Изнанка

История Покровска похожа на истории тысяч русских городов. Он назван в честь православного праздника, до сих пор любимого нашим народом. История праздника очень простая. Когда поздней осенью орды турок отправились брать штурмом Константинополь, тогдашний оплот православия, явилась Богородица и накрыла плотной пеленой тумана весь город. Войска мусульман проскакали мимо, не заметив его под покровом Богородицы. День этот был объявлен праздником в честь великого чуда, сотворенного девой Марией, и празднуется до сих пор. В России этот день связан с первым снежным покровом, который примерно в это же время и ложится на русские равнины. Никто уже и не вспоминает, что янычары, не найдя Константинополя, развернулись и на обратном пути взяли город. Византия пала, и Константинополь стал Стамбулом.[1] Этого уже никто не помнит, а праздник живет, и в честь его называют многочисленные Покровки, села Покровские и города Покровы и Покровски. Пусть даже церковь Покрова, в честь которой и назван город, разрушили в темные сталинские годы.

Село Покровское располагалось рядом с большим трактом, но чуть в стороне от него. Русские села часто жмутся к дороге, хотя пыль и грязь от экипажей и раньше не давала нормально жить круглый год. В последнее время к этому прибавился шум машин и опасность быть сбитым на дороге. Но традиция так сильна, что, проезжая по любой трассе, встретишь не одну деревеньку, забрызганную дорожной грязью по самую макушку, но не отодвинувшуюся ни на шаг от дороги, несмотря на безграничные российские просторы позади домов.

Так вот, Покровское стояло чуть-чуть в стороне, что уже необычно. Изначально там жили особенные люди. Хозяин барской усадьбы попал, как тогда говорили, в случай к матушке Екатерине, и та повелела в селе Покровском построить ниточную мануфактуру. С тех пор Покровское стало расти и богатеть. Эпохи и войны сменяли друг друга. В мирные годы люди покупали новую одежду, поэтому и нитки не очень были нужны, зато во времена войн и революций фабрика процветала. На самой фабрике мало что изменилось за последние двести лет. Правда, станки крутила уже не речная вода, а пар, но плотина с давних времен сохранилась и стала любимым местом отдыха. Даже какие-то уникальные кувшинки выросли там за эти годы. Ботаники до сих пор не знают, росли ли эти кувшинки всегда или их тоже посадили по указу императрицы.

Первый раз покровская мануфактура разбогатела в 1812 году. В то время все латали дырки и перешивали трофейные французские мундиры на русские кафтаны. Ниток надо было много. На всю Россию. Процветание чуть не закончилось катастрофой. В Покровское вошли войска Наполеона. Историки находят в этом факте подтверждение гипотезы, что целью Наполеона было не покорение России. Покровск находится на востоке от Москвы. Взяв Москву, Наполеон поспешил дальше. Действительно, если бы он хотел покорить Россию, он пошел бы на Петербург, тогдашнюю столицу. Не мог же император не знать географии! Но везенье Бонапарта закончилось где-то под Бородином. Когда в Покровском появились французы с награбленным в Москве добром, по словам местного краеведа, обнаружившего в архиве соответствующий документ, произошло следующее: французов поубивали, а обоз разобрали по избам. Убитых французов закопали в братской могиле в старом барском парке, после чего это место в современном городе стало трогательно называться – Французская горка. Наполеон был гений. Он сразу сообразил, что если пойдет покорять Индию через Россию, то на его пути встретятся еще тысячи таких же Покровок. В лучшем случае он дошел бы до Индии один. Поэтому мудрый полководец развернулся и поспешил от этого ужаса обратно в Париж. Поворот в войне, как известно, историки приписывают Кутузову, хотя на самом деле это заслуга покровцев. Но поворачивать Наполеону было поздно. Вся Россия, на примере покровских жителей, сообразила, что можно спокойно грабить и жить разбоем, а потом все списать на французов.

В остальном девятнадцатый век прошел спокойно. Отмену крепостного права местные жители даже не заметили. Когда же строили железную дорогу, то владелец ниточной фабрики, потомок екатерининского вельможи, заломил такую цену за свою землю, что дорога сделала крюк, но обошла город стороной. Покровский помещик справедливо считал, что нитки – товар легкий и возить их по железке накладно.

Революцию 17-го года народ Покровского встретил восторженно. Все уже тогда знали, что революция – это прежде всего нитки. Великолепно продавались нитки и в гражданскую войну. И тогда единственный раз в своей истории город пожалел, что рядом нет железной дороги. Возы с нитками уходили по старому тракту.

Отсутствие железной дороги – незначительный факт, но он сыграл решающую роль в жизни города, когда кончилась нитяная лихорадка после революции и гражданской войны, а жить-то чем-то надо было. Великий русский ученый Божков искал неподалеку от новой советской столицы место для Института солнечных и лунных затмений. Покровское сразу понравилось выдающемуся исследователю. В городе не было ни железной дороги, которая трясет телескопы, ни заводов, коптящих небо черным дымом, закрывающим и солнце, и луну посильнее всех затмений. Так город стал прирастать научными институтами. И даже война с ее бешеным спросом на нитки не смогла свернуть город с новой дороги. Институт вырастал за институтом, как грибы в окрестных богатых лесах в конце лета. Наконец дошло до того, что сельский совет Покровского при поддержке Академии наук вышел с прошением присвоить селу статус города. Название придумали в честь основателя института – город Божков. И был бы сейчас на картах всего мира город Божков, но не так все просто было в застойные времена. Потому-то они и назывались застойными, что ничего не делалось быстро. Названия утверждал тогда Верховный Совет, и на это уходило лет двадцать. Деньги на город давали сразу, и ученые мужи вместе с сельскими бюрократами не хотели ждать. Они нашли лазейку в законе. Статус города давался быстро только при сохранении прежнего названия. Покровское стало городом Покровском. Это имя тандему ученых и бюрократов удалось протащить как прежнее географическое наименование.

Сейчас, подъезжая к Покровску, видишь километры колючей проволоки в три ряда со следовой полосой, за которой зимой видны мощные трубы, градирни, корпуса, какие-то гигантские стальные шары. Летом этот призрак Чернобыля скрывает листва деревьев. Лес по-прежнему растет богатый. Что там, за деревьями, делает этот институт, толком не знают даже те, кто в нем работал. Но теперь это типичный среднерусский пейзаж. Нет такого места в России, где ни находился бы секретный завод или институт.

Последний раз ниточный бум был в перестройку. Потом спрос на них стал падать, а потом пропал спрос и на ученых. Быстро прошло время начала демократии, когда все жили выборами и слушали каждое слово депутатов, не отрываясь от телевизора. Жить становилось все хуже, денег ученым платили все меньше. Выборы уже никого так сильно не радовали. И вот в очередные выборы мэра под лозунгом «Немощному городу нужен лекарь» к власти пришел главврач местной больницы Максим Потерянов.

Некоторые ученые обнаружили в себе таланты коммерсантов и бизнесменов. Сами институты захирели, и народа там стало работать раз в десять меньше, чем в лучшие годы. А в лучшие годы город собирал и лучшие кадры. Многие ученые за честь считали работать и жить в Покровске. Тем не менее не только младшие научные сотрудники, но и некоторые академики сориентировались в новой обстановке. Первым понял, что в Покровском институте атомных реакций (сокращенно ПИАР) накопилось много чего ценного, его директор по фамилии Бессменный. Кстати, выражение «делать пиар» родилось тоже в Покровске и первоначально означало – заниматься не делом, а видимостью, так сказать, числиться на работе. Через американскую программу перехода к мирному атому директор получил доступ к твердой валюте и скупил в городе все, что приватизировалось и что показалось его ученому уму на тот момент ценным. Мирный атом не пострадал. Через много лет министр атомной промышленности окажется в тюрьме, правда, не нашей, а заграничной, а его друг Бессменный – перед странным выбором: либо сдать друга, либо... А впрочем, это уже другая история.

Бандиты, которые появились по всей России неизвестно откуда, в городе столкнулись не со страхом мелких лавочников за свою шкуру, как везде, а с организованным отпором какой-то мощной и невидимой силы. Потолкавшись немного и так и не найдя себе места, они как-то легко оставили город. Этим очень гордился начальник покровской милиции Иван Гурченко. Он носил «кожанку» покроя гражданской войны, кожаные штаны и наган на поясе. Всем своим видом он показывал, что ненавидит бандитов и борется с ними, причем успешно борется. Ивана быстро вызвали в районный центр, город Погорск, на повышение, где он тоже скоро стал начальником милиции. Только в районе все оказалось совсем не так, как в Покровске. Погорск был большим промышленным городом, где владельцы заводов и фабрик не сумели объединиться. А вот шпана объединилась быстро и легко. Погорская преступная группировка стала заметна в Подмосковье. Погорском стали править бандиты, впоследствии ставшими известными по всей России. Их смотрящие были и в городской администрации, и везде. Мелкой преступности в Погорске практически не было, а крупная находилась под контролем братков. Раскрывать ее – одно удовольствие.

Секретные отделы секретных институтов не могли существовать на мизерное жалование и сидеть без дела. Обученные профессиональные бойцы шпионского фронта стали в новые окопы. Волков попал в заместители мэра Покровска не сразу. Он оставался верен самому себе. Перестал верить в то, чему ему пришлось служить. Светлое будущее коммунизма сменилось свободой и демократией. Тоже в будущем. А в настоящем были Афганистан и Чечня. Работа, правда, такая, что не надо быть на передовой. Но и за тридевять земель от фронта не чувствуешь себя спокойно. Судьба – странная штука. Дочка влюбилась в сына директора школы. Сначала Волков, как любой нормальный отец, боялся каждого нового мальчишки. Потом дочь выросла, и искать досье у друзей с Лубянки на всех парней города стало утомительно.

Директор школы оказался бывшим полковником, который получил наконец то, что хотел, – безоговорочное подчинение несчастных детей. Вызов с родителями к директору – пострашнее, чем попасть на губу. В армии полковнику с фамилией Качер дальнейшего роста все равно не светило. Все его считали евреем, а фамилия-то у него была чешская, как записано в досье у Волкова. Качер по-чешски – утка. И видом он походил на утку, особенно толстыми длинными губами, – ну вылитый Мак-Кряк из мультфильма Диснея «Утиные истории».

Качер, по просьбе мэра, добивал покровскую демократию, которая мешала мэру работать. По указке мэра Качера выбрали в городской совет, а потом он стал и его председателем.

Как-то раз, когда было уже поздно, а дочка еще не пришла домой, Волков не выдержал и набрал известный ему телефон, что, вообще-то говоря, было нарушением принципов спецслужб. Старый Качер подошел сразу. Пришлось знакомиться сначала по телефону, а потом и лично. Дочь, конечно, нашлась, а отношения с председателем совета сложились хорошие. Очень они подходили друг другу. Хотя в армии, как и любой строевой офицер, Качер не любил гэбистов и стукачей. У Волкова на носу была пенсия за боевые действия. Очень ранняя для здорового и образованного мужика. Так Волков и занял кабинет в администрации напротив кабинета мэра.

Времена менялись. Ни нитки, ни наука не давали тех денег, которые давала земля поблизости от столицы. В новом тысячелетии всех охватила строительная лихорадка.

Ирина в свои двадцать семь лет повидала многое. В школе бойкую и смышленую девочку приняли в ленинские пионеры. Учителя таких выбирают в председатели пионерского отряда, а директор школы уже видел ее секретарем школьного комитета комсомола. Но коммунизм рассыпался, и Ирина так и не стала комсомольским вожаком. Вместо этого у нее появилась возможность зарабатывать. Сразу после школы она пошла работать на биржу. Бирж в Москве появилось, как грибов в августе в покровских лесах. В те сумасшедшие годы деньги на биржах делались из ничего, а именно из бумажек МММ. Тогда Ирина считала, что выходить из дома без тысячи баксов в заднем кармане джинсов просто неприлично. Но жизнь лечит. Когда афера под названием МММ лопнула, Ирина осталась без денег, с ребенком на шее, и еще оказалась должна. К счастью, она спокойно и с достоинством приняла удары судьбы. Происшедшее она восприняла не как катастрофу, а как урок, и извлекла из него много интересного и полезного. Например, вывод, что менять мужей – дурацкое занятие. Что деньги не главное в жизни. И что раз уж судьба сделала ее симпатичной блондинкой, то рожать детей так же естественно, как чистить зубы.

День не задался с самого начала. Сплошные проблемы. Видно, мужское существо в утробе как-то противоречило ее женской сути. Чувствовалось, что это уже последние дни, но все было как-то не так. С утра встретила директора школы, в которой училась старшая дочь. Дочка от прежнего мужа не очень ладила с мамой. В кого девчонка такая амбициозная? Ее надо было определить в родную школу Ирины на окраине города, но ей прямо с первого класса подавай лицей, где директором этот козел Качер. Пришлось вместо утренней прогулки выслушивать нотации. Потом еще хуже: настроение испортила бумажка, которая лежала на столе вахтерши в школе. Эта бумажка за подписью мэра гласила, что сотрудникам бюджетной сферы запрещается читать черносотенную газету «Покровские ворота». От разгула демократии в Покровске осталась газетка «Покровские ворота» – маленький листок, размером со школьную тетрадку. Что там могло быть фашистского и черносотенного, в невинной интеллигентской газетке? Ирина постоянно читала «Покровские ворота», пока была в декрете. Ничего там такого не было!

Она села в старенькую «девятку» – единственное, что осталось от биржевых бешеных денег. Она знала, куда нужно ехать. К Николаю Стоянову, живой легенде Покровска. Николай был самым знаменитым покровчанином, не только талантливым ученым, веселым и остроумным человеком, а еще и звездой популярного телевизионного шоу «Ничто! Нигде и никогда!». Но не из-за этого Ирина ехала по петляющим улицам города на другую его сторону. Стоянов вполне соответствовал своему имени Николай – победитель. Совершал он дела невероятные. Другими словами, невозможного для него не было. Всей своей жизнью он доказывал, что ничего невозможного нет. Кроме того, он был благороден. Представьте себе Дон Кихота, только умного, да еще и умеющего побеждать всякие там мельницы. Только не высокого и худого, а плотного и упитанного.

Найти человека в Покровске ничего не стоило. Хоть город был не такой уж маленький, все знали друг друга, особенно если выросли здесь. Ирина направилась в старое здание банка, лопнувшего в дефолт. Здесь помещалась фирма Стоянова. Он был членом городского совета и там, почти в одиночку, в абсолютном меньшинстве, бился с мэром Потеряновым и его приспешником Качером. Бился благородно, хотя противники не брезговали ничем. Одного члена совета, тихого еврея со странной фамилией Коллективец, избили у дверей его дома.

Стоянов был как обычно весел и любезен, хотя в глубине глаз и затаилась печаль. Наверное, он не помнил Ирину, хотя они ни раз встречались на шашлыках в лесу. Он все-таки знаменитость, а она просто беременная баба. Но вида не подал, оторвался от Интернета и пригласил Ирину, несмотря на занятость, к себе в кабинет. В это время он боролся с охватившим всю страну желанием не платить налоги. Чтобы вести бизнес по-европейски, честно и открыто, платя все налоги, он поступил в самую престижную в мире экономическую школу в Вашингтоне. И сейчас сидел и готовился к сессии на английском языке. За незнание английского там поблажек не давали, наоборот, наказывали.

– Привет, Ира, как ты себя чувствуешь?

– Хреново, если честно.

– Что-то со здоровьем? – спросил Стоянов, показывая глазами на ее живот.

– Да нет, мне это дело привычное. Можно, я не буду вести светскую беседу, а сразу скажу, зачем приехала? Давайте вас выберем мэром. Так эти козлы надоели!

– Ир, так ведь выборы еще через два года. И потом все не так просто. Выборы – сложная штука и дорогая.

– Так я и предлагаю начать готовиться за два года. Это и дешевле будет, и спокойнее. У меня целая программа созрела, как мы проведем предвыборную кампанию дешево и круто.

Стоянов был настоящим рыцарем и джентльменом. Он знал, как могут блажить беременные женщины. Это он проходил и с первой женой, и со второй. Одной захотелось пива, хоть режь ее, а ей нельзя, другой – кальмаров и тоже хоть застрелись. Но чтобы хотеть поменять мэра города —такого в его практике не было.

– Ира, дай мне хотя бы неделю подумать.

– Хорошо, Николай Васильевич, думайте недельку, а я пока распишу программу на все два года.

– Я еще не согласился, – сказал Стоянов, глядя на Иркин живот. – Кого ждешь? Девочку или мальчика?

– Мальчика.

– А не боишься, что в мае родится и всю жизнь маяться будет?

Это Стоянов так хитро решил выяснить, когда же Ирина будет рожать. Когда ребенок на руках, ей будет уже не до глупостей с мэрами.

– Не боюсь я и приметам не верю. Пусть майский будет. Сегодня пятнадцатое. Может быть, до конца мая и не дотяну. Но вы не отвлекайтесь. Я пишу программу действий?

– Я же говорю, подожди. В конце концов, и с женой надо посоветоваться. Это серьезный шаг.

– Чего с ней советоваться неделю? Вот она в соседнем офисе сидит. Пойдем прямо сейчас.

– Ты же знаешь, у меня был опыт выборов, и очень нехороший.

– Это вы про выборы в областной совет? Когда Бездриско выбрали?

– Да, я ведь тогда недобрал всего несколько голосов.

– Бездриско – это отдельная песня. Как такого козла в депутаты выбрали, я ума не приложу. Он ведь неудавшийся актер. Я с ним вместе в театральной студии занималась. Такого про него могу порассказать – ахнете!

– Да не о нем речь. Речь о том, надо ли ввязываться в борьбу. Мне и по бизнесу приключений хватает. Мэр давит. Аренду повышает. Работать не дает.

– Вот тогда и с бизнесом все проблемы решатся. А программку я напишу.

– Пиши, пиши. И приноси мне, если успеешь.

– Ничего, Николай Васильевич. Рожу, пару дней отдохну и вперед. Дети мне не помеха.

– Хорошо, хорошо. Через недельку вернемся к разговору.

Ирина встала и стремительно, насколько может быть стремительна женщина на сносях, удалилась из офиса. Стоянов остался в одиночестве думать, что это было. Провокация мэра Потерянова? Не похоже на Ирку. Знак судьбы? Почему? Эта бойкая девчонка, как она может быть гласом судьбы? А может быть, это у нее вещий бред? Надо узнать, бывает ли у беременных такое. В греческих мифах сплошь и рядом беременные видели будущее. Вероятно, и сейчас это может проявиться, раз бывало в Древней Греции. А потом, если природа и захочет наделить кого-то даром пророчества, то, конечно, лучше беременных женщин не найти. Они носят это будущее в себе.

В глубине души он сознавал, что борьба неизбежна, но все еще не был готов к ней. Хотелось обсудить спокойно с женой и друзьями, с партнерами по бизнесу, как идти на бой.

Трудно начался день и у заместителя директора Института солнечных и лунных затмений (институт в городе звали Тёмка) Арнольда Ивановича Шварца. Не так часто бывают затмения, еще реже полные, еще реже при этом стоит хорошая погода, и все можно увидеть. Сегодня ночью, вернее уже завтра, в два часа ночи, должно быть лунное затмение. Погода нынче изумительная. Надо проверить аппаратуру, привести в порядок телескопы, а потом сидеть всю ночь до утра на главной башне Тёмки, пока затмение не закончится. А тут эти корреспонденты, чтоб им неладно было. Директор заключил с ними договор для заработка, денег-то нет. Вот и приходится с утра отвечать на звонки и рассказывать одно и то же, что затмение – это не страшно, что никакого знака судьбы в нем нет, а просто на Луну падает тень от Земли. И так сто раз за день, и это когда главный телескоп еще не чищен!

Тёмку великий ученый Божков поставил прямо у старого тракта. Тракт стал шоссе, шум от проносящихся автомобилей и пыль от них добирается даже до главной башни, где находится основной телескоп. Фонари от дороги тоже отсвечивают. Шварц давно попросил мэра на время затмений выключать городские фонари, но тот так рявкнул, что Шварц понял, что лучше не высовываться.

Зазвенел телефон.

– Шварц слушает, – привычно ответил Арнольд Иванович.

– Что же ты Шварц, мать твою, сидишь, а у тебя в институте всякую фашистскую литературу разбрасывают!

Голос мэра был как обычно громким и грубым.

– Какую литературу, Максим Викторович?

– Эту чертову газетенку «Покровские ворота». Ты у меня смотри, чтобы этого не было. Замечу еще раз – свет вам отключу. Будет Тёмка в потемках. Все, пока.

Еще со времен российской демократии в каждом российском городе было две газеты. Одна официальная – газета администрации, другая – демократическая. Шварц, как демократ времен Горбачева, конечно, поддерживал демократическую газету «Покровские ворота». Даже сам участвовал в ее создании. Мэр из-за критики в свой адрес запретил распространение газеты в бюджетных организациях, к каковым относился и институт. Обычно при входе в Тёмку всегда лежала стопка газет, и это никому не мешало. Зная самодурство мэра и исполнительность его прихлебателей, вполне можно предположить, что они отключат электричество накануне затмения. Это катастрофа! Шварц хотел пойти и убрать газеты с подоконника фойе, но тут снова зазвонил телефон.

– Да, Шварц, да, сегодня, в два часа ночи по Москве. Вашим читателям рекомендую не опасаться напрасно и не переживать. Все это суеверия. Затмения никак не влияют на жизнь на Земле. Сегодня хорошая погода, и все смогут сами увидеть это прекрасное природное явление.

День не только начался по-дурному, но и обещал таким оставаться до двух часов ночи, когда можно будет наконец на все плюнуть, отключить телефон и смотреть на небо почти до утра.

Мэр пришел на работу ровно в девять, как всегда. День не обещал ничего хорошего. Пожилая секретарша Наталья Васильевна встала и вытянулась при виде начальства. Что-то пробормотала и протянула пачку корреспонденции – письма и газеты. Сверху лежала гнусная газетенка «Покровские ворота». Не сказав ни слова, Потерянов вошел в свой кабинет.

Настроение было испорчено и без газеты. Строительная фирма «Вселенскспецстрой», которой был отдан самый лакомый кусок покровской земли, не несла деньги. Вернее сказать, второй раз не несла. Первый раз все было в порядке, но потом он не подписал этому «Вселенскспецстрою» документы и попросил принести еще. Без его подписи там ничего делать все равно нельзя. Придут как миленькие. Только обычно у них инкубационный период был двенадцать дней, это он отметил в календаре, а тут они не идут уже три недели.

Потерянов нажал на кнопку селектора.

– Волкова мне позови. Он на месте?

– Да, на месте, сейчас, Максим Викторович.

Кабинеты мэра и его первого зама были напротив, и двери в них вели из приемной, где сидела секретарша. Идти – меньше минуты, но Волков не шел. Это тем более странно, что Волков по-военному исполнителен. От нечего делать мэр стал читать «Покровские ворота», и чем дольше он их читал, тем сильнее поднималась в нем злость. Самое обидное, что эти гнусные демократы писали правду. Конечно, если построить высокие дома, ни воды, ни тепла не будет хватать. Улицу Ленина заливает дерьмом каждый год, но куда это дерьмо девать, если народу прибавляется, а канализация от этого толще не становится. Найдем какую-нибудь фирмишку, сделает по-левому и свет, и воду, и канализацию за какой-нибудь сладкий подряд. Об этом даже и думать не надо. Сделали же спортшколу всего за две многоэтажки, да еще и в клюве принесли. Городским очередникам, пишут, ничего не досталось, да и хрен с ними, с очередниками. Надо деньги зарабатывать, а не на шее у города сидеть!

– Максим Викторович, можно?

– Заходи. Как там наш «Вселенскспецстрой»?

– Пока никак.

– Пошевели их.

– Не хотел без вашего распоряжения.

– Пора, пора, потряси их, пожалуйста. Сыну старшему «Феррари» хочу подарить. Просит, подлец. А ведь я в его годы одни штаны имел, на медицинском просиживал, да еще по ночам фельдшером подрабатывал. Эх, драть их некому!

– Хорошо, Максим Викторович.

– Да еще этих, с лесом тряхни. Мы им, можно сказать, даром лес отдаем, а они ни слуху, ни духу.

– Хорошо.

– Да, вот еще с этой газетенкой надо что-то делать. Чтобы завтра начал ее закрывать.

– Завтра уже не получится.

– Ты мне голову не морочь! Я не так часто свои распоряжения меняю. Все, пока свободен.

Белый, как мел, Волков пошел в свой кабинет. Такого с ним еще не было! Все, пора на пенсию! Голова не та, ой, не та, совсем не соображает! Проходя мимо секретарши, он почти крикнул:

– Чая покрепче и сахара побольше, и никого ко мне не пускать! Никого!

Секретарша со страху встала и вытянулась.

«Так облажаться! – кричал про себя Волков. – Пора Волков, это знак судьбы. Сам не уйдешь – плохо кончишь! Это хорошо, что у врачей мозги устроены не как у людей». Волков со своей профессиональной точки зрения считал врачей дураками. Мэр был врач, хоть и главный, хоть и бывший, – врач по уму. Он не мог воспринимать сразу несколько сюжетов, а тем более видеть в них скрытый смысл. И слава богу!

Волков впустил испуганную секретаршу с чайным подносом, закрыл плотно дверь и засмеялся. Его разбирала истерика. Надо прямо сказать, что завтра ему вообще ничего не понадобится! Он даже боялся, что наделает в штаны.

– Так провалиться! На пустом месте, – начал он разговаривать сам с собой вслух. Потом сообразил, что опять нарушает неписаные шпионские законы. А вдруг кто-то его сейчас прослушивает? Стало еще хуже. День не задался. А ведь впереди была ночь, которую надо отработать профессионально. При полном алиби не попасться никому на глаза и вернуться к рассвету. Трудная ночь. У Волкова зазвонил селектор.

– Забыл тебя спросить про третью школу. Там что?

– Тоже ничего.

– Нет, я обломаю этих дебилов. Лечить их надо.

Слово «лечить», в смысле ломать сопротивление, бить и подчинять своей воле, попало в русский язык благодаря общению покровского мэра с бандитами. Бандитам очень нравилось, когда мэр просил полечить того или иного деятеля. Понимали они смысл слов опытного главврача правильно. Но это отступление, а в третьей школе произошло вот что. Директриса этой школы прямо на собрании покритиковала мэра за плохое отношение к школам. Покритиковала не сильно и не зло, просто терпеть было уже невозможно. Школы-то, правда, разваливались. Директрисе стало легче на душе, но не на работе. Назавтра пришла комиссия, осмотрела разваливающуюся школу и запретила вести в ней занятия. Директрису ждали на поклон в мэрию, но она не шла. На нее давили родители и ученики, отдел образования из района, но директриса держалась. На дворе было уже пятнадцатое мая, десять дней до последнего звонка, а школа была закрыта. Кто поддерживал директрису, сразу и не поймешь.

В выпускном классе третьей школы учился скромный и нервный мальчик Саша Максимов. Его отец, Максимов-старший, майор, дружил с Волковым. Хотя как дружил. Какая может быть дружба между майором особого отдела и майором мотопехоты. Так, виделись в Афгане. Длинный, как жердь, Волков и коренастый Максимов отличались еще в одном. Максимов любил свою работу. Он был хорошим военным, поэтому и не дослужился до подполковника, а кроме наград получил контузию и два ранения, причем второе, как сказал бы наш знакомый бывший главврач, несовместимое с жизнью. В результате – мизерная пенсия и тихая жизнь в Покровске. В Покровске военных было полно. Соседний поселок Войлоки – бывший военный городок. Там жило много потомственных военных, которые целыми фамилиями служили. И у Максимова была мечта, чтобы его сын поступил в военную академию.

Раны давали о себе знать. Тогда он и обратился к знакомому бывшему афганцу Волкову, который стал каким-никаким, но городским начальством. Максимов был человек прямой, сразу рассказал, зачем пришел. После объятий и воспоминаний о Герате Волков снял трубку и попросил доктора Чешуева срочно принять Максимова. Максимов был рад: сам завотделением займется его здоровьем. А Волкову это ничего не стоило, потому что Чешуева перетащил из Погорска сам мэр Потерянов. Он знал Чешуева не как толкового доктора, а как исполнительного подчиненного. Чешуеву отказываться от просьб администрации было не резон. Ему ни за что дали жилье, куда он въехал со всем семейством – женой и тремя детьми. До этого он мотался по казенным квартирам.

У Чешуева было много странностей, но о них знал только Волков, нарывший в различных районах нашей бескрайней страны досье на Чешуева. Волков выяснил, что Чешуева всегда интересовали яды. Анестезиолог – это врач, всегда имеющий под руками разнообразные яды. Волков внимательно пригляделся к семейной истории Чешуева. Не успел он переехать в Покровск, как внезапно умерла его жена, тоже, кстати, врач, и неплохой. С какой радости или печали умирать молодой здоровой женщине, да еще когда в доме два лечащих врача? Это Волков обнаружил быстро. Радость-печаль эта оказалась студенткой-практиканткой в покровской больнице. Профессиональный допрос опытного оперативника показал, что Чешуев – та еще штучка. В его хитрых глазах не было испуга, и сломался он совсем не просто и не сразу. Скорее, он раскололся потому, что понял самого Волкова. Волкову нужен был исполнитель, а Чешуеву хотелось поработать. Однако Волков все равно ощущал себя в этом случае победителем. Чешуев с ума сходил по молодой студентке, был уверен, что та его любит; Волков же знал, что она любит вообще всех мужиков: встретил ее как-то раз в сауне с девочками у Потерянова. Потерянов, как бывший врач, предпочитал проституткам медсестер и младший медицинский персонал. Эту подробность Волков берег на крайней случай.

Придя на прием к Чешуеву, Максимов получил такое внимание и медицинское обслуживание, которые только могла предоставить местная больница. Строго говоря, больниц в Покровске было две: академическая и городская. Так повелось с советских времен. В академической больнице были и места, и оборудование, но кончилось финансирование. В городской больнице не имелось ни того, ни другого, финансирование было фиговым, но все-таки было.

Работа Чешуева не пропала даром. Максимов, раньше попадавший в госпиталь только с ранениями, теперь лечился и чувствовал себя лучше. Мог даже позволить себе рюмочку с Волковым, любившим посидеть за хорошим коньяком и послушать афганские рассказы.

Простодушный и прямой Максимов как-то случайно узнал в больнице, что, несмотря на все усилия медицины, жить ему осталось не больше года. Принял он это мужественно, как и полагается офицеру, но задвинулся на том, что хочет дожить до получения сыном аттестата, а потом можно помирать. Главным врагом школы директриса называла Потерянова. Волков, который у Потерянова был правой рукой, тоже этого не отрицал. Доктор Чешуев поддакивал, что виновата не сама директриса, а мэр.

Максимов очень хотел дожить до выпускного бала сына. Мысль, что парень останется на второй год, как говорила директриса, или выйдет в жизнь со справкой, что прослушал десять классов школы, была унизительной. Максимов решил разобраться с Потеряновым просто, как поступали в Афгане с плохим командиром. Стрелок он был отменный, любил свою работу делать хорошо. Долго он не решался никому об этом сказать, но потом за рюмкой проговорился Волкову. Волков не одобрил, но обещал помочь. Новый «макаров» и старые неприметные «Жигули» должны были доставить сегодня ночью. День ожиданий был тяжелым.

Ночь Шварц встретил на башне институтской обсерватории. Аспирант Кузнецов, который должен был подготовить телескоп, заболел. Наверное, весенняя аллергия. Кузнецов начинал чихать и заливать все соплями, когда зацветали цветы и деревья. На работе от него был один вред, поскольку он мог начихать на уникальные стекла телескопов. Поэтому Шварц сам полез на самый верх, прихватив бинокль, нужный, по его словам, для того, чтобы прицеливать телескоп на Луну. На самом деле, с телескопа изображение уходило на компьютер, а Арнольд Иванович любил наблюдать явления природы собственными глазами. В то время, когда часовой механизм телескопа следил за Луной, а компьютер обрабатывал картинку, Шварц любовался затмением на крыше обсерватории, уточняя мелочи в бинокль и разглядывая от скуки окрестности.

На этот раз, к радости Шварца, шоссе стихло рано. К двум часам ночи машин совсем не наблюдалось ни в том, ни в другом направлении. Рассматривать было нечего. Городской отдел милиции по странным стечениям градостроительных обстоятельств находился за городом, на другой стороне шоссе. Он тоже затих. Ни происшествий, ни пьянок милиционеров, ни задержанных, только пару раз заехал патруль отметиться – и все.

Высоко в небе сияла луна. Шварц ждал, когда земная тень начнет пожирать ее круглый блин. Он очень любил этот момент, когда неясно, показалось тебе, что луна стала меняться, или началось Оно. К затмениям в Тёмке относились с почтением: они всех кормили. В этот волнительный момент на шоссе появилась черная «Волга». Арнольд Иванович вскинул на нее бинокль: шоссе у милиции хорошо освещено. «Волга» ехала не быстро, но и не медленно, не привлекая внимания. Как раз это и удивило Шварца. По его многолетнему опыту наблюдений за ночной дорогой, ночью все гоняют как бешеные: или пьяные, или спешат домой. Чтобы ехали и любовались непроглядно темным лесом на той стороне дороги – такого еще не наблюдалось. В бинокль он разглядел странную машину и обнаружил за рулем Волкова. Номер машины был городской. «В такую волшебную весеннюю ночь засиделся в администрации, – подумал Шварц, который так и остался романтиком, любителем песен у костра. – Такой приличный человек. Тянет за этим хамом Потеряновым всю городскую работу». Сентиментальный Шварц вздохнул, после чего от земных дел снова переключился на небо.

Вадим Божков был внуком основателя Темки. Его отец и дед считаются основателями города, даже улица Божковых есть. Но Вадим не пошел по научной стезе. Его больше волновало искусство. Вадим стал профессиональным художником. Кроме того, он был увлекающимся человеком. Сейчас они с женой создали гостиницу для собак с трехразовым питанием и прогулками в покровский лес. Сначала это занятие казалось чудесным, но потом быстро надоело, бизнес стал загибаться. Надо было закрывать его и затевать новое дело. На этой почве Вадим поругался с женой. В таких случаях он обычно брал большую пластмассовую бутылку пива и уходил писать картины в мастерскую. Мастерской художника служил сарай на территории Темки: по династической традиции Божков имел возможность пользоваться достоянием института. Божков еще не знал, что завтра помирится с женой, что их примирение будет таким бурным, что подарит ему еще одного сына. Все это будет потом, а сейчас Вадим пролезал в дырку забора Института затмений. Комплекция у Божкова была солидная. То ли дырка стала меньше, то ли художник поправился, но пролезть удалось с большим трудом. Конечно, Вадим мог пойти к себе в мастерскую и через проходную. Его знал весь город, и с проходом не было проблем, но через дырку ближе.

Вадим пил пиво, дописывал старые картины, начинать новую не хотелось. Когда пиво кончилось и стало клонить в сон, художник вышел на весенний воздух покурить. Ночь была сказочная. Он курил и смотрел в темноту. На крыше обсерватории он заметил человека. Это был Шварц, который в бинокль разглядывал что-то на дороге.

Подивившись этому факту и решив при случае выспросить у Шварца, что он делает по ночам на крыше, Вадим пошел творить дальше.

Может быть, вы не знаете, кто самые несчастные люди в России, хотя наверняка с ними встречались и даже видите их каждый день. В стране, где пьют все и много, в стране, где к алкоголикам относятся трогательно – как к больным или блаженным, самые несчастные люди – это скрытые алкоголики. Они не получают удовольствия от выпивки, а все, что есть в алкоголизме ужасного, получают сполна. Мучаясь жутким похмельем, они становятся злы и раздражительны, срываются по любому поводу, и все их мужество и сила воли уходит только на одно – продержаться до вечера. Зато поздно вечером, перед сном, такой человек достает припрятанную бутылку водки и выпивает ее сразу, как воду, не чувствуя вкуса и удовольствия. Он знает, что одной не хватит, сам для себя, пьяного, прячет за тумбочкой вторую и через десять минут приступает к ней. После чего в пьяном бреду засыпает. Утром надо, как шпиону, выбросить пустые поллитровки и думать, где купить новые, чтобы никто не догадался, для кого он это делает. Такова была жизнь у депутата Бездриско, который в рабочее время слыл депутатом и уважаемым человеком, и только поздним вечером становился самим собой, да и то ненадолго. Каждое утро он клялся, что сегодня пить не будет, но, как робот, покупал водку, коньяк, джин, виски – все равно, лишь бы позволяли финансы и не возникало подозрений. Когда Бездриско был ученым, он мог позволить себе только водку погорского разлива. Теперь можно было пить и ром и виски, впрочем, вкуса он не ощущал. Дорогие напитки просто не вызывают подозрений, что они предназначены для алкоголика.

Сотрудники Покровского научно-исследовательского института (все его называли ПНИ) знали Бездриско как правдоруба, который говорит всем то, что думает, но два человека в городе догадывались про его болезнь. Мэр Потерянов – какой-никакой, но врач. Он сразу разглядел клинический случай в этом кричащем по любому поводу человеке. Независимо от мэра, его зам Волков обнаружил это путем оперативной работы. Город маленький – покупая по две бутылки водки каждый день даже в разных магазинах, засветишься все равно.

Есть еще одно несчастье у скрытых алкоголиков. За то, что не раскроют их тайну, они готовы пожертвовать самыми близкими людьми, да практически всем. Мэр завербовал Бездриско в два счета, как говорил Мюллер в известном фильме. Он просто вызвал его к себе в кабинет. Начал разговор о том, что, мол, Глеб, зачем меня ругаешь на всех углах, и налил ему из своего мэрского штофа полстакана водки. Потерянов не был садистом. Он просто помнил из курса психиатрии, как выявлять скрытых алкоголиков.

Пациент для начала сказал: «Я не пью», – а потом его затрясло. Опытному врачу не составило труда сделать выводы. Больше того, он заставил Бездриско выпить и добавил еще. Тот, в первый раз в жизни попавшись, стал ручным. Он ненавидел своего рабовладельца, но позволял себе проклинать его только ночью, при запертых дверях, между первой и второй бутылкой водки. Зато карьера у Глеба Никифоровича наладилась. Его выбрали в областную думу, причем конкурентом был не кто-нибудь, а любимый в народе Стоянов. Деньги Потерянова сделали свое дело. В избирательный округ входили два города: Покровск и соседний с ним Мнимовск. В Мнимовске пиарщики раздули сказку о том, что Бездриско – любимый и уважаемый в Покровске ученый, а в самом Покровске Потерянов сделал голосов «за» столько, сколько было нужно.

После выборов началась хорошая жизнь. Бездриско удалось запустить руки в областной бюджет, и бюджетные деньги рекой потекли в карман Потерянова. Бездриско получал свои откаты. Правда, небыстро, с издевательствами, не столько, сколько договаривались, но получал. Теперь он мог не бегать к Нинке в ночной магазин, как обычный алкаш, а остановить шофера у шикарного супермаркета и взять два литра виски или коньяка.

Сегодня была лунная ночь. И случилось то, чего раньше не случалось. Бездриско не смог заснуть после второй бутылки. Затмение, видно, действует на всех по-разному. Краем отравленного ума он понимал, что Нинка в ночном магазине отпустит ему бутылку, что можно подождать, когда у магазина никого не будет, но риск был. Неведомая сила подняла депутата и повела к ночному магазину. Невероятные усилия уходили на то, чтобы выглядеть трезвым.

Шел третий час ночи. Стоянов, человек образованный и любопытный, вышел посмотреть затмение на балкон своей квартиры. Строго говоря, квартира была не его. Он жил в квартире друга, уехавшего за границу зарабатывать хлеб на чужбине тяжелым научным трудом. Когда стемнело, луна ярко светила прямо в балконное окно, и Стоянов рассчитывал, что в прекрасную весеннюю ночь он полюбуется лунным затмением. Но луна зашла за соседний дом, и ничего интересного на небе не было видно. Возвращаться в квартиру из благоухающей цветущей ночи не хотелось, и он решил немного подышать весенним воздухом. Улица была пуста. Одинокая качающаяся фигура загулявшего прохожего «украшала» ее. Стоянов еще раз вдохнул запахи весны и повернулся к балконной двери, но что-то остановило его. Он с удивлением развернулся, чтобы проверить догадку. Да, по улице шел в дым пьяный Глеб Никифорович Бездриско, уважаемый человек и депутат, бывший его соперник на выборах. Потрясенный этим зрелищем, Стоянов даже не понял, не померещилось ли ему. Глеб скрылся за углом, где находился магазин, работающий непрерывно, издевательски названный «Гурман», а Стоянов, не зная об этом, остался на балконе думать, что бы это значило. Через минуту Бездриско появился вновь и проследовал в противоположном направлении, неся бутылку водки. Это еще больше удивило Стоянова. Конечно, тут полгорода бегает за водкой ночью, но весь город знал, что депутат не пьет, поэтому было интересно посмотреть, какая же сила заставила его так набраться.

Желание, охватившее Глеба Никифоровича, победило его. Уверенный в том, что в три часа ночи его никто не увидит, он сел на скамейку автобусной остановки прямо напротив балкона Стоянова и открыл бутылку. Засунув горлышко в рот и запрокинув голову, он увидел на балконе Стоянова, наблюдавшего за ним.

Не дай вам бог поперхнуться водкой! Особенно погорского разлива из Нинкиного магазина!

Анестезиолог Чешуев не смотрел в эту ночь на луну и звезды. Ночь пришлась на дежурство. Стандартная, но тяжелая и долгая операция. Когда пациент пришел в себя, Чешуев, как обычно, отдал распоряжения сестрам и фельдшеру и пошел домой. Теплая приятная ночь располагала к тому, чтобы пройтись пешком от больницы до дома. Сияла луна. Чешуеву показалось, что он больше чем надо наглотался паров закиси азота. Луна казалась какой-то кривой. Явно реакции были нарушены. Как человек, влюбленный в токсикологию, он начал проверять свою походку, пытался с закрытыми глазами ткнуть в нос левой и правой рукой.

Максимов – человек простой и открытый. Если бы в любое время дня и ночи он увидал бы человека, идущего по неровным тротуарам Покровска с закрытыми глазами и приставившего указательный палец к носу, он конечно бы рассмеялся. Но сейчас он был в ужасе. В этом человеке он узнал своего врача Чешуева, и встречаться с ним сейчас не входило в его планы. Он поглубже залез в капот старенькой «шестерки», которая заглохла перед ответственным заданием. Хорошо хоть не во время самого задания. Максимов включил всю свою техническую смекалку, чтобы понять, что же с автомобилем. Чешуев, проверив моторные реакции, огляделся по сторонам. Ему показалось, что человек, залезший в капот «Жигулей», – Максимов. Это еще больше укрепило его подозрения в отравлении веселящим газом. Он давно замечал, что старая баллонная аппаратура травит. Во-первых, у Максимова тоже «Жигули», но другие, хотя Чешуев не очень разбирался в автомобилях. Во-вторых, Максимов должен сегодня сидеть дома. Это доктор знал точно, поскольку Максимов сам приходил к нему и просил больничный, он был сильно нездоров, да и еще человек пять говорили то же самое, в том числе и Волков.

Поняв, что попасть указательным пальцем в нос он не способен, Чешуев спокойно решил, что отравился наркозом. Такое бывало и раньше, по неопытности. Он подумал, что надо обязательно проверить аппаратуру и вызвать дядю Васю, чтобы подкрутил соединения. Луна казалась еще кривее, а мужик еще больше похож на Максимова, но Чешуев свернул во двор и пошел напрямик к дому. Он не хотел, чтобы его видели под кайфом.

Максимов, докопавшись до бензонасоса, понял, в чем же дело. В машине не было бензина. Коллеги Волкова продали «шестерку» за десять тонн баксов и сэкономили на бензине! Конечно, «шестерка» не стоила и десятой части цены, но платили не за машину, а за ее биографию. Коллеги гарантировали, что настоящего владельца никогда не найдут. Но бензин-то залить могли! Матерясь и проклиная все спецслужбы мира, Максимов захлопнул капот, вынул из багажника маленькую канистру и пошагал за город на заправку.

Нынешней директор ниточной фабрики был обычным красным директором. В советское время он побывал и начальником цеха, и замом директора. Воровал он не больше, чем все, пользовался привилегиями, как все директора. Ходил на заседания парткома и на собрания трудящихся, как положено. Единственное, что в нем было необычного, – это фамилия. Геморроев. На дружеских застольях он рассказывал историю, что его предок носил фамилию Почечуй, что на старорусском языке и означало ту самую болезнь. Будучи образованным, Почечуй перевел ее на латынь, как тогда было модно, и наградил такой фамилией свой многочисленный род.

Все изменилось в перестройку. Даже если бы Геморроев не делал ничего, многочисленные кооператоры сами приходили толпами за нитками. Он быстро смекнул, что продавать от завода нитки по госцене глупо, и основал кооператив «Ниточка», который продавал всю продукцию по рыночным ценам.

Когда сейчас на собраниях рабочих Геморроев бьет себя в грудь и говорит, что не сдал, как тогда было принято, членский билет коммуниста, он говорит чистую правду. Не сдал он партийный билет по той причине, что ему было не до него. В то время, когда все возвращали свои членские билеты, Геморроев грузовиками возил нитки в Москву, а оттуда возвращался с сумками, набитыми пачками потрепанных советских рублей.

Приватизация тоже прошла как по маслу, к этому времени Геморроев уже знал, что такое оффшоры, банки и акции на подставные лица. Фабричный народ так и считает Геморроева директором, хотя он давно владелец, хозяин фабрики и сам назначает себя директором время от времени.

В свое время, когда он был молодым начальником цеха, ему приглянулась бойкая чесальщица Валя Кобыленко. У молодого специалиста, попавшего в не престижную тогда легкую промышленность, в подчинении находилось двадцать женщин. Конечно, не все молодые и красивые, только что после ПТУ, но в штанах у мастера постоянно чесалось. Молодая чесальщица была просто клад. Мало того, что она хорошо выполняла все, что от нее требовалось, она не устраивала скандалов, не требовала развода с женой, не лезла в дела начальства. Поэтому бойкая чесальщица скоро стала бригадиром, мастером, а потом нашла себя на месте профсоюзного председателя, где ничего не надо делать, а зарплата и льготы по директорской норме.

Теперь Геморроеву приходилось отдавать долг. Время от времени они встречались с Валентиной Ивановной и занимались любовью. Для Геморроева это была тяжелая работа. Сейчас он смотрел на женщин не старше дочери Кобыленко. Правда, сегодня была особая ночь. Наверное, не врут астрологи, которые вывели на этот день Геморроеву пятерки за любовь и секс. Он засобирался домой только в третьем часу ночи. Ездить по Покровску приходилось на «девятке»: оба джипа оставались в московских гаражах. Круто развернувшись, Геморроев поехал в сторону шоссе. На повороте на Лунную улицу он заметил человека, шагающего по обочине с канистрой. Проскочив мимо, Геморроев узнал идущего. Он тормознул и сдал назад.

– Максимов, что случилось?

– Бензин кончился. Указатель врет, а я вовремя не заправился, – ответил испугавшийся Максимов.

– Слушай, тут еще идти и идти, а у меня есть канистра с хорошим бензином.

Максимов пытался возразить, но Геморроев вылез из машины и уже открыл багажник.

– Держи, – Геморроев поставил на землю канистру. – Давай твою, заправлю по дороге.

– Да я... – невпопад забормотал Максимов.

– Угольками на том свете рассчитаемся, – весело ответил Геморроев. – Ну, бывай!

Почти в четыре часа ночи, когда небо уже болело зарей, Шварц начал сворачивать свои наблюдения. Майская ночь коротка, и свет начал мешать. Данные по затмению придется еще изучать всему институту целый год, а за ночь ничего интересного не произошло. Промчался в сторону Москвы Геморроев – вот и все, пожалуй. Тут Шварц в предрассветной дымке увидел крадущуюся «Волгу». Волков возвращался в город.

А вот у кого не было накануне трудного дня, кто спал сном праведника – так это местный коммерсант Львов. День у него выдался непростой, зато прибыльный. Со времен перестройки не было еще такого прихода, как вчера. Из далекого города Долдома неделю назад ему позвонил приятель. Там на обувной фабрике произошло ЧП. Фабрика – совместное предприятие, где руководили итальянцы, – славилась на все Подмосковье итальянской обувью, которую делали по лицензии. Естественное явление для России, но не понятное для итальянцев – все гуляли с 1 по 9 мая. Заграничный менеджмент между праздниками заставил выйти рабочих на смену. Результатом стал вагон бракованной обуви. Брак был небольшой, непрофессионалу даже не заметный: немного кривой получилась подметка. Львов примчался в Долдом на следующий день. В переговорах с итальянцами он предлагал забрать всю партию за полцены. Итальянцы думали день, а затем решили уничтожить брак, чтобы не позорить честь марки. Трагический результат этой сделки был таков: дядя Вася, который повез ботинки на свалку, получил свои двести баксов, и у ворот помойки ботинки перегрузили в покровские машины.

Львов не был жлобом. Он честно считал, что получать больше тысячи процентов прибыли безнравственно. Поэтому в покровском Доме ученых устроили распродажу, как в советские времена. Всем вспомнилось то доброе время, когда купить было нечего, и с удовольствием потолкались, как раньше, в очереди и раскупили дешевую красивую итальянскую обувь. Разглядывать подметки было негде и некогда. За несколько дней не осталось ни одной коробки. И в эту теплую весеннюю ночь коммерсанту Львову снилось, что все совместные предприятия страны работают на него в праздники.

Алкоголики, скрытые они или явные, просыпаются рано. Это еще одно мучение, которое выпадает им в жизни. У Глеба Бездриско было обычное пробуждение. Болела голова, стучало в висках, во рту сушь и какой-то мерзкий запах, но беспокоило его не это. В голове стучало только одно: Стоянов, Стоянов, Стоянов. Во время выборов в областную думу Глеб даже не обращал внимания на конкурента Стоянова, как на пыль на стекле. Немножко хуже видно – и все дела. Потерянов обещал купить место в думе, и все получилось как надо. Как ни старался Стоянов в своей предвыборной кампании, ничего у него не вышло. Но сегодняшней ночью он стал врагом на всю жизнь.

Бездриско начал приводить себя в порядок. Пошел в душ, развел две таблетки растворимого аспирина, тщательно вычистил зубы и стал пить кофе. В такую рань делать было нечего. Помучившись еще немного ненавистью к Стоянову, Глеб Никифорович не выдержал – решил все-таки разобраться со Стояновым прямо сейчас. Он хотел подъехать к дому Потерянова и попросить прикрыть бизнес Стоянова сегодня же. Потерянов выходит из дома ровно в восемь, оставалась еще куча времени. Бездриско примерил свой самый красивый белый костюм и рубашку в тон, после чего позвонил шоферу, чтобы подал машину без четверти восемь. Шофер освоился с привычками шефа-жаворонка и был готов. Машина прибудет вовремя.

Не один Глеб Никифорович проснулся рано. Два таджика на «шестерке» подъехали и встали за домом Потерянова. Квартира Потерянова находилась не в простом доме, а в элитном, и чужие здесь не останавливались. «Шестерка» была, конечно, та самая, которая застряла вчера ночью без бензина.

«Жигули» служили всего лишь отвлекающим маневром, предназначенным для ментов. Киллер сидел в подвале дома. Свой «макаров» он не утяжелял глушителем, поскольку в армии с глушителями не стреляют. Его выстрелы должны услышать таджики в «шестерке». Чтобы не собирать гильзы по подвалу, пистолет был в полиэтиленовом пакете. Мушки, конечно, через пакет не видно, но для тех, кто столько раз стрелял из «макарова», она не нужна.

Рано проснулся и сам Потерянов. Вставать не хотелось, но он привык преодолевать себя. Послушал бы он вчера повнимательнее Волкова, мог бы поспать еще и не торопиться. Его убийство без него все равно бы не состоялось. Но сегодня он действовал по многолетней привычке. Все делал секунда в секунду. Киллер в подвале мог быть спокоен.

Все пошло бы совсем по сценарию, если бы не депутат Бездриско со своими маниями. Он без пяти восемь подкатил к дому Потерянова, и его «Волга» встала рядом с черной «Волгой» мэра. Он спросил, скоро ли шеф выйдет, услышал, что как всегда, и стал ждать.

Ровно в восемь, когда радио на кухне у соседей говорило: «В эфире последние известия», – Потерянов вышел из квартиры. Еще пару минут он спускался по лестнице, затем открыл дверь подъезда. Шофер привычно вышел и открыл дверцу боссу. Это было предусмотрено: шофер оказался спиной к киллеру. Неожиданным оказалось появление Бездриско: тот сначала ругал своего шофера за грязную машину, а потом полез навстречу Потерянову. Мешкать было некогда. Первая пуля в голову, остальные в корпус, как на тренировках с поясной мишенью.

Через тридцать секунд, как положено, за домом рванула «шестерка» с таджиками. Бездриско и шоферы бросились к Потерянову.

– Живой, – первым радостно закричал Бездриско, подбегая к лежащему на земле в крови Потерянову. – Черт, весь костюм измазал.

Светлый костюм Глеба Никифоровича оказался в брызгах крови. Тут на него нашел ступор. Бездриско представил себе, что киллер промахнулся. Он замер на площадке перед домом, уставился в землю и замолк.

– Скорую зови! – сообразил шофер. Оба шофера стали искать мобильные телефоны. Из окрестных домов собирался народ.

Киллер спокойно вышел в заранее открытую дверь подъезда вместе с зеваками. Толкаться у лежащего в лужи крови Потерянова он не стал и спокойно отправился к своей машине.

Потерянов находился уже по ту сторону жизни и смерти. Он ясно видел положение пули у себя в голове и жалел о том, что прогулял лекции прекрасного нейрохирурга, ученика самого Бурденко, по трепанации черепа. Ему казалось, не пропусти он их, смог бы вынуть эту чертову пулю из мозга. Дышалось плохо. Видимо, была задета плевральная полость. Давление падало, потеря крови росла. Потерянов осознал, что он врач и помнит все, чему его учили много лет назад.

Приехала скорая. Потерянов, наблюдая из прекрасного мира, что делает фельдшер, спокойно, будто не о нем речь, решил, что есть шанс, хотя фельдшер-то сказал: «Положение крайне тяжелое», – что в переводе с медицинского языка означает «не жилец».

На место преступления приехал, а точнее, пробился и Иван Гурченко. Картина обычная. Очередной висяк под контролем губернатора гарантирован. Затоптано все. Сейчас приедет начальство из Москвы, прокуратура, телевидение и еще хрен знает кто. Работать в такой ситуации все равно невозможно.

– Откуда стреляли? – спросил Иван следователя.

– Видно, из подвала.

– Слушай, пока там не натоптали, бери толкового эксперта и мухой лети в подвал. Оружие, гильзы – в общем, сам знаешь. Видно же, что заказуха.

– Хорошо, – следователь взял эксперта с чемоданчиком, и они полезли в подвал.

Киллер спокойно ехал по московской кольцевой дороге к стукинскому шоссе. Его ждали в славном городе Стукино, на местном металлургическом заводе. Старый боевой товарищ встретил его на проходной, и они пошли в литейный цех. Друзья положили пакет на ковш загрузчика и махнули крановщику. Пакет уехал в чрево печи.

– В этой партии металла будет немного больше никеля, – пошутил старый друг, работавший в службе охраны металлургического завода. – Так мы всегда уничтожали документы, не подлежащие хранению.

– Спасибо тебе, я поехал на работу.

– Обращайся, если что.

– И ты обращайся, если надо. А так звони, не забывай.

Вернулся следователь из подвала. В руках ничего не было.

– Ни оружия, ни гильз.

– Вообще ничего?

– Следов много. Снял следы у окна.

– Без оружия это дохляк. Найти бы хоть гильзочку.

– Ни одной нет. Или собрал, или револьвер. Узнаем, только когда извлечем пули из трупа.

– Он жив еще, плюнь.

– Тьфу. Только тут плюй не плюй...

Дальше все было, как и предполагал Иван. Приезжало очередное начальство из Москвы. Его вызывали. Толстый чиновник спрашивал: «Что удалось найти?» Иван отвечал: «Пока ничего. Работаем, стараемся». «Что, опять висяк?» – спрашивало начальство. «Похоже на то», – честно отвечал Иван.

План «перехват», как известно, хоть объявляй, хоть не объявляй – результат один. Между докладами генералам Иван отбивался от журналистов.

– А какие перспективы расследования?

– Мы будем делать все возможное.

В это время в больнице хирург Денисов получил на операционный стол пациента с пулевыми ранениями в грудь и в голову. Денисову предстояла нелегкая задача. Начнешь с трепанации черепа – нет запаса крови на несколько часов операции. Зашить сначала сердце – мозг разрушится. Получим безмозглого, растительного пациента на долгие годы. Содержать такого в больнице денег нет. Денисов поковырялся в груди Потерянова. Вытащил пинцетом застрявшую пулю. Положил ее на поднос, для судмедэкспертизы. Судя по предсмертным хрипам, была задета плевральная полость. Аппарат искусственного дыхания сломался, а денег на ремонт не было. Без него ничего не выйдет.

– Мы его потеряли. Потеряли Потерянова, – пошутил Денисов. – Кто-нибудь, зафиксируйте смерть, – обратился он к младшему персоналу. Все-таки он был главный хирург и такими мелочами не занимался.

Потерянов все слышал. Он жалел, что в больнице нет запаса донорской крови, что больничное оборудование никуда не годится, что врачи плохие: хорошие подались на заработки в Москву. Он жалел и о том, что деньги на медицину он в свое время отдал погорским бандитам. Его лицо задернули простыней.

Больше он ни о чем не жалел.

Депутат Бездриско стоял у черной лужи крови, весь в мелких брызгах, как от детской кисточки. Он смотрел в землю и плакал. Одна мысль дошла до сознания: кто теперь вернет ему откат? Этот подлец Волков не вернет, у него и зимой снега не выпросишь. Этот губошлеп Качер и подавно не вернет, хоть ему Глеб Никифорович делал половину бюджета. Было от чего заплакать.

Иван Гурченко в это время уже понял, что на месте происшествия больше ничего интересного не обнаружит. Он увидел стоящего посреди двора Бездриско.

– Глеб Никифорович, можно вас на минутку.

– Да как вы смеете, у меня же депутатская неприкосновенность!

– Глеб Никифорович, я знаю, только вы мне нужны как свидетель.

– А почему вы сразу ко мне?

– А так получается, вы главный свидетель.

Глебу стало нехорошо. По сериалам и детективам он знал, что обычно бывает с главными свидетелями.

– Почему я? Тут еще два шофера были.

– Они-то и говорят, что все видели только вы. Вот и костюмчик у вас в крови. Ближе не бывает.

– Шоферы тоже рядом были! – упорствовал Бездриско.

– Один дверь «Волги» открывал и стоял спиной, а ваш газету читал. Не в этом дело. Сейчас начнем серьезно. Что вы делали у квартиры мэра в восемь часов утра?

– Приехал по делу.

– Какое же это должно быть дело, чтобы примчаться в такую рань? Глеб Никифорович, вы лучше говорите, я ведь все равно узнаю. Я весь город опрошу, лично.

Депутат понял, что ни за что на свете не расскажет, зачем приехал с утра к дверям квартиры мэра. Узнать правду не было шансов, поскольку эту тайну знал только он сам. Глеб молчал.

– У меня случай был, – продолжал Иван, – грохнули главу поселка Сосновка под Москвой. Из-за земли, кстати. Так вот заказчик специально приехал посмотреть на работу киллера. Было такое на практике!

– Ваня, ты знаешь, кто я такой! За такие намеки, знаешь, что бывает?

– А вы не кипятитесь! Вы пока еще не подозреваемый, а свидетель. Я чувствую, тут заговор какой-то. Весь город что-то знает, но никто не говорит.

Глеб замолчал. Он думал. Вот, как обычно, весь город что-то знает, не знает только депутат Бездриско! Он давно подозревал, что должен быть заговор. Наверняка был заговор!

Иван понял, что от этого свидетеля толку не будет, и стал собираться в отдел. Утро промелькнуло незаметно. Начался день.

День Стоянова начался с телефонных звонков. Первым позвонил корреспондент «Покровских ворот» Живун.

– Ты стоишь или сидишь? – без «алло» и «здравствуй» начал он.

– Я еще в кровати лежу, – пошутил Стоянов.

– Это хорошо. Потерянова убили.

– Дурацкая шутка, и сегодня не первое апреля.

– Не шутка, – Живун немного заикался, когда волновался, – не шутка, я не шучу.

– А как?

– У дома. Пулю в лоб – и все. Думаю, минут через десять уже по всем каналам расскажут. Слушай радио. А я пошел некролог кропать.

Потом телефон звонил не умолкая.

– Ты знаешь?

– Уже знаю.

– Ты слышал?

– Да, слышал.

И только Александр Пруст, известный мэтр телепередачи «Ничто! Нигде и никогда!» позвонил из Питера с другими словами:

– Поздравляю с успешной операцией, – пошутил он со свойственным ему черным юмором.

– Санька, ты что, сдурел? Что ты говоришь!

– Ладно, ладно, от друзей секретов нет. Колись, как ты мэра завалил.

– Ты совсем рехнулся, такое по телефону говорить. Наверняка меня слушают. Придется потом показания давать.

– Ничего, ничего, станешь мэром – проще будет. Это ты сейчас всего боишься, а потом руководить будешь.

– Я об этом даже не думал.

Тут он вспомнил разговор с Ириной накануне. Пруст еще что-то говорил в трубку, а Ирина не шла из головы. Вещее пророчество? Провокация убийц? Или просто деловое предложение? Знала она, или так совпало? Вся его жизнь учила не верить в совпадения. Чем случайнее совпадение, тем лучше оно подготовлено. Но в случае с Ириной почему-то хотелось ей верить. Кто решится подставить беременную женщину? Какая беременная будет рисковать здоровьем и жизнью ребенка ради грязных политических интриг?

Вспомнил Стоянов и депутата Бездриско в несвойственной ему роли местного алкаша. Эти события связаны, решил Стоянов. Бездриско был непьющий, на банкетах он не прикасался к спиртному и всегда ходил со стаканом апельсинового сока. Почему же он вдруг напился в дым накануне? Узнал? Сам участвовал, и нервы сдали? Сам заказчик? Но зачем? Максим Викторович, царство ему небесное, вроде бы всем депутата устраивал. Получается – знал точно, но предотвратить не мог или не хотел. Вот и нажрался как свинья.

Стоянову надоел трезвонящий телефон, и он решил позвонить сам. Позвонил, конечно, Ване Гурченко, с которым у него были неплохие отношения.

– Ваня, это Стоянов. Если можешь говорить, скажи, как это случилось.

– Коля, что тут говорить. Пять пуль. В голову и в сердце. Киллер – профессионал, следов почти не осталось. Убийц, скорее всего, было двое. Ищем их машину. Свидетелей тоже никого, один Бездриско.

– Он был там?

– Прямо на месте, даже весь в крови.

– Спасибо, Вань. Если что нужно, я всегда готов.

– Да уж, готов не готов, а я всех допрашивать буду. И тебя тоже.

Стоянов удивился еще больше. Почти в три ночи Бездриско глушил водку из горла прямо на улице, а в восемь утра был уже на месте преступления. Психологическое состояние к делу не пришьешь, но в том, что Бездриско тут как-то замешан, не возникало никакого сомнения.

Наконец Иван добрался до покровского отдела внутренних дел. В его бывшем кабинете сидел новый начальник Медведев. Гурченко не хотел выпускать расследование из своих рук. Он все-таки был районным начальством. Он выбрал хорошо знакомый кабинет зама, где еще недавно сидел сам Медведев, и отвел его под оперативный штаб. Сел за большой стол, заваленный бумагами, и начал смотреть, что у него есть, и думать. Но уединиться не удалось. В дверь постучали.

– Кто там? Я занят и просил никого к себе не пускать.

В дверь вошла девушка вызывающей красоты.

– Вы главный по убийству Потерянова?

– Я главный по расследованию этого убийства, – уточнил Иван и сразу почувствовал себя привлекательным мужчиной в самом расцвете сил, а не скучным ментом.

– Хочу рассказать, как убили Потерянова.

– Так, подождите, – у Гурченко забилось сердце. Не веря в такую удачу, он достал бланк протокола.

– Так, имя, фамилия, возраст, пол, – при этом его взгляд скользнул по груди свидетельницы.

– Людмила Белова, двадцать три, студентка Московской медицинской академии. В Покровске прохожу практику. Я лично знала покойного, – она явно засмущалась.

– Так, Люся. Можно вас так называть?

– Да, конечно.

– Так, Люся, что вы знаете про убийство мэра?

– Потерянова убил доктор Денисов.

– Он стрелял?

– Нет же. Я прохожу практику в их больнице. Так вот, когда привезли Потерянова, он не сделал ничего, что положено делать. Мы это на четвертом курсе проходили. Искусственное дыхание не подключил – это раз, переливание крови не сделал – это два. Трепанацию черепа не стал проводить. Пациент был вполне реанимабельный. В Склифософского его бы откачали.

Иван записывал все в бланк протокола, но на этом месте остановился.

– Это точно?

– Я до института медсестрой в Склифосовского работала. Я точно знаю. Мы там и не таких отхаживали.

У Ивана появился первый подозреваемый. Выходит, врач-убийца стоял за спиной киллера и страховал его. Промахнись киллер, медицина добила бы без промаха. Иван пересел из-за начальственного стола поближе к свидетельнице.

– Очень интересно, Люся. В интересах следствия вы эту информацию больше никому не должны передавать. Никому! Даже если они представятся ФСБ или прокуратурой. Расследование веду я. Вы поняли?

– Да, я поняла. Нас учили хранить врачебную тайну.

– Вот, тем более, это еще и врачебная тайна.

Он положил свою тяжелую милицейскую руку на колено Люси.

– Вполне возможно, что нам придется еще раз встретиться, в другом месте.

Рука Ивана пошла выше, за пределы короткой юбки. Отпора Иван не получил. Он уже стал нагибаться к пышным губам свидетельницы, но зазвонил телефон. Иван вскочил и снова сел на свое место.

– Да, штаб расследования, да, это я.

Зажав трубку рукой, он обратился к студентке-практикантке:

– Телефончики ваши вот тут запишите, – и протянул ей бланк недописанного протокола.

Люся старательно вывела домашний и мобильный номера и встала. Иван, провожая ее до двери, повторял: «Никому, тайна следствия. Ведите себя естественно. Не привлекайте к себе внимания. Знаете, как свидетелем быть теперь опасно?» – и выпроводил ее за дверь.

Немного подумав, он переложил лист протокола допроса Люси Беловой из официальной папки в свою личную. Он прекрасно знал, что показаний девочки-практикантки ни для чего не достаточно. На одну медицинскую экспертизу врачи предъявят две других, где профессорами будет подписано, что ранения были несовместимы с жизнью. Спугнуть врачей – они концы в воду попрячут, и дело развалится. Надо действовать осторожно.

В кабинет вошел Медведев.

– «Жигули» нашли. Бросили нахально прямо у деревни Белая Махра.

– Так это рядом совсем. Их видели?

– Полдеревни видело. Так спешили, что даже речку вброд перебежали. На вид типичные таджики. Волосы темные, глаза карие, раскосые, рост средний, лица смуглые, одежда темная. По такому описанию на любой стройке найдешь десяток таджиков. Сейчас делаем фотороботы.

– Все равно искать надо. А как сама машина?

– Пытались поджечь, но не получилось. Бензина было мало. Зато в салоне полно отпечатков.

– Везде смотрите: и в капоте, и в багажнике. Идите, работайте. Тут начальство каждые пять минут имеет меня по полной.

– Уже посмотрели. В багажнике нашли пустую канистру. На ручке отпечатки аккуратно стерты, а зато на боку – ну прямо для учебника дактилоскопии.

– Молодец, быстро пробей по базе. Это не двадцать лет назад неделю в картотеке сидеть. Завел в компьютер – и готово. Быстро давайте.

– Уже делаем.

– А машину пробили?

– Да, но там глухо. Хозяин машины умер полгода назад. Родственников никого. Номера настоящие.

– Тогда все остальное, про отпечатки, как я сказал.

– Работаем.

Опять зазвонил телефон. Иван подошел к нему и, не взяв трубку, сказал:

– Ну, вот видишь, тут только нагоняи получать. Иди, работай.

Тот кивнул и вышел за дверь.

В это время поезд «Москва-Астрахань-Душанбе» уже стоял на перроне Казанского вокзала. Толбак Рахимов с братом в сто первый раз показывали милиционерам свои паспорта и билеты и с каждым разом все ближе продвигались к поезду. Единственное, что было подозрительно, так это почти полное отсутствие багажа. Если бы вокзальные милиционеры, так любящие порыться в сумках таджиков, сообразили, что что-то не так и покопаться не в чем, может быть, их и задержали бы, но потом все равно бы отпустили. Правда, тогда они могли бы опоздать на поезд, и им пришлось бы где-то ночевать в Москве. Может быть, они бы попались в очередной облаве, но и тогда не смогли бы толком ничего сказать. Может быть, их молчание было бы принято судом против них, и их осудили бы за убийство, которого они не совершали, но судьба опять решила по-своему. Проводник в последний раз проверил документы. Все было в порядке. На Казанском вокзале поездов много. На посадке поезд стоит минут пятнадцать – двадцать. Довольные, что за одну поездку заработали, как за строительный сезон, что лето проведут в родной деревне, что младший брат сможет жениться, братья Рахимовы поехали на родину.

В дверь снова постучали. Высунулась голова Медведева.

– Отпечатка в базе нет.

– Я так и думал, – ответил Гурченко. – Дай-ка сюда дискетку с отпечатком.

Медведев передал дискетку и ушел. Иван привык не только бумаги откладывать в отдельные неофициальные папочки. В его ноутбуке тоже было много чего интересного. Например, отпечатки пальцев всего городского бомонда Покровска. Сдвинув в сторону дела мелких жуликов и угонщиков, Гурченко положил ноутбук на стол, вставил дискетку. Ответ компьютера не заставил себя ждать. Отпечаток принадлежал Геморроеву.

– Ого! Это уже кое-что.

Весь город знал о тяжбе главы города и главы фабрики из-за земли под коммерческую застройку. По городу даже ходила частушка:[2]

Мотив был налицо. Эх, пожалел ты, Геммороев, бензина, а не то сгорела бы машина вместе с твоими отпечатками. Но, с другой стороны, мало ли канистр с отпечатками: украли таджики из гаража, сам дал или, как Штирлиц, помог поднести. Доказательство слабенькое. С доктором Денисовым он вроде бы не дружит, а тут – на такое дело толкнуть... Нет, все очень зыбко. Надо подумать.

Гурченко сел думать, но ему, конечно, не дали. В кабинет заглянул оперативник.

– Стучаться надо, – сказал Гурченко, пряча документы.

– Так я по делу.

– Ну что там такое?

– Отпечатки обуви. Послал по электронке в Москву, в институт криминалистики.

– Молодец, и что?

– Отвечают, что человек был один.

– Ты что, дурень, сам проверить не мог?

– Нет, не это главное. Подметка итальянской фирмы.

– Еще не легче. Что, теперь тебе командировку в Италию выписывать?

– Нет, Иван Васильевич. Делают их по лицензии у нас. В Долдоме.

– Так, собирайся, завтра поедешь в Долдом. И чтобы без результатов обратно не возвращался.

– Слушаюсь. Так я готовлю командировку?

– Что тебе сто раз повторять? Готовь!

– Товарищ подполковник, а где этот Долдом находится?

– Слушай, лейтенант, я тебе не нянька. По карте посмотри.

– Ну, а хоть далеко это?

– Верст сто пятьдесят, а то и больше. На бензин возьми.

Долдом встретил лейтенанта Иванова из Покровска неприветливо. Впрочем, так этот город встречал всех. За тысячу лет долдомцы ни разу не видели ничего хорошего от пришельцев. Иванов, привыкшей к виду современного города Покровска, поначалу не мог найти сам Долдом. Дачные и деревенские дома начались за указателем и продолжались до самого центра. Остановив на перекрестке старушку и спросив у нее, где обувная фабрика, он промучился минут пятнадцать. Некоторые филологи всерьез указывают на происхождение слов «долдонить» и «талдычить» от названия города Долдом. Иванов, привыкший к интеллигентному обращению в Покровске, сначала даже не мог понять, на каком языке говорят местные. В конце концов, благодаря усилиям других подошедших долдомцев, Иванов понял, что фабрика находится прямо на деревенской улице, по которой он ехал, называемой Ленинским проспектом. Среди деревенских изб фабрику найти оказалось несложно. Здание с развевающимся итальянским флагом, отделанное виниловым сайдингом, было видно отовсюду.

Охрана пропустила лейтенанта внутрь. Никого из начальства не было. К счастью, минут через десять приехал адвокат Александр Бойкий. Нелегкая судьба еврейского народа занесла его в этот забытый миром уголок работать юрисконсультом на итальянской фабрике. Саша, пожив порядком в Долдоме, был своеобразным переводчиком между долдомцами и остальным миром, причем итальянцев он понимал лучше, чем местных жителей. Он сразу объяснил Иванову, что все русское начальство сидит не здесь, а на улице Восьмого марта, а с итальянским начальством вообще говорить не о чем.

Миссия Иванова неминуемо закончилась бы провалом, если бы не подвернулся ему Бойкий. Чужие в Долдом приезжали редко. Адвокату было скучно без общения, и он с удовольствием взялся помочь Иванову. С главного проспекта они какими-то забытыми богом переулками выехали на привокзальную площадь – оказывается, в Долдоме была железнодорожная станция. На привокзальной площади стоял памятник великому русскому сатирику Салтыкову-Щедрину. Когда-то выдающийся мастер сатиры задумал написать «Историю города Глупова» и «Пошехонскую старину». Опытному сыщику Иванову не надо было объяснять, какой город послужил ему прообразом Глупова. Потом опять свернули и поднялись в горку по улице, какая бывает обычно в дачных поселках между участками в шесть соток. Остановились у избы, покрашенной при царе Горохе в зеленый цвет. Несмотря на то, что на улице стоял теплый майский день, из трубы валил густой белый дым. В самой избе стояла страшная вонь от этого дыма, потому что топили торфяными брикетами. В этой привычной для себя атмосфере располагался русский менеджмент фабрики.

Опять Иванов не понимал, что происходит. На его вопросы и предъявление удостоверения люди никак не реагировали. Они разговаривали между собой, повернувшись к Иванову задом. В дело вступил адвокат, который тоже стал говорить, как бы забыв про Иванова. Иванов сидел, Иванов стоял, он уходил к себе в машину. Ничего не менялось. Оглядывая зеленеющие бугры Долдома, Иванов думал: «И это в двух шагах от Москвы! А что же там дальше?»

Долдомцы, сколько себя помнят, занимались мехом и обувью. Славились местные кустари-одиночки, крупных производств не было. Этим же увлекались и все окрестные деревни, потерявшиеся в непролазных болотах. До сих пор есть деревня Кокошки – «на всю Россию сапожки», – такой был у них рекламный слоган лет двести назад. Даже семьдесят лет советской власти не вытравили пристрастие местных жителей к обработке кожи и меха. Поэтому итальянцы очень правильно выбрали место для новой обувной фабрики. Исторические хроники Долдома, который первым воспел Салтыков-Щедрин, у автора еще только в проекте, поэтому не будем отвлекаться от покровских хроник.

В долдомском стиле – по возможности не говорить приезжему ничего. Иванов и не понял, что произошло, когда они снова поехали по деревенским улочкам. На фабрике кто-то из фабричного начальства долго-долго говорил с разными сотрудниками, и наконец к Иванову вышел дядя Вася.

– Вся эта партия обуви уничтожена, – первый раз за день Иванов услышал нечто вразумительное. – Уничтожал вот Василий Петрович, он подтвердит.

– Ну, поехали.

Иванов посадил дядю Васю с собой, и они поехали километров за двадцать от города по бесконечным болотам и лесам к огромной свалке.

– Ут тут усё и было. Усё сгорело. Прямо сполыхало.

Свалка как свалка. Копошатся бомжи, которые тут же живут в самодельных шалашах и палатках. Посреди помойки – грандиозное пепелище. Иванов с дядей Васей, морщась от вони, прошли к нему. Остатки сгоревшего картона, куски подошв, запах горелой кожи и даже дырочки для шнурков, которые не сгорели. Ни одна экспертиза на планете Земля не определила бы ничего, кроме сгоревшей обуви. Станиславский пустил бы слезу и сказал бы: «Верю!»

Поверил бы и Иванов, если бы не держал в папке отпечаток целой пары не сгоревших в этой геене огненной ботинок. Перспектива возвращаться сюда еще несколько раз взбесила Иванова. В академии он немного увлекался боевыми искусствами востока. Он попытался дышать как самурай, но его легкие набирали только дух помойки. Тогда он решил победить врага морально. Он решил, что если сам поверит в победу, то поверит и враг и дрогнет.

Отъехав километр по совершенно пустой дороге, Иванов остановился на обочине, подвел дядю Васю к небольшому болотцу, где труп Василия Ивановича найдут только к следующему ледниковому периоду, и дослал пулю в ствол своего «макарова». Плотно прижав пистолет к ребрам дяди Васи, чтобы не летела кровь, он и сам поверил, что выстрелит, если ответ будет такой же, как раньше. Ему совсем было не жалко этого придурковатого жителя болот.

– Где ботинки?

– Уехали в Покров. Усе.

– Кто, что знаешь?

– У ихнего коммерсанта был красный «Фольксваген-Пассат», 95 года выпуска, номер 437 уе 50.

Тут Иванов понял наконец то, что, видно, так и не понял Салтыков-Щедрин. Долдомцы умные, смекалистые люди. Маску идиотов они одевают только для пришельцев, которых боятся еще с каменного века. Не доверяют они пришлым, и все тут.

По дороге он запросил проверить красный «Фольксваген», номер 437, 50 уе.

– Что, дашь 50 уе за пробивку номера?

– Ничего ты не получишь, это номер такой 50 – область, а известные буквы – уе.

Голос в трубке слегка огорчился, но потом быстро ответил:

– Тут и пробивать не надо. Это номер машины Львова.

– Города? – пошутил Иванов. Львов был известный в Покровске бизнесмен.

– Так же, как твои уе – деньги. Человека. Пока, до связи.

Иванов довез дядю Васю до дому, купил ему из своего скромного жалования бутылку водки местного разлива, а вторую взял с собой как сувенир. Водка тут уникальная, потому что вода, как говорит дядя Вася, у них особенная. В местных болотах.

Для бизнесмена Львова хорошие дни закончились так же неожиданно, как и начались. Утром его разбудил участковый, стоявщий с повесткой на лестничной клетке. Там было предписано срочно явиться в Покровский ОВД. Делать было нечего. В сопровождении своего участкового он поехал на другую сторону шоссе в милицию. По дороге он хмуро думал, какие налоги не заплатил, кому перешел дорогу, и много других мрачных мыслей приходило ему в голову.

Иван Гурченко встретил его радушно.

– Хочу предупредить вас, свидетель, об ответственности за дачу ложных показаний. Распишитесь вот здесь.

«Мало на меня всех собак вешают, хотят еще и убийство повесить», – подумал Львов.

– Укажите точно, где вы продавали вот такие итальянские ботинки долдомского производства.

Львов облегченно вздохнул: обычный наезд конкурентов.

– Да, и еще хочу предупредить вас о неразглашении тайны следствия на время розыскных мероприятий.

– Записывайте: все ботинки проданы в Доме ученых на открытых распродажах. Сертификаты качества имеются.

– Ни хрена у тебя не имеется. А вот у меня имеется документ о полном уничтожении всей партии ботинок. Ты продавал несуществующие ботинки?

Львов понял, что дело хуже, чем он думал. Надо было уходить во второй эшелон обороны.

– У меня есть накладная от долдомской фирмы-посредника, от нее и сертификаты, так что я торгую на законных основаниях.

– Ты, Львов, чего-то не понимаешь. Я ведь убийство мэра расследую, а не воровство ботинок.

– Ну так спросите, что надо.

– Где ты продавал ботинки?

– В Доме ученых.

– И все?

– И все. На кой черт мне еще где-то продавать, если они там влет ушли. Мне даже самому пары не осталось. Да вы посмотрите в окно, в них полгорода ходит.

Иван посмотрел в окно. Ничего, кроме шоссе, он там не увидел.

– Подождите в коридоре, – снова официально сказал он Львову и, когда тот вышел, вызвал Иванова.

Иванов зашел как всегда вежливо, по-интеллигентски.

– Вот что, Иванов, с ботинками, похоже, тупик. В них полгорода ходит. Но у меня есть мысль. Недаром же нас в академии учили, что убийцы любят возвращаться к жертве. Вдруг и наш явится. Тебе задание. Берешь цифровой фотоаппарат и идешь к Потерянову на похороны. В ботинках – сразу щелкаешь. Понял?

– Не совсем. Кто же без ботинок на похороны придет?

– Не строй дурачка-то. Сам знаешь, в каких ботинках.

– А фотоаппарат где же я возьму? У нас в отделе только «Зоркий», да и тот барахлит.

– В коридоре сидит бизнесмен Львов, попросишь у него.

– На время?

– Надолго. И чтобы новый дал. А если чего скажет, то ты ему ответишь, что он у нас главный подозреваемый по убийству мэра. Это минимум пожизненное. Все, иди исполняй.

Львов был доволен исходом дела. Фотоаппарат – не самый большой налог на выгодную сделку. Он воспринял это как простой наезд ментов, не задумываясь над тем, что могло стоять за этим на самом деле.

В Доме ученых, где еще недавно торговали ботинками, стоял гроб с телом Потерянова. Больше залов в Покровске не было. Лицу его патологоанатомы придали благостный вид, дырку во лбу «заштукатурили». Лейтенант Иванов столкнулся у гроба с корреспондентом «Покровских ворот» Живуном. Оба выбрали лучшую позицию для фотографа.

– Слушай, подвинься, я тут при исполнении, – заявил Иванов, не привыкший к тому, чтобы милицию отодвигали.

– Я тоже при исполнении, – возразил Живун. – Вот у меня и аккредитация от газеты есть.

Живун щелкал людей известных, из области, от общественных организаций, Иванов щелкал редко, не пойми кого. Но одного человека они щелкнули одновременно. Это был нынешний и.о. главы города – Волков.

Живун не был профессиональным журналистом. По натуре он был скорее ученым и изобретателем. Журналистика ему нравилась и позволяла заработать в тяжелые моменты жизни. Будучи человеком сообразительным и умным, он смекнул, что милицейский лейтенант не для своего удовольствия снимает скорбные рожи у гроба. Немного понаблюдав за ним, он пришел к однозначному выводу: милиция ищет мокрые брюки, точнее, недавно намокшие внизу и уже высохшие (перед тем, как щелкнуть, Иванов смотрел на низ брюк). Из рассказов Живуна и родилась городская легенда о том, что убийцы перешли вброд речку Махорка в деревне Белая Махра, чтобы сбить с нюха милицейских собак. Поэтому Живун долго еще фотографировал в городе тех, у кого брюки внизу были подозрительной формы. До сих пор он хранит у себя галерею портретов людей в мятых штанах. Очень интересно их разглядывать. Даже я туда попал, поскольку ненавижу гладить брюки.

Посмотрев фотографии, принесенные Ивановым, Гурченко был озадачен. Волков был сильный противник. Сильнее самого Гурченко. Это Иван понимал. Еще он понимал: чтобы вступать в битву с таким человеком, надо иметь нечто большее, чем фотография у гроба. Волков сам был оперативником, и все ходы Гурченко он просчитает наперед. К тому же примешивалась вечная вражда между КГБ и милицией. А вот мотивов у Волкова хоть отбавляй. Наверняка, он обеспечивал безопасность при передаче взяток: чтобы диктофонов, скрытых камер, меченых купюр не было, за прослушкой следил.

– А если в отделе я невидимой краской набрызгаю, а вы Волкова вызовете. Снимем следы, – не выдержал Иванов.

Гурченко молчал. Он представил себе допрос Волкова:

– Вы давно ходите в этих ботинках?

– Недавно. Теща купила. Итальянские, говорит, дешево.

– Вы не могли в них быть в доме у Потерянова?

– Несколько раз был.

– И в подвал дома в них лазили? Хотите сказать: кошка у Потерянова убежала, а вы шефу помогли?

– Если точно, то кот. Да, ходил по подвалу с фонарем.

– Нашли кота?

– Представьте себе, нашел. Ласковый такой перс.

– И это могут подтвердить?

– Человек десять. Весь дом.

Волков прекрасно знает, что наша экспертиза не скажет, когда он был в этом чертовом подвале. Да и зачем ему там быть? Неужели он делал это сам? Проще киллера нанять.

Иван Гурченко очнулся от своих мыслей.

– А вы установили, где был Волков в момент убийства?

– Нет.

– Вы что, совсем работать не умеете? Видимая и невидимая краска! А про самое простое забыли. По секундам мне распиши, где он был, а потом любой краской, но отпечатки туфель сними, пока они в печку не полетели.

Иванову, которому вместо приключений с невидимой краской предстояло заниматься скучным опросом бестолковых свидетелей, не хотелось этим ограничиваться.

– Товарищ подполковник, а может, проведем анализ ботинок Волкова на предмет образцов подвальной пыли?

– Ты, Иванов, молодой, кэгэбэшников не знаешь. Они по полчаса каждый день ботинки чистят, особенно подметки, так что там ни пылиночки давным-давно не осталось.

Иванов понял, что с шефом спорить бессмысленно, и пошел выяснять по минутам, где был Волков. Прежде всего он позвонил Наталии Васильевне, общей секретарше Волкова и ныне покойного Потерянова.

– Наталия Васильевна, во сколько Волков пришел на работу в день убийства?

– Так его не было.

– Как не было?

– Совсем не было весь день.

– А в какое время он обычно приходит?

– Обычно раньше всех, не считая меня. А иногда и раньше меня.

– А какой-нибудь командировки у него в этот день не было?

– Сейчас посмотрю. Нет, не отмечено.

Поблагодарив секретаршу и предупредив ее, чтобы не болтала, Иванов задумался. Где же был Волков? Все как-то и не заметили, что его не было. Обычно если с начальником что-то случается, то его зам первый прибегает. На месте убийства Волкова не было, в больнице тоже. Настроение у Иванова улучшилось, в мечтах он уже раскрыл заказное убийство. Важное, сложное и запутанное.

Гурченко в своем кабинете строил планы большой битвы с Волковым. Все нити вели к нему. Кроме того, с Волкова можно было бы и денег получить в случае чего. Мысли о главном подозреваемом прервал звонок.

– Сидишь в Покровске! Забыл уже, что работаешь в Погорске. Все бросай. Приезжай в Погорск. У нас очень важное дело.

Если кто-то, насмотревшись детективов, все еще думает, что сыщики круглыми сутками бегают за преступниками, то действительность его сильно огорчит. Сыщики целыми днями пишут отчеты и другие бумажки. Если следователю начальство говорит: «Все бросай, дело важное», – он бросает расследование убийства и едет к себе в отдел, потому что будет очередная проверка. Или еще хуже – внеочередная. Проверять будут не сколько каких злодеев поймано, а документооборот. И если какой-нибудь бумажечки не хватает – это скандал, который дойдет до Москвы.

Вызов в Погорск резко изменит судьбу Вани Гурченко. Если бы он знал, зачем его зовут, он бы не поехал, и тогда вся жизнь его пошла бы по-другому. Но от судьбы не уйдешь. Тогда он был твердо уверен, что ожидается проверка. Обычно в милицейских кругах о проверках, особенно неожиданных, узнают заранее. Однако чтобы посторонние не догадались, что неожиданная проверка хорошо подготовлена, слово «проверка» не говорят. Говорят: «важное дело». Бывает и «очень важное дело», и «прокурорское дело», и даже «дело министерской важности».

Гурченко понял пароль как положено, и Фортуна начала тихонечко от него отворачиваться. На самом деле Гурченко ждала не проверка. В Погорске приближались выборы мэра, и Гурченко оказался втянут в предвыборные разборки кандидатов. Гурченко звали, чтобы он поработал... Впрочем, сначала надо обрисовать политическую ситуацию в Погорске.

Два человека реально претендовали на роль мэра этого замечательного места: Алексей Докин, хозяин пищевого комбината и депутат областной думы красно-коричневых убеждений, и Тычинов, заместитель прошлого мэра, очень уважаемого в городе. Докину было лет пятьдесят, он вырос при коммунизме, институт закончил заочно, не слишком часто посещая лекции. В областной думе он поставил абсолютный рекорд, который вряд ли кто-нибудь и когда-нибудь перекроет. Он был на заседаниях областного парламента всего лишь один раз, когда ему вручили удостоверение депутата. Тычинову было около тридцати. Педагог по образованию, он придерживался либеральных взглядов. Спрашивать, кто из них представляет интересы погорской мафии, все равно что спрашивать, кто из них ходит на двух ногах. Шансы кандидатов были равны. Не только политтехнологи, но даже местная ясновидящая баба Марфа не взялась бы предсказать результат выборов. Любое движение в ту или другую сторону могло поменять результаты выборов.

В центре Погорска висели огромные предвыборные щиты. На одном красовался Тычинов в светлом костюме и было написано что-то вроде «Процветание и справедливость», а на другом Докин обнимал губернатора над гордой фразой: «Погорск – наш город». Фотомонтаж с губернатором делали в спешке и, видимо, доверили компьютерщику, который прошел обучение только в зале игровых автоматов. У Докина на двоих с губернатором было три руки. Правда, это обстоятельство позволило губернатору через два года заявить, что он никогда не обнимался с вором и убийцей, что это было подстроено, – но весь город любовался трехруким чудовищем.

Плакат Тычинова каждое утро стали заливать грязью. Это была не просто грязь или черные чернила. Мазали его грязью красиво, с брызгами и подтеками, как живого, и особенно страдал белый пиджак кандидата. Любопытные погорцы ломали головы, как на такой высоте удавалось достичь такой художественности. Кто-то говорил, что в Тычинова метали пузыри с чернилами, кто-то – что по ночам в Погорске ездит кран с малярами. Из-за этого и вызвали Гурченко обратно.

А через два дня произошло следующее. В четыре часа ночи был обнаружен автомобиль с тонированными стеклами, из которого некто вел стрельбу по плакатам из пейнтбольного ружья. Милиция засекла нарушителя и начала преследование. Погоня была классная. С мигалками, мегафонами, вертолетами и, конечно, с телевидением. Гонялись целый час, проехав и старопогорское шоссе, и новый автобан. Наконец машины ГАИ обогнали нарушителя и, лихо развернувшись, перегородили шоссе. Все это показали в вечерних новостях Погорска. Беглец сдался. Тут же в багажнике было обнаружено пейнтбольное ружье, а у самого злодея – удостоверение доверенного лица кандидата Тычинова. Значит, Тычинов мазал сам себя! Значит, это он прибегает к грязным в прямом и переносном смысле технологиям. Будущий мэр Погорска теперь всем известен.

Если бы Иван не организовал бы всю эту операцию, как в кино, Докин не стал бы мэром, а Гурченко не стал бы так близок мэру. Надо ведь не просто организовать детективную погоню, но и купить доверенное лицо Тычинова, чтобы тот согласился исполнять главную роль злодея в этом кино. Операция прошла блестяще, будто Гурченко всю жизнь работал голливудским режиссером. Из-за этой операции всего лишь через два года Гурченко сам станет задержанным и на допросах будет сидеть по другую сторону своего стола, а его замечательные папочки откроют следователи прокуратуры и с интересом почитают.

В Покровске, в гастрономе у Дома ученых, открылась продажа разливного пива местного приготовления. Пиво было вкусным и недорогим. Вадим Божков подходил почти каждый вечер к этой замечательной точке. В этот раз он заметил известного участника передачи «Ничто! Нигде и никогда!» Володю Желтко. Он был большой балагур и поставщик свежих анекдотов.

– Вадик, какими судьбами?

– Ты знаешь, пиво здесь замечательное, вот и столики с зонтиками поставили. Можем посидеть. А тебя как к нам занесло?

– Я по важному делу. Приехал со Стояновым поговорить. Уговариваю его пойти в мэры.

– А когда выборы?

– По закону через 80 дней.

– А как дни считаются? Как на кладбище девять дней? День убийства считается или нет?

– Чудак, в ближайшее воскресенье.

Вадим полез в потрепанный бумажник и достал календарь. Посчитав по пальцам, он изрек:

– На пятое августа получается.

– Это дело. Я тоже всегда говорил, чтобы Стоянов был мэром.

Приятели взяли большую баклажку пива, пластмассовые стаканы и сели под зонтик.

– Смотрите, кто идет!

Прямо к ним направлялся друг из газеты «Покровские ворота» – Живун.

– Как дела, Живун? Присоединяйся к нам.

– Да как дела? – Живун сел за стол, не дожидаясь, когда его начнут уговаривать. Живуну налили стакан, он отхлебнул и продолжил: – Сами знаете, какие тут у нас дела.

– Как газета?

– Газета – это другое. Не придумали еще средства лучше для поднятия тиража, чем запретить газету. Тираж у нас вырос в десять раз. Все из-за Потерянова, не к ночи он будет помянут.

– Слушайте, такое дело в городе, и неужели никто ничего не видел? – Желтко пьянел, в этом состоянии он становился упрямым. – Вот ты, Живун, что делал накануне убийства мэра?

– Спал я. Разбудили меня в 8:10, через пять минут после того, как Потерянова грохнули. У нас свой человек в милиции, о всяких интересных делах сообщает в газету.

– Вадик, и ты тоже спал?

– Черт его знает, не помню.

– Ну, ты вспомни, может, что-то необычное накануне видел, что-то слышал или заметил.

– Плесни-ка пивка.

– Сейчас я сбегаю еще за бутылкой.

Полная бутыль появилась на столе, и стаканы наполнились снова.

– А, так я с Маринкой поругался. Точно. Как раз в этот день. Даже дома не ночевал.

– А у кого, колись.

– Да ни у кого. Пошел картины писать, это успокаивает.

– Ну, как ты шел, кого видел? – продолжал приставать Желтко.

– Да поздно было, никого не видел. Потом взаперти рисовал.

Профессиональная память художника выхватила в глубине сознания картинку, которую стерла суета жизни.

– Слушай, а я врал. Видел. Только сейчас вспомнил, что видел.

– Что ты видел?

– Очень странную картину видел. Часа в три ночи я вышел покурить. Смотрю, на крыше обсерватории сидит Шварц с биноклем и за чем-то наблюдает.

– Что, Шварц в этом замешан?

– Вряд ли, он хороший дядька.

– Так на что он тогда смотрел?

– Может, подглядывал за кем.

– Тогда он, значит, все видел в ночь перед убийством. Весь город. Кто-то же в это время готовил убийство!

Светлые глаза Живуна смотрели куда-то в даль. В голове его складывалась статья в газету. Друзья обменялись свежими анекдотами, побалагурили о том о сем, подумали, как помочь Стоянову на выборах, и разошлись затемно, когда закрылся разливочный пункт в гастрономе.

Шварц проснулся знаменитым. Статья в «Покровских воротах» называлась «Всевидящее око Покровска» и имела подзаголовок: «Как продвигается расследование».

Гурченко, вернувшись из Погорска ранним утром, сразу позвал к себе Иванова.

– Ни на секунду вас оставить нельзя! Это что? – Он показал Иванову свежий номер «Покровских ворот». Иванов газет не читал. – Почему какой-то Живун знает, а мы сидим, как дураки? Лично, сам, беги, привези Шварца, если он еще живой.

Иванов, которому не дали и слова сказать, кинулся к машине, по пути соображая, кто такой Шварц и куда ехать.

Найти его оказалось проще простого. Умный Шварц собирался в милицию. Запыхавшийся Иванов встретил его одетого в дверях.

В кабинете у Гурченко Шварц почувствовал себя спокойно. Гурченко, напротив, был возбужден, предчувствуя удачу.

– Так, Арнольд Иванович, об ответственности за дачу ложных показаний вы предупреждены, тайну следствия вы сохранять обязуетесь, можем начинать.

– Да, конечно, пожалуйста.

– Так что вы, Арнольд Иванович, делали на крыше обсерватории в ночь убийства мэра, гражданина Потерянова?

– Видите ли, Иван... Как вас, простите, по батюшке?

– Неважно, продолжайте.

– Я работаю в Институте затмений, а в ту ночь было затмение луны. Я занимался своими непосредственными обязанностями – наблюдал затмение.

– Это делается на крыше с биноклем?

– Не совсем. Бинокль – для прицеливания телескопа.

Разочарованию Гурченко не было предела.

– Вас там много было? – с надеждой спросил он.

– Должен был быть я с аспирантом, но он заболел. Я там был один.

– Так вы ничего не видели?

– Затмение все отснято, и данные сейчас обрабатываются. Видно его было прекрасно.

– Я имею в виду, что вы видели на земле.

– Кое-что видел.

Гурченко облегченно вздохнул. Ну хоть что-то. «Ну, Шварц, давай!» – крутилось в мозгу у Ивана.

– Кого вы видели?

– Геморроева и Волкова. В машинах на шоссе.

Лучшей парочки и нарочно не придумаешь.

– А когда, вы не запомнили?

– С точностью до секунды. Волков выехал из города во время начала затмения. Это значит, в два двадцать три по московскому времени.

– Прекрасно. А Геморроев?

– Об этом не могу так точно сказать, примерно часа в три.

– Куда поехал? Или он шел?

– Промчался по направлению к Москве.

У Ивана засосало где-то внутри. Он опять почувствовал, что удача рядом. Не хотелось отпускать ее. В принципе, и Геморроев, и Волков были идеальные подозреваемые.

– На какой машине был Геморроев, вы не видели?

– Видел, на своей «девятке».

– А Волков?

– На черной служебной «Волге». Сам был за рулем, я даже номер запомнил.

– Ну, с такого расстояния номер разглядеть невозможно.

– Вы не забывайте, что у меня был оптический прибор.

– Ну да.

– Теперь, Арнольд Иванович, напишите вот здесь своей рукой: с моих слов записано верно, число и подпись. От себя, не для протокола, я бы посоветовал вам на недельку уехать из города. Свидетели в таком деле нам очень нужны, и нужны живыми.

– А что, Геморроев и Волков – подозреваемые?

– Пока картина не ясна. Подозреваемых много.

– Но я больше ничего не видел. И никого не видел.

– Зато кто-то вас видел. Подумайте, откуда этот писака мог узнать, что вы были на крыше Темки с биноклем?

– Вы знаете, я с Алексеем Живуном знаком и могу его спросить, откуда такая информация.

– Живуна мы допросим, это само собой. Я о другом. Кто-то видел, что вы сидели на крыше Темки с биноклем. Это как в анекдоте – кто-то наблюдал за наблюдающим.

– Я об этом не подумал.

– Поэтому тот, кто вас видел, может думать, что и вы его видели. Вы теперь приманка для киллера. Для него вы единственный свидетель. Поэтому все, что вы вспомните про ту ночь, сразу сообщайте мне. Вот визитка. И никому больше!

– Да, вы сказали об этом в самом начале.

– Ну тогда всего доброго!

– До свидания.

Как только дверь закрылась за Шварцем, Гурченко вызвал Иванова.

– Ну, выяснили, где был Волков во время убийства?

– Нет, не выяснили. Его нигде не было.

– Эх, Иванов, где-то он был. Тяжело мне с тобой. Ладно, иди, свободен.

Иван Гурченко понял, что допроса Волкова ему не избежать. Надо было собраться с силами для борьбы с серьезным врагом.

– Иван Алексеевич, а с «шестеркой» что делать?

– С какой «шестеркой»?

– С проходящей по убийству машиной. У нас места нет ее держать, отправить бы ее куда-нибудь.

– А отпечатки все сняли?

– Все, еще тогда.

– И под капотом?

– Нет, а под капотом вы не говорили.

– Иванов, я убью тебя! Я сто раз говорил, чтобы сняли отпечатки везде, и под капотом в первую очередь. Бегом иди к экспертам и снимай все, что там внутри. Да смотри, чтобы все бумажки были оформлены как надо. Я не хочу на суде слушать, что улики добыты незаконным путем.

Гурченко погрузился в размышление о завтрашней встрече с Волковым. Что он скажет о том, где был? У бабы? Всегда есть свидетели, соседи, камеры наблюдения и прочая ерунда. Даже если ее научат болтать как по писаному протоколу, где-то что-то не сойдется. А дальше дело техники, как колоть. У своих коллег из ГИБДД Иван знал, что в поселок Войлоки Волков не уезжал. Друзья из ГИБДД завели видеонаблюдение, но не очень-то об этом распространяются, потому что не совсем законно. В первый же день коллеги поделились незаконной информацией. Но тогда, значит, Волков оставался в ночь убийства где-то в городе, как раз в той его части, где жил покойный мэр. Размышления прервал влетевший счастливый Иванов.

– Иван Алексеевич, вы были правы, есть отпечатки под капотом.

– Тех, кто за рулем, или те, что на канистре?

– Другие, и тоже свежие.

– Ну, это какая-нибудь автомастерская. Их тут тысячи в округе. Пойди найди. Но все-таки кое-что.

– Уже ищем по базе, – доложил довольный Иванов.

– Действуй, и копию мне, лично.

– Будет сделано.

Копия отпечатков пальцев быстро нашлась в компьютере «не для всех». Иван нисколько не удивился, только обрадовался. То, что в городе работают врачи-убийцы – это странно, такое он видел лишь в американском кино. А вот то, что есть люди, которых советское государство выучило профессии убивать, и такому человеку хочется работать по специальности – это не странно. Максимов, конечно, был в картотеке Гурченко. Странно другое: два таджика, фотороботы которых висят по всему городу, – Геморроев и Максимов? Оба явно имеют отношение к этой «шестерке».

Гурченко нажал на селектор.

– Иванов, на завтра приглашай Волкова, а Максимова прямо сейчас, побыстрее.

– А когда Волков придет, с невидимой краской попробуем?

– Я должен официально снять отпечатки с его ботинок, чтобы все было готово. Слышал?

– Так точно. Выполняю.

Максимов очнулся в больнице, утыканный иголками и обвитый трубками. Был солнечный майский день. Симпатичная медсестра читала какую-то медицинскую книгу. «Сестренка умная, – решил про себя Максимов, – не глянцевый журнал читает, а медицину учит».

– Сестра, давно я здесь? – поинтересовался пришедший в себя Максимов.

– Вы очнулись, как хорошо! И в мою смену.

– Как я сюда попал?

– Скорая привезла. – Сестра посмотрела какие-то бумажки. – А вы здесь прямо с того дня, как убили мэра.

– Мэра убили???

– Да, вы ведь не знаете. Застрелили его.

Максимов удивился, что мэра убили без него. Сестра-практикантка подумала, что есть чему удивляться. Не каждый день мэров убивают.

– А как третья школа?

– Работает прямо с того дня. Завтра последний звонок.

– Ну и слава богу, – сказал Максимов и снова отключился.

Иванов вбежал к Гурченко в кабинет, не забыв для порядка постучаться.

– Иван Алексеевич, а Максимов в больнице, в реанимации. С того дня.

– Что, нервный срыв?

– Что-то вроде, я не разбираюсь. Он же контуженный. Только он убить никак не мог. Он в реанимацию попал часов в пять утра.

– Час от часу не легче. Если так, то у тебя сегодня все меняется. Что с пулей?

– Вот, как раз из Москвы ответ пришел. Пуля от «макарова», нигде не значится. Но пуля особая. Во-первых, с мнимовского завода, а во-вторых, из пробной партии.

– Это уже кое-что. Прямо сейчас договаривайся и езжай в Мнимовск. Тут ехать-то двадцать минут.

Мнимовск встретил Иванова приветливо, даже, можно сказать, любезно. Директор завода, по некоторым сведениям, и хозяин, встретил машину Иванова на проходной. За директорской машиной Иванов легко проехал по территории огромного завода, когда-то крупнейшего в мире по производству патронов. В директорском корпусе несколько сотрудников занимались своими делами и совершенно не мешали разговору.

Директор завода был плодом любви южноамериканца и сотрудницы советского посольства. Звали его Алексей Фернандес. По-русски он говорил не хуже Иванова, но и по-испански говорить умел. Расположив Иванова поудобней, он налил ему крепкого душистого чая и только тогда спросил:

– Что привело к нам лейтенанта милиции?

– Вопрос вот по этим пулям. – Иванов достал увеличенные панорамные снимки пуль.

Фернандес внимательно рассмотрел фотографии. Сказал: «Не может быть!» Позвал кого-то по телефону. Появился заслуженный дядечка с протертой книгой в синем халате и очках. Вместе с Фернандесом они склонились над книгой, обмениваясь загадочными словами «три риски, три риски». Затем служащий оставил книгу, сказал, что за ней зайдет, и ушел.

– Вот в чем дело! Сначала о патронах. По технологии, в каждой партии мы должны брать определенное количество патронов и отстреливать их. Когда отстреливать – работа, людей стрелять не заставишь. Тогда я и вспомнил, как Том Сойер покрасил забор, и решил превратить наказание в развлечение. Я приглашаю людей пострелять в тир. Судя по рискам на пулях, это предновогодняя партия. 30 декабря выпущена. Я тогда позвал компанию знаменитых людей – там был главный редактор газеты «Столичный юнкер» Уткин, певец Блесняков-младший, депутат ваш, Бездриско, приехал.

– Он ваш, а не наш. Мы за него не голосовали.

– Странно, а у нас считают, что за этого козла голосовали не у нас, а в Покровске. Хитрый, как лис. И злой всегда, наверное, потому что не пьет. Так вот, история такая. Все отстрелялись, взяли на память по пустой гильзе, а ваш Бездриско...

– Это он ваш, Бездриско.

– А наш Бездриско говорит: а не дадите ли на память маленькую коробочку патронов, она как раз осталась. Я говорю: это подсудное дело – хранение боеприпасов. А он мне: у меня же депутатская неприкосновенность. Мне, мол, можно. Ну, дал я ему коробочку. Остальные расстреляли еще тогда. Значит, это пули из той коробочки. По журналу так выходит.

– Это вы в суде подтвердите?

– Нет, не подтвержу. У меня на суды аллергия.

Ходили слухи, что Фернандес, приехав в СССР, быстро попал в тюрьму за буржуазную пропаганду. Парень никак не мог смириться с совковой системой.

– Нет, в суды я не хожу. А в остальном – милости просим. Пострелять в тир приходите, как новая партия патронов выйдет.

– Непременно приду. Зовите, как надо будет отстрелять пробную партию. Вот моя визитка. Всего хорошего.

Фернандес проводил гостя до машины и позвонил на проходную, чтобы его выпустили с завода.

Задумчивый ехал Иванов назад. Про коробочку патронов на столе у Бездриско слышал весь город. В своем кабинете в Покровске он всем посетителям показывал патроны и говорил, что из-за большой любви к нему мнимовцы подарили ему патроны, для чего даже нарушили закон. Хоть он и козел, но не такой уж дурак, чтобы убивать мэра патронами со своего стола! Может быть, он не знал, что патроны помечены? Иванов представлял себе, что скажет его начальник, когда он привезет еще одного подозреваемого.

– Ну, Иванов, ты кого-нибудь попроще найти не мог? Этого мы даже толком допросить не можем! Сам и пойдешь к нему узнавать, где патроны.

Подумав, и еще раз подумав, Иванов решил отложить свой отчет о поездке в Мнимовск до поры до времени. А к депутату сходить самому.

На следующий день город проснулся рано, веселый и праздничный. Было утро последнего звонка, нарядные дети шли в школу. В школьных дворах играла музыка. Погода радовала покровцев.

Но Волков чистил ботинки не для того, чтобы идти в школу. Идти надо было в милицию. Он давно ждал этого вызова и ломал голову над тем, что накопали менты. Кое-что он, конечно, знал, по мере возможности контролируя обстановку, то есть подглядывая и подслушивая через оставшуюся в его распоряжении аппаратуру. Но за всем-то не уследишь. И небольшое волнение все-таки было.

Гурченко сам вышел встречать Волкова. Был предельно вежлив и внимателен, насколько вообще может быть таковым милиционер.

– Проходите, пожалуйста. Садитесь, то есть присаживайтесь. Извините, некоторые формальности. Распишитесь здесь и здесь. Предупреждать о даче ложных показаний не буду, вы ведь оперативник, все и так знаете.

– Да, пришлось поработать.

– Тогда я сразу к делу. Где вы были в ночь на 15 мая?

– У нас с друзьями традиция: отмечаем день получения погон. Собираются те, кто в этот день получил погоны в высшей школе КГБ – теперь академии. Перебрал немного и решил за руль не садиться. До обеда.

– Это похвально. Так где конкретно вы отмечали, и кто может это подтвердить?

– Если я всех назову, половина нашей резидентуры рассекретится. А вот несколько телефонов таких, как я, бывших сотрудников дам с удовольствием.

– Вот листочек, напишите. А сейчас еще один вопрос: вы были в подвале дома Потерянова?

«Нарыли все-таки, черти, – подумал Волков. – Не пойму, как».

– Да, был. И не один раз.

– Когда это было? При каких обстоятельствах?

– Я помимо обязанностей первого зама занимался и безопасностью. Так сказать, неформально, по прежней специальности. Вот я и проверял подвал дома мэра. Тогда все боролись с терроризмом. Взрывы домов, помните?

– Да-да, конечно.

– Я осмотрел подвал, проверил входы в него, поменял замок: прежний гвоздиком открывался, отдал ключ в ДЭЗ. Все.

– Так у вас был ключ от подвала?

– Нет, зачем он мне. Ключ у дежурного в ДЭЗе.

– Необходима одна формальность. Чтобы отличить отпечатки ваших подошв от остальных, в том числе и убийцы, я вынужден попросить вашу обувь.

– Пожалуйста. – Волков быстро снял ботинки.

Иванов, как будто подслушивал в коридоре, сразу после звонка селектора прибежал к Гурченко.

– Да, Иван Алексеевич!

– Вот, быстро отснимите подошвы. Сидеть без ботинок неудобно.

Обращаясь к Волкову, он еще раз извинился.

– Простите, но это необходимо. Так когда вы вернулись в город?

– Это было уже часов в двенадцать дня. Я услышал про убийство по радио, сразу рванул на место. Но было уже поздно.

– По дороге вы куда-нибудь заезжали или поехали прямо в больницу?

– Нет, никуда не заезжал, позвонил по мобильнику и все понял.

Гурченко осенило, что ему не хватает распечаток звонков с мобильного. Пометил это в своем ежедневнике и продолжил.

– Может быть, вы встретили кого-то или заметили что-то подозрительное? Все-таки профессиональный взгляд.

– К сожалению, с утра я был не в форме и ничего такого не заметил. Если всплывет что-то в памяти, я вам сразу доложу.

В дверь постучался Иванов и принес ботинки.

– Готово.

– Ну вот и хорошо. На сегодня все. Распишитесь и можете быть свободны.

Волков и Гурченко снова раскланялись, прощаясь, а Иванов стоял, переминаясь с ноги на ногу. Дотерпев, пока Волков не закрыл дверь и его шаги не стихли в коридоре, Иванов выпалил:

– Это не те ботинки!

– Как не те?

– На вид те, а не те.

– Иванов, приказываю прийти в себя и объяснить нормальным человеческим языком.

Иванов немного отдышался и начал объяснять, сбиваясь и путаясь:

– На вид это те самые ботинки, с долдомской фабрики. Не отличишь. Только у гроба на нем были точно такие, но другие. Я, извините, проявил инициативу и снял отпечатки с того места, где Волков стоял в почетном карауле у гроба. Те совпадали с подвалом, а сегодняшние не совпадают. Брака на подошве нет. Это другие ботинки!

– Иванов, сколько раз я тебе говорил: нельзя скрывать результаты следствия от начальства! И что теперь с твоими отпечатками следов у гроба? Куда это пришьешь? Любой судья тебя пошлет с такими доказательствами. Доведет тебя такая самодеятельность до того, что сам под следствие попадешь, попомни мои слова!

Гурченко и сам не знал, насколько пророческой окажется эта мысль.

Волков ушел от Гурченко удивленный. Они даже не посмотрели распечатки разговоров по мобильной связи – это не помещалось в голове! Было досадно, что сам подсказал этому дебилу на свою голову. С ботинками фокус вроде бы удался, судя по виду лейтенанта Иванова, когда он принес ботинки обратно. Волков сразу приметил, что ботинки, которые принесла теща с распродажи, и ботинки в дорогом московском магазине – близнецы-братья. Разница была только в подметке. Поскольку, кроме ментов, на подошвы никто смотреть не будет, все остальные подтвердят, что он был в тех же ботинках, а следы не его.

Единственное, чего не знал Волков, – любовь к чистоте подвела его. На кладбище месить майскую грязь он надел те ботинки, которые все равно собирался выбрасывать на бесконечной помойке, называемой Москвой. Волков знал: выбросить там надежнее, чем сжечь, никто никогда не найдет.

Из милиции Волков сразу направился в больницу. Чешуев донес, что Максимов очнулся. Волков не хотел, чтобы Максимов наболтал чего-нибудь лишнего. Больница пустовала. Все постарались выздороветь в эти майские дни. Оставшихся было мало, лежали они тихо, в разных палатах и особенно никого не беспокоили. Волков шел по пустой больнице и удивлялся, куда подевался народ: и врачи, и больные, и посетители.

В залитой солнцем палате лежал Максимов в окружении капельниц, трубок и каких-то мигавших приборов.

– Это ты! – радостно воскликнул Максимов. Он дышал неровно и говорил отрывистыми фразами. – Как я рад.

– Пришел проведать, мне сказали, ты очнулся.

– Это здорово. Я все понял. Мы здесь одни?

– Никого нет, я проверял. Можешь говорить, но помни, чему меня в академии КГБ учили, – и стены слушают.

– Ты не волнуйся. Я так рад. Так это ты? Из-за меня. Скажи честно. Ведь за два часа ты же никого не нашел бы. Скажи правду. Сам, ради меня. Я так тебе благодарен. Ты настоящий герой. Таких теперь нет.

– Не болтай. Велико дело.

– Нет, не скажи. Я в Афгане скольких убил – и ничего. А тут волновался. Особенно, когда твои дружки бензина пожалели. Я чуть не поседел.

Глядя на седого Максимова, Волков отечески улыбался, хотя и поглядывал за дверь, не слышно ли кого-нибудь. Но стояла мертвая тишина.

– Ты, Волков, не бойся. Я, видно, долго не протяну. Скоро все с собой унесу. Так что со мной, как в могиле, – попытался пошутить Максимов.

– Ничего, подлечим, будешь еще в футбол играть.

– Да ты меня не утешай. Я ведь знаю. Ты его сразу, с первой. Ты же не хуже меня стреляешь.

– Да уж, нас научили не хуже вашего.

– Ну и хорошо – не мучился. Господь с ним. Редкая сволочь был. Теперь о покойнике только хорошо.

– Ты отдыхай, поправляйся. Если нужно что – Чешуева зови, он мне все передаст.

– А таджиков не поймали? Я все боялся, им бензина не хватит.

– Куда ментам поймать! Ты слышал хоть раз, чтобы по плану «перехват» кого-нибудь поймали?

Максимов отрицательно покачал головой.

– Вот и опять не поймали. Забудь. Сил набирайся и выздоравливай.

– Спасибо, что зашел. Мне и вправду лучше стало.

– Пока. И помни: как только чего надо, любая мелочь, – зови Чешуева.

– Я его в ту ночь видел.

– Чешуева? А он тебя?

– Вроде нет. Он странный какой-то был – пьяный, что ли. Качало его из стороны в сторону.

Держать на крючке Чешуева – это одно дело, но если Чешуев все знает, то неизвестно, кто кого будет держать на крючке. Волков хотел попросить Чешуева ускорить прохождение земного пути Максимовым-старшим, а теперь задумался. Если анестезиолога вызывали в милицию, то что он наплел там? Или еще вызовут? Тепло попрощавшись с Максимовым, Волков снова погрузился в тяжелые мысли.

Гурченко с Ивановым были завалены распечатками телефонных разговоров Покровска. В ночь перед убийством все говорили со всеми. Все подозреваемые говорили между собой.

Зазвонил городской телефон. Хозяин кабинета взял трубку.

– Гурченко слушает.

– Это Шварц из Саратова.

– Слушаю вас, Арнольд Иванович.

– Я забыл вам одну вещь сказать. Вы говорили, вспомните что-нибудь, позвоните. Вот я и звоню. Волков под утро вернулся в город. Я видел его «Волгу» на рассвете.

– Когда, не помните?

– Когда луна покидала земную полутень. Это получается 5 часов 17 минут по московскому времени.

– Спасибо вам, Арнольд Иванович.

– Как расследование?

– Продвигается.

– Сколько мне еще в Саратове сидеть?

– Да уж посидите пока. Там уж на Волге жара, поди?

– Загораем.

– Ну и чудесно, всего доброго!

– До свидания.

Хитрый Шварц, начитавшись детективов, знал, что верить никому нельзя, и поэтому назвал не тот город, откуда звонил. Шварц сидел не на солнечном волжском берегу, а в дождливом и холодном Санкт-Петербурге у тетки.

– Ну, Иванов, посмотри, кто у нас звонил в 5:17.

– В 5:17 никто, зато в 5:16 звонил Максимов Волкову.

– Вот теперь вся картина сходится!

– Не вся, товарищ подполковник. Я еще не доложил вам про пулю.

И Иванов рассказал про свою поездку в Мнимовск.

– Да, Иванов, подкинул ты задачку. Помнишь ведь, Бездриско у нас – главный подозреваемый. Он был на месте преступления. Может, корректировал огонь. Или давал знак тому, кто сидел в подвале. Просто заговор какой-то в городе.

Иванов, услышавший одобрительные слова начальства вместо привычной ругани, достал трубку и молча начал набивать ее табаком. Потом с задумчивым видом раскурил трубку. После поездки в Мнимовск Иванов бросил курить дешевые и вонючие сигареты. Как настоящий сыщик, какой-нибудь Холмс или Мегрэ, он перешел на трубку. Теперь в покровском ОВД вкусно пахло голландским трубочным табаком. На всем этаже.

В дверь постучали.

– Да-да, – ответил хозяин кабинета.

Вошла практикантка Люся. Лейтенант Иванов захлебнулся дымом. Гурченко любезно предложил ей сесть.

– Иванов, иди покури, не смущай девушку своей трубкой.

Когда дверь за растерянным Ивановым захлопнулась, Гурченко спросил:

– Что-нибудь новое в медицине?

– Я знаю, кто убил Потерянова.

– Люся, два раза одно убийство не раскрывала даже мисс Марпл у Агаты Кристи. Кстати, могу показать заключение московского Института травматологии. Вот, пожалуйста, у Потерянова были ранения, несовместимые с жизнью. Приезжали московские врачи, бог знает сколько денег потратили на экспертизу – и вот вам результат.

– Но я ведь сама видела, что Денисов ничего не предпринимал. Видела отношение к больному!

– Отношение к делу не пришьешь. У Денисова не один Потерянов на счету. У него полкладбища на шестьдесят третьем километре.

– Бог с ним, с Денисовым, я по другому поводу пришла. Сегодня в одиннадцать часов, – перешла на официальный тон Люся Белова, – в больницу пришел Волков.

Гурченко прикинул по времени. Получалось, что сразу от него Волков поехал в больницу.

– Я была в ординаторской. Там в реанимационной палате фанерная перегородка, на вид как сплошная стена, но все слышно. Я спала на диване после ночной смены и услышала, как говорили Волков и Максимов. Должен был стрелять в Потерянова Максимов, но ему стало плохо, и стрелял сам Волков.

– Они так и сказали?

– Примерно так, я только проснулась.

– Кто говорил: Волков или Максимов?

– Оба.

Гурченко почему-то изменил свое отношение к Люсе. Сейчас он смотрел на нее, как смотрит старый коллекционер на редкую красивую вещь. Чувство, знакомое только коллекционерам, овладело Иваном: он хотел сохранить эту сказочную красоту. Причем не для себя. Он прекрасно понимал, что Волкову продырявить эту прекрасную головку ничего не стоит. Какого-то плана действий он еще не выработал, поэтому начал с того, с чего начал бы любой мужчина, – с логики.

– Вот что, Люся. Это в кино злодеев вызывают в милицию или полицию, и там они за пять минут раскалываются. Волкова пять лет учили не раскалываться перед самыми опытными спецслужбами мира. Это не покровские менты!

– Но ведь... – пыталась возразить Люся.

– Помолчи и послушай меня. Реально на Волкова у меня ничего нет. Одни намеки.

– Но ведь я сама слышала.

– Они от всего откажутся. И что твои слова против слов Волкова? Как здоровье Максимова?

– Честно, не жилец. Хоть нас и учили так не говорить.

– Ну вот видишь. Один уже и так, считай, в могиле. Другого ничто не берет. Я уж не говорю про то, что он может начать активно защищаться. Убрать свидетеля, к примеру. Вот Шварц из Института затмений – всего лишь видел Волкова на дороге в утро убийства, так уже сидит в Саратове и трясется. А он умный мужик.

– Так что же, пусть убийца останется безнаказанным?

– Люся, бог его накажет, а тебе жить надо. Учиться, замуж выйти, детей родить.

Гурченко сам себя слушал и удивлялся. В нем проснулся какой-то отцовский инстинкт.

– А ты... то есть, а вы?

Ваня погладил свою комиссарскую кожанку, поправил на боку наган.

– Я? Мое дело – с такими бороться. Всю жизнь. Я должен найти что-то посерьезней разговоров за фанерной стенкой. Пистолет, например, или деньги. Все ведь из-за денег.

– И что мне теперь – в Саратов, к Шварцу?

– Не обязательно в Саратов. Но пока надо с Покровском расстаться. На время. У тебя есть куда?

– А практику как закончить?

– Не волнуйся – справку получишь. Я постараюсь. Так есть куда сбежать?

– Найду.

– И я тебя найду и расскажу, когда поймаю эту сволочь. Сейчас на милицейском «газике» едем прямо к тебе. Мухой собираешься, и везу тебя в Москву. Там черта потерять можно, а не только девушку.

Гурченко нажал на селектор.

– Иванов, зайди.

Когда Иванов испугано выглянул из-за двери, Гурченко строго сказал:

– Иванов, остаешься за меня. Все следственные действия по плану. Ясно?

– Ясно, товарищ подполковник.

– Исполняй.

Гурченко с Люсей вышли во двор отдела внутренних дел. Милицейский «газик» ждал их.

Люся была не только красива, но и умна. Она собралась мгновенно. Вернувшись во двор милиции, они пересели на скромную «Ауди» Ивана и рванули в сторону столицы. Там, на большом проспекте, они расстались навсегда и даже не поцеловались на прощание. Радость спасения красоты в памяти Ивана потом всю жизнь соседствовала с горечью неудовлетворенной страсти.

В сказке про Аладдина обладатель лампы любил повторять: «В доме нет темнее места, чем то, на котором стоит лампа». Аладдин знал, о чем говорил. Профессиональные шпионы, в отличие от киношных, не ходят на явки в кафе, где видеокамеры одной разведки следят за видеокамерами другой. Не встречаются они и в других дурацких местах – ради красоты кадра в фильме. Администрация Покровска – белый дом, стандартное здание, три этажа, две лестницы. С одной лестницы на другую вы пройдете и по первому этажу, и по второму, но по третьему насквозь вы не пройдете. Дело в том, что в советское время там сидел городской отдел КГБ. Занимал этот отдел несколько комнат, одна из которых была секретная, без окошек, без дверей. Больше того —еще и железная, как сейф, чтобы нельзя было установить разные подслушивающие и подглядывающие устройства. Делали тогда хорошо. В этом сразу убедился Волков, когда включил свой мобильный телефон. Связь не работала. Совсем. Часов в одиннадцать, когда все чиновники бывают обычно на местах, Волков брал ключ и шел этажом ниже в городской совет. Кивал головой Качеру, и тот с деловым видом отправлялся на третий этаж.

Сегодня все должно было быть как всегда, но вмешался Стоянов. Он вздумал проводить какое-то совещание по инвестициям в науку с приглашением областных министров и депутатов Государственной думы. Волков дал ему ключ от пустого кабинета Потерянова – самого большого помещения в администрации. Кроме всего прочего, это была и проверка. Только-только девять дней прошло. Волков, конечно, не мог предположить, что Стоянов – настоящий рыцарь, который борется не только с реальными демонами, но и с мифическими химерами.

На совещание пришли странные люди: академик, два министра из области, пара болтливых профессоров, журналист Живун, друг Стоянова из Москвы Желтко.

– Коля, а ты правильно место выбрал? – Желтко показал на задернутую черной тряпкой вывеску «Мэр города Потерянов». – Вообще-то плохая примета.

– Ерунда, да и потом, другого места нет.

Волков включил подслушку, благодаря которой обычно знал, чем занимается Потерянов. Вот почему он отправил Стоянова в этот кабинет. Слушать бред про научный потенциал экономики и инновационную политику было просто невозможно. Волков не мог понять, серьезно взрослые люди обсуждают такую чушь или дурят его, зная, что он прослушивает. Один только Желтко не сказал ни слова. Это было еще загадочней. Зачем приезжал? Или только он и догадался и молчал? То-то как-то не так посмотрел в сторону Волкова. Словом, слушать все это было – как по радио театр абсурда.

Волков кивнул Качеру, и оба прошли в секретную комнату.

– Привет, сват.

Качер и Волков сыграли свадьбу детей. Теперь они стали родственниками и старались дружить, чтобы не создавать проблем детям.

– Здравствуй, здравствуй.

– Слушай, ты не ходил на совещание по инновационным технологиям в Покровске?

– Нет, не захотел.

– Зря, было бы интересно узнать, что это такое.

Волков делал вид, что не подслушивает и не в курсе происходящего в кабинете Потерянова.

– Не думаю, что так интересно. Не верю я, что что-то из этого может получиться.

– Ну, а реклама, пиар?

– Это другое дело. Вон Живун сейчас щелкает участников на ступеньках мэрии для газеты.

– А ты-то готов идти в мэры?

– Слава богу, мы с тобой не сегодня это придумали.

– Может, передумал.

– Смеешься, после всего этого назад пути нет.

Волков знал таких людей, как его сват. Внешне нормальные и даже успешные, у них деньги, работа, положение, но цель жизни они видели не в этом. Им хочется власти. Чем больше власти они получают, тем больше хочется. Это как наркотик. Директору школы хотелось стать мэром. Стань он мэром, ему сразу же захотелось бы губернаторствовать. Больные люди! Признаться в этом они могут только близким или по необходимости. Здесь совпало и то и другое. Волков для Качера был родственником и подельником.

– Как сам считаешь, шансы есть?

– Неплохие. Меня знают как председателя совета города – должность ответственная и уважаемая. Родители знают меня как директора школы. Полгорода за меня.

– Смотри, теперь деньги не только твои, деньги семейные, – пошутил Волков. – Не просади даром на выборах. Выборы ведь лотерея.

– После того, что мы сделали...

– А что мы сделали? Я, простите, посредник. Это так совпало, что у меня полно друзей-афганцев без работы, а ты, сват, – Волков подчеркнул «сват», – ты заказчик. По нашим законам, заказчику даже больше срок дают, что исполнителю.

– Ты о детях подумай! Если все это вылезет – как им жить?

– А ты раньше подумать об этом не мог?

– Ты же говорил...

– Говорил. Так и есть. Следствие зашло в тупик. У них даже подозреваемых нормальных нет. Знаешь, кого подозревают?

– Нет, меня не вызывали.

– Бездриско.

– Да ты что!

– Он был на месте преступления, прямо в то утро.

– Знаю.

– А вот чего ты не знаешь: я для безопасности обхожу все кабинеты администрации. У него на столе нашел коробку с патронами от «макарова».

– Да я ее сам видел, он хвастался еще.

– Перед праздниками я ее взял. Пока майские, потом наш Бездриско куда-то уехал, потом он в приемной раз в неделю бывает. Короче, патроны свои он еще не нашел.

– А ты их отдал своим афганцам?

– Ты догадливый. Концов теперь не найдешь.

– А ты сам не хочешь в мэры попробовать?

– Нет, это не мое.

– Ты как первый зам тоже у народа на слуху. Может, стоит рискнуть?

– Нет, не стоит. Главное, что для милиции и суда доказательств нет, а писакам, типа того же Живуна или еще кого из газеты, доказательств не надо.

– А что, все-таки что-то просочилось?

– Ну не круглые же дураки в городе. У меня в школе КГБ пятерка была по юриспруденции. Задайся вопросом: кому это выгодно?

– Да всему городу выгодно. Вместо этого козла будет нормальный мэр.

– Нет, а кто денег на этом поимел?

– Я, ты.

– Вот это и ищут. Деньги ищут. Где деньгами пахнет, там и преступление, говорил мой профессор. Поэтому я лучше в тени. Так мне привычнее.

У Качера отлегло. Он и сам не хотел видеть Волкова конкурентом на выборах.

– Ну хорошо. Мне твоя поддержка очень нужна. Ты умеешь делать то, что другие не умеют.

– Только ты за пределами этой комнаты забудь. Смотри, не ляпни где-нибудь.

– Ты что!

– Смотри, и с профессионалами бывает.

– Меня в армии отучили болтать.

– Вот и хорошо.

Сваты молча вышли из секретной комнаты. Волков закрыл секретный отдел и молча пошел к себе.

После того, как Волкова в сентябре выгнали с работы, целый год никто и не вспомнил про секретную комнату, и она стояла пустая, как будто ее не было, пока новый мэр не начал в здании ремонт.

В следующее воскресенье в Погорске прошли выборы мэра. Уже в понедельник Гурченко сдал дела в Покровске и полностью переехал на работу в Погорск, к Докину. Тем более, там тоже было чем заняться. Висело нераскрытое убийство зама главы города.

Что касается убийства мэра Покровска, то расследование не окончено до сих пор. Сменились два главных следователя, а следствие не продвинулось ни на шаг. Оно и не продвинется, пока не найдут синюю папочку Гурченко, где кое-что есть, вы сами об этом знаете. Гурченко – неплохой следователь. По делу об погорском убийстве он нарыл столько, что Докин пошел под суд, но до него не дожил. При странных обстоятельствах повесился на рукаве тюремной робы в самом охраняемом тюремном изоляторе страны. И все только потому, что следователи прокуратуры нашли папочку.

Я очень люблю, когда в конце книги пишут, что же произошло с действующими лицами потом. Как Пушкин «Пиковую даму» закончил: Лиза быстро вышла замуж, а Германа свезли в сумасшедший дом. Но летописец не властен над временем и не знает, что станется с героями повести сегодня и что будет с ними завтра.

В августе покровцы выбрали себе нового мэра. Им стал Стоянов, который не просто включился в борьбу, но и уверено победил. За него проголосовало больше 80 % покровского народа. За его конкурента, Качера, проголосовало меньше 7 %. Качера через полтора года провалили и на выборах в городской совет, не за горами и то время, когда его выгонят и из директоров школы.

Ирина благополучно родила мальчика. Участвовать в избирательной компании с грудным ребенком не очень-то сподручно, поэтому Ирина снова пришла к Стоянову уже на инаугурацию в Дом ученых. Губернатор вручил Стоянову удостоверение, академики и министры на сцене жали ему руку, а он прочел без ошибок клятву главы города. Приехал даже мэр Погорска Докин. Как-никак Погорск – районный центр. Тоже говорил слова и жал руку.

Депутат Бездриско попал под новый избирательный закон, когда всех депутатов выбирают по партийным спискам. Болезнь его все еще не прошла, и он все также маниакально ненавидит Стоянова, считая его виноватым во всех своих неудачах.

Профессор Шварц по-прежнему изучает затмения, но все больше работы за него выполняет Кузнецов, который защитил диссертацию и стал кандидатом наук.

Бизнес у Львова расцвел, и он теперь крупный предприниматель, участвует в больших проектах, мелочевкой не занимается.

Студентка-практикантка Людмила окончила институт в Москве, стала врачом в частной элитной клинике. Вышла замуж и счастлива. Счастлив ли ее муж, не знаю, ведь красивая жена – не твоя жена, говорит народная мудрость.

В эпоху стабильности спрос на нитки падает. Падает и производство ниток в Покровске. Геморроев подумывает продать фабрику под застройку и перебраться наконец в Ниццу, в свою скромную десятикомнатную квартирку с видом на море.

Летом того года ушел из жизни Максимов, унеся с собой многое, что помогло бы в расследовании убийства Потерянова. Умер он счастливым, после того как его сын принес с выпускного вечера аттестат зрелости.

А город растет, строится, новые люди делают его историю, а новые летописцы ее напишут.

Следующее затмение ожидается 29 марта 2006 года, но это уже другая история.[3]