Избранные стихи (сборник)

Ночь вокруг.

Я молюсь Тебе.

Но Ты не приходишь.

Что мне с того,

Что вера —

Это продление

Жизни

В вечности,

Если я – человек

Малой веры?

Я боюсь глубины,

Не умею по ней ступать.

Молюсь Тебе.

Но Ты не приходишь.

Молитву мою вспенил

Бушующий ветер.

Молитва моя

Бурлит и клокочет.

Приди ко мне, Господи,

Галилейский прохожий,

В пору тревоги

И штормовой глубины,

В пору кипящего озера.

Не обойди меня стороной.

Ступай по моей

Вспененной молитве.

Не дай ей

Выбросить меня,

Как утопленника,

На занесённый илом

Берег.

И пришёл к одному человеку ангел.

И был он измождён и бескрыл,

А стопы его были черны от пыли.

И человек тот омыл ноги его,

Но как подобает гостеприимному хозяину,

Не спрашивал небесного гостя,

Отчего у него нет крыльев.

Один человек

Получил письмо,

Длинное,

Учтивое,

Умное письмо

С просьбой

Не отказать в любезности

И ответить

На вопрос анкеты:

«Почему я верю?»

И человек тот ответил так:

К сожалению, уважаемые господа,

Я не знаю,

Почему я верю,

А знаю только,

Что если б я утратил веру,

То не смог бы жить.

Человек тот был очень удивлён,

Когда редакция,

Не напечатав его ответа,

Через какое-то время известила его

Кратким,

Корректным,

Умным письмом,

Что ей интересна его вера,

А не его жизнь.

Ангел Господень

Возвестил Марии.

В это время

Поют Мадонны.

В это время

Отправляются в путь Мадонны.

Они сходят

С икон,

Выходят из храмов,

Часовен.

Идут

Из глубин времен,

Из глубины света

Улицами,

Полями,

Всеми путями

Все Мадонны.

Готические,

Ренессансные,

Барочные,

Современные.

Белые,

Чёрные,

Жёлтые,

Красные.

Все Мадонны.

Куда направляются эти Мадонны?

Идут они в Назарет,

Чтоб преклонить колени

Перед маленькой,

Скромной

Черноокой

Марией.

А когда колокольный звон

На «Ангел Господень» смолкает,

Хор Мадонн

Встаёт с колен

И возвращается

На иконы,

В храмы,

Часовни.

А маленькая,

Скромная

Черноокая

Мария

Стоит на пороге

Своего дома

И крестным знамением

Провожает

Уходящих Мадонн,

В которых Она узнаёт

Себя.

Славлю человека —

Творение

Моего Господа!

Мой Господь слепил его

Из материи и энергии

На границе воды и земли

И дал ему облик

Вечности.

Его разум сделал

Престолом мудрости.

Его сердце —

Троном любви и крови.

Его чувствам

Дал интуицию ангелов.

Воображенью —

Зренье небес.

Телу —

Красоту кедров ливанских.

Пальцами ударяю

По семиструнной лютне

И воспеваю славу

Творения Господа,

Ибо оно хорошо.

Так почему ты грустишь

И ищешь смысл бытия

На мелководье

Сомнения и разлада,

У побитых камнями ценностей?

Почему ты боишься

Жизни и смерти,

Вечности, бренности

И тени своей же руки?

Не тревожься!

Ты не ось

Космоса,

Которому есть предел.

И не ось

Жизни,

Которая выгорает.

И не ось

Своего дома,

Золота

Или житницы,

Которые все —

Суета сует.

Ты ось Бога.

Мой Господь кружит

Возле тебя,

Словно рой пчёл

Возле улья,

Словно птица

Вокруг гнезда,

Словно земля

Вокруг оси.

Так почему ты грустишь,

Душа человека,

Буря кровоточащая

В глиняной урне?

Этот клубок ниток

Не нужен мне,

Ариадна!

Спрячь его.

Я войду сам

В переулки

Ночных Сиракуз.

Без чьей-либо помощи.

Я не стремлюсь

Найти выход

Из этих лунных улочек

Греческих строф.

Хочу блуждать,

Возвращаться,

Направляться в разные стороны,

Идти вперёд

И назад

И всё глубже спускаться

Во мрак переулков,

Ведущих безошибочно

В пасть Минотавра.

Поэзия – лабиринт,

Из которого нельзя найти

Выход.

Одиночество —

Это не башня

Из кости слоновой.

Это морской маяк

На скалистом мысе

Человечества.

Свет этого маяка

Уже издали

Предупреждает суда и лодки

О подводных скалах

И мелководье.

Ранним вечером

Зажги

Своё одиночество.

Идя по жизни, я боюсь людей,

Событий, что, имея взгляд Медузы,

Любого в камень превратят, кто глянет

В их глаз трясину. Данте без доверья

К моим рукам, бессильным и дрожащим

(Как часто я в предчувствии горгон!),

Мне на глаза кладёт свою ладонь.

Так странствую по видимому миру

С покровом пальцев дантовских на веках.

Стоял один поэт на Понте Веккьо

И говорил идущим мимо людям:

«Пустая жизнь, наполненная скверной,

Лишает облик наш своеобразья,

Стирает всё, что в жизни нам даётся

Для подтверждения существованья.

Как мраморная статуя теряет,

Веками стоя под открытым небом,

Черты лица и складки на одежде

И незаметно делается глыбой

Бесформенною – так и мы сегодня,

Разъеденные пустотой, сомненьем

И нищетою, стали просто торсом,

Непрочным, безымянным и безликим.

О Беатриче, я к тебе взываю,

Верни наш облик, чтобы вновь мы жили!»

Поэт взывал. Меж тем по Понте Веккьо

Шла Беатриче в кофточке лазурной.

Она к модистке шла за новой шляпкой.

Есть возвращенья, любимая!

Время можно удерживать

За руку,

Словно ребёнка.

Взгляни! Ассизи.

Тот же, что и когда-то.

Только Просперо нажил имущество,

Только румяный синьор Росси из жизни ушёл,

Только Таддеи превратился в птицу,

Только на Виа делла Катена

Погасло сиянье зеркал.

Не будем грустить.

Это ошибки времени,

Которое никогда не ведает,

Что творит.

А мы идём, идём…

Куда?

В этом вопросе – вечность.

Святой Франциск

Учил братьев быть нищими.

Учил, как протягивать руку,

Как надо просить,

Как принимать подаяние,

А прежде всего – как благодарить,

Не получив ничего.

В мире есть много богатств,

Даже очень много,

Начиная с пуговицы,

Найденной на дороге,

И кончая Богом,

Выброшенным после ночной бури

На берег наших губ.

Трудно всё это счесть,

Трудно измерить,

Трудно взвесить.

Некоторые из богатств —

Из четвертого измерения,

Которое, как известно,

Часто не поддаётся

Точным расчётам.

А время?

Времён в мире столько, сколько людей

С непрочитанными именами,

Которых даже Екклесиаст

Не назвал

В своём перечне

Суеты.

Тленный, изменчивый человек,

Как же ты можешь понять Время,

Ты,

Что был и будешь

Но никогда не пребываешь?!

Стоя на полпути,

Не смотри упрямо вперёд,

Ибо то, что случится,

Точно не будет подтвержденьем того,

Что было.

А когда дойдешь до конца,

Не оглядывайся назад,

Ибо тем, что уже было,

Ты не продлишь того,

Что ещё будет.

Этих хитросплетений

Не распутать

И тем более не рассечь

Мечом —

Упрощённой формой мышленья,

Столь присущей властителям мира.

С презрением отвернись

От меча

И оставь в покое

Не распутанные узлы,

Даже если они подтверждают

Твоё утомленье.

Не бойся бессилия.

Оно ведь – мудрость

Людей дальновидных.

И печали тоже не бойся.

Она исчезнет, как ветер,

Как нить бабьего лета,

Как тень Гераклита

На глади реки.

И тогда останется у тебя согласье на всё,

Сокровище,

Которое ты уместишь

В протянутой руке нищего.

Того, что благодарит,

Не получив ничего.

Писать —

Значит приводить в порядок совесть.

Овцы – по правую руку,

Козлы – по левую?

Что из этого следует?

Ведь на закате жизни

Я всё ещё мало знаю

О сути добра и зла,

Тем более что добро

Часто ведёт к злу,

А зло

Часто ведёт к добру.

Как мне писать,

Приводя в порядок совесть?

Как выбраться из этой трясины незнанья?

Не помогли ни испытанья,

Ни превратности жизни,

Ни предостереженья —

Богу не задают вопросов.

Но я задаю вопросы,

Причём всё более сложные.

Это единственное, что осталось

Мне ещё сделать

На закате жизни —

Стараюсь писать,

Приводя в порядок совесть.

Я родился за два года

До смерти Выспяньского.

Ещё жила Ожешкова,

Ещё жил Прус,

Ещё жил Сенкевич,

Ещё помню прекрасно,

Как переводил на другую сторону улицы

Слепого Тетмайера.

Ещё помню керосиновые лампы,

И газовые лампы,

И первые телефоны,

И первый автомобиль,

И первые лампочки,

И первый кинематограф,

И катастрофу «Титаника»,

И конки.

Каштаны цвели не так, как теперь,

По-другому пахли берёзы.

Люблю то время,

В начале которого…

В начале которого…

Это было моё сакральное

«В начале»,

Моё библейское

«В начале»,

Моё

«В начале»,

Которое минуло

И никогда уже не вернулось к жизни.

Хотел бы ли я в то время вернуться?

Может, да… Может, нет…

А впрочем…

В утраченный рай

Нельзя возвращаться,

Особенно если ты не уверен,

Что он был действительно раем.

А я в этом совсем не уверен.

И вновь я блуждаю в мыслях

По ласточкиным просторам,

Куда ведёт меня память

Ненасытного прошлого,

Указываю тебе рукой на кресло пустое

У моего стола.

– Садись, родная…

Мне надо ещё с тобою

Поговорить о разных делах,

О которых не успел тебе рассказать.

Мне надо ещё дать новые имена

Всем минувшим событиям,

Даже малозначительным,

Даже самым ничтожным,

Даже едва заметным,

И даже пылинкам летучим,

Чтобы вернуть к жизни

Их существованье.

А может, тебя уже ничего не интересует?

Ведь ты всё уже знаешь —

Все события, чувства.

Ведь ты знаешь их имена…

Но я наперекор этим разумным вопросам

Всё указываю тебе рукой на кресло пустое

У моего стола…

Мне надо ещё тебе столько всего сказать!..

Садись, родная…

Ночь.

Помню полёт журавлей над заливом на Капри,

Их курлыканье,

Тихое веянье ветра,

Ласкавшего твои волосы.

Вижу тебя ещё более ясно,

Чем тогда, когда, взяв меня за руку,

Ты сказала:

– Напиши что-нибудь об этих пролетающих журавлях…

Не написал.

А теперь мне трудно об этом писать:

Безжалостные слова,

Словно слёзы,

Заслоняют мне вид

На этот залив,

На косяк пролетающих журавлей

И на твои волосы,

Ласкаемые ветерком.

Ведь я хочу видеть тебя ясно,

Всё яснее…

Яснее…

А слово – только завеса.

Как сумерки.

Оно непрозрачно.

Затуманено.

Слово – это окно, по которому быстро стекают

Струйки осенних дождей.

Никогда уже больше не будем мы вместе

В Ассизи.

Никогда уже больше не будем мы вместе

На Риальто

И не будем уже смотреть

На плывущие по каналу

Гондолы.

Никогда уже больше не будем мы вместе

Собирать раковины в Монделло.

Никогда уже больше…

Never more…

Каждое знание горько.

Для того ли я мучился целую жизнь,

Чтобы в конце поверить в эту простую истину,

В существованье которой никогда я не сомневался?

Never more…

Между страницами Библии

Я нашёл засушенный лист акантуса,

Подобранный мною на Пинчо[5]

В час нашей вечерней прогулки.

Я бережно Книгу закрыл.

Из неё струится источник нашей любви

И задумчивость на твоём лице,

Которую я заметил вечером На Пинчо.

Ещё одно библейское воспоминание о тебе.

Прекрасное, как лист акантуса…

Неправда,

Что время – милостивый целитель.

Оно не смягчает и не исцеляет боль.

Я стараюсь лишь обезболить

Чувство сиротства,

Которое мучит сильнее

Самой этой боли.

Сижу жарким вечером

Под любимой липой

И размышляю над временем,

Над большим разочарованием.

Ангел,

Не уходи!

Ангел, останься со мною

В моём неизлечимом разочаровании!

Ведь я должен как-нибудь уместиться

В тесном пространстве

Этого немилосердного вечера.

Большие здесь перемены.

Очень большие.

И прежде всего здесь нет тебя.

Вернее, ты всё же есть.

Но люди тебя не видят.

Только я тебя вижу.

Я в парке сижу на пустой скамейке,

А прохожие останавливаются, удивляясь,

Что я с кем-то оживлённо веду беседу.

Думают:

«Ненормальный…»

Ну и пусть себе думают.

Они ещё и не знают,

Что можно беседовать

С любимым молчанием.

Я закрываю глаза.

Слышу фразы

Из Моцарта,

Бетховена

И Шопена.

Твоих любимых композиторов.

Это музыка,

В которой я так нуждаюсь!

Вьюнки созвучий,

Кусты созвучий,

Деревья созвучий,

Сады созвучий.

Длинные предвечерние тени

Шуршат, как осенние листья.

Я узнаю твои шаги.

Это ты.

Это ты,

Моё возлюбленное молчание.

За окном сонно качаются тополя.

Вечером,

Когда между Богом и мною

Сокращается расстоянье,

Я с радостью призываю минуты,

Когда ты с восторгом смотрела

На шумящие тополя.

Ничто не прошло.

Ничто не может пройти.

Если только захочет Бог,

Вечность можно увидеть

Даже в очертаниях и шелесте

Качающихся тополей.

Блаженный час.

Тишина в квартире.

Начинается исповедь времени —

Возвращенье к тому,

Что было.

И вместе с тем

Есть.

Сын блудный вернулся.

Иаков вернулся к своим шатрам.

И я возвращаюсь

К тебе,

Сокрытой в бесконечности.

Возвращение на языке Библии

Означает то же,

Что и раскаянье.

Раскаянье…

Я, подражатель Орфея,

Был бы рад пойти за тобой,

Чтобы вернуть на землю тебя,

К людям живым.

Но не знаю, захочешь ли ты возвратиться.

Ты ответила с легким упрёком:

– Не иди по пути Орфея,

Не нарушай порядок, установленный Богом.

Не приходи за мной… Я сама приду за тобой…

Как тогда на Виа Вирджилио…

Никогда ведь тебя не подводила… Пришла…

Я ответил:

– Но как же узнаю тебя в бесплотном теле,

За порогом смерти,

В бесчисленных измереньях,

За пределами всех измерений?

– По улыбке узнаешь меня…

Я сегодня полил пеларгонию

В твоей комнате на окне.

Ты её посадила весной.

Тебя давно уже нет,

А она всё цветёт и цветёт…

С траурного цветка

Капли воды стекают

Музыкой скорбной, трагичной.

Откуда эта мелодия —

Из «Паваны на смерть инфанты» Равеля?

Да… Наверное…

Минула радость утра.

Минула радость вечера.

Только ночи клубятся,

Засыпаемые пеплом.

Холодным, остывшим.

Я открываю шкаф.

Зияет он мраком бездны.

Я вижу в нём твои умершие платья,

И твои умершие плащи,

И твои умершие шубы.

В одной из них в глубине кармана

Я обнаружил

Старый билет на метро,

Память той ночи,

Когда мы с тобой после оперы

Возвращались домой.

Проклятые мёртвые вещи,

Что долговечнее человека,

Издевающиеся над духом!

И только отчаянное бессилье,

И только боль,

Этот верный, надёжный провожатый,

Мой Вергилий

На этом ночном пути

Через дантовский ад

Мёртвых вещей.

Я скольжу взглядом

По стенам своей комнаты.

Фотографии.

Картины.

Уже никого из этих людей нет в живых.

Один только я.

Живой, я сижу между этими стенами

И призываю

Давние события,

Радости,

Горести

И раздумья,

И что-то вдруг происходит —

Я чувствую,

Как ты проходишь сквозь стены,

Через все места.

Через все города,

Горы,

Реки,

Моря,

Острова,

Через всё, что мы прожили вместе,

И вижу, как ты идёшь ко мне,

Реальная, осязаемая

И непостижимая,

Моя радость и счастье,

Моя память

Не исцелённая.

Я всё думаю о тебе.

Думаю.

Днём и ночью.

Пока ты не скажешь:

– Пора…

И я отвечу:

– Да… Пора…

Радуясь этой вести,

Как незаслуженному подношенью,

Я посетую всё же:

– Почему же так поздно?.. Почему же так поздно?..

Ты шепнёшь:

– Я пережила жизнь и смерть,

Пережила радость и горе,

Пережила рассветы и закаты,

Пережила отлёты и прилёты птиц,

Поэтому знаю:

Ничего не случается слишком рано,

Ничего не случается слишком поздно,

Всё случается в своё время,

Всё…

Все чувства и встречи,

Уходы и возвращенья, намеренья и свершенья.

Всегда в надлежащее время бьют Божьи Часы.