неумышленно.

— И тем не менее. Ты так не думаешь, но ты живая. Под бременем слов, словесной болезни, ты живая. Я пытаюсь сказать тебе это без слов, но это невозможно. Все, что у нас есть, — это слова. Сядь назад и слушай. Все, что я сегодня с этих пор говорю, относится к тебе. Я говорю с тобой, но не словами. Ты понимаешь смысл этого?

— Нет.

— Тогда просто сядь, — сдался Бэрфу. Я села. — Эйнджел Арчер, ты ошибаешься относительно себя. Ты не больна, ты голодна. То, что убивает тебя, — это голод. Слова не имеют к этому никакого отношения. Ты голодала всю свою жизнь. Духовное тебе не поможет. Оно не нужно тебе. В мире слишком много духовного, даже больше, чем слишком много. Ты дура, Эйнджел Арчер, но дура не в хорошем смысле.

Я ничего не ответила.

— Тебе нужно настоящее мясо, — продолжил Бэрфут, — и настоящее питье, не духовные мясо и питье. Я предлагаю тебе настоящую пищу для твоего тела, чтобы оно росло. Ты — изголодавшийся человек, пришедший сюда, не отдавая себе в этом отчета, чтобы тебя накормили. Ты не понимаешь, зачем ты пришла сюда сегодня. Моя работа в том и заключается, чтобы сказать тебе это. Когда люди приходят сюда послушать, что я говорю, я предлагаю им бутерброд. Дураки слушают мои слова, умные едят бутерброд. Это не бессмыслица, что я говорю тебе, это истина. Это то, что никто из вас даже не представлял, но я даю вам настоящую пищу, и эта пища — бутерброд. Слова, разговоры — это лишь ветер, ничто. Я беру с вас сотню долларов, но вы узнаете нечто бесценное. Когда ваши собака или кошка голодны, разве вы разговариваете с ними? Нет. Вы даете им пищу. Я даю вам пищу, но вы не знаете этого. У вас все наоборот, потому что так вас научили в университете. Вас научили неправильно. Вам лгали. А теперь вы обманываете самих себя. Вас научили, как это делать, и вы делаете это очень хорошо. Возьмите бутерброд и ешьте. Забудьте о словах. Единственная цель слов — завлечь вас сюда.

Странно, подумала я. Он говорит серьезно. И затем какая-то часть моего несчастья начала отступать. Я почувствовала, как на меня нисходит спокойствие, страдание исчезает.

Кто-то позади меня наклонился вперед и тронул меня за плечо.

— Привет Эйнджел.

Я обернулась посмотреть, кто это. Мне улыбался молодой человек с упитанным личиком, светловолосый, с бесхитростным выражением глаз. Билл Лундборг, одетый в свитер с высоким воротником, серые брюки и, к моему удивлению, обувь от «Хаш паппиз».

— Помнишь меня? — спросил он тихо. — Прости, что не отвечал на твои письма. Я все гадал, как у тебя дела.

— Отлично. Просто отлично.

— Наверно, нам лучше помолчать. — Он откинулся назад и скрестил руки, сосредоточившись на том, что говорил Эдгар Бэрфут.

После лекции Бэрфут подошел ко мне. Я все ещё сидела, не двигаясь. Наклонившись, он спросил:

— Ты родственница епископа Арчера?

— Да, я была его невесткой.

— Мы были знакомы друг с другом. Тим и я. На протяжении многих лет. Это было таким потрясением, его смерть. Раньше мы обсуждали теологию.

К нам подошел Билл Лундборг, он молча стоял и слушал. Он продолжал улыбаться все той же давнишней улыбкой, что мне запомнилась.

— А сегодня вот смерть Джона Леннона, — говорил Бэрфут — Надеюсь, я не поставил тебя в неловкое положение, выведя вот так перед всеми. Но я увидел, что что-то не так. Сейчас ты выглядишь лучше.

— Я чувствую себя лучше, — согласилась я.

— Хочешь бутерброд? — Бэрфут показал на людей, собравшихся вокруг стола в задней части комнаты.

— Нет, — ответила я.

— Тогда ты не слушала, что я говорил тебе. Я не шутил. Эйнджел, нельзя жить словами. Слова не накормят. Иисус сказал: «Не хлебом одним будет жить человек».[238] Я же говорю: «Словами не будет жить человек вовсе». Съешь бутерброд.

— Съешь что-нибудь? Эйнджел, — подключился Билл Лундборг.

— Я не хочу есть. Извините, — ответила я. А про себя подумала: я предпочла бы, чтобы меня оставили в покое.

Наклонившись. Билл сказал:

— Ты такая худая.

— Это все моя работа, — объяснила я сухо.

— Эйнджел, это Билл Лундборг, — представил Эдгар Бэрфут.

— Мы знакомы. Мы старые друзья, — пояснил Билл.

— Тогда ты знаешь, — обратился ко мне Бэрфут, — что Билл — бодхисаттва.

— Нет, я не знала этого.

— Ты знаешь, кто такой бодхисаттва, Эйнджел? — спросил Бэрфут.

— Он имеет какое-то отношение к Будде.

— Бодхисаттва — это тот, кто отверг возможность достижения нирваны, чтобы вернуться ради помощи другим, — объяснил Бэрфут. — Для бодхисаттвы сострадание как цель так же важно, как и мудрость. Это сущностное понимание бодхисаттвы.

— Это прекрасно, — отозвалась я.

— Я усвоил многое из того, чему учит Эдгар, — сказал мне Билл. — Пойдем. — Он взял меня за руку. — Я хочу убедиться, что ты поешь.

— Ты считаешь себя бодхисаттвой? — спросила я его.

— Нет.

— Иногда бодхисаттва не знает, — объяснил Бэрфут. — Можно быть просветленным, не ведая этого. И можно считать себя просветленным, но не быть таковым. Будда именуется «Пробудившимся», потому что «пробудившийся» означает то же самое, что и «просветленный». Мы все спим, но не ведаем этого. Мы живем во сне. Мы ходим, двигаемся и делаем все остальное во сне. Больше всего во сне мы говорим. Наши речи — речи спящих, они нереальны.

Прямо вот как сейчас, подумала я. То, что я слышу.

Билл исчез. Я огляделась, ища его.

— Он принесет тебе что-нибудь поесть, — объяснил Бэрфут.

— Все это очень странно, — сказала я. — Весь этот день нереален. Как сон, вы правы. Они гоняют все старые песни «Битлз» на каждой станции.

— Позволь мне рассказать тебе кое-что, что однажды случилось со мной. — Бэрфут сел на стул рядом со мной, упершись локтями в колени и сцепив руки. — Я был очень молод, ещё учился в школе. Я посещал лекции в Стэнфордском университете, но не закончил его. Я прослушал множество лекций по философии.

— И я тоже.

— Однажды я вышел из своей квартиры отправить письмо. Я писал одну работу — не для сдачи, а лично для себя: основательные философские идеи, очень важные для меня. Была одна специфическая проблема, которую я не мог понять. Она была связана с Кантом и его онтологическими категориями, посредством которых человеческий разум систематизирует опыт…

— Время, пространство и причинно-следственное отношение, — прервала я его. — Я знаю. Я это изучала.

— И пока я шел, вдруг понял, что сам создаю, в самом настоящем смысле, мир, который чувствую. Я одновременно создаю мир и постигаю его. Пока я шел, меня вдруг, как гром среди ясного неба, осенила правильная формулировка этого. Минуту назад у меня её не было, а в следующую — уже была. Я стремился к этому разрешению на протяжении нескольких лет… До этого я читал Юма, а затем в сочинениях Канта нашел ответ на критику Юма причинно-следственного отношения — и вот теперь, неожиданно, у меня был ответ, да ещё правильно оформленный ответ Канту. Я заспешил.

Вновь появился Билл Лундборг. Он принес бутерброд и чашку фруктового пунша и протянул их мне. Я машинально взяла. Бэрфут продолжал:

— Я поспешил назад по улице к себе домой так быстро, как только мог. Я должен был изложить сатори на бумаге, пока не забыл его. На той прогулке, вне своей квартиры, где у меня не было ни ручки, ни бумаги, я добился постижения концептуально упорядоченного мира, мира, упорядоченного не во времени и пространстве и посредством причинной связи, но мира как идеи, представленной великим разумом — точно так же, как наши человеческие умы сохраняют воспоминания. Я ухватил впечатление о мире не в собственном переложении — временем, пространством и причинной связью, — но как он устроен в себе, кантовской «вещью-в-себе».

— Что познать невозможно, говорил Кант. — сказала я.

— Что обычно познать невозможно, — возразил Бэрфут. — Но я каким-то образом ухватил это, воспринял как огромную, сетчатую, ветвящуюся структуру взаимоотношений, выстраивающую все со смыслом, в которую все новые события входят приращением. Никогда прежде я не воспринимал таким образом абсолютную природу реальности. — Он умолк на минуту.

— Вы пришли домой и записали, — предположила я.

— Нет. Я так и не записал этого. Когда я спешил домой, я увидел двух маленьких детей, один из них держал бутылочку для кормления. Они бегали через улицу туда и обратно. Ездило очень много машин, и быстро. Я смотрел на них с минуту и затем подошел к ним. Взрослых рядом не было. Я попросил отвести меня к их матери. Они не говорили по-английски, это был испанский квартал, очень бедный… В те дни у меня не было денег. Я нашел их мать. Она сказала: «Я не говорю по-английски» — и закрыла дверь перед моим носом. Она улыбалась. Я помню это. Блаженно улыбалась мне. Она подумала, что я торговец. Я хотел сказать ей, что её дети очень скоро погибнут, а она закрыла передо мной дверь, ангельски улыбаясь.

— И что же ты сделал? — спросил Билл.

— Я сел на бордюр и стал смотреть за этими двумя детьми. Весь остаток дня. Пока не пришел их отец. Он немного говорил по-английски. Я смог ему кое-как объяснить. Он поблагодарил меня.

— Вы поступили правильно.

— Так я и не изложил на бумаге свою модель вселенной. У меня осталось лишь смутное воспоминание о ней. Подобное растворяется. Это было сатори, которое случается только раз в жизни. Мокша, как оно называется в Индии. Внезапная вспышка абсолютного понимания, из ниоткуда. То, что Джеймс Джойс подразумевает под «эпифаниями», возникающими из банального и без всякой причины, просто происходящими. Полное понимание мира. — Затем он умолк.

— To есть вы говорите, что жизнь мексиканского ребенка… — начала я.

— А что бы ты выбрала? — обратился ко мне Бэрфут. — Пошла бы домой и записала свою философскую идею, свою мокшу? Или же осталась с детьми?

— Я бы вызвала полицию.

— Для этого тебе пришлось бы пойти к телефону. А для этого тебе пришлось бы оставить детей.

— Хорошая история. Но я знала и другого, кто рассказывал хорошие истории. Теперь он мертв.

— Быть может, — отозвался Бэрфут, — он нашел то, за чем поехал в Израиль. Нашел перед смертью.

— Я очень в этом сомневаюсь, — ответила я.

— Я тоже сомневаюсь. С другой стороны, может, он нашел нечто лучше. Нечто, что он и должен был искать, но не искал. Я все пытаюсь донести до тебя, что мы все — не ведающие того бодхисаттвы, даже невольные, нечаянные. В непредвиденных обстоятельствах мы как будто вынуждены так поступать. Все, что я хотел сделать в тот день, — помчаться домой и записать свое великое озарение, прежде чем забуду его. Это действительно было великое озарение, я не сомневаюсь в этом. Я вовсе не хотел быть бодхисаттвой. Я не просил этого. Я не ожидал этого. В то время я и термина такого не слыхивал. То, что я сделал, сделал бы любой.

— Не любой, — не согласилась я, — но большинство, думаю, сделали бы.

— Так как бы ты поступила? — снова спросил Бэрфут. — Окажись перед таким выбором?

— Наверное, я сделала бы то же, что и вы, в надежде, что запомню озарение.

— Но я его не запомнил. В этом-то все и дело.

Затем ко мне обратился Билл:

— Ты не подбросишь меня до Ист-Бей? Мою тачку отбуксировали. У неё накрылась тяга, и мне…

— Да, конечно, — согласилась я. Я одеревенело поднялась, мои кости ныли. — Мистер Бэрфут, я слушала вас по КПФА множество раз. Поначалу я думала, что вы скучны, но теперь мне так не кажется.

— Прежде чем ты уйдешь, — сказал он, — я хочу, чтобы ты рассказала, как ты предала своих друзей.

— Она не предавала, — вмешался Билл. — Она все выдумала.

Бэрфут наклонился ко мне, обнял за плечи и усадил меня назад на стул.

— Что ж, — сдалась я, — я позволила им умереть. Особенно Тиму.

— Тим не мог избежать смерти, — произнес Бэрфут. — Он поехал в Израиль, чтобы уметь. Он этого хотел. Смерть — то он и искал. Поэтому я и сказал, что, быть может он нашел то, что искал, или даже ещё лучше.

Потрясенная, я ответила:

— Тим не искал смерти. Тим так отважно противостоял судьбе, как никто другой, кого я знала.

— Смерть и судьба не одно и то же. Он умер, чтобы избежать судьбы, потому что та судьба, что шла за ним, была хуже смерти в пустыне Мертвого моря. Вот почему он искал её, и её — то он и нашел. Но я думаю, что он нашел нечто получше. — Бэрфут обратился к Биллу: — А ты как думаешь, Билл?

— Я предпочел бы не говорить.

— Но ты ведь знаешь, — настаивал Бэрфут.

— О какой судьбе вы говорили? — спросила я его.

— О той же, что и у тебя. О судьбе, что постигла тебя. О которой ты знаешь.

— И что это за судьба?

— Потеряться в бессмысленных словах. Знаток слов. Без всякой связи с жизнью. Тим глубоко завяз в этом. Я прочитал «Здесь, деспот Смерть» несколько раз. В ней ничего нет, совершенно ничего. Лишь слова. Flatus vocis,[239] пустой звук.

Через какое-то время я ответила:

— Вы правы. Я тоже её читала. — Как это было верно. Как ужасно, прискорбно верно.

— И Тим понимал это. Он говорил мне. Он приезжал ко мне за несколько месяцев до поездки в Израиль и говорил об этом. Он хотел, чтобы я рассказал ему о суфиях. Он хотел поменять смысл — весь смысл, что он обрел за всю свою жизнь, — на нечто другое. На красоту. Он рассказал мне о пластинке, что купил у тебя, но так и не смог послушать. «Фиделио» Бетховена. Он всегда был слишком занят.

— Тогда вы знали, кто я. Ещё до того, как я сказала вам.

— Поэтому я и попросил тебя подойти ко мне. Я узнал тебя. Тим показывал мне снимок — тебя и Джеффа. Но сначала я не был уверен. Ты похудела.

— А, у меня ответственная работа, — ответила я.

Вместе с Биллом Лундборгом мы возвращались через мост Ричардсона в Ист-Бей. Мы слушали радио, бесконечную череду песен «Битлз».

— Я знал, что ты пытаешься найти меня, — сказал Билл, — но дела мои шли не очень-то хорошо. В конце концов мне поставили диагноз — то, что они называют гебефренией.

Я сменила тему:

— Надеюсь, музыка тебе не наскучила, я могу в выключить.

— Мне нравится «Битлз».

— Тебе известно о смерти Джона Леннона?

— Конечно. Об этом все знают. Так ты теперь заведуешь «Мьюзик».

— Ну да. Мне подчиняются пятеро продавцов, и у меня неограниченная покупательная способность. Я получила приглашение от «Капитол Рекордз» переехать в район Лос-Анджелеса, в Бербанк, я полагаю, и поработать с ними. В розничной торговле пластинками я достигла вершины, заведование магазином — это все, чего здесь можно добиться. Ну если только ещё купить сам магазин. А у меня нет денег.

— Ты знаешь, что означает «гебефреник»?

— Да, — ответила я и подумала, что знаю даже происхождение слова. — Геба — греческая богиня юности.

— Я так и не вырос. Гебефрения отличается слабоумием.

— Наверное.

— Если ты гебефреник, то происходящее смешит тебя. Смерть Кирстен показалась мне смешной.

Тогда ты действительно гебефреник, сказала я про себя, ведя машину. Потому что в ней не было ничего смешного. Вслух я спросила:

— А смерть Тима?

— Ну, кое в чем и она была смешной. Эта маленькая коробка на колесах, «датсун». И две бутылки коки. Наверное, у Тима и обувь была вроде моей. — Он поднял ногу, чтобы продемонстрировать свои «Хаш паппиз».

— Как минимум.

— Но в общем, — продолжил Билл, — она не была смешной. То, что искал Тим, не было смешным. Бэрфут ошибается относительно того, что искал Тим. Он не искал смерть.

— Не сознательно. Но, может, подсознательно искал.

— Чушь. Вся эта подсознательная мотивация. Рассуждая таким образом, можно утверждать все что угодно. Можно объяснить любую мотивацию, какую хочешь, потому что проверить-то нельзя. Тим искал этот гриб. Конечно, он выбрал смешное место для поисков гриба — пустыню. Грибы растут там, где влажно, прохладно и где есть тень.

— В пещерах. Там есть пещеры.

— Ах да. Но в действительности это ведь был не гриб. Это тоже предположение. Необоснованное предположение. Тим позаимствовал эту идею у ученого по имени Джон Аллегро. Проблема Тима заключалась в том, что сам он по-настоящему не думал. Он нахватывался идей у других людей и считал, что они появились у него в голове, по сути же он их крал.

— Но у этих идей была ценность. И Тим синтезировал их. Тим объединял различные идеи.

— Но не очень-то хорошие.

Взглянув на Билла, я спросила:

— Кто ты такой, чтобы судить об этом?

— Я знаю, что ты любила его. Тебе не надо его постоянно защищать. Я вовсе не нападаю на него.

— Но звучит именно так.

— Я тоже его любил. Множество людей любило епископа Арчера. Он был великим человеком, таких мы больше не увидим. Но он был безрассудным, и ты знаешь это.

Я ничего не ответила. Просто вела машину, слушая в пол-уха радио. Они как раз проигрывали «Вчера».

— И все же Эдгар был прав относительно тебя. Тебе следовало бросить университет и не заканчивать его. Ты проучилась слишком много.

С горечью я повторила:

— «Проучилась слишком много». Боже. Vox populi.[240] Недоверие к образованию. Мне уже опротивело постоянно слышать это дерьмо. Я довольна тем, что знаю.

— Тебя это разрушает.

— A тебя это шибко волнует?

Билл спокойно ответил:

— Тебе очень больно, и ты очень несчастна. Ты хороший человек, ты любила Кирстен, Тима и Джеффа, и ты не можешь оправиться от того, что с ними произошло. И твое образование не помогло тебе справиться с этим.

— Здесь не с чем справляться! — вскричала я в бешенстве. — Они все были хорошими людьми, и они все умерли!

— «Отцы ваши ели манну в пустыне и умерли».[241]

— Это ещё что?

— Это говорит Иисус. Кажется, эти слова произносятся на мессе. Я посещал несколько раз мессу с Кирстен, в соборе Божественной Благодати. Однажды, когда Тим проходил с потиром — Кирстен стояла на коленях у ограды, — он тайно надел ей на палец кольцо. Этого никто не видел, она рассказала мне. Это было символическое обручальное кольцо. Тим тогда был одет в мантию и все остальное.

— Расскажи мне об этом, — попросила я с горечью.

— Я тебе рассказываю об этом. А ты знала…

— Я знала о кольце. Она рассказала мне. Она показывала его мне.

— Они считали себя духовно обвенчанными. Перед глазами Божьими и в глазах Божьих. Хотя и не по гражданскому праву. «Отцы ваши ели манну в пустыне и умерли». Эти слова отсылают к Ветхому Завету. Иисус приносит…

— О боже ж ты мой! Я думала, что уже выслушала всю эту фигню. Не желаю слушать больше. Они не привели ни к чему хорошему тогда и не приведут никогда. Бэрфут толкует о бесполезных словах — вот это и есть бесполезные слова. Почему Бэрфут называет тебя бодхисаттвой? Какими это состраданием и мудростью ты обладаешь? Ты достиг нирваны и вернулся назад помогать остальным, так что ли?

— Я мог бы достичь нирваны. Но я отверг её. Чтобы вернуться.

— Прости меня, — устало сказала я. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Ладно?

— Я вернулся в этот мир. С того света. Из сострадания. Это я и узнал там, в пустыне, в пустыне Мертвого моря. — Он говорил спокойно. Его лицо выражало полное спокойствие. — Вот что я нашел.

Я уставилась на него.

— Я — Тим Арчер, — объявил Билл. — Я вернулся с того света. К тем, кого я люблю. — Он улыбнулся широкой и необъяснимой улыбкой.

Глава 15

Помолчав с минуту, я спросила:

— Ты сказал Эдгару Бэрфуту?

— Да. — ответил Билл.

— Кому ещё?

— Да больше никому.

— Когда это произошло? — А потом я сказала: — Ты, е***ный псих. Это никогда не кончится. Это продолжается и продолжается. Один за другим, они сходят с ума и умирают. Все, что я хочу, это заниматься своим магазином, накуриваться, время от времени трахаться и читать проверить-то книжки. Я никогда не просила об этом. — Колеса моего автомобиля взвизгнули, когда я вильнула, чтобы обогнать какую-то колымагу. Мы почти доехали до ричмондского края моста Ричардсона.

— Эйнджел, — начал Билл, мягко положив мне руку на плечо.

— Убери свою чертову лапу от меня.

Он убрал руку.

— Я вернулся, — повторил он.

— Ты снова спятил, тебе место в психушке, ты, псих-гебефреник. Ты что, не видишь, что со мной делается, когда мне приходится выслушивать это? Знаешь, что я думала о тебе? Я думала: по-настоящему среди нас только один нормальный. Он отмечен как псих, но он нормальный. Мы отмечены как нормальные, но мы психи. А теперь вот и ты. Ты последний, от кого я этого ожидала, но, наверное… — Я прервалась. — Дерьмо. Оно не поддается контролю, это развитие безумия. Я всегда говорила себе: Билл Лундборг в контакте с реальным. Он думает о тачках. Ты мог бы объяснить Тиму, почему нельзя ехать в пустыню Мертвого моря на «датсуне» с двумя бутылками коки и картой с заправочной станции. А теперь ты такой же псих, какими были они. Даже ещё больше. — Я сделала радио громче. Звуки «Битлз» заполнили автомобиль… Билл тут же выключил радио, совсем выключил.

— Пожалуйста, помедленнее.

— Пожалуйста, когда мы доедем до шлагбаума, вылези из машины и поймай кого-нибудь другого. И можешь передать Эдгару Бэрфуту, чтобы он дурачил…

— Не вини его, — решительно сказал Билл. — Только я ему сказал, он мне ничего не говорил. Медленнее! — Он потянулся к ключу зажигания.

— Хорошо, — согласилась я, опуская ногу на тормоз.

— Ты перевернешь эту консервную банку и угробишь нас обоих. И ты даже не пристегнула ремень.

— Из всех дней именно в этот, когда убили Джона Леннона. Я должна выслушивать это прямо сейчас.

— Я не нашел гриб энохи, — заявил Билл.

Я ничего не ответила. Просто вела машину. Вела как могла.

— Я упал со скалы.

— Да, я тоже читала это в «Кроникл». Было больно?

— К тому времени я был практически без сознания из-за солнечного света и жары.

— Что ж, очевидно, ты не такой уж и сообразительный, коли убрался вот так. — А потом, неожиданно, я почувствовала жалость, и мне стало стыдно, непомерно стыдно за то, как я вела себя с ним. — Билл, — сказала я, — прости меня.

— Конечно, — ответил он просто.

Я обдумала, что говорить, и спросила:

— Когда… Как мне теперь называть тебя? Билл или Тим? Вас теперь двое?

— Меня двое. Из двух личностей образовалась одна. Подойдет любое имя. Наверно, тебе следует называть меня Биллом, чтобы люди не узнали.

— Почему ты не хочешь, чтобы они узнали? Я вот думаю, что такое важное и исключительное событие, как это, такое знаменательное, как это, должно быть известно всем.

— Меня снова упекут в больницу.

— Тогда я буду называть тебя Биллом.

— Где-то через месяц после своей смерти ко мне пришел Тим. Я не понимал, что происходит. Я не мог объяснить. Свет, цвета, а затем чуждое присутствие в моем разуме. Другая личность много сообразительней, чем я, думает о вещах, о которых я и не думал никогда. И он знает греческий, латынь и древнееврейский, все о теологии. Мысли о тебе были очень четкими. Он хотел взять тебя в Израиль.

При этих словах я внимательно посмотрела на него, меня пробила дрожь.

— Teм вечером в китайском ресторане, — продолжал Билл, — он пытался тебя уговорить. Но ты ответила, что у тебя все спланировано. Ты не могла уехать из Беркли.

Я убрала ногу с газа, машина начала замедляться. Она ехала все медленней и медленней, пока не остановилась совсем.

— На мосту останавливаться запрещено. Если только у тебя не неполадки в двигателе или не кончился бензин, что-нибудь такое. Езжай дальше.

Ему рассказал Тим, сказала я себе. Я машинально сбросила передачу, снова запустила двигатель.

— Тим на тебя здорово западал.

— И?

— Это было одной из причин, почему он хотел взять тебя с собой в Израиль.

— Ты говоришь о Тиме в третьем лице. То есть на самом деле ты не отождествляешь себя с Тимом. Ты — Билл Лундборг, говорящий о Тиме.

— Я Билл Лундборг, — согласился он, — но также я и Тим Арчер.

— Тим не сказал бы мне этого. Что у него был ко мне сексуальный интерес.

— Я знаю, — ответил Билл. — Но это говорю тебе я.

— Что мы заказывали в тот вечер в китайском ресторане?

— Понятия не имею.

— Где был ресторан?

— В Беркли.

— Где в Беркли?

— Я не помню.

— Скажи мне, что означает «гистеропротерон»?

— Откуда я знаю? Это латынь. Латынь знает Тим, а не я.

— Это греческий.

— Я и греческого не знаю. Я улавливаю мысли Тима, и время от времени он думает на греческом, но я не знаю, что означают греческие слова.

— Что, если я поверю тебе? Что тогда?

— Тогда ты будешь счастлива, потому что твой старый друг не умер.

— В этом все и дело.

— Да, — кивнул он.

— Мне кажется, — начала я осторожно, — что дело здесь посложнее будет. Это было бы чудом необычайной важности для всего мира. Это то, чем должны заняться ученые. Это доказывает, что есть вечная жизнь, что потусторонний мир всё-таки существует — что все, во что верили Тим и Кирстен, действительно правда. «Здесь, деспот Смерть» — правда. Ты не согласен?

— Да. Я так считаю. Об этом Тим и думает, и думает много. Он хочет, чтобы я написал книгу. Но я не могу написать книгу, у меня совершенно нет писательского таланта.

— Ты можешь действовать в качестве секретаря Тима. Как раньше твоя мать. Тим будет диктовать, а ты все записывать.

— Он болтает и болтает по тысяче слов в минуту. Я пытался записать, но… Его мышление — это п***ец. Да простится мне это выражение. Оно совершенно неорганизованно и направлено в разные стороны и в никуда. И я не знаю и половины слов. Вообще-то, большей частью это и не слова, лишь ощущения.

— Ты слышишь его сейчас?

— Нет. Не сейчас. Обычно это происходит когда я один, и больше никто не говорит. Тогда я могу как бы настроиться на это.

— «Гистеропротерон», — прошептала я. — Когда доказываемое заключается в исходной предпосылке. Так что рассуждение тщетно. Билл, — обратилась я, — надо отдать тебе должное, ты запутал меня, правда запутал. Тим помнит, как он проехался по насосу на заправке? Не важно, на х*** насос.

— Это присутствие разума. Понимаешь, Тим был в том районе… Мне напомнило слово «присутствие». Он часто его использует. Присутствие, как он называет это, было в той пустыне.

— Parousia, — предложила я.

— Верно, — выразительно кивнул Билл.

— Это могло бы быть энохи.

— Правда? То, что он искал?

— Очевидно, он нашел его. А что на это сказал Бэрфут?

— Тогда-то он, когда понял, и сказал мне, что я бодхисаттва. Я вернулся. То есть Тим вернулся из сострадания к другим. К тем, кого любит. К таким, как ты.

— И что Бэрфут собирается делать с этой новостью?

— Ничего.

— «Ничего», — повторила я, кивнув.

— Я не смогу ничего доказать, — пояснил Билл. — Скептикам. На это указал Эдгар.

— Почему не сможешь? Это ведь легко доказать. У тебя есть доступ ко всему что знал Тим. Как ты сказал — вся теология, подробности личной жизни. Факты. Кажется, доказать это — самое плевое дело на Земле.

— Я могу доказать это тебе? Даже тебе не могу. Это как вера в Бога: ты можешь знать Бога, знать, что он существует. Ты можешь чувствовать его, и всё-таки ты никогда не докажешь, что чувствовала его.

— Теперь ты веришь в Бога?

— Конечно, — кивнул он.

— Полагаю, теперь ты веришь много во что.

— Из-за Тима во мне я знаю много чего. Это не просто вера. Это как… — Он страстно взмахнул руками. — Проглотить компьютер или всю «Британнику», целую библиотеку. Факты, идеи приходят и проносятся со свистом в моей голове. Они слишком быстрые… Вот в чем проблема. Я не понимаю их. Я не могу их запомнить. Я не могу их записать или объяснить другим людям. Это как будто в твоей голове двадцать четыре часа в сутки, без перерыва, вещает КПФА. Во многих отношениях это просто несчастье. Но это интересно.

Повеселись со своими мыслями, сказала я про себя. Это-то Гарри Стэк Салливан[242] и велел шизофреникам: они бесконечно забавляются своими мыслями и забывают о мире.

Мало что можно сказать, когда кто-нибудь выдает отчет, подобный отчету Билла Лундборга… если кто-то уже рассказывал нечто подобное прежде. Конечно, его рассказ походил на то, что Тим и Кирстен открыли мне (неподходящее слово) по возвращении из Англии после смерти Джеффа.

Но их откровение практически несравнимо с сообщением Билла. Оно, подумала я, заключается в предельной эскалации, в самом монументе. Тогдашнее же повествование было лишь меткой, указывающей на этот монумент.

Безумие, как маленькая рыба, собирается в стаи, в огромное количество случаев. Оно отнюдь не одиночное. Безумие не довольствуется малым, оно развертывается по всему ландшафту — ну, или по морскому ландшафту.

Да, подумала я: мы словно под водой — не во сне, как говорит Бэрфут, а в резервуаре, да ещё за нами наблюдают, за нашим странным поведением и нашими ещё более странными верованиями. Я — метафорическая наркоманка. Билл Лундборг — наркоман безумия, но он не может им насытиться: у него к нему безграничный аппетит, и он будет добывать его любыми возможными средствами. Даже если бы казалось, что безумие покинуло мир. Сначала смерть Джона Леннона, а теперь это. И для меня в один и тот же день.

Я не могла этого сказать, но всё-таки он так правдоподобен. Потому что сам-то Билл не был правдоподобным. И это не правдоподобное дело. Вероятно, даже Эдгар Бэрфут признал, что… ну, как там суфий выражает подобную мокшу, что кто-то болен и нуждается в помощи, но трогательно обаятелен, простодушен и не собирается никому причинять вреда. Такое безумие происходит из боли, потери матери и того, кто почти наверняка означал отца в истинном смысле слова. Я чувствовала это. Я чувствую это. Я всегда буду это чувствовать, сколько буду жить. Но разрешение Билла не могло быть моим.

Его разрешением могло быть любое, которое не было моим, а мое было заведованием магазином пластинок. Мы должны найти собственное разрешение, и, в частности, мы должны разрешить тот род проблем, что создает смерть — создает для других. Но не только смерть — безумие тоже, безумие, ведущее к окончательной смерти как к своему конечному пункту, своей логической цели.

Когда мой первоначальный гнев на психоз Билла Лундборга улегся — а он действительно улегся, — я начала относиться к нему как к забавному. Полезность Билла Лундборга — не для него самого, а, как это виделось мне, для всех нас — заключалась в его привязанности к конкретному. Но он утратил это, без всяких сомнений. Его появление на семинаре Эдгара Бэрфута показало перемену в Билле. Парень, которого я знала, знала раньше, и носу не показал бы в подобной обстановке. Билл пошел путем всех нас, путем не телесным, он не умер, но нашего интеллекта — в бессмыслицу и безрассудство, чтобы зачахнуть там без следа чего-то искупительного.

Исключение составляет конечно же, то, что теперь Билл мог рассматривать череду смертей, обрушившуюся на нас, эмоционально. Было ли мое разрешение лучше? Я работала, читала, слушала музыку — я покупала музыку в виде пластинок. Я жила профессиональной жизнью и жаждала переехать в Южную Калифорнию, в отделение «Эй энд Ар» «Капитол Рекордз». Там простиралось мое будущее, там было материальное, каковым для меня стали грампластинки — не то, от чего можно получать удовольствие, но то, что сначала нужно купить, а затем продать.

То, что епископ вернулся с того света и теперь обитал в разуме или мозгу Билла Лундборга, — этого не могло быть по явственным причинам. Кто-то знает это интуитивно, кто-то даже не обсуждает, кто-то воспринимает как непреложный факт: этого не может произойти. Я могла выспрашивать у Билла целую вечность, пытаясь выявить в нем наличие фактов, известных только мне и Тиму, но это ни к чему бы не привело. Как и ужин, что был у меня с Тимом в китайском ресторане на Юниверсити-авеню в Беркли, все сведения стали сомнительными, потому что существует множество способов, которыми эти сведения могут появиться в человеческом разуме, способов более приемлемых и объяснимых, нежели предположение, что некий человек умер в Израиле и его душа пролетела через полмира, пока не выделила Билла Лундборга из всех других жителей Соединенных Штатов и затем не нырнула в эту личность, в этот ждущий рассудок, и не устроилась там, искрясь идеями, мыслями, воспоминаниями и незрелыми представлениями — другими словами, епископом, каковым мы его знали, самим епископом, некой плазмой. Все это отнюдь не лежит в области реального. Где-нибудь в другом месте. Это плод воображения умопомешательства молодого человека, горевавшего над самоубийством своей матери и скоропостижной смертью человека, занимавшего место отца, горевавшего и пытавшегося понять. И вот однажды Биллу на ум пришла — не епископ Тимоти Арчер, но идея Тимоти Арчера, представление, что Тимоти Арчер находится там, в нем, духовно, призраком. Есть разница между представлением о чем-то и этим самим чем-то.

И все же, когда мой первоначальный гнев улегся, я испытывала сочувствие к Биллу, ибо понимала, почему он оказался в таком состоянии. Он хотел этого не из своенравия, дело заключалось, так сказать, не в добровольном безумии, но, скорее, в безумии, подчинившем его, навязавшемся насильственно, хотел он этого или нет. Это просто произошло.

Билл Лундборг, первый из нас обреченный на безумие, теперь стал последним из нас, обреченным на безумие. Единственный естественный вопрос наилучшим образом выражался так: можно ли с этим что-нибудь поделать? Что поднимает более серьезный вопрос: а следует ли что-нибудь делать с этим?

Я размышляла на протяжении двух следующих недель. У Билла (по его словам) не было близких друзей. Он жил один в арендуемой квартире в Ист-Окленде, питаясь в мексиканском кафе. Возможно, говорила я себе, я обязана перед Джеффом, Кирстен и Тимом — перед Тимом особенно — прочистить Биллу мозги. Тогда хоть кто-то уцелеет. Конечно же, не считая меня саму.

Несомненно, я уцелела. Но уцелела, как я осознала через некоторое время, как машина. И все же хоть как-то уцелела. По крайней мере, в мой разум не вторгся чуждый интеллект думающий на греческом, латыни и древнееврейском и пользующийся терминами, которые я не могу понять. Но мне нравился Билл, и мне не будет в тягость видеться с ним вновь, проводить с ним время. Билл и я вместе могли бы обращаться к людям, которых мы любили. Мы знали одних и тех же людей, и наши объединенные воспоминания принесли бы огромный урожай обстоятельных подробностей, крохотных частиц, что придают памяти некое подобие действительности… Или, выражаясь не так витиевато, мое общение с Биллом Лундборгом сделало бы для меня возможным вновь почувствовать Тима, Кирстен и Джеффа, потому что Билл, как и я, некогда чувствовал их и понял бы, о ком я говорю.

Как бы то ни было, мы оба посещали семинары Эдгара Бэрфута, и Билл и я встречались бы там, что бы ни случилось. Мое уважение к Бэрфуту выросло — из-за, конечно же, того личного интереса, что он питал ко мне. Это мне понравилось, это было мне нужно. А Бэрфут это почувствовал.

Я восприняла заявление Билла, что епископа влекло ко мне сексуально, как намек на то, что его самого влекло ко мне подобным образом. Я обдумала это и пришла к заключению, что Билл слишком молод для меня. Как бы то ни было, зачем увлекаться тем, кто классифицирован как гебефренический шизофреник? В качестве источника неприятностей мне вполне хватило и Хэмптона, проявлявшего признаки — и даже больше, чем признаки, — паранойи и гипомании,[243] и от него было трудновато избавиться. Хотя было ещё не очевидно, что я от него избавилась. Хэмптон все ещё названивал мне, агрессивно жалуясь, что, вышвырнув его из своего дома, я оставила у себя проверить-то пластинки, книги и журналы, которые на самом деле принадлежат ему.

То, что беспокоило меня относительно связи с Биллом, заключалось в моем ощущении жестокости безумия. Оно может уничтожить его носителя, покинуть его, высмотрев кого-нибудь ещё. Коли я была расшатанной машиной, это безумие представляло опасность и для меня, так как я всё-таки не была психологически здоровой. И без того уже сошло с ума и умерло достаточно людей, стоит ли добавлять себя к этому списку?

И, самое худшее, я видела то будущее, что ожидало Билла. У него не было будущего. Больной гебефренией вырван из игры развития, роста и времени, его ненормальные мысли просто вечно проходят один и тот же цикл, доставляя ему удовольствие, хотя при этом они, как передаваемая информация, вырождаются. В конце концов они превращаются в шум. А сигнал этого — затухание интеллекта. Билл, вероятно, знал это, поскольку одно время планировал стать программистом. Он мог знать теорию информации Шеннона.[244] Это не тот роман, в который хотелось бы окунуться.

В выходной, взяв с собой младшего брата Харви, я заехала за Биллом, и мы поехали в парк Тилдена — к озеру Анза, раздевалкам и барбекю. Там мы втроем жарили гамбургеры, бросали летающую тарелку и вообще чертовски весело проводили время. Мы взяли с собой магнитолу — один из этих стереофонических сверхнавороченных шедевров с двумя динамиками, радиоприемником и магнитофоном, что производятся в Японии, — и слушали «Куин», пили пиво — кроме Харви, конечно же, — бегали туда-сюда и затем, когда исчезли все, кто мог бы пялиться или проявлять ненужный интерес, Билл и я раскурили косячок. Харви, пока мы занимались этим, перепроверил все термочувствительные кнопки магнитолы и затем сосредоточился на поиске московского радио на коротких волнах.

— Тебя могут посадить в тюрьму, — предупредил его Билл, — за то, что слушаешь врагов.

— Враки, — ответил Харви.

— Интересно, что сказали бы Тим и Кирстен, если бы увидели нас сейчас, — сказала я Биллу.

— Я могу тебе сказать, что говорит Тим, — ответил Билл.

— Ну и что он говорит? — полюбопытствовала я, расслабившись от марихуаны.

— Он говорит что… то есть он думает, что здесь так спокойно, и он наконец-то обрел покой.

— Хорошо. Я никогда бы не уговорила его покурить травку.

— Они курили её. Он и Кирстен, когда нас не было. Она ему не нравилась. Но теперь нравится.

— Это очень хорошая трава. Они, наверно, курили местную. Они вряд ли разбирались в этом. — Тут до меня дошло, что сказал Билл. — Они действительно накуривались? Это правда?

— Да, он как раз об этом думает сейчас. Он вспоминает.

Я посмотрела на него.

— В известном смысле тебе повезло. Найти свое разрешение. Я бы не возражала, если бы он был во мне. В моем мозгу, имею я в виду, — я захихикала. Из-за травы. — Тогда я не была бы так одинока. — И затем я сказала: — Почему он не вернулся ко мне? Почему к тебе? Я знала его лучше.

Поразмыслив некоторое время, Билл ответил:

— Потому что тебе бы это навредило. Понимаешь, я привык к голосам в моей голове и мыслям, которые мне не принадлежат. Я могу принять это.

— Это Тим бодхисаттва, а не ты. Это Тим вернулся из сострадания. — И затем я подумала с дрожью: бог мой, неужели я верю? Когда кайфуешь от хорошей травки, то можешь поверить во все что угодно, вот почему она продается так дорого.

— Это так. Я чувствую его сострадание. Он искал мудрость, Священную Божественную Мудрость, которую Тим называл Hagia Sophia. Он приравнивает её к энохи, чистому сознанию Бога. Но потом, когда он попал туда и на него снизошло Присутствие, он осознал, что ему нужна не мудрость, но сострадание… Он и так был мудр, но это не принесло ни ему, ни кому-то другому ничего хорошего.

— Да, он упоминал Hagia Sophia в разговоре со мной.

— Это одна из тех вещей, о которых он думает на латыни. — На греческом.

— Какая разница. Тим думал, что с абсолютной мудростью Христа он сможет прочесть Книгу Прядильщиц и разрешить будущее Тима, понять, как избежать своей судьбы. Вот почему он поехал в Израиль.

— Я знаю, — отозвалась я.

— Христос способен прочесть Книгу Прядильщиц. В ней написана судьба каждого человека. Ни один человек никогда её не читал.

— А где эта книга?

— Повсюду вокруг нас. Я так думаю, во всяком случае. Подожди секунду. Тим о чем-то думает. Очень ясно. — Какое-то время он молчал, замкнувшись в себе. — Тим думает: «Последняя песнь. Песнь Тридцать третья из «Рая»». Он думает: «Бог есть Вселенская Книга». И ты читала это, читала той ночью, когда у тебя болел зуб. Так? — спросил Билл меня.

— Да, так. Она произвела на меня огромное впечатление, вся последняя часть «Комедии».

— Эдгар говорит, что «Божественная комедия» основана на суфийских источниках.

— Может и так, — ответила я, обдумывая слова Билла о «Комедии» Данте. — Странно. То, что ты помнишь, и почему ты это помнишь. Потому что у меня болел зуб…

— Тим говорит, это Христос устроил ту боль, чтобы последняя часть «Божественной комедии» поразила тебя так, чтобы никогда не стереться. «…Как сумерки тускла». О, черт, он снова думает на иностранном языке.

— Скажи это вслух, как он думает.

Билл произнес запинаясь:

Nel mezzo del cammin di nostra vita

Mi ritrovai per una selva оscurа,

Che la diritta via era smarrita.[245]

Я улыбнулась:

— Так начинается «Комедия».

— Есть ещё:

Lasciate ogne speranza, voi ch'intrate!

— «Входящие, оставьте упованья», — продекламировала я.

— Он хочет, чтобы я сказал тебе ещё кое-что. Но мне трудно ухватить это. А, вот, поймал — он подумал это ещё раз очень четко для меня:

Е'n la sua volontade é nostra расе…

— Я не узнаю, откуда это.

— Тим говорит, это сущностное послание «Божественной комедии». Это означает: «Она — наш мир…» Божья воля, я полагаю.

— Наверно, так, — ответила я.

— Он, должно быть, узнал это на том свете.

— Определенно не здесь.

К нам подошел Харви и сказал:

— Я устал от кассет с «Куин». Что ещё у нас есть?

— Тебе удалось поймать Москву? — спросила я.

— Да, но её заглушил «Голос Америки». Русские переключились на другую частоту — наверно, на тридцатиметровый диапазон, но я устал искать. «Голос» всегда их глушит.

— Мы скоро поедем домой, — сказала я и передала остатки косяка Биллу.

Глава 16

Билла пришлось отправить в больницу снова скорее, чем я ожидала. Он пошел добровольно, приняв это как действительность жизни — бесконечную действительность своей жизни, во всяком случае.

После того как Билла зарегистрировали, я встретилась с его психиатром, крупным мужчиной среднего возраста с усами и в очках без оправы, эдаким величественным, но добродушным авторитетом, который тут же перечислил мне мои ошибки в порядке убывания важности.

— Вы не должны были подстрекать его к употреблению наркотиков, — заявил доктор Гриби. Перед ним на столе лежала раскрытая история болезни Билла.

— Вы траву называете наркотиками? — спросила я.

— Для лиц с неустойчивым психическим равновесием, как у Билла, опасно любое токсическое вещество, каким бы легким оно ни было. У него начинается приход, но он никогда по-настоящему не выходит из него. Сейчас мы держим его на галоперидоле. Судя по всему, он переносит побочные эффекты.

— Знай я, какой вред наношу, я поступила бы по-другому.

Он взглянул на меня.

— Мы учимся на ошибках, — попыталась оправдаться я.

— Мисс Арчер…

— Миссис Арчер.

— Прогноз относительно Билла неважный, миссис Арчер. Думаю, вам следует это знать, поскольку вы, кажется, единственная, кто близок ему. — Доктор Гриби нахмурился. — Арчер. Вы родственница покойного епископа Тимоти Арчера?

— Мой свекор.

— Билл считает себя им.

— Вот же черт.

— У Билла мания, что благодаря мистическому опыту он стал вашим покойным свекром. Он не просто видит и слышит епископа Арчера, он и есть епископ Арчер. К тому же Билл действительно знал епископа Арчера, как я выяснил.

— Вместе меняли покрышки.

— А вы за словом в карман не лезете, — заявил доктор Гриби.

Я ничего не ответила.

— С вашей помощью Билл вернулся в больницу.

— Пару раз мы неплохо провели время. У нас с ним были и весьма печальные времена, когда умирали наши друзья. Я думаю, их смерти всё-таки способствовали ухудшению состояния Билла больше, чем курение травки в парке Тилдена.

— Пожалуйста, не навещайте его больше, — сказал доктор Гриби.

— Что? — переспросила я, потрясенная и испуганная. Меня охватил ужас, я почувствовала, что захлебываюсь болью. — Подождите, подождите, — взмолилась я. — Он мой друг.

— У вас вообще высокомерное отношение ко мне, да и к миру во всех отношениях. Вы, несомненно, высокообразованная личность, продукт государственной университетской системы. Полагаю, вы закончили Калифорнийский университет в Беркли, вероятно, кафедру английского языка. Вы уверены, что все знаете. Вы наносите огромный вред Биллу, который довольно наивен и отнюдь не искушен. Вы также наносите огромный вред и себе самой, но это меня не касается. Вы неустойчивая, агрессивная личность, которая…

— Но они были моими друзьями.

— Найдите кого-нибудь в общине Беркли, — отвечал доктор, — и держитесь подальше от Билла. Как невестка епископа Арчера вы лишь усиливаете его манию. Фактически, его мания, вероятно, есть интроекция[246] на вас, вытесненная сексуальная привязанность, не поддающаяся его сознательному контролю.

— А вы переполнены заумной чушью.

— За свою профессиональную карьеру я перевидал десятки таких, как вы. Вы нисколько не удивляете меня, и вы совершенно мне не интересны. В Беркли полно женщин вроде вас.

— Я изменюсь, — пообещала я в совершенной панике.

— Я сомневаюсь в этом, — ответил доктор и закрыл историю болезни Билла.

Покинув его кабинет — фактически выгнанная, — я бродила по больнице, в замешательстве, оглушенная, напуганная, а также разгневанная — разгневанная больше на себя, за то что раскрывала рот. Я раскрывала рот, потому что нервничала, но в итоге лишь себе навредила. Вот дерьмо, сказала я себе. Теперь я потеряла последнего из них.

Я вернусь в магазин, сказала я себе, и проверю задержанные заказы, посмотрю, что прибыло, а что нет. У кассы выстроится с десяток покупателей, а телефоны будут звонить. Альбомы «Флитвуд Мэк» будут продаваться, а Хелен Рэдди нет. Ничего не изменится.

Я могу измениться, сказала я себе. Бочонок с жиром ошибся, ещё не слишком поздно.

Тим, подумала я, почему я не поехала с тобой в Израиль?

Когда я вышла из здания больницы и направилась к автостоянке — издали я видела свою маленькую красную «хонду-цивик», — то заметила группу пациентов, плетущихся за психиатром. Они вышли из желтого автобуса и теперь возвращались в больницу. Держа руки в карманах пальто, я направилась к ним, гадая, был ли среди них Билл.

Я не увидела в группе Билла и продолжила свой путь — мимо каких-то скамеек, мимо фонтана. С дальней стороны больницы росла кедровая роща, где там и сям на траве сидело несколько человек, несомненно пациентов — тех, что с пропусками, достаточно здоровых, чтобы их на время освобождали от строгого надзора.

Среди них был Билл Лундборг, в своих обычных брюках не по размеру и рубашке. Он сидел у основания дерева, поглощенный чем-то, что держал в руках.

Я медленно и бесшумно приблизилась к нему. Он не отрывался, пока я не подошла к нему почти вплотную. Вдруг, почувствовав мое присутствие, он поднял голову.

— Привет Билл, — сказала я.

— Эйнджел, посмотри, что я нашел.

Я присела посмотреть. Он нашел россыпь грибов, росших у основания дерева: белые грибы с — я обнаружила, когда отломала один, — розовыми гимениальными пластинками. Безвредные — грибы с розовыми и коричневыми пластинками в основном не ядовитые. Избегать нужно грибов с белыми, потому что зачастую это поганки, вроде мухомора вонючего.

— И что это?

— Он растет здесь, — ответствовал Билл в изумлении. — То, что я искал в Израиле. За которым я поехал так далеко. Это vita verna, который Плиний Старший упоминает в «Естественной истории». Забыл, в какой книге. — Он захихикал в той привычной добродушной манере, что была так хорошо мне знакома. — Наверное, в Восьмой. Этот точно соответствует описанию.

— По мне, так это обычный съедобный гриб, который можно увидеть в это время года повсюду.

— Это энохи, — настаивал Билл.

— Билл… — начала я.

— Тим, — поправил он машинально.

— Билл, я ухожу. Доктор Гриби говорит, что я разрушила твой разум. Мне жаль. — Я поднялась.

— Нет, ты не делала этого. Но жаль, что ты не поехала со мной в Израиль. Ты совершила большую ошибку, Эйнджел, и я сказал тебе это тем вечером в китайском ресторане. Теперь ты заперта в своем обычном образе мышления навсегда.

— И мне никак не измениться? — спросила я.

Бесхитростно улыбнувшись мне, Билл ответил:

— Меня это не заботит. У меня есть то, что я хочу. У меня есть это. — Он осторожно протянул мне сорванный гриб, обыкновенный безвредный гриб. — Это мое тело, — объявил он, — и это моя кровь. Ешь, пей и обретешь ты жизнь вечную.

Я наклонилась и сказала, прямо ему в ухо, чтобы только он слышал меня:

— Я буду бороться, чтобы ты снова был в порядке, Билл Лундборг. Чинил автомобили, красил их и занимался другими реальными вещами. Я увижу тебя, каким ты был. Я не сдамся. Ты снова вспомнишь землю. Ты слышишь меня? Ты понимаешь?

Билл, не глядя на меня, прошептал:

— «Я есмь истинная виноградная Лоза, а Отец Мой — Виноградарь; Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую…»

— Нет, ты человек, который красит автомобили и чинит коробки передач, и я заставлю тебя вспомнить это. Настанет время, когда ты покинешь эту больницу. Я буду ждать тебя, Билл Лундборг.

Я поцеловала его в висок. Он поднял руку утереться, как ребенок вытирает поцелуй, рассеянно, без всякого намерения или осмысления.

— «Я есмь воскресение и жизнь».

— Увидимся снова, Билл, — сказала я и пошла прочь.

B следующий раз, когда я была на семинаре Эдгара Бэрфута, он заметил отсутствие Билла и после лекции спросил меня о нем.

— Снова под наблюдением, — ответила я.

— Пойдем со мной.

Бэрфут повел меня из лекционной комнаты в гостиную. Я никогда не была там прежде и не без удивления обнаружила, что его вкусы тяготеют к искусственно состаренному дубу, нежели к восточному стилю. Он поставил пластинку с игрой на кото, которую я узнала — это моя работа — как редкую пластинку Кимио Ето фирмы «Уорлд-Пасифик». Это издание, отпечатанное в конце пятидесятых для коллекционера стоит многого. Играла «Midori No Аsа», которую Ето сочинил сам. Она очень красива, но звучит совсем не по — японски.

— Я дам вам пятнадцать долларов за эту пластинку, — предложила я.

— Я перепишу её на кассету для тебя.

— Я хочу пластинку. Саму пластинку. У меня то и дело её спрашивают. — А сама подумала: и не говори мне, что красота в музыке. Для коллекционеров ценность заключается в самой пластинке. Это не тот вопрос, по которому можно спорить. Я знаю пластинки: это мой бизнес.

— Кофе? — предложил Бэрфут.

Я согласилась на чашечку кофе, и мы вместе с Бэрфутом стали слушать величайшего живого исполнителя на кото.

— Он всегда будет то лежать в больнице, то выходить из неё, как вы понимаете, — сказала я, когда Бэрфут переворачивал пластинку.

— Это что-то ещё, в чем ты чувствуешь себя виновной?

— Мне сказали, что это я виновата, но это не так.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

— Если кто-то считает, что в него вернулся Тим Арчер, то ему место в больнице.

— И принимать аминазин.

— Сейчас уже галоперидол. Усовершенствование. Новые антипсихотические лекарства более действенны.

— Один из ранних отцов церкви верил в Воскресение, «потому что это невозможно». Не «вопреки тому, что это невозможно», а именно «потому, что это невозможно». Кажется, это был Тертуллиан. Тим как-то рассказывал мне об этом.

— Но насколько это разумно? — спросила я.

— Да не очень. Но я не думаю, что сам Тертуллиан подразумевал разумность.

— Я не знаю никого, кто выжил бы с таким убеждением. Для меня оно отражает всю эту глупую историю: верить во что-то, потому что это невозможно. Я знаю лишь то, что люди сходят с ума, а затем умирают. Сначала безумие, потом смерть.

— Так ты думаешь, что Билл умрет?

— Нет — ответила я, — потому что я буду ждать, когда он выйдет из больницы. Вместо смерти он получит меня. Что вы об этом думаете?

— Много лучше смерти.

— Значит, вы меня одобряете. В отличие от доктора Билла, который считает, что с моей помощью он угодил в больницу.

— Ты живешь сейчас с кем-нибудь?

— Да нет, в действительности я живу одна.

— Я хотел бы увидеть, как Билл переезжает к тебе жить, когда выйдет из больницы. Не думаю, что он когда-либо жил с женщиной, за исключением своей матери, Кирстен.

— Мне пришлось обдумывать это весьма долго.

— Почему?

— Потому что так я делаю подобные вещи.

— Я не имею в виду ради него.

— Что? — поразилась я.

— Ради тебя. Таким образом ты выяснишь, действительно ли это Тим. На твой вопрос будет дан ответ.

— У меня нет вопроса. Я знаю.

— Прими Билла, пусть он поживет с тобой. Заботься о нем. И, быть может, ты обнаружишь, что заботишься о Тиме, в самом настоящем смысле. Что, как я думаю, ты делала всегда или же хотела делать. Или, если не делала, то должна была делать. Он крайне беспомощен.

— Билл? Тим?

— Человек в больнице. О котором ты беспокоишься. Твоя последняя связь с другими людьми.

— У меня есть друзья. У меня есть младший брат. Персонал в магазине… и мои покупатели.

— И у тебя есть я, — сказал Бэрфут.

Помолчав, я кивнула:

— И вы тоже, да.

— Предположим, я сказал, что думаю, что это может быть Тим. Тим действительно вернулся.

— Что ж, тогда я перестану посещать ваши семинары.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Я серьезно, — подтвердила я.

— Тобой не так-то легко помыкать.

— Не очень. Я совершила несколько серьезных ошибок. Я просто стояла и ничего не делала, когда Кирстен и Тим говорили мне, что Джефф вернулся, — я ничего не делала, и в результате они теперь мертвы. Я не повторю подобную ошибку.

— Тогда на самом деле ты предвидишь смерть Билла.

— Да, — согласилась я.

— Прими его. И знаешь что. Я подарю тебе пластинку Кимио Ето, которую мы слушаем. — Он улыбнулся. — Эта песня называется «Kibo No Hikari». «Свет надежды». Думаю, это подходит.

— Неужели Тертуллиан и вправду сказал, что верует в Воскресение, потому что оно невозможно? Тогда эта фигня началась давным-давно. Она не началась с Кирстен и Тима.

— Тебе придется прекратить посещать мои семинары.

— Вы действительно думаете, что это Тим?

— Да. Потому что Билл говорит на языках, которых не знает. Итальянский Данте, например. Ещё на латыни и…

— Ксеноглоссия. — ответила я. Признак, подумала я, присутствия Святого Духа, как указывал Тим в тот день, когда мы встречались в ресторане «Неудача». Тим сомневался, что он все ещё существует. Он сомневался, вероятно, что он вообще когда-либо существовал. Во всяком случае, на основании того, что он мог разглядеть, насколько он был способен разглядеть. И вот теперь это в Билле Лундборге, заявляющем, что он Тим.

— Я приму Билла. — заявил Бэрфут. — Он может жить здесь со мной, в плавучем доме.

— Нет — возразила я. — Нет, раз вы верите в эту фигню. Лучше я приведу его в свой дом в Беркли, чем так. — А затем меня осенило, что мною манипулировали, и я уставилась на Эдгара Бэрфута. Он улыбнулся, и я подумала: именно так Тим и мог это делать — управлять людьми. В некотором смысле епископ Тим Арчер в тебе живее, нежели в Билле.

— Хорошо, — сказал Бэрфут. Он протянул руку. — По рукам, чтобы заключить сделку.

— Я получу пластинку Кимио Ето?

— Когда я перепишу её.

— Но я получу саму пластинку.

— Да, — подтвердил Бэрфут все ещё держа мою руку.

Его рукопожатие было сильным, и это тоже напомнило мне Тима. Так может, Тим действительно среди нас, подумала я. Так или иначе. Это зависит от того, как вы определяете «Тим Арчер»: способность цитировать на латыни, греческом, средневековом итальянском или же способность спасать человеческие жизни. По любому, Тим, кажется, все ещё здесь. Или снова здесь.

— Я буду продолжать ходить на ваши семинары.

— Не ради меня.

— Нет. Ради себя.

— Однажды, быть может, ты придешь за бутербродом. Но я сомневаюсь в этом. Думаю, тебе всегда будет необходим предлог для слов.

Не будь столь пессимистичным, сказала я про себя. Я могу и удивить тебя.

Мы дослушали пластинку с игрой на кото до конца. Последняя песня на второй стороне называется «Haru No Sugata», что означает «Настроение ранней весны». Мы дослушали её, и затем Эдгар Бэрфут убрал пластинку в конверт и протянул мне.

— Спасибо, — поблагодарила я.

Я допила кофе и ушла. Погода показалась мне хорошей. Я чувствовала себя намного лучше. И я вполне могла получить около тридцати долларов за пластинку. Мне она не попадалась годами, её уже давно не перепечатывали.

Подобные вещи нужно держать в голове, если заведуешь магазином грампластинок. И получить её в тот день означало нечто вроде приза: за то, что я и так намеревалась сделать. Я перехитрила Эдгара Бэрфута и была счастлива. Тиму бы это понравилось. Если бы он был жив.

Загрузка...