Изнанка

Рассказ я хотел бы начать с первого марта 1998 года, хотя описываемые события происходили и до и после этой даты. Просто этот день оказался из тех редких дней, которые меняют наше прошлое. Они столь же редки, как и дни, меняющие наше будущее. К счастью, прошлое изменилось только в жизни журналиста Парамона Черноты. Он в это время работал в одной очень значительной газете. Не буду ее называть, чтобы не создавать ей рекламу. Парамон работал на радио, потом на телевидение, наконец попал в газету. И пусть ему было уже за сорок, он все еще верил, что лучшее ждет его впереди, ничего не боялся и ни за что не держался, кроме своего жизненного призвания – журналистики.

1998 год начинался трудно. Во всем ощущалось предчувствие кризиса. Правда, что за кризис и как к нему готовиться, никто не знал. Просто в воздухе витал какой-то запах гнили, как в давно заброшенном доме. Заходишь туда, глаза видят обычное помещение, а нос предостерегает: ступишь на середину комнаты – провалишься в тартарары.

Год кое-как пересилил зиму, и по календарю началась весна. Но только по календарю. На улице стояла мерзкая погода. Вроде бы и температура перевалила за ноль, но было мокро, холодно, и в воздухе висела не то изморось, не то туман. Небо затянуто ровной серой пеленой, так что увидеть солнце не представлялось никакой надежды. Настроение у Парамона тоже было мерзкое. Когда в конце рабочего дня он достал из редакционного холодильника бутылку хорошей, не паленой водки, никто его не поддержал, сославшись на дела, обстоятельства и работу. Это вывело Парамона из себя. Вообще-то сотрудники называли его Пашей, чтобы не дразнить редким именем. Так вот, Пашу взбесило отношение коллег к этому дню. Паша достал бутылку вовсе не потому, что любил выпить или был алкоголиком. Три года назад, когда убили Станислава Веткина, самого известного журналиста в стране, все говорили, даже президент, что будем помнить друга, а вот прошло всего три года, и всем некогда. Даже для маленькой заметки не нашлось места в газете!

Для Паши Веткин был не просто убитый журналист. Это был друг, близкий человек. Они познакомились довольно давно, до того, как Стас стал звездой телеэкрана. И даже когда Стас стал главой крупнейшей телекомпании в России, а Паша, в очередной раз разругавшись с начальством, опять поменял работу и снова начал все с нуля, Станислав не забыл его и не отгородился начальственной стеной из замов и секретарш. Дел было и у того и у другого по горло, и виделись они случайно, на каких-то журналистских мероприятиях. Сейчас Парамон до смерти жалел, что они виделись так редко. Кто бы знал!

Упрямый Паша в одиночестве налил себе рюмку – все равно на поминках не чокаются. Выпил с горем пополам и закрутил бутылку. Пить не хотелось, домой идти было незачем, жена работала много и приходила поздно. Паша решил прогуляться пешком до метро. Редакция располагалась на улице Правды, хотя она была тогда не улицей, а тупиком. Паша часто шутил, объясняя, как проехать в редакцию: «Тупик правды».

От большой тоски и отсутствия дел Паша решил пойти пешком к метро «Белорусская». В мокрой грязи почти не отражались слепые огоньки уличных фонарей. Туман и лужи не позволяли погрузиться в печаль, которая подобала сегодняшнему дню.

Спустившись в давку метро, он попал как раз в час пик. Обычно с работы он так рано не уходил. Вагоны были набиты мокрыми хмурыми москвичами, возвращавшимися с работы. Проехав несколько остановок, Парамон не выдержал и полез к выходу. Выбрался он на «Новокузнецкой». В белесом тумане у метро играла веселая музыка. Он решил прогуляться, а поскольку убийство Веткина не выходило из головы, он сразу вспомнил, что здесь неподалеку Стас жил, здесь же его и убили. Паша был слишком сентиментален для нормального журналиста. Холя и лелея свою тоску, он пошел по знакомому маршруту. Здание Министерства радио и телевидения все еще светилось большими окнами. Там он впервые познакомился со Стасиком, когда тот работал на иновещании. Это было радио на заграницу – наш ответ «Голосу Америки». По скрипучим и кривым паркетным коридорам пробегал Стас без толку почти пять лет своей жизни. Тот, кто первый раз приходил сюда, не мог найти этот огромный дом. Дело в том, что его официальный адрес почему-то был по Четверговой улице, а на самом деле он стоял по Кузнечной, параллельной. Пройдя здание Министерства радио и телевидения, Паша миновал ряд домиков, оставшихся со времен Островского. Справа тянулась серая стена сталинского жилого дома, напоминавшая о том, что в Замоскворечье жили и после Островского. На той же стороне он увидел посольство, занимающее красивый особняк, а напротив – дом времен Брежнева, где снимали любимый фильм «Иван Васильевич меняет профессию». На первом этаже его располагался магазин «Радиолюбитель», в котором Паша покупал себе первый диктофон для работы. Переплатить пришлось раза в три. Рядом, на остановке трамвая, стояла церквушка, а прямо за ней – особняк городской прокуратуры времен Екатерины. Значит, и до Островского в Замоскворечье кипела жизнь, решил про себя Паша, довольный такой незапланированной экскурсией, в которой он был сам себе экскурсоводом.

Пройдя еще немного и отметив про себя доходные дома начала ХХ века, он вдруг обратил внимание на невзрачный одноэтажный особняк пушкинской поры. Паша давно знал, что этот особняк купил для своей фирмы олигарх Пересовский, но никогда не задумывался, что он расположен так близко от дома Веткина. Веткин жил, говоря языком экскурсовода, в образце строительства хрущевской эпохи. Хрущевки бывают не только пятиэтажные. Строили тогда и девяти-, и двенадцатиэтажные дома. С такими же узкими и неудобными лестницами и крошечными квартирами. В таком доме номер 39 по Кузнечной улице и жил Стас Веткин. Прикинув расстояние, Паша понял, что Веткин из окна мог видеть, что делается у Пересовского в офисе.

Паша вошел во двор. Ничего интересного дом собой не представлял. Таких домов тысячи. Если бы не погода, можно было бы посидеть под фонарем на лавочке у подъезда и погрустить, подумал Паша, глядя на простую дверь, куда в последний раз вошел Стас и откуда он ушел в последний путь. Еще немного погрустив, он решил, что теперь пойдет к ближайшему метро «Павелецкая», а оттуда – сразу домой. Никого вокруг не было. Он помнил этот подъезд, заваленный цветами три года назад. Сейчас ни одного человека, ни одной веточки цветов. Тишина такая, как будто три часа ночи, а не восемь вечера.

Паша побрел к метро. Только двое двигались навстречу ему из тумана. Шли они не спеша и не прогуливаясь, типичной московской деловой походкой, по которой отличишь коренного москвича в любой точке мира. Они очень спокойно разговаривали на ходу, и чем ближе походили к фонарю, тем отчетливее Паша понимал, что одного из них точно знает. Подойдя совсем вплотную, он окончательно убедился, что это Стас Веткин. Тот тоже узнал Пашу, слегка кивнул и прищурил глаза под толстыми стеклами очков. Природная интеллигентность Стаса проявила себя: он не мог не поздороваться со знакомым хотя бы глазами, пусть это и было смертельно опасно. Паша посмотрел на второго. Его он точно никогда не видел, профессиональная память не могла обмануть. Паша, ошалевший, застыл на месте, провожая пару взглядом, а те в прежнем темпе прошли к дому и скрылись в подъезде. Когда способность соображать вернулась, Паша быстрым шагом пошел по направлению к метро. Проходя мимо дома Пересовского, он размышлял о том, что никто и никогда не узнает правды, потому что он, Паша, будет молчать.

Дома он ни слова не сказал жене о сегодняшней встрече. Спросил, как отметили годовщину сотрудники телевидения, и, узнав, что никак, достал водку и выпил, не чокаясь, с женой. Обычно после этого Паша становился разговорчив, но сейчас он ушел в себя и надолго замолчал. Жена, зная его сентиментальность, подумала, что он переживает за Веткина. Она тоже помнила Стаса и не приставала с разговорами.

Наутро Паша пришел в редакцию и сел за рабочий стол раньше всех, когда нормальные московские журналисты еще нежатся в постели. В комнате стояли еще два стола, за которыми работали женщины. Разбирая свой стол, заваленный бумагами, Паша нещадно выбросил все ненужное, подвинул поудобней компьютер и начал думать. Прежде всего надо собрать данные о самом убийстве. Что он знал о нем? Да ничего. Убили – и это главное. Как убили – неважно. Профессиональное любопытство заглушила настоящая скорбь. Это же он отметил в материалах коллег, писавших про убийство Веткина. Однако в море эмоций и шока он разыскал несколько подробных описаний. Это были не наши журналисты, и им было все равно, кто такой Веткин.

Первое, что бросалось в глаза, – стрелял непрофессионал. Какой же профессионал попадет в плечо, вернее, даже в предплечье первой пулей. Второе – Стас был кандидатом в олимпийскую сборную по бегу, это что-нибудь значит. И при таком преимуществе он не смог убежать по лестнице от преследующего его киллера. Получалось, что киллера надо искать в сборной страны по бегу. Пуля, по результатам баллистической экспертизы, попала в плечо сверху. Это было бы логично, если бы киллер ждал Стаса на лестнице, выше жертвы. Но зачем тогда Стасик бежал вверх, к квартире, а не выскочил на улицу, что было бы естественно? Бежать вверх он мог только через киллера. Что, киллер любезно пропустил его, а потом стал стрелять? Тогда бы пули были пущены снизу. Почему он не поехал, как обычно, на лифте? В-третьих, жена Стаса Меланья зачем-то вымыла лестницу в подъезде сразу после убийства и ушла в офис Пересовского через дорогу от дома.

Кроме того, вся страна ломала голову над загадкой, почему Стаса хоронили в очках. Тут тоже была существенная неувязка. Говорили, что это его любимые очки, но любимые очки разбились на лестнице, когда он падал раненный, и не могли быть в гробу.

И наконец, самое интересное: соседи не могли точно вспомнить, когда Веткин пришел домой. Одни говорили – в семь, другие – в девять. Веткин был настолько знаменит и заметен, что перепутать его с кем-то очень трудно. Следствие решило, что все-таки в девять, поскольку в это время он приехал на машине и в это же время его убили. Впрочем, ничто не мешало ему прийти раньше, без машины.

В кармане пиджака убитого лежала тысяча американских долларов. Странная сумма. Для мелких расходов многовато, а для серьезных дел – это почти ничего. Веткин был уже на таком уровне, что мелкие покупки для него делали помощники, а для крупных он пользовался счетами в банках и кредитными карточками.

У Паши возникли серьезные подозрения. Чтобы проверить их, требовалось время и возможность встретиться с кругом лиц, знавших Стаса и общавшихся с ним в последние дни.

По коридору мимо Пашиной комнаты, которая никогда не закрывалась, пробежал зам главного редактора. Не здороваясь и не удивившись, что сотрудник с утра уже на месте, он крикнул на бегу:

– Чернота, когда сдашь правку статьи?

Паша как хороший журналист занялся правкой, чтобы от него отстали, вспоминая по ходу, к кому можно сейчас пойти в «Останкино», чтобы начать собирать информацию.

Видимо, кто-то из предков Парамона был немцем, иначе не понять, почему он все свои дела осуществлял последовательно и настойчиво – не по-русски.

К часу дня редакция наполнилась народом. Пришли его соседки по комнате, тяжело дыша, как будто перед уходом домой, а не в начале рабочего дня. Паша довел статью до совершенства и отнес ее заму главного редактора. Взглянул на часы. Если в газеты сотрудники приходят к обеду, то на телевидение – после обеда. В третьем часу он не выдержал и позвонил в «Останкино». Там у него была хорошая знакомая, еще по факультету журналистики, – Ирина Сивкина.

– Алло! Здравствуй, Ира, это Паша.

Ушки соседок по редакции навострились. В комнате стало неожиданно тихо.

– Да, Паша, привет. Как дела?

– У меня есть задание от газеты, связанное с телевидением. Можно с тобой проконсультироваться?

У Паши давно висел материал, связанный с телевизионными делами, до которого он никак не мог добраться, да и начальство не торопило.

– Пожалуйста, я целый день на работе.

– Вот и прекрасно, а как сегодня?

– Что-то срочное?

– Не совсем, но все-таки.

Паша посмотрел на застывших женщин-коллег.

– Приходи после обеда. Мы сидим все там же, на одиннадцатом этаже, если не забыл еще.

– Не забыл. А с пропусками у вас все так же строго?

– Нет, уже не так строго. Но паспорт не забудь.

– Хорошо, буду через час. Пока.

– Пока.

Глядя, как торопливо собирается Паша, его старшая соседка не могла не спросить:

– К подружке?

– Да, но по делу. Зам главного давит. Надеюсь на помощь друзей.

– Давай-давай, – ехидно напутствовала она.

Уже через час Паша был у входа в телецентр. Все те же вращающие двери, все так же враждебно смотрит бюро пропусков, как будто никого чужого не хочет пускать в волшебный мир телевизора. Такие же хмурые милиционеры на входе проверяют документы, и такая же громкая толпа у лифтов. В «Останкино» традиция: в лифтах надо говорить много и громко, надо смеяться. Все постоянные сотрудники так и делают. Это чтобы пришлые люди видели, в каком веселом и беззаботном мире пребывают те счастливцы, которые попали на телевидение. Лифты – еще и источник информации, так сказать, канал связи между громадным количеством редакций и телеканалов, которые между собой практически не общаются.

– Ты слышал, такого-то снимают с должности?

– Нет, а ты откуда знаешь?

– Из его редакции в лифте говорили.

Когда кого-то назначают, увольняют или начинается новый проект, весть об этом разносится исключительно через останкинские лифты. Причем не только в своем мире телевидения, но и по всей стране.

– Видел, бригада новостей в Кремль поехала?

– Говорят, президент правительство в отставку отправил.

– Да что ты! С какой радости?

– Смотри за новостями.

Обо всем этом думал Паша, вталкиваясь в лифт и нажимая одиннадцатый этаж. Все те же веселые разговоры, шум, секретарши с бумагами к начальству, задумчивые журналисты, которых он отличал по глазам, и масса другого народа, о чем говорящего и чем занятого – непонятно.

К одиннадцатому этажу в лифте почти никого не осталось, он вышел и побрел по знакомым коридорам. Все было как и десять лет назад. Вот и комната, где сидел Веткин со своими коллегами. Справа читальный зал, где поругавшиеся с начальством сотрудники читали для психотерапии «Советскую энциклопедию». Слева – кабинет главного редактора, не знаю, как он теперь называется. А вот и комната, где сидело человек восемь самых молодых и подающих надежды. Сейчас тут осталась одна Сивкина. Надежды остальных во что-то материализовались.

– Здравствуй, Ириша! Ты все такая же.

Парамон не врал: Сивкина и вправду не сильно изменилась.

– Стараемся, но время берет свое. Ты сразу лучше расскажи, зачем пришел, не вешай лапшу на уши. То от тебя три года ни слуху ни духу, а то бегом прибежал.

– Ну, врать не буду. Хочу на телевидение устроиться.

– А я ведь говорила тебе, что телевидение – это наркотик. Кто раз попробовал, уже с этой иглы не слезет.

– Да что я пробовал? Журналистом пару репортажей сделал и все! Журналистика она и в Африке журналистика – так нас с тобой учили.

– Ну не скажи! Это затягивает. Хотя что мы с тобой спорим? Я прямо сейчас позвоню в редакцию Тормошилова...

– Самого Тормошилова?

– А что такое? Ему нужен ассистент режиссера на новую передачу «Татами – мозгами».

– Ира, я же ничего в режиссуре не понимаю, тебе ли не знать, мы же вместе учились!

– Если ты такой наивный юноша, что думаешь, что ассистент режиссера занимается режиссурой, тогда тебе действительно надо поучиться. А поучиться лучше всего у Тормошилова. Вот Варлам Строганов, например.

– Из передачи «Песен воз»?

– Не просто из передачи, а ведущий передачи, любимец всей страны. Начинал у Тормошилова осветителем. Бебики носил по студии, а сам смотрел, как Тормошилов работает. Вот и научился без отрыва от бебиков.

– Кто такие бебики?

– Это лампочки такие, малый свет.

– Ну вот видишь, я самых простых вещей не знаю!

– Не мудри. Хочешь работать на телевидении – все выучишь. Или вот Виталька Прокуроров, тот вообще у Тормошилова постановщиком начинал.

– Режиссером-постановщиком?

– Какой ты все-таки дурак, Парамон! Режиссер-постановщик – это высшая должность. Это сам Тормошилов, а постановщик – это тот, кто декорации ставит и гвоздями прибивает. Еще их монтировщиками называют, кто как. Вот Виталька и таскал декорации, а сам учился. А сейчас, смотри, у него своя передача, он депутат и все такое.

– Ладно, звони. А платят там хорошо?

– Уж не хуже, чем в твоей газете. Сам договаривайся о деньгах. Но предупреждаю: Тормошилов в работе – зверь. Будет тяжело.

– Не привыкать. Давай звони.

Должен в этом месте напомнить читателям, что в то время мобильные телефоны были неслыханной роскошью. Договаривались с простых телефонов, просили перезвонить и ждали звонка. Пока Ира искала нужного человека, Парамон думал о том, правильный ли он совершает шаг. Наконец нужный человек ответил, встречу назначил на завтра, и от сердца отлегло. Можно было просто поболтать, но засевшая в мозгу мысль не давала Паше покоя.

– Ты помнишь, вчера три года было Веткину. Вы отмечали?

– Так, как-то никак. Кстати, а ты в курсе, что Веткин, когда пришел с радио сюда, первым стал у Тормошилова работать?

– Нет, я не знал.

Паша понял, что это судьба. Где еще поближе поговоришь с людьми, как не на работе!

– Так вот знай. А вы в газете хоть помянули?

– Я один стопку водки хлопнул и все. А не знаешь, что говорят? Как следствие продвинулось за эти годы?

– Да никак. А что не ясно? Все знают, кто убил, но никто ничего не раскроет.

– Как знают, кто убил?

– А ты что, не знаешь? Все «Останкино» говорит.

– И кто?

– Да Леша Двубаш.

– Господи, а он-то при чем?

– Как, ты не знаешь? У него с Меланьей Веткиной роман. Еще при живом Веткине начался. Вот они его и грохнули.

– Какие-то ты страшные вещи говоришь. Мне не верится!

Ирина почему-то перешла на шепот и подвинулась к Черноте.

– В Библии есть пророчество. Если мужчина убивает мужа, чтобы обладать женой, на него падает проклятье Бога. Все «Останкино» знает, что Двубаш болеет. Говорят, рак у него, не выживет. Проклятье на нем!

Против таких сильных аргументов возразить было нечего. Паша заспешил обратно, поблагодарил Ирку и обещал почаще встречаться. Однако избавиться от мыслей про Библию не мог. У Паши была старая журналистская выучка: он должен полностью проверить достоверность информации. Вместо того чтобы ехать домой, он вернулся в редакцию. У завхоза в кладовке лежало штук десять Библий, их приносили соседи из какого-то религиозного журнала. Не заходя к себе, Паша открыл кладовку, взял хороший экземпляр Библии и пошел на рабочее место. Его не ждали. Женские вещи: пудреницы, тени, помада – вперемежку с листками каких-то статей были разложены по его столу. Дамы удивленно собрали их и продолжили работу. В обязанности Пашиной соседки входило отвечать на звонки читателей, и она непрерывно тарахтела по телефону.

Весь этот редакционный дурдом не смущал Пашу. Он сел на свое место, сдвинул все лишнее и раскрыл Библию. Дверь в коридор не закрывалась, и Пашин стол было видно снаружи. Все пробегающие по редакции с удивлением останавливали взгляд на Паше, держащем толстую черную книгу с надписью «Библия» и большим золотым крестом на обложке. Выражение Пашиного лица соответствовало читаемой литературе.

Зам главного в очередной раз заглянул в комнату и, увидев эту картину, по привычке спросил:

– Когда сдашь правку статьи?

– Уже лежит у вас на столе, – не отрываясь от текста, произнес Паша.

– Сейчас посмотрю.

«В секту какую-то парень попал, – подумал зам главного редактора. – Жалко. Хотя главное – пусть работает хорошо, а остальное – дело личное».

В редакцию приходили и уходили люди, непрерывно звонил телефон, по коридору сновала масса народа. Паша читал. В комнату заходили приятели – рассказать историю или анекдот, громко хохотали с соседками. Телефон разрывался от звонков. Паша читал. Прибегал зам главного, дал новое задание. Паша кивнул, не отрываясь от чтения.

В какой-то момент он понял, что великий юморист Марк Твен вовсе не шутил, когда писал про мальчика из немецкой семьи, который выучил Библию и сошел с ума. Паша прочел всего лишь треть, но близок был к герою Марка Твена. Наконец во второй книге Царств, в главе 11 он нашел, что искал: «Однажды под вечер Давид, встав с постели, прогуливался на кровле царского дома и увидел с кровли купающуюся женщину; а та женщина была очень красива. И послал Давид разведать, кто эта женщина? И сказали ему: это Вирсавия, дочь Елиама, жена Урии Хеттеянина. Давид послал слуг взять ее; и она пришла к нему, и он спал с нею». Потом Давид, как верховный главнокомандующий, отдает приказ послать этого несчастного Урию на войну (видно, тот был военным), причем пишет в письме так: «Поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер». Естественно, генералы так и сделали. Урия погиб, штурмуя какой-то город. Гонец пришел докладывать царю: «Одолевали нас те люди и вышли мы в поле, и мы преследовали их до входа в ворота; тогда стреляли стрелки со стены на рабов твоих, и умерли некоторые из рабов царя; умер также и раб твой Урия Хеттеянин». «И услышала жена Урии, что умер Урия, муж ее, и плакала по муже своем. Когда кончилось время плача, Давид послал, и взял ее в дом свой, и она сделалась женою и родила ему сына. И было это дело, которое сделал Давид, зло в очах Господа».

Теперь Паша не читал, а смотрел в потолок. История была и похожа, и непохожа. Давид все-таки начальник, царь, а Леша Двубаш, наоборот, – заместитель у Веткина. У Давида, судя по предыдущим книгам, жен и так хватало, как у короля Саудовской Аравии. Сходилось только то, что расправились с мужьями любовники чужими руками. Пашу удивило еще и то, что столько безобразий творилось на страницах Библии, но Бог не вмешивался. Бога задел почему-то именно этот эпизод. Больше для порядка, чем из интереса Паша, продолжил чтение. С преступлением все более или менее понятно, надо узнать про наказание.

Бог не стал лично общаться с Давидом, а послал к нему пророка Нафана. В современной версии, видимо, эту роль выполняла Ирка Сивкина. Нафан, передавая волю Божью, сказал: «...не отступит меч от дома твоего во веки, за то, что ты пренебрег Меня и взял жену Урии Хеттеянина, чтоб она была тебе женою. Так говорит Господь: вот, Я воздвигну на тебя зло из дома твоего, и возьму жен твоих пред глазами твоими, и отдам ближнему твоему, и будет он спать с женами твоими пред солнцем; ты сделал тайно, а Я сделаю это пред всем Израилем и пред солнцем... Господь снял с тебя грех твой; ты не умрешь; но как ты этим делом подал повод врагам Господа хулить Его, то умрет родившийся у тебя сын».

Паша был возмущен. Мы все привыкли, что сын за отца не отвечает. И при чем тут только что родившееся дитя? Тем не менее, через семь дней ребенок умер от болезни. Одно ясно: самого царя Давида болезни обошли. Паша полистал Библию. Давид еще долго попадался на страницах книг Царств. Версия Сивкиной в библейском прочтении никуда не годилась. Здоров Двубаш или болен, его из списка подозреваемых пришлось убрать.

Время было уже позднее, редакция опустела. Надо бы пойти домой, выспаться. Завтра предстояла тяжелая встреча с самим Тормошиловым и, возможно, в связи с этим, – смена жизненного пути. Надо бы подготовиться.

Начало весны для Паши, как и для большинства мужчин в России, было кошмаром. Всем знакомым женщинам – цветы; жене, дочери и теще – подарки. Никого не забыть и никого не обидеть. Все женщины хором говорили, что праздник 8 Марта – пережиток совка, но если хоть одной не принести цветов, то обида на весь год. Поскольку в редакции женщин было в два раза больше, чем мужчин, то это серьезно било по кошельку. К счастью, Паша как раз получил гонорар за заказную статью, которую его попросил написать один старый приятель. Денег на подарок жене хватало, но его еще предстояло купить.

На встречу с новым начальством Парамон решил пойти в костюме, который обычно надевал только на важные церемонии и вручение премий. Подобрал рубашку и галстук в тон, чтобы не подумали, что у него нет вкуса. Теперь он будет работать у великого мэтра!

Не спеша доехал до телецентра «Останкино», чтобы не попасть раньше назначенного часа (тогда будет видно, что он сгорает от нетерпения) и не опоздать (чтобы с первого же дня не выглядеть растяпой). Пропуск был аккуратно заказан. От старых времен холл главного входа отличала только выставка подарков передаче «Лес чудес». Про себя отметив, что эту передачу тоже делал Веткин и даже сначала вел ее, Парамон решил познакомиться с Януковичем – ведущим передачи, сменившим Веткина. Только бы взяли в «Останкино», а там уж само пойдет!

Комната на девятом этаже, которую он искал, находилась в углу, в том месте, где огромный коридор, опоясывающий здание телецентра, поворачивал. Паша осторожно постучал.

– Войдите! – ответил зычный голос из-за двери.

– Здравствуйте, я Парамон Чернота. Вам звонили насчет меня.

Комната была длинная и узкая, с тремя столами, вся заваленная какими-то коробками, забитыми бумагами. У ближайшего к двери стола сидел человек. Коробки стояли сзади него на полках, перед ним на столе, под столом и в проходе.

– Проходите, – деловито сказал человек, хотя идти было некуда. Паша кое-как пробрался к следующему столу, отодвинул коробки и попробовал сесть лицом к говорящему. Тот тоже попытался раздвинуть коробки. Между коробками образовалась щель, через которую можно было разговаривать.

– Я Алексей Гознов, продюсер у Тормошилова.

– Очень приятно.

– Надеюсь, мы сработаемся.

– Я тоже хотел бы.

Гознов сделал серьезное выражение лица.

– Так вот, «Татами – мозгами» – это интеллектуальный поединок. Две команды интеллектуалов отвечают на вопросы ведущего. – Гознов задумался. – Скорее всего, ведущим буду я.

– Это замечательно, – попытался подлизаться Парамон.

– Ну, будет ли это замечательно или нет, я не знаю, – изображая скромность, сказал Гознов, – но Тормошилову пробы понравились.

– Раз уж самому Тормошилову...

– Не в этом дело, – мягко перебил Гознов, – дело в творческой задаче. Представьте себе: две команды отвечают на шесть вопросов. Предположим, три из них знает одна команда, а три другие – другая. Кто победит? – Не дав Паше ответить, Гознов продолжил: – Победит та, которая первой ответит на три вопроса. Ответит первая – скажут, ведущий подложил первой легкие вопросы, победит вторая – скажут, что ведущий подыгрывает второй.

Паша подумал, что на него хотят возложить работу по вытаскиванию вопросов, как на лицо незаинтересованное.

– А если я буду доставать вопросы? – решил ускорить он процесс творчества.

– Они подумают, что ты подкуплен! Ничего, что мы перешли на ты?

– Хорошо. Но о любом человеке можно сказать то же самое.

– Правильно! Вот мы с Тормошиловым и решили, что это должен быть не человек.

– А кто?

– Мы с Тормошиловым недавно были в круизе на Цейлоне. И видели там шоу со слонами. Слоны – очень умные животные, умеют вытаскивать бумаги, скатанные в трубочку. Предсказывают судьбу туристам. Думаю, наши московские слоны не глупее.

– А где взять слона?

– Для этого тебя и берут на работу. Головой надо думать.

Паша постепенно пришел в себя. Где в Москве живут слоны, можно узнать у однокашника по факультету журналистики, он работает в криминальных новостях и все знает, где что есть.

– А как же слон пройдет в «Останкино»? – Паша представил себе вращающуюся дверь в телецентр, бюро пропусков, где только что был, и витрины с музеем «Леса чудес». Там слон точно будет, как в посудной лавке.

– Проведем через технологический коридор.

Паша знал, что такое технологический коридор. В задней части телецентра проложен огромный туннель, где могут разъехаться две машины. По этому коридору, ведущему ко всем студиям, предполагалось возить грузовиками декорации, где-то есть и выезд на улицу. Там стадо слонов можно провести!

– А когда это надо?

– Вчера. Съемка скоро. Декорации в первой студии уже монтируем. Действуй прямо сейчас. Технология такая: снимаем десять передач, а потом они идут в записи. Так выгодней студию арендовать.

– А насчет зарплаты? – для порядка решил поторговаться Паша.

– У нас гонорарная система. За съемки одной передачи вот столько. – Гознов написал на бумажке цифры и просунул между коробками. – Это в американских рублях, конечно.

– А в месяц?

– Передача идет каждую неделю. Считай, это зарплата в неделю.

Паша прикинул, что в своей газете почти ту же сумму в американских деньгах он получает в месяц. Конечно, в какую-то неделю передачи может не быть, но в целом – ничего.

– Торговаться мы не будем. Работашь хорошо – будут повышение и премии. А сейчас нужен слон. Ну что, по рукам?

– По рукам.

– Сейчас придет Аня, референт Тормошилова, оформит все бумажки. А я должен бежать в первую студию. У нас на «Татами – мозгами» будет больше всего публики за всю историю «Останкино». Четыре тысячи человек, как во Дворце спорта! В «Книгу рекордов» попадем!

Гознов пожал Паше руку и протиснулся в дверь. Паша остался один. Начало работы на телевидении он представлял себе как-то не так. От нечего делать Паша нашел среди коробок и хлама телефон. Аппарат работал. Он набрал номер своего друга из газеты «Происшествия». Тот знал все в Москве.

– Алло, Серега, это Паша Чернота.

– Привет.

– Сережа, выручи. Где в Москве есть слоны?

Сережа совсем не удивился. Потому он и задержался в газете «Происшествия»: у него совсем не было чувства юмора. Иначе работать там – с ума сойти!

– Так, записывай: слоны есть в зоопарке – там пресс секретарь Татьяна Эрмоса, если надо, я ей позвоню, она тебя примет. Милая женщина.

– А почему у нее такая фамилия? Или это кличка?

Паша забыл, что Серега не воспринимает шуток.

– Она испанка. Ну, так позвонить?

– Позвони.

– Еще есть слоны в цирке и в театре зверей. А тебе зачем?

– Понимаешь, я работу сменил. Работаю теперь на телевидении у Тормошилова.

– Поздравляю, Тормошилов – лучший в стране режиссер. Ты что, в режиссуру подался?

– Какое там! Пока на побегушках. Слона ищу.

– Так я позвоню Эрмосе.

– Сделай милость, пожалуйста.

– Ну, пока.

В дверь просунулась кудрявая голова девушки.

– Вы Чернота?

– А вы Аня?

Пробираясь между коробками и столами, девушка нашла стул.

– Так, давайте перепишу паспорт для пропуска, еще надо принести две фотографии и диплом.

– Паспорт и диплом я взял, а сфотографируюсь по дороге.

Девушка с пулеметной скоростью записала цифры и буквы паспорта и диплома. Отдавая документы, она сказала:

– Запишите мой телефон. Проще найти меня дома, но только после часа ночи.

Паша взял бумажку с телефоном, встал и начал пробираться к выходу из комнаты.

«Зачем я костюм надевал? Опять жена скажет, что я его какой-то трухой засыпал», – подумал он. Коробки оставляли на одежде мелкую белесую грязь. Отряхиваясь на ходу, Паша побрел к лифту. В лифте бородатый мужик, прижимая к животу десятки папок, рассказывал соседу:

– Тормошилов новую передачу снимает. Там такое будет, такое... Будут слоны и стриптиз. Интеллектуальное шоу!

Дорога лежала в зоопарк.

В зоопарк, конечно, Паша и сам ходил, когда был маленький, и недавно еще детей водил. Как туда попасть, объяснять ему было не надо. Найти Татьяну Эрмоса оказалось несложно. Миловидная женщина средних лет сухо поздоровалась с Пашей.

– Вам должны были звонить из газеты «Происшествия».

– Да-да. Пойдем к вашему слону.

И она молча и быстро пошла к слоновнику.

То, что для москвича весна, для слона – смертельный холод. Слон был на зимней квартире. Подходя поближе, Паша услышал грохот, похожий на далекие раскаты грома, рев и глухие удары. То ли рядом ломали старый дом, то ли забивали сваи.

– Что это тут у вас, ремонт?

– Это ваш слон.

Татьяна подвела Пашу к смотровой решетке слоновника. Слон поднимал бивнем огромное дубовое бревно и кидал его, потом, прицелившись правой передней ногой, бил в железную дверь, откуда выходил служитель, – с явным намереньем сделать из того цыпленка табака. Потом с разбегу бухался боком на решетку. Удар в несколько тонн решетка держала из последних сил. При этом слон поднимал вверх голову и страшно трубил.

– Что это с ним?

– А вы не знаете? Вы же из газеты «Происшествия».

– Простите, я не из «Происшествий», это мой друг меня порекомендовал. Я с телевидения.

– А я-то думала, опять желтая пресса за нас взялась.

– Так что со слоном? – Паша в страхе смотрел на то, что происходит за решеткой.

– Со слоном весна. Слониху требует. А где ее взять, у нас она в смете не предусмотрена.

– И скоро он успокоится?

– Пока слониху не приведут. Я-то думала, вы сейчас напишете что-то вроде: «Сексуальное безумие в московском зоопарке. Слон сошел с ума», – и все в таком духе.

– Нет, я с телевидения. Я у Тормошилова работаю.

Эрмоса немного оттаяла.

– Вам повезло. С таким человеком работать! Мы, знаете, ему уже несколько раз помогали зверей доставать. Так что привет передавайте. А зачем ему слон?

– Для нового шоу. Чтобы бумажки вытаскивал.

– Наш бы мог, он умный, только сексуально неудовлетворенный. Все звери из саванны бегут, когда у слона такое начинается. И людей убивает в такие моменты, очень жалеет потом.

– Ну что же, рад был познакомиться.

– Приходите к нам в зоопарк, у нас все время что-нибудь интересное.

– Непременно, и по работе, если будет надо, и с детьми в выходные.

Теперь путь лежал в цирк. Понадеявшись на журналистский опыт, Паша не стал через друзей просить протекцию. Цирк он решил взять сходу. Выйдя из метро на Цветном бульваре, он сразу направился к знакомому с детства зданию. Огромная белая тряпка на фасаде колыхалась от ветра: «Цирк уехал на гастроли».

– Со слонами, со слонами, все уехали, – подтвердил старый цирковой сторож.

Оставалась последняя надежда – театр зверей. Туда и двинулся Парамон.

Приняли его там на редкость приветливо. Видимо, дела у театра шли не лучшим образом. После обязательных представлений секретарше и недолгого ожидания Пашу приняла сама внучка великого клоуна Умнова – Любовь Умнова. В ее кабинете все дышало былой славой. В клетке у окна сидел ученый ворон, а на столе стояла старинная лампа. Сама руководитель зверей вышла из-за стола и села рядом с Пашей.

– Я ассистент Тормошилова, – скромно представился Паша, хотя он и знал, что секретарша рассказала, кто он такой.

– Очень приятно, молодой человек. – Представляться самой Любви Умновой не было необходимости. Страна знала своих героев.

– У моего шефа идея – использовать в передаче «Татами – мозгами» животных, точнее – слона, чтобы случайно распределять вопросы, которые задает ведущий.

– О, Тормощилов – большой оригинал. Безусловно, такое решение правильное. Нет ничего лучше на экране, чем животные.

– Так вы поможете нам? Очень нужен слон. Ученый слон.

– Милый вы мой! Я бы, конечно, вам помогла, если бы у нас был слон. Бюджет нам не позволяет иметь слона. Последний слон был у моего дедушки. – Любовь Умнова театрально вздохнула. – Именно про него Михалков написал стихи: «Вот Пунчи, умный слон».

– Боже мой, когда Никита Сергеевич все успевает! – настроение у Паши упало до нуля.

– Это не Никита Сергеевич, юноша, а Сергей Владимирович.

– Простите, это я задумался.

– Не надо грустить. Не только слоны могут бумажки доставать! Да и со слоном столько возни! Вы видели хоть раз слоновьи экскременты?

– Не доводилось. Пока судьба берегла.

– Ну и не спешите это добро увидеть. Потом, перевозка слона – это дорого. А ест он сколько! Я бы вам предложила других животных. Попугаи умеют вытаскивать бумажки, и не только попугаи. Вот наш ворон – говорящий, тоже дрессированный.

Ворон при упоминании о нем раскрыл глаз и посмотрел на Пашу. Паше стало не по себе. Такое было ощущение, что не Паша изучает ворона, а умная птица пренебрежительно оценивает Пашу.

Любовь Умнова встала и подошла к клетке.

– Ну, скажи, хороший, как тебя зовут?

Из клетки донеслись странные звуки, ворон как будто и не раскрывал клюв. Раздалось что-то вроде «каша».

– Правильно, Гоша, умная птица, молодец.

Ворон, наблюдавший за реакцией Паши, понял, что имя Гоша его совершенно не впечатлило. И в доказательство того, кто здесь самый умный, ворон абсолютно четко и даже с выражением, как показалось Паше, сказал: «Молодец», – и снова закрыл свой мудрый глаз.

– Или вот у нас есть совершенно новый номер – дрессированный кенгуру. Вы знаете, таких кенгуру, как у нас, не то что в Европе, даже в Австралии нет. Пойдемте, я вам покажу.

Паша с директрисой прошли узкими коридорами в зверинец. Там стояла какая-то тетя с кенгуру в ошейнике. Паша ничего не понимал в кенгуру. Выглядело животное забавно. Но раз все равно нет слона, хоть застрелись, пусть будет кенгуру.

– А он умеет доставать бумажки?

– Это не он, а она. Конечно, она сумеет.

Подойдя поближе, Паша увидел безразличные глаза этой забитой твари.

Увидев людей, кенгуру оживилась, вспомнив, наверное, представления и лакомства после них. Дрессировщица натянула ошейник. Животное уперлось еще сильней. Глаза у него ожили. Неожиданно кенгуру ловко извернулась и тяпнула хозяйку за руку, как собака. В ответ непослушная кенгуру получила удар хлыстом по спине. Лицо дрессировщицы стало зверским и выдало ее настоящий характер. Таких женщин называют стервами. Укротительница расстегнула длинный рукав, чтобы посмотреть следы укуса. Паша сразу обратил внимание: вся рука была в шрамах. Глаза кенгуру снова погасли, а выражение морды стало безразличным.

– Это издержки нашей профессии, – изрекла Умнова. – Вы расскажите Тормошилову, что у нас есть кенгуру, или, на худой конец, мартышка Дуся. Мы рады будем помочь. Зверей привезут в сопровождении дрессировщика. Все будет чудесно.

Паша, поблагодарив продолжательницу династии укротителей за душевный прием, поехал докладывать о результатах.

В первой, самой большой студии «Останкино» кипела работа. Из строительных лесов на глазах вырастали трибуны, на которых скоро разместятся тысячи зрителей. Все это называлось «съемочная площадка». Гознов ходил по этой стройке века в сопровождении директора программы.

– Вадим, это наш новый сотрудник – Парамон Чернота, можно просто Паша. Паша – это Вадим, наш директор. С ним вы будете решать, как привезти зверей, как рассчитаться с цирком и его сотрудниками.

– Слонов в Москве нет, – выдавил из себя Паша.

На лице директора проступила нескрываемая радость:

– Плохо, конечно, что слонов нет, ну что делать!

– Предлагают взять кенгуру или мартышку.

– Леша, это хорошо, что слонов не будет. Ты видел хоть раз слоновьи какашки? Они же вот такие. – Вадим развел руки так, как будто держал шар от боулинга.

– Ну что там говорить, слонов уже не будет. Нет слонов! Вы договоритесь, а я пошел на встречу с Тормошиловым.

– Парамон, как тебя называть?

– Просто Паша.

– Так вот, Паша, давай я тебе покажу комнату для зверей и дрессировщиков, а ты будешь за ними присматривать.

По кабелям и доскам, мимо висящих занавесей огромного размера, называемых задниками, они пролезли к выходу из студии, который вел в технологический коридор. Выход был через гигантскую дыру, которую не назовешь ни дверью, ни воротами. Это такая раздвижная стена. Проектировщики, наверное, взяли за образец бомбоубежища. Через эти ворота из технологического коридора в студию могли заезжать грузовики. Со слоном, к примеру. Пройдя по этому самому коридору, через лесенки и закоулки, они попали в комнату.

– Вот здесь места много, тут и располагайтесь со зверьми и их надсмотрщиками. Кроме вас тут еще редакторы будут, но они никому не мешают. Готовят свои бумажки и убегают на площадку. Все, я побежал. Вызванивай своих животных, чтобы завтра к четырнадцати ноль-ноль они были в полной готовности. В два у нас прогон. Может, сам Тормошилов придет. Он на площадке просто зверь. Будь готов ко всему!

– Всегда готов, – по привычке ответил Паша и сел за телефон звонить в театр зверей.

Первую половину дня Паша выписывал пропуск для кенгуру. Кенгуру не была домашним животным, не имела российского или заграничного паспорта и вида на жительство. Но все это требовали останкинские менты. Паша ходил, звонил, подписывал и поднимался выше к милицейским начальникам, которые требовали еще какую-нибудь бумажку. Каждый следующий начальник был толще и неповоротливей нижестоящего. Наконец Паша добрался до кабинета самого Охапкина, легендарного главного телевизионного мента. Охапкин сидел за столом, как гора, с трудом помещаясь в кресло. Сама мысль о том, что он способен встать из-за стола, казалась абсурдной. Стол Охапкина был совершенно пуст и чист. Охапкин смотрел в технический монитор. Там показывали рабочие картинки из студий. На экране известная ведущая новостей пудрила нос и старательно разминала губы. Все это происходило на фоне привычной заставки новостей. Было забавно, как в немом кино.

– Ну, что у тебя там?

Паша протянул бумажку.

– Кенгуру надо провести.

– А ты откуда?

– Я от Тормошилова. «Татами – мозгами».

– Вечно с Тормошиловым все не так. Все у него фантазии. Господи, кого вы только не водили на мою голову. Давай пропуск.

Начальник поставил свое добро. Паша был счастлив.

– Слышь, как тебя?

– Я Чернота.

– Я к тебе отправлю племянника на «Татами – мозгами». Парень не пойми в кого пошел – наукой интересуется. Очень хотел на это ваше «Татами» попасть. Ты уж его получше посади.

– Обязательно сделаем, – сказал Паша, хотя пока понятия не имел, как проводить гостей.

– Да уж куда ты денешься, – вместо «до свидания» сказал милицейский начальник.

Кенгуру с дрессировщицей пришли вовремя. Паша со смешно подпрыгивавшей кенгуру гордо проходил останкинскими коридорами, где все встречные и поперечные сюсюкали и говорили: «Хорошенький какой!»

Как и было обещано, кенгуру с Пашей, дрессировщицей и редакторами поместили в задней комнате. Тут только Паша понял, что ни разу не видел, что умеет кенгуру. В комнате стоял стеклянный журнальный столик и стулья, ровесники самого «Останкино».

– Давайте порепетируем. Как вам удобно?

– Разложим бумаги на журнальном столике, пусть она вытащит одну.

– Может, лучше отдохнуть с дороги?

– Нет, я думаю, мы готовы. Да, Даша? – дрессировщица обратилась к кенгуру, которая тихо и безразлично жевала подачку за хорошее поведение.

Редакторы-женщины, которым повезло работать вместе с настоящей кенгуру, тоже не могли не сказать что-то вроде «милая моя, лапочка».

На столике разложили ненужные бумаги.

– Ну, достань нам какой-нибудь вопрос, Даша.

Кенгуру ткнула лапкой в случайную бумажку. Получилось красиво, смешно. Редакторы разразились бурей восторгов, даже Паша слегка поаплодировал.

От шума Даша очнулась, как вчера. Что-то сверкнуло в глазах, дикое, звериное. Никто и ахнуть не успел – кенгуру развернулась, ударила хвостом по стеклянному столику с такой силой, что он разлетелся вдребезги, и прыгнула к двери, по дороге сломав еще пару стульев и уронив вазу с цветами. Комната напоминала картину после великого цунами. Бумаги, стекло, вода и цветы вместе с обломками старых стульев.

Первым пришел в себя Паша – его подняло и вытолкнуло чувство ответственности. За ним к двери бросилась дрессировщица, а потом и все, кто был в комнате. Если кто не знает, кенгуру бегает в несколько раз быстрее человека. Точнее, прыгает. Паша ничего не соображал – он несся за кенгуру. За ним, сильно отстав, бежали дрессировщица и редакторы, к ним присоединились курившие в коридоре.

Проскакав по темному коридору, кенгуру свернула в одну из студий. Там шла какая-то съемка. Освещение в студии несчастное животное приняло за свет яркого дня – свет свободы. Паша вслед за ней влетел в студию, где вовсю снимали «Лес чудес». Публика пришла в восторг, увидев скачущую кенгуру. Янукович сделал паузу. Подбегая к нему, Паша просто автоматически спросил ведущего:

– Леонард Апполинарьевич, у вас кенгуру не пробегала?

– Пробегала – вон туда, – невозмутимо ответил ведущий «Леса чудес».

– Спасибо, – на бегу поблагодарил Паша.

– Да не за что, – ответил знаменитый Янукович и как ни в чем не бывало продолжил: – Есть такая буква!

Кенгуру оказалась зажатой в угол, дальше было дело дрессировщицы справляться с беглянкой. Паша обнаружил, что в студии находится не один, а четыре Януковича.

– Что это у вас столько Януковичей? – поинтересовался Паша у какого-то без дела стоявшего сотрудника «Леса чудес».

– А это шоу близнецов. Набрали похожих на Януковича, одели в смокинги и вот к первому апрелю выпустим передачку. Шутка это, – добавил сотрудник, видя, что Паша ничего не соображает.

– Да, хорошо, – пробормотал Паша и пошел расхлебывать свое горе.

В комнате его уже ждал Гознов, нервно курящий сигарету в эпицентре жуткого разгрома. Дрессировщица бинтовала хвост кенгуру, редакторы подметали осколки, молодые администраторы выкидывали обломки стульев.

– Нет, кенгуру не подходит, – сказал Гознов. – Завтра попробуем мартышку.

Развернулся и ушел. Паша сел в угол на оставшийся стул и попытался сдержать себя и не расплакаться. Старшая редакторша, чтобы утешить Пашу, а может быть, чтобы успокоиться самой, стала вспоминать историю из личного телевизионного опыта.

Если кто-то думает, что он хоть что-то понимает в телевидении, то пусть скажет, проводил ли он хоть раз прямой эфир. Это высший пилотаж. Во времена застоя, если кто застал такие, прямого эфира не было совсем. Даже хоккей транслировали с пятиминутной задержкой, так что лучших хоккейных драк мы не видели. До сих пор такие трансляции называются хоккейным форматом.

Мы начали работать в прямом эфире с начала перестройки. Мы – это знаменитая тогда передача «Ничто, нигде и никогда!» и наш учитель – режиссер Тормошилов. Так вот, прямой эфир – это как танец. Нельзя остановиться и присесть отдохнуть, нельзя даже споткнуться.

В московском бизнес-центре готовился новогодний выпуск передачи. Заканчивался 1990 год. На дворе 31 декабря. В японском ресторане центра в самом разгаре была подготовка передачи. Часа в четыре дня официанты разошлись, метрдотель сдал помещения телевизионной группе, и началось превращение ресторана в телевизионную студию. Ужасно люблю этот момент! На глазах один мир превращается совсем в другой, сказочный и нереальный. Постановщики носят и прибивают какие-то детали декораций, мебель, стулья, скамейки для публики. Световики ставят бебики. Звукорежиссер говорит: «Раз, раз, Юра ответь, если меня слышишь». Операторы молча ставят камеры. Словом, волшебные превращения, которым позавидовали бы сказки «Тысяча и одной ночи». Поэтому я и пошла работать на телевидение. Из-за этого чуда превращений.

К тому времени я уже была старшим редактором. А старший редактор на советском телевидении – это все. Ничего нельзя, а отвечаешь за все. Смешно сказать теперь, но самой приходилось мыть сортир. Нанять кого-то денег не давали, а чистоту требовали. Наш любимый монстр орал, что у нас важные гости сходить в туалет не могут! И я брала тряпку – и вперед. За важных гостей отвечала тоже я.

Есть тогда было нечего – в магазинах очереди и на прилавках пусто. В голове одна мысль: а детям что поесть будет? Приехали мы из «Останкино», не евши с утра, и с моей подругой художницей Татьяной начали рыться по ящичкам официантов, в надежде найти что-то съедобное из украденного ими за день. Да, поесть нормально в бизнес-центре было невозможно: все за доллары, а мы тогда еще и не знали, как они, эти доллары, выглядят. Нашли мы массу интересных вещей, которые хранили у себя на рабочем месте официанты: украденную посуду, вилки, ложки, какие-то часы, запонки и кольца, наверное, забытые клиентами, но все несъедобное. Наконец в одной из тумбочек мы находим целую вазу свежей черешни. Это в конце декабря! Мы и в июле-то этой черешни тогда не видели! Ресторан был устроен так, что отдельные кабинеты отгораживались полупрозрачным зеркалом. Как в американских фильмах про опознание преступников. Кто сидит в кабинете – видит зал, а кто в зале – не видит, что делается в кабинетах. И вот мы сидим с Татьяной в кабинете и, как голодные вороны, со страшной скоростью едим эту черешню. Только косточки летят. И на наших глазах зал ресторана трансформируется. Через несколько секунд черешни кончились, и надо было приниматься за работу, тем более что на съемочной площадке появился Сам. Небрежно кинув пальто референтам, бросив дипломат со сценарием на пульт режиссера, он сел в режиссерское кресло.

В этот момент раздался «дзинь». Монтировщики ставили на место зеркало. Мальчики-декораторы загляделись на явление великого режиссера в студию и уронили огромное зеркало в виде карты Советского Союза, перед которым должны были сидеть участники передачи. Маэстро выбежал в студию поглядеть на печальные осколки.

– Сережа, поменяй немедленно, – крикнул он старшему администратору.

Тому стало плохо. 31 декабря в шесть часов вечера в целой вселенной не найти работающей зеркальной мастерской. Он начинает что-то бормотать о том, что переделать все невозможно.

– Тогда поставь запасное.

– Запасного нет.

– Ну и черт с вами тогда. Я в такой обстановке работать не буду.

И великий мастер влезает в пальто, услужливо поданное референтом, хватает дипломат с текстом и выбегает из студии. Ассистенты и администраторы со словами: «Ах, простите, мы больше не будем!» – бегут за ним вслед. Все в ужасе: на носу прямой эфир, декорации нет, режиссера нет. И только моя мудрая подруга Татьяна успокаивает всех. Шеф горяч, но отходчив. Пока он будет приходить в себя, давайте склеим осколки зеркала. В зале все молчат. Разбить зеркало – нехорошая примета. Это все знают, но боятся сказать вслух. Один только бессовестный Виталик Прокуроров, самый младший помощник, сказал:

– Это к покойнику.

Но все творческие силы под руководством Татьяны уже собрали куски зеркала, спрятали трещины под новогодним серпантином, набросали на зеркало конфетти и теперь художественно писали «С Новым, 1991 годом!»

– Кто же в будущем году будет такой крупный покойник? – не унимался Виталик.

– Ты язык-то прикуси и лучше делом займись.

Сколько раз потом, когда Виталик стал депутатом и выступал по телевизору, мне хотелось сказать ему то же самое!

– Гонг повесь на место, вместо того чтобы языком молоть, – сказала Татьяна, не отрываясь от зеркала. Такого чудесного новогоднего зеркала больше не было никогда в нашей передаче!

Тут на площадку в окружении администраторов и ассистентов вернулся Тормошилов. Весь красный от негодования, он мельком глянул на творчество Татьяны, но что-то в его взгляде подсказало нам, что передача состоится.

– Свет дайте, – потребовал шеф и пошел к себе за пульт.

Из служебного входа с гонгом на голове под полным светом появился Виталик. Он был похож на гриб-боровик из мультфильма. Все пробегавшие мимо не могли удержаться, чтобы не стукнуть его по шляпке. Раздавался долгий печальный звук.

– Это не съемочная площадка, это дурдом, – глядя на Виталика, сказал великий режиссер. – Ладно, давайте пройдем музыкальные номера. Кто там у нас сегодня?

Гостем передачи был модный певец Нарцисс Недосеев с танцевальным трио «Депрессия».

Виталик все стоял с гонгом на голове на съемочной площадке и не видел, куда его нужно вешать. Перезвон продолжался.

– Да кончится это когда-нибудь! – заорал Тормошилов по громкой связи на весь ресторан.

Все смолкли. Я взяла за руку Виталика и отвела к тому месту, где должен висеть гонг. Понимая, что шеф совсем не в духе, все стали разговаривать полушепотом, как на поминках.

Про случай с Виталиком и совсем не хотелось бы вспоминать, если бы Виталик не стал сейчас олигархом и депутатом. Не так давно на приеме в Кремле мы случайно встретились. Врут философы, что все меняется, все течет. Ничего не изменилось. Раньше все в столовой «Останкино» знали, что у Виталика после обеда рукава в супе и с ним в это время нельзя здороваться за руку, потому что он любил куриные косточки собирать в кулачок. Теперь он, когда ест, макает в суп манжеты своей роскошной рубашки с большими бриллиантовыми запонками. Причудливо распорядилась судьба...

Потом вышел Норя Недосеев со своими оторвами. Танцевали они классно. Тогда у него все получалось, он еще не задыхался после каждого танца от выпитого и выкуренного за тяжелую артистическую жизнь. Секса в стране все еще не было, но он постепенно появлялся. Про голубых только-только начинали говорить, да и то шепотом. А тут вдруг по первой программе – Норя, голубей голубого, да еще и с девками-лесбиянками! Но номер получился красивый, и начальство, слава богу, ничего не поняло.

Появились ребята в серых костюмах, а значит, у меня начиналась еще одна работа. Чтобы не пропустить лишнего в прямой эфир, советская власть этот эфир контролировала. Ребята в серых костюмах со списками присутствовавших подходили к каждому и лично знакомились. Я представляла всех работающих и приглашенных по очереди. Кагэбисты смотрели, запоминали, что-то записывали. Под пиджаками оттопыривались пистолеты. Скажи что не так в эфире, попробуй организовать провокацию – можно и пулю в лоб получить. И никого чужих!

Но вот двери закрываются, заставка шоу идет в эфир, и все началось! Бригада Тормошилова работает как швейцарские часы – четко, точно, беззвучно, без сбоев. Великая школа! В самом разгаре представления в дверь влезает Денис Воронов по прозвищу Дэн. Наш хороший друг, диссидент, бард. Что его принесло, не знаю. Позвал, наверное, кто-то из участников. Надо было за неделю сдать паспортные данные, а он ввалился совершенно свободно. Никто Дэна не остановил. У меня прямо сердце ёкнуло. В зале каждый второй кагэбешник. Но КГБ было увлечено плясками нетрадиционных сексуалов, к большому счастью Дэна. У него и так были нелады с властями. Я объясняю Норе Недосееву, что зритель любит, когда артист кокетничает с красивыми девушками. Дэн подходит в уголочек, где я учу телевизионным приемам Недосеева, лезет здороваться, хотя мне сейчас совсем не до него.

– Норя, обними девушку хотя бы в финальной сцене. Зритель это любит.

– Вот еще, что я, лесбиян какой-то!

Дэн, который все еще стоял рядом, с грустью, глядя на попки партнерш Недосеева, чуть прикрытые коротенькими юбочками, сказал:

– А я, пожалуй, немного лесбиян!

Представление двигалось своим ходом, всем налили шампанского, поздравили с Новым годом, пожелали того, чего надо желать. И мы вышли из эфира. Все спешили смотаться, чтобы успеть домой к бою курантов. Дэн, никуда не спеша, в толпе друзей пил шампанское из реквизита.

– Ты зачем ломился на прямой эфир? – подошла я к нему. – Тебя бы могли просто грохнуть гэбисты.

– Что-то случилось со страной, – задумчиво ответил Дэн. Он был с длинными волосами и бородой, очень похожий на Христа. Когда он волновался, начинал немного заикаться. – Значит, э-этой с-стране крышка. На-надо перебираться куда-то.

Тогда еще передача была международная, не поверите, но сам Веткин у Тормошилова был переводчиком...

Старшая и опытнейшая из редакторов говорила бы и говорила дальше, но тут Паша прервал ее рассказ вопросом:

– А у Веткина были двойники?

– А почему ты спросил?

– Вот сейчас в студии у Януковича три его двойника. А ведь до него был Веткин. Может быть, и у него были двойники.

– Я не знаю. Надо спросить тех, кто поближе с ним дружил.

– Это кто?

– Саша Кускусев, Володя Петровский. Они вместе на телевидение пришли, вместе вели передачу «Заряд» и потом дружили. Можно еще и Володю Коханова спросить, но он стал большим начальником, с ним не так просто увидеться. А ты самого Януковича спроси!

– Он тоже непростой человек, с ним увидеться посложнее, чем с начальником.

– Это правда, не понимаю я людей. Полстраны с ним сфотографироваться хочет.

В комнату зашел Вадим, директор.

– Парамон, тебе Гознов передает, чтобы ты срочно тащил мартышку.

Горевать было некогда. Работа началась сначала. Правда, выписывать пропуск на обезьянку не пришлось. Паша выдал ее за кенгуру. Милиционеры на вахте разницы не заметили. Лишь бы была подпись их начальства.

Обезьянка оказалась маленьким и очень злобным существом. Никакие бумажки она, конечно, не вытаскивала, просто сидела на плече у помощника ведущего Тарасюка и время от времени искала у него в волосах блох и вшей. Поскольку Тарасюка готовили к съемкам лучшие парикмахеры телецентра, то насекомых в шевелюре найти не удавалось. Тогда мартышка била Тарасюка маленьким кулачком по голове. Было видно, что вопросы для «Татами» он выбирает случайно. За время съемок Тарасюк получил по голове столько ударов, сколько Костя Дзю за всю свою карьеру боксера.

Парамону, не справившемуся с заданием, доверили самое простое, что может быть во время съемок, – важных гостей. Такую работу обычно доверяют начинающим девочкам и мальчикам. Работа простая: встретить гостя у проходной – для этого надо пробежать весь телецентр по коридору; провести в комнату для гостей – это столько же. Попоить чаем, кофе, развлечь разговорами. Вовремя отвести в гримерку, а оттуда на съемочную площадку. Обратно к выходу многие добирались сами, но все равно за день получалось, как вокруг Москвы по кольцевой дороге. Вставал Паша в восемь, а съемки заканчивались за полночь, если все по графику. В график не уложились ни разу, всегда опаздывали.

Важные гости были разные. Некоторые не замечали Пашу и относились к нему, как к автомату. Кто-то даже вспоминал, как Паша брал у него интервью.

Один гость порадовал Пашу. Его не пришлось встречать и провожать – желающих было хоть отбавляй. Ему не понадобился пропуск – пропустили и так. Это был мэр столицы. Пока мэра со свитой встречал сам Гознов, Паша наконец получил небольшой перерыв и растянулся на диване в гостевой комнате. Вздремнув полчасика, он обнаружил, что с ним в комнате находится какой-то крепкий парень, явно не почетный гость интеллектуальной передачи.

– Ты из свиты мэра?

– Ага.

– Чая, кофе хочешь?

– Чайку бы.

Паша налил воды в чайник и включил в сеть. После отдыха у него проснулось любопытство.

– А ты чем у мэра занимаешься? Я вот у Тормошилова важных гостей встречаю.

– Я кепку ношу.

Паша посмотрел на бритый затылок парня, кепки не обнаружил. Решил, что не врубается в разговор со сна.

– Мне кепка не идет, – деликатно продолжил разговор Паша.

– Мне тоже. А носить – работа такая.

Парень показал, что держит в руках кожаную кепку столичного градоначальника.

Паша все понял и даже успел подумать о том, что мир политики еще более безумный, чем мир телевидения, но в коридоре послышался шум – мэр возвращался. Попить чайку не удалось. Парень вскочил и побежал следом за мэром – подавать кепку, когда тот попросит.

И дальше опять встречи, встречи и встречи.

Как-то поздней ночью, когда Паша уже просто падал от усталости, все закончилось. В гостевую комнату пришел охрипший Гознов, поблагодарил, поздравил, так сказать, с боевым крещением и вручил конверт с гонораром. Гознов предлагал пойти и отметить окончание съемок, но Паша чувствовал, что если выпьет рюмку, то упадет и не встанет. Слава богу, в «Останкино» блюли традицию ночных развозов. Если съемки заканчивались за полночь, персонал ждали специальные машины, которые везли людей по домам. Паша запрятал конверт с деньгами поглубже под свитер и побрел по пустому коридору к выходу.

На этом месте должны были бы закончиться записки Черноты. Он со временем, возможно, нашел бы свое место на телевидении. Для этого у него были ум, хорошее журналистское образование и практика репортера. Он стал бы шеф-редактором какой-нибудь популярной передачи или даже режиссером не очень популярной. И все бы было хорошо, но случай опять встал на пути. В лице уважаемого Леонарда Януковича, который из духоты студии вышел покурить в коридор.

– А, ловец кенгуру, доброй ночи!

– Вы уж извините, Леонард Аполлинарьевич, так по-дурацки с этим кенгуру получилось.

– А вы с какой передачи?

– Я Парамон Чернота, ассистент Тормошилова с «Татами – мозгами».

– Ну, Тормошилов, что касается работы, суров... Я вам не завидую. У меня Катя работает, она сбежала от Тормошилова еще к Веткину, это когда Тормошилов в московском бизнес-центре свое шоу закрутил. Так вот, она когда вспоминает, как у Тормошилова работала, так плачет. Сколько лет прошло! Что, за побег кенгуру досталось?

– Да уж, досталось.

– Не переживайте. Знаете, когда мне Стас Веткин отдал вести передачу, я девять программ снял таких, что только выкинуть в корзину. Зажат был страшно. Последнюю, десятую, думаю, наплевать – все равно выгонят. И вдруг пошло. Поймал интонацию. Так что с тех пор знаю – никогда не сдавайся. И вам желаю – найти и не сдаваться.

Паша воспринял пожелания известнейшего в стране человека как знак свыше. Он поблагодарил мастера и пошел дальше по коридору. По дороге он вынул из-под свитера конверт, отложил часть денег на продолжение расследования и решительно зашагал домой. Надо было познакомиться с Катей.

Первого января можно спать, пока не стемнеет. Вся страна спит. Тихо. А вот в обычный будний день выспаться не получается, даже если ты не спал три дня. Рано утром жена стала собираться на работу, дети – в школу. За окном гудели подъехавшие машины, вызывая седоков. За стеной сосед включил музыку, наверное, чтобы быстрее проснуться. Паша, хотя и был как зомби, заснуть снова не смог. Выпив крепчайшего кофе и дождавшись ровно десяти часов, позвонил референту Тормошилова Ане.

– Аня, здравствуйте, это Чернота, которого вы на работу оформляли.

– Да, помню, здравствуйте.

– Работа у вас тяжелая, – начал подлизываться Паша. – Вчера съемки кончились за полночь, а вы уже на работе.

– Что делать, работа.

– Не выручите меня, Аня? У вас же в компьютере данные всех телекомпаний. Посмотрите, пожалуйста, Екатерину из «Леса чудес».

– Это Катю?

– Да, Катю, если там одна Катя.

– Знаю я ее. Она, как и я, референтом была. Как что, так мы переговаривались.

– А почему была?

– Она на днях ушла. Ей интересней работу предложили и платят лучше.

– А где?

– У Иры Парашютинской в программе «Семечки».

– Аня, а может, вы знаете, как туда позвонить? Мне эта Катя нужна.

– Конечно, знаю, пишите. Только программа у них ночная, утром туда звонить бесполезно. Ближе к вечеру звоните. Привет от меня передавайте.

Паша записал телефон, поблагодарил Аню. Разговор с Катей предполагался явно не телефонный. Надо было договориться о встрече.

После вчерашней встречи с Януковичем Паша решил сформулировать принцип журналистики имени себя. Принцип Черноты: «Звездные персоны – это просто люди». Нет, подумал Паша. Остаться в истории с таким глупым принципом показалось ему недостойным. Если бы это были простые люди, не мелькали бы они на экране с утра до ночи и не о них бы писали все газеты. Нет, принцип пусть будет такой: «Знаменитые личности – тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо». Так лучше. Правильнее.

Телекомпания Парашютинской располагалась в старой Москве. В маленьком переулке стоял небольшой домик. Дверь в нем была такая, что Парамон, не считавший себя богатырем, еле-еле в нее прошел. Стены лестницы, ведущей наверх, были расписаны автографами знаменитых людей, бывавших в «Семечках» или в «Ночных семечках».

На втором этаже Паша, конечно, повернул не в ту сторону и попал в крохотную студию. У входа, теснясь за маленьким столиком, сидела известная телеведущая «Семечек» Свекла Худая.

– Здравствуйте, я вас узнал, очень нравится ваша передача, – начал со стандартных комплиментов Паша.

– Здравствуйте.

– А не подскажете, как Катю найти. Я, наверное, не туда свернул.

– В другую сторону по коридору до конца. Там приемная Иры Парашютинской, там найдете и Катю.

– А еще вопрос, как журналист, я могу задать? Кто вам такой псевдоним придумал – Свекла Худая?

– Это мое настоящее имя.

– Все, вопросов больше нет, до свидания, Свекла.

Катя сидела на месте секретарши, хотя и называлась референтом. Маленькая, шустрая, в очках. Судя по тому, что она работала еще с Веткиным, лет ей было уже немало, но маленькую собачку всю жизнь принимают за щенка.

– Простите, вы Катя?

– Да, а вы Паша?

– Да, здравствуйте.

– Ну, и какие ко мне могут быть еще вопросы? Я журналистам все по сто раз рассказывала, следователи все в протокол записали. Что можно спросить еще про Веткина?

Паша для солидности по телефону представился корреспондентом популярной газеты.

– Вы знаете, я вчера был на съемках программы «Лес чудес». Там были двойники Януковича. Вот у меня вопрос, а у Веткина не было двойников?

Катя молчала.

– Знаете, Ленин в мавзолее лежит, а его двойники по Красной площади гуляют. Может быть, это кощунство, но все равно интересно. Для газеты, – прибавил Паша.

– Был двойник. Один. Он два раза приходил к Веткину. Когда увидела его, я просто вздрогнула, как похож, и одет был так же, а говорить начал – сразу видно, что не Стас, – нервный такой, грубый. Просто неврастеник какой-то!

– А как его сейчас найти?

– Как найти? Да никак не найдешь! Столько времени прошло. Хотя... – Катя задумалась. – Раз он в «Останкино» был, значит, на него выписывали пропуск, тогда с этим строго было. Паспорт и все такое. Спросите Ренату.

– А кто такая Рената?

– Рената! Кто ж ее не знает! Рената тогда пропуска выписывала. И вот у нее память – через десять лет помнит, кто, когда и к кому ходил!

– Но для этого надо вспомнить хотя бы день, когда этот двойник приходил!

– А день даже я вспомню. Это было в День печати, с утра.

Парамон, как ни странно, тоже помнил этот день. Дело в том, что Паша, как и большинство жителей России, очень любил старый новый год. В бессмысленном названии праздника – «старый новый» – было столько русского, российского, что не любить его было нельзя. Советский День печати праздновался в день выхода первой коммунистической газеты – пятого мая. Новые российские бюрократы решили назначить праздник тридцать первого декабря, или 13 января по новому стилю, в канун старого нового года, когда вышла первая официальная бюрократическая газета. 13 января 1995 года устроили прием в Кремле, на который никто не хотел идти. Все предпочитали остаться дома и с боем курантов отметить старый новый год по-домашнему. Прием, как и ожидалось, оказался страшно скучным. Президент не пришел, глядя на президента, и министры тоже послали своих замов. Все интересные журналисты тоже откосили от этого мероприятия. Тогда Паша последний раз видел Веткина. Веткин вел себя странно: Пашу не узнал, был какой-то дерганный. Зачем он пришел на это мероприятие, непонятно. Мог бы послать зама, как сделали все начальники телеканалов.

– Это в тот год, когда презентация Дня новой печати в Кремле была.

– Точно, вот и у вас, видно, память, как у Ренаты.

– А где эту Ренату найти?

– Сейчас я вам дам телефончик.

Катя сверлила Пашу своими глазками из-под очков. Казалось, она о чем-то догадывается. Но телефон написала.

– Огромное вам спасибо, не буду больше мешать. Вы мне очень помогли.

Паша чувствовал на спине Катины буравчики, но решил, что это просто глаза у нее такие. Выйдя в коридор, он столкнулся нос к носу с еще одной ведущей «Семечек», выросшей Дюймовочкой. Вежливо раскланявшись, Паша пропустил звезду одноименного детского фильма. Как странно, подумал сентиментальный Паша, видеть взрослую Дюймовочку. Она приезжает на передачу за рулем своего джипа, у нее семья и двое детей и вообще все хорошо. Впрочем, телезрители могут смотреть на нее каждый вечер.

Позвонить вечером по домашнему телефону Ренате ничего не стоило.

– Алло, здравствуйте, Рената здесь живет? Это с телевидения, коллега, – для солидности добавил Паша.

– Ну, как там она? – ответил женский голос.

Парамон не понял и не знал, что ответить.

– Не молчите. Как там у вас, все нормально?

– Я с Ренатой хотел бы поговорить.

– Так вы не из Южной Америки?

– Нет, я из Москвы.

– Так вы не от Ренаты?

– Нет, я сам бы хотел с ней поговорить.

– А вы там, на телевидении, разве не знаете, что Рената уехала в тропики снимать новый проект «Остаться живым»?

– Телевидение большое. Я не знал.

– Только вчера улетела, обещала позвонить, как устроится. Я вот сижу, жду от нее звонка. Думала, она...

– Простите, пожалуйста, я потом перезвоню.

– Звоните.

– До свидания.

Рената оказалась за тридевять земель, в новом проекте, о котором Паша ничего не слышал. У кого бы узнать, что это такое и где это? Все о телевидении знала, конечно, Сивкина.

На следующий день Парамон с большим букетом отправился в «Останкино». Полагалось отблагодарить Сивкину за удачную протекцию и денежную работу.

– Это тебе, – протянул букет Паша, как только вошел в комнату Сивкиной.

– Боже мой, Паша, ты что-то зачастил ко мне. Цветы приносишь. Или что вспомнил из студенческой жизни?

Только тут Паша и вправду вспомнил, и ему стало стыдно. В дни разгульной студенческой молодости, когда они оба учились в университете на журфаке, поссорившись с друзьями и разойдясь со своей девушкой, Паша ничего лучше не придумал, как ухаживать за Сивкиной. Как женщина она ему никогда не нравилась, если честно, но он зачем-то стал к ней неприлично приставать, назло кому-то, скорее всего самому себе. К счастью, у Сивкиной хватило ума отвергнуть его поползновения, но, видно, память об этом у нее осталась. И неплохая, как ни странно.

– Ну что ты краснеешь, как студент. Пришел с цветами, так рассказывай зачем.

– Ира, это я тебя поблагодарить хотел, так сказать, за крещение на телевидении.

– Ну что ты! Давай цветы. Красивые. Ты же помнишь, мы все это телевидение проходили на четвертом курсе. Ты даже в учебной студии что-то снимал. Что, не помнишь?

– Помню. Только за то, как нас учили, руки надо отбить у наших любимых преподавателей.

– Это правда. Хуже не придумаешь. Лучше бы совсем не учили, переучиваться бы не пришлось.

В комнату вошел, вернее, влетел человек с большими глазами. Парамон помнил его еще по передаче «Заряд», которую тот вел вместе с Веткиным.

– Вот, познакомьтесь, это Парамон Чернота, журналист, мой однокашник.

– А вас я помню по «Заряду». Вы Александр Кускусев.

Парамон пожал руку Кускусева.

– А я вас тоже помню, вы как-то раз брали у нас с Веткиным интервью. Вы даже, кажется, с Веткиным дружили?

– Так, хорошие знакомые. Теперь все кому не лень лезут в друзья Веткину.

– Это точно. Мне самому иногда такое рассказывают... Когда я говорю, что со Стасом почти десять лет проработал, эти затыкаются. Меня ведь многие уже не помнят.

– Ну что вы!

– Нет-нет, правда. Все сделали, чтобы про меня забыть. И все из-за того, что я честно сказал, кто замешан в убийстве Веткина.

Ирина Сивкина встала со стула и взяла Кускусева за руку.

– Санечка, ради бога, при Парамоне не надо. Он ведь журналист. Подумай хорошенько.

– Я сам журналист, знаю, что говорю. Вот, Ира, я зачем к тебе пришел – показать, как мое шоу снимается. Просто беда на беде. Кинофильм «Невезучие» видела? Так это все о нас. Только что позвонили, что певица Песоцкая в аварию попала. Руку сломала.

– Ну не голову же. Может и со сломанной рукой петь.

– Ира, ты смеешься? Выйдет петь свой хит «Ломая руки» с рукой в гипсе!

– А что вы снимаете?

– «То ли еще будет».

– Это моя любимая передача, честно.

– Я рад, что вам нравится. А то я все преподаю, а самому работать некогда.

– А мы только что вспоминали преподавателей журналистики. Побольше бы нормальных преподавателей, у нас бы и телевидение нормальным стало. А Паша всегда интерактивным телевидением интересовался. Помню, еще в дипломе писал про венгерский сериал, где продолжение предлагали зрители голосованием. Вся Венгрия его смотрела.

– Вот и у меня в «То ли еще будет» народ решает, какая концовка будет у истории. То будет или это... Хотите посмотреть, как идут съемки, или даже поучаствовать?

– Конечно, очень хочу.

– Тогда пошли.

Парамон так и не выяснил, где и кто снимает «Остаться живым», но поближе познакомиться с Кускусевым было интересно. Тем более Кускусев действительно мог что-то знать про убийство Веткина. Парамон нисколько не врал, шоу «То ли еще будет» ему нравилось.

Войдя на студию, Кускусев, как преподаватель, рассказывающий первокурснику самые азы, начал объяснять Паше:

– Вот операторский кран. Он показывает студию с высокой точки и, кроме того, в движении. Такое ощущение птичьего полета. Можно подглядывать за публикой с высоты.

Перед Пашей возникла огромная железяка, на одном конце которой, вверху, была приделана телекамера, а на другом конце сидел оператор и размахивал этим куском башенного крана.

– А это не опасно? Эта штука пролетает над головами у народа.

– Совершенно безопасно. Все рассчитано так, что не задевает публику. Техника!

Вот здесь сидят наши эксперты, – Кускусев показал на три огромные ступеньки. На них тремя рядами стояли стулья, каждый ряд выше другого. – Можете и вы стать экспертом. Ну, раз вы видели передачу, то содержание можно не рассказывать. Эксперты смотрят вот тут, на большом экране, сюжет. Зрители в это время тоже видят сюжет. Затем обсуждение, и все решают, чем это кончится. А пока идет обсуждение, для зрителей поет какая-нибудь звезда эстрады. Сегодня будут ребята из группы «Дай-дай». Располагайся, как эксперт, а я пойду делами заниматься.

Паша сел на стул и стал ждать. Студия постепенно заполнялась. На зрительскую трибуну люди шли неуверенно, с интересом оглядываясь по сторонам. Им, видно, в первый раз довелось попасть на телевидение. Публика с трибуны важных гостей уверено проходила в студию, здороваясь друг с другом. Почти все были знакомы, поскольку одни и те же люди снимались из передачи в передачу. Для политиков светиться на телевидение просто необходимо, тем более для звезд эстрады. Паша узнал бизнесмена: тот тоже мелькал на экране.

Но вот прозвучала команда: «Внимание! Запись!» – и к публике вышел ведущий передачи. Им был, конечно, Кускусев. Лучше ведущего и не найти. Высокий профессионализм и природное обаяние – в данном случае это не журналистский штамп, отметил про себя Паша. Как журналист он уже автоматически составлял в голове репортаж о том, что происходит.

– Здравствуйте, дорогие друзья! – успел сказать Кускусев и неудачно задел рукой за край декорации. Бездельники постановщики декораций не успели, видно, срезать край пластмассы, и он был острый, как бритва. В следующую секунду рука ведущего была вся в крови. Зал ахнул, некоторые вскочили. Первым поднялся звукооператор, который должен по очереди включать микрофоны говорящим. Для этого он «в ушах» уселся на самую верхотуру зрительской трибуны. Оператор крана инстинктивно тоже рванул за ведущим, и попал прямо по голове звуковику.

Крики и вопли, суета и неразбериха царили в студии. Паша вскочил и побежал к выходу, где он заметил аптечку, – наверное, так полагается по технике безопасности. В школе Пашу отправили в медицинский кружок – больше послать было некого. Паша ко всему относился добросовестно и поэтому хорошо освоил типы повязок, знал, как останавливать кровь, делать искусственное дыхание и многое другое. Сейчас он без истерики по всем правилам начал накладывать антисептическую повязку на порезанную руку Кускусева.

– А ты подумал, как я с этим передачу буду вести? – раздраженно спросил Кускусев.

– Сейчас кровь остановим, я заменю это все пластырем телесного цвета, незаметно будет, а пока надо подождать.

– Перерыв полчаса, – громко объявил невидимый режиссер за пультом.

Паша, оставив ведущего, пошел бинтовать голову звукооператору. Повязка получилась красивой. Звуковик надел поверх повязки наушники и стал похож на партизанского радиста из фильма про войну.

Паша заглянул в режиссерскую комнату к Кускусеву. К счастью, в это время уже подошла настоящий врач и, к большому Пашиному удовольствию, сказала все то же самое. Кускусев, отдавши свою руку врачу, скучал.

– Где ты так хорошо научился бинтовать?

– В школе, хотел в медицинский поступать. Только оказалось, там химию сдавать надо, вот и попал в журналисты.

– Без химии в медицине нельзя, – вставила врач.

– Парамон, а у тебя иностранный язык какой?

– Испанский.

– Ты прямо то, что нужно. Знаешь новый проект «Остаться живым»?

– Слышал краем уха.

– Там бросают людей на необитаемый остров. Кого жалко, того собрание отпускает отдыхать в пятизвездочную гостиницу. Остальные голодают, мучаются, борются за жизнь. Новый стиль – реалити-шоу. Так вот, отправляют их в Южную Америку, в тропики. Там нужны люди, такие, что не теряются в любых ситуациях, вроде тебя. Лучше знать испанский, с местными аборигенами объясняться. Словом, они ищут журналиста, такого как ты.

– А когда?

– Прямо сейчас иди на восьмой этаж, в 811 комнату, спросишь Лену.

Пока в съемках был перерыв, Паша поднялся на лифте на восьмой этаж и нашел Лену.

– Я от Кускусева.

– Чудесно, вот подпишите контракт и давайте свои паспортные данные. Надеюсь, заграничный паспорт есть?

– Есть, только не с собой.

Лена нажала на мышку и из принтера полезли листы бумаги. Контракт был страниц на пятьдесят.

– Ознакомьтесь, пожалуйста.

Если бы Паша был юристом и что-то понимал в контрактах, читать имело бы смысл. А так он пролистал эту кучу бумаги, из которой понял, что компания может все, а он ничего не может, особенно выдавать служебную информацию. Штрафы Пашу впечатлили – десять тысяч долларов, пятнадцать тысяч. Но он решил ехать не за заработком и даже не за интересной работой. Ему нужно было найти Ренату с ее уникальными мозгами, пока они все там, в тропиках, не выветрились.

Паша подписал оба экземпляра договора, один из них взял себе, и, попрощавшись с Леной, пошел смотреть продолжение интерактивного шоу Кускусева.

Пока в жизни Парамона совершался очередной поворот, в студии «То ли еще будет» ничего не происходило. Участники шоу ждали, когда начнется съемка, и нервничали. Известный бизнесмен ходил по студии туда-сюда. Члены группы «Дай-дай», которых все звали дайдайцами, курили втихаря от своего художественного руководителя, Алибабы Карабасова, который устроил бы им выволочку за то, что портят голоса. Расположились они за трибуной важных гостей. На ней, в самом верхнем третьем ряду, сидел известный теоретик моды Василий Суворов. Он разгонял скуку тем, что качался на стуле. Задумчиво раскачиваясь на задних ножках, Василий творил еще неведомые нам шедевры моды. Вдруг мода зашла слишком далеко назад, и элегантный стратег одежды полетел вверх ногами за трибуну. Публика ахнула и замерла. В том, что он сломает шею, никто не сомневался. Бросился за трибуну и Паша. Но курившие дайдайцы легко поймали однофамильца русского полководца, как цирковые гимнасты ловят своего партнера, который делает сальто назад. Моде больше ничто не угрожало, а вот один из певцов зацепил бебик, пока ловил Суворова. Бебик ударил дайдайца по голове, лампа в нем разбилась. Певца шарахнуло током. В студии запахло горелым мясом. Певцы повели своего коллегу к доктору.

Зато Василий Суворов, как всегда фантастически элегантный, вышел под аплодисменты публики. Девочка-администратор поставила ему стул в первом, самом нижнем ряду, чтобы он не смог повторить полет. Суворов изыскано поклонился зрителям и произнес, прежде чем снова сесть на стул:

– Чего только ни сделает настоящий артист, чтобы попасть с третьего ряда на первый!

Паша зашел в режиссерскую, где врач оказывала помощь певцу группы «Дай-дай».

– Спасибо вам за протекцию в «Остаться живым», – поблагодарил Кускусева Паша. – К сожалению, теперь мне надо бежать домой, собираться на необитаемые острова. – Паша показал толстенный контракт. – До свидания.

– Ну, удачи тебе!

– И вам тоже она нужна.

Выходя из студии «То ли еще будет», Паша не мог понять только одного: откуда у Кускусева, которого вроде бы не любит и затирает телевизионное начальство, такие связи. За пять минут он устроил человека с улицы в новый суперпроект. Странно, и это надо взять на заметку.

Накануне Восьмого марта Паша бегал по магазинам и рынкам Москвы не только для того, чтобы покупать женщинам цветы и конфеты. В конце зимы – начале весны в Москве невозможно купить все то, что требовалось Паше: плавки, шорты, легкие майки и футболки, сандалии и кроссовки. Все это, оказывается, исчезает из московских магазинов и рынков до начала лета. Старый товар за зиму распродается, а нового пока не подвозят. До отлета оставалось меньше недели, нужно было еще разобраться с газетой, откуда он не только не уволился, но там даже еще никто и не знал о его переходе на телевидение, и договориться с Гозновым, чтобы он отпустил для заработка и обмена опытом, пока у Тормошилова вынужденный простой.

В столицу маленькой банановой страны Санта-Лючию из Москвы рейсов нет. Да и вообще наши самолеты туда не летают – незачем. «Аэрофлот» довозит вас до Парижа, а там уже есть рейсы во все страны мира. Правда, и из Парижа в Санта-Лючию рейс только раз в неделю, поэтому на него в «Шереметьево» собрались все телевизионные работники. Знакомое Паше лицо было только одно – ведущего будущего шоу Виктора Еременко. Девушка Лена из дирекции, та самая, что давала Паше подписать контракт, раздала всем паспорта и билеты. Побегала еще немного вокруг всех улетающих, убедилась, что все в порядке, и побежала на работу, а толпа двинулась к стойке вылета. С Еременко очередь шла быстро и весело. Таможенники и пограничники его узнавали, улыбались и не задерживали. В самолете так же обходительно встречали милые русские стюардессы. Напитки были хорошие, обед вкусный, обслуживание великолепное. Не успели расслабиться, как из-за туч показался Париж. Потом, правда, еще полчаса рулили по аэродромным дорожкам «Шарля де Голля», но сначала это никого не насторожило.

В самолете царило приподнятое настроение. Витя Еременко, известный шутник и балагур, вспомнил старый анекдот советских времен: «Старый еврей уезжает из Советского Союза в Америку, живет там недолго и возвращается, потом приходит и опять пишет заявление на выезд. „Вы уж решите, где вам лучше жить, а не мучайте меня оформлением бумаг“, – говорит ему советский чиновник из ОВИРа. „Там плохо и здесь плохо, – отвечает тот. – Зато какая пересадка в Париже!“»

Иллюзии терять почти так же тяжело, как близких людей. Пересадка была ужасной. Все время группу посылали из одного коридора в другой. Лестницы, туннели, переходы и эскалаторы – вот и все, что они увидели в Париже. В багажном отсеке на смешанном англо-франко-русском языке путешественникам объяснили, что о багаже заботиться не надо, багаж обрабатывается автоматически. Потом все снова спускались и поднимались, ехали на автобусе и шли по переходам. При каждой попытке выйти на свободу в город вежливые, но железные охранники разворачивали обратно. Аэропорт поражал своими размерами: наше «Шереметьево» сравнивать с ним было просто смешно, все равно что игрушечный автомобиль с настоящим. Паша почувствовал себя мухой в тарелке супа, которую аккуратно подталкивают обратно в суп, если она пытается вылезти.

В конце концов все очутились в маленьком накопителе, где не было ничего, кроме нескольких кресел на пару сотен пассажиров огромного «боинга». Простояв полчаса в ожидании рейса, Витя Еременко повторил концовку анекдота:

– Зато какая пересадка в Париже!

Всем стало смешно.

После объявления посадки горбатый «боинг» быстро наполнился людьми. Внутри он больше напоминал не самолет, а туннель. Двенадцать часов монотонного полета запомнились как сплошной кошмар. Стюардессы разбросали скудный завтрак и куда-то ушли, никому до пассажиров не было дела. Паша печально думал, что это уже второе разочарование за день. В «Аэрофлоте» обслуживание лучше, чем в «Эр Франс»! Паша достал фляжку коньяка и отхлебнул. Думал, хоть коньяк поможет заснуть. Не помог. В самолете постоянно кто-то вставал, ходил, шумел, и заснуть было невозможно.

Но все на свете когда-нибудь кончается. Вот уже в окно, кроме океана, стали видны острова, потом пальмы на островах и, наконец, здание аэропорта. Кругом зеленели пальмы и необыкновенно яркая трава.

– Скопире ла Америка. Ки примавера май, – сказал сидящий у иллюминатора итальянец, обращаясь к Паше.

– Да, открыли Америку, а весны тут и нет! – ответил Паша ему по-русски.

– Тутти, тутти, – подтвердил итальянец.

Пассажиры быстро освободили самолет и ступили на землю Южной Америки. Пройдя по закрытому трапу в аэропорт, Паша был оглушен влажной жаркой волной. Он почувствовал себя, как в предбаннике русской бани.

– Господи, они бы хоть в аэропорту кондиционер сделали!

Все стояли в маленьком зале багажа, судорожно вдыхая воздух, как рыбы на берегу. Проехали по транспортеру чемоданы французов и итальянцев. Разобрали свои вещи и работники российского телевидения. Не было лишь чемодана Виктора Еременко. Когда лента транспортера совсем опустела, Витя подошел к Парамону и сказал:

– Ну, начинай работать. Ты же у нас говоришь по-испански. Пусть ответят, где чемоданы.

Паша пошел разбираться. Витю попросили предъявить квиточек на багаж, потом толстая негритянка долго что-то искала в компьютере.

– Ваш багаж улетел в Рио-де-Жанейро, – изрекла она. Паша перевел.

– Да что они там все? – возмутился Еременко.

– Это в Париже автоматически перепутали. Теперь ждите рейса из Рио.

– А как я передачу буду вести без рубашек, маек, без штанов, в конце-то концов!

Встречавшая девушка-администратор стала успокаивать Витю:

– Купим что-нибудь здесь, а потом багаж вернут.

– Черта они вернут, а не багаж.

– Ну так купим тогда за счет непредвиденных расходов. Вот я вам всем для скорости заполнила бумажки, – обратилась девушка-администратор уже ко всей группе. – Это вместо визы. Визы здесь не нужны. Покупаете такую бумажку за десять баксов и заполняете.

Паша взял заполненную бумажку. В графе «Место проживания» стояло: Москва, ул. Ленина, д. 1.

– А почему Ленина?

– А они никого другого из русских не знают. Знают, Ленин был большой боец против богатых гринго. Очень уважают.

Вся делегация, живущая в одном доме на несуществующей улице Ленина в Москве, без проблем оказалась на территории банановой страны. Пока искали багаж, наступила полная темнота. Стояла невыносимо душная ночь. Оказывается, кондиционер в аэропорту работал в полную силу!

Все загрузились в автобус. Предстояло еще проехать по стране, чтобы добраться до места назначения. В кромешной темноте фары автобуса только чуть освещали дорогу впереди. По бокам были темные джунгли. Иногда мелькали поселки из хижин, покрытых пальмовыми листьями, с единственной лампочкой, горящей на улице. Часа два продолжалось это движение в темноту. Дорога то опускалась, то поднималась. Наконец остановились. «Не туда заехали», – сказал водитель по-испански. К счастью, его никто, кроме Паши, не понял. Девушка-администратор вышла с фонариком на дорогу. Искать дорогу в джунглях ночью с фонариком – это может только русская женщина. Она бодро вскочила в автобус и велела развернуться к пропущенному перекрестку.

Паша и не надеялся, что до утра удастся найти дорогу, но, как ни странно, минут через пятнадцать показались ворота, и автобус въехал на огороженную территорию, отведенную съемочной группе. Как назвать это место: курорт, санаторий, отель? За оградой располагались небольшие домики с номерами, центральная столовая, другие здания, выход на океанский пляж... Скорее, это был дом отдыха в русском смысле слова.

Сонный дежурный взял у Паши паспорт, заставил кое-где расписаться. Взамен он дал ключ от номера.

– Завтрак здесь начиная с восьми утра, – сказал заспанный администратор.

Паша побрел по тропинке, нашел свой домик; бросил в угол чемодан. Было все так же невыносимо душно. Кондиционер в комнате отсутствовал, под потолком висел вентилятор, как в старых мексиканских фильмах. Спать не хотелось. Он позвонил домой жене. В Москве было десять утра.

– Ты был в дороге двадцать пять часов, – сказала она.

Паша разделся догола, принял холодный душ, но заснуть не смог. Привычка быть на ногах после десяти оказалась сильнее. Паша ворочался, накрывался простыней, после чего, весь мокрый, раскрывался опять, но сон не шел. Заснуть удалось только к утру, когда стало чуть прохладней. Ровно в восемь в дверь постучали. На пороге стоял Витя Еременко, все в той же одежде и сильно небритый.

– Вставайте, Павел, вас ждут великие дела.

– Я не Павел, а Парамон. Друзья называют меня Пашей.

– Так, Парамоша, да ты азартен! Это я из «Бега» Булгакова.

– Я знаю.

– Ты не только азартен, но еще и образован. Это хорошо! Видишь ли, Парамон, по милости «Эр Франс» мои вещи улетели неизвестно куда. В этом я не могу вести передачу. Значит, нас с тобой ждут магазины этой прекрасной страны. Слушай, а у тебя что, кондиционера нет?

– Нет.

– А, ну да, кондиционер только у слабого пола. Меня тоже, наверно, причислили к слабому полу. У меня есть.

– Побриться и кофе хотя бы выпить можно?

– Сколько угодно. Я вот тоже хочу побриться, но моя битва сейчас находится в Рио-де-Жанейро. Я жду в столовой, где мы вчера получали ключи.

С трудом соображая, Паша умылся, побрился, надел шорты и майку и вышел из номера. Утренняя прохлада тропиков дышала какими-то нереальными запахами. Солнце медленно поднималось над океаном. Где он очутился, Паша точно себе не представлял. Цвет пальм, травы, растений был такой яркий, какой бывает только на обложках глянцевых журналов. Паша понял, что у Гогена, которым он раньше восторгался, жалкие, бледные слепки с этого безумия тропической природы. В короткие мгновения утренней прохлады все было покрыто росой. Паша шлепал по мокрой тропинке, от которой, в лучах солнца, уже курился пар.

Столовая представляла собой огромный навес, из-под которого виднелись пальмы, пляж и океан. Сюда доносились все запахи цветущих тропиков. В столовой никого не было, кроме повара и двух русских женщин.

– Рената, возьми вот это, – советовала одна из них другой, стоя у шведского стола.

– А что это?

– Рената, мы же вчера утром брали, очень вкусно.

У Парамона сон как рукой сняло. Он подошел к женщинам.

– Здравствуйте, а вас зовут Рената? – обратился он к высокой шатенке.

– Да, – ответила та.

– А вы Тимофей, я вас только что зарегистрировала.

– Я Парамон.

– Очень приятно.

– Это вы, Рената, у Веткина работали?

– Да, работала.

– Мне рассказывали, что у вас прекрасная, даже уникальная память.

– Да что вы, смеетесь? Я все забываю. Это кто-то пошутил.

У Паши застучало в висках и груди. Проехать полмира только для того, чтобы убедиться, что люди врут! Джунгли, океан, солнце и пляж – все пропало. Перед ним был только деревянный стол с чашкой кофе.

– Ну хватит кофе-то распивать! Поехали. Я уже машину взял. Ты ведь в курсе, что я не только актер, но и известный гонщик? – вернул его к жизни Витя Еременко.

– Нет, не в курсе.

– С-час и узнаешь. Поехали.

Паше было все равно. Он сел в какой-то блестящий автомобиль. Еременко игриво покрутил ключи. Привратник настежь отворил ворота, и они помчались к ближайшему поселку по асфальтовой дороге, довольно хорошей, но мокрой. Витя лихо вел машину, но при этом помнил, что если на горном повороте они вылетят в джунгли, то могут потом пару лет ждать помощи.

Поселковый магазин представлял собой деревянную хижину, покрытую пальмовыми листьями. На прилавке был ром «Бругаль», пиво «Президентское» и какие-то сигареты.

– Даже у нас кроме «Жигулевского» было московское, – не выдержал Паша.

– Это у вас в Москве московское, а у нас в Питере ленинградское – завода Степана Разина.

– А иногда было рижское, почти как иностранное.

– Да что там рижское, иногда и чешское выбрасывали. Черное, шикарное – называлось «Дипломат».

– А водка? Представь себе: кругом одна «Столичная»! Кошмар!

– Сомневаюсь я, что у него есть носки с трусами и бритвенные принадлежности. Спроси, раз уж все равно приехали.

– Апрендентэ, пор фавор. Тенер уно камизас, уно канцетинас, уно шортас?

– Ке эс эсто канцетинас? – вопросом на вопрос ответил негр за прилавком.

У Паши возникло подозрение, что он чего-то не помнит или неправильно произносит по-испански. Он был одет как нормальный европеец в жарких странах: рубашка с короткими рукавами, шорты и легкие ботинки с носками. Негр вышел из-за прилавка и вопросительно смотрел на Пашу. Паша сунул палец в носок, оттянул его и показал негру.

– Что он от тебя хочет?

– Спрашивает, что такое носки.

– Он что, не знает?

– Ты на него посмотри. Он же босиком. Не будешь же ты ходить босиком в носках.

– Логично.

– Пара кэ эсто эс? – снова спросил негр.

– Чего он опять?

– Зачем носки, спрашивает.

– Черт его знает зачем, так сразу и не сообразишь. Скажи ему, для запаха.

– Витя, это ты у себя на родном радио шути. Он не поймет, здесь даже не Азия, а хуже.

– Ладно, пусть показывает, что у него есть.

Негр долго рылся под прилавком и наконец вытащил оттуда цветные трусы. Видно было, что они стиранные, неверное, он их носил по праздникам.

– Пошли отсюда, Горацио. Спроси, где ближайший город.

Оказалось, что ближайший город совсем не близко. Заблудиться Паша с Витей не могли: дорога была всего одна, причем довольно живописная. Подъемы открывали вид на поросшие джунглями горы, спуски – на ручьи, в которых негритянки стирали свое скудное белье. На самых высоких точках вдали было видно океан и небольшие острова, похожие на иллюстрацию из книжки про Робинзона Крузо.

Город отличался от деревни наличием бензоколонки и магазина, на котором висела гордая вывеска: «Супермаркет». Магазин был завален пакетами с гуманитарной помощью. Паша хорошо запомнил эти пакеты, их раздавали в школе детям в конце перестройки, когда с едой было плохо. Власти Санта-Лючии оказались умнее и пустили все это добро в магазин. Впрочем, в магазине нашлись одна майка, одни шорты, отыскался и бритвенный прибор.

– Вот это то, что надо, – сказал Витя Еременко, показывая на бритву и тюбик с кремом для бритья.

– Какое-то оно тут все не новое, – засомневался Паша.

– Ладно, цвет и размер выбирать не приходится, бери то, что есть.

Довольные и уставшие они снова сели в машину.

– Ну вот, а ты сомневался! Вот он, мой любимый крем для бритья!

Витя взял тюбик, отвинтил крышку и открыл его. Поднес к носу, чтобы насладиться знакомым ароматом. Из тюбика вылезла зеленая пузырящаяся жижа. В машине запахло прорвавшейся канализацией.

– Дай скорей платок.

Паша вынул свой платок. Витя осторожно завинтил крышку. Аккуратно вытер руки и выкинул тюбик и платок в окно.

– Еще и бритва, наверное, заржавела! Буду сейчас драть щеку ржавой бритвой.

В предвкушении этой процедуры Витя молчал всю обратную дорогу. А Паша, приехав на базу, сразу пошел искать свое административное начальство. Им оказалась подруга Ренаты, с которой они завтракали утром.

– А у вас бывает досрочное освобождение?

– Рейсы домой? Конечно, бывают. Отвозим отснятый материал, выбывших участников, ну или случится что, не дай бог.

– Запишите меня на обратный рейс.

– Хорошо, я поставлю вас в лист ожидания. А что, здесь не нравится?

– Тяжело. Душно очень. Я не ожидал такого. Я здесь в первый раз.

– Понимаю. Рената вот тоже все время жалуется.

– А кондиционера нет?

– У Ренаты есть.

– В общем, имейте меня в виду на обратную дорогу.

– Хорошо, если будет место.

Дни шли за днями. Утром завтрак. Привычный привет Ренате и ее подруге. Потом путешествие по морю к островам – и в штиль, и в шторм. Витя Еременко говорит, у кого взять интервью. Потом работа. Интервью у голодных, грязных и обозленных людей. И опять путь через океан на базу. Остаток дня Паша проводил у телевизора, рано ложиться спать. Утром все начиналось сначала.

Приезжал как-то раз главный продюсер, Володя Коханов. Только что из Москвы, он странно смотрелся среди одичавших участников передачи. Весь излучал сытость и благополучие. Похвалил Пашу за хорошие репортажи, и это была не формальность. Он вспомнил несколько удачных Пашиных эпизодов с интервью.

В одно прекрасное теплое утро Паша вышел на обеденную террасу. Все было как обычно, негр стоял наготове в поварском колпаке, Рената и администратор начинали завтракать. Странная деталь бросилась Парамону в глаза: на Ренате был теплый свитер.

– Доброе утро! С вами все в порядке?

– Рената вот сегодня отличилась. Ей было жарко, так она подкрутила кондиционер. Правда, по забывчивости, вместо двадцати градусов она поставила ноль. Проснулась утром от мороза. Представляешь себе, спать в мокрой постели под одной простыней в ноль градусов!

– Я до сих пор отогреться не могу, – стуча зубами, сказала Рената.

– Примите рома. Это согревает.

– С утра вроде бы не положено. Еще ведь надо работать.

День прошел как обычно, и другой, и третий. На четвертый день Ренаты за завтраком не было.

– Простудилась. Все говорят, что очень опасно замерзнуть под кондиционером. Температура под сорок.

– Это потому, что не выпила рома.

– Теперь что говорить! Над ней колдует и наш врач, и местный эскулап.

На следующий день Ренате не стало лучше. Наверное, начиналось воспаление легких. Она кашляла так, что слышно было в администрации, и ничего не ела. Температура не снижалась даже от лекарств.

– Вот и подвернулся тебе рейс на родину, – объявила Парамону администратор. – Повезешь Ренату домой. Тут, во влажной жаре, она помрет еще, не дай бог. Покойника-то везти еще труднее. Заодно возьмешь и кассеты со съемками.

После обеда Паша собрал свои вещи, загрузил в микроавтобус чемодан Ренаты, кофр с кассетами. Привели Ренату, усадили в микроавтобус. Ее знобило, на ней был теплый свитер, говорила она с трудом. Паша пошел в администрацию получать документы и билеты.

– В «Шереметьево» вас встретят с машиной. Ищите табличку – Рената.

– Хорошо, спасибо вам за все.

На пути к автобусу Паша встретил Витю Еременко.

– А ты куда собрался?

– На родину. Ренату отвозить.

– Нет, я без тебя не могу! Ты лучший репортер. Только с тобой у меня нету проблем. Сдашь больную и возвращайся немедленно!

– Мне тяжело здесь. По климату.

– Привыкнешь. Здоровый, понимашь, мужик, и какая-то, понимашь, жара ему не нравится![4] Так что жду. Нет, серьезно, я о тебе в Москве начальству скажу. Пока!

– До свидания!

Попрощавшись со всеми, Паша закрыл дверь автобуса, и они с Ренатой двинулись в аэропорт. Ренате было то жарко, то холодно. Она то снимала свитер, то надевала его. В аэропорту ей захотелось горячего кофе, и Паша, бросив ее с грудой вещей, пошел искать кафе. Наконец, сдав бумажки с адресом «улица Ленина, дом один», они попали в зону отлета.

В самолете он посадил Ренату в кресло, накрыл трехцветным одеялом с надписью «Эр Франс» и заснул от усталости. Проснулись они над Парижем. Дав Ренате горсть таблеток, как велел врач, Паша со всем барахлом и больной женщиной начал хождение по мукам в парижском аэропорту. Эта пересадка в Париже запомнилась ему еще больше. Хорошо хоть Паша догадался умыкнуть из французского «боинга» одеяло. Но наше телевидение работало четко. В «Шереметьево-2» стоял парень с табличкой. Он помог погрузить все в машину, сказал, что доставит кассеты и развезет их по домам. В Москве валил снег. На Ренату надели все имевшиеся в наличии теплые вещи и завернули в одеяло из «Эр Франс». Поехали сначала к Ренате, тем более она жила ближе.

Ее мама ждала их у открытой двери.

– Горе мое, где ты могла простудиться в тропиках! Это надо же, угораздило тебя! Иди раздевайся, ложись, врача я уже вызвала, скоро придет. Дома-то быстро поправишься.

Рената почти беззвучно подчинялась.

– Слушай, мама, пока я не забыла, вытащи из кармана сумки мой ежедневник. Мне надо записать, чтобы позвонить в «Останкино».

– Успеешь ты, ложись сначала.

– Нет, дай запишу, я всю дорогу боялась забыть. Памяти-то нет никакой.

Видя, что спорить бесполезно, мама дала ей ежедневник. Рената что-то в нем отметила. Мама извинилась, попросила Пашу положить ежедневник на место и, закрыв дверь, принялась укладывать больную. Паша пошел искать, куда поставить ежедневник. На полке в прихожей он обнаружил целую стопку ежедневников с аккуратно написанными годами на корешках.

Дрожащей рукой Паша достал 1995 год. Раскрыл в самом начале, на 13 января. Крупным четким почерком было написано: «Владимир Михайлович Клязьменский. Заказать пропуск», указаны паспортные данные и адрес во Владимире – улица Ленина, дом 1. В разделе «примечания» он прочел: «Принести из библиотеки книгу А. и Б. Стругацких „Понедельник начинается в субботу“». Других записей на этот день не было.

Вышла мама Ренаты.

– Спасибо вам огромное, что Ренаточку мою привезли, – обратилась она к Паше. Увидев в его руках ежедневник, добавила: – Память у нее плохая с детства, вот я и приучила ее все записывать. Ей теперь поэтому все телевидение звонит – спрашивают, что когда было.

Паша положил дневник Ренаты, попрощался.

– Я обязательно приеду к вам проведать Ренату, скорее всего прямо завтра. Может, нужно что? Я позвоню.

– Спасибо вам огромное, вы такой добрый.

Дома семья встречала Пашу как героя. Он был в приподнятом настроении и долго вечером за чаем рассказывал о чудесах джунглей, об океане и необитаемых островах. Дети слушали его с открытыми ртами.

Утром Парамон первым делом позвонил Сереге в редакцию газеты «Происшествия».

– Извини, братан, ничем тебе помочь не могу. Корпоративная тайна, понимаешь ли! – начал сразу Серега, даже не здороваясь.

– Ты что, меня не узнаешь?

– Паша, тебя не узнать нельзя. Тем более, тебя теперь вся Россия знает.

– Ты о чем?

– Не придуривайся и не крути мне мозги. Все равно я не скажу, чье это фото.

– Какое фото?

– Под статьей: «Парамон Чернота выводит пострадавших во время съемки нового сериала „Остаться живым“». Ты там ведешь женщину, закутанную одеялом.

– Знаешь, я, честно, статьи не видел и о ней слышу первый раз от тебя.

У Сереги не было чувства юмора и сопутствующих ему чувств. Он легко поверил и перестал занимать оборонительную стойку.

– Сереж, я тебя бы попросил выяснить, что находится во Владимире на улице Ленина в доме один. Когда тебе позвонить?

– Не надо мне звонить. Там находится приют для неполноценных детей.

– Инвалидов, что ли?

– Инвалидов ума. А тебе зачем?

– А ты откуда так точно знаешь?

– Так у меня половина происшествий от клиентов этого заведения. Очень нервные они. Как что не так, то ножиком пырнут или еще что. Да и потом: сумасшедшие, а понимают, что им за это ничего не будет. Отправят полечить и опять на свободу.

– Серега, я не буду обижаться на тебя и на твою газету при одном условии: пробей мне человека, узнай, где живет.

– Честно?

– Честно-честно. Что ты, меня не знаешь?

– Ну, давай.

– Клязьменский Владимир Михайлович. Уроженец Владимира, видно, из того, твоего любимого заведения. Паспортные данные сейчас продиктую. Узнай про него побольше.

– Все узнаю, не волнуйся. И сразу позвоню.

За окном, как и вчера, лепил мокрый снег, но Паша решил все же выйти на улицу, купить газету «Происшествия». Зазвонил телефон.

– Это Гознов. Хорошо, что я тебя застал. Приходи к часу в «Останкино». Надо поговорить. Не волнуйся, для тебя новости хорошие. Ну все, пока.

В заставленную коробками комнату в телецентре Паша протиснулся уже без стука, как свой. Гознов ждал его, что-то записывая за столом, по-прежнему заваленным коробками.

– Ну, для начала, с возвращением. С тем, что, так сказать, остался живым. Дай тебя поцелую, какой ты молодец. Это первое. – Гознов поцеловал Пашу, но тут раздался телефонный звонок.

– Да нет у меня никого, я же тебе говорил, – ответил Гознов в трубку без всякого «алло!». Оторвав трубку от уха, он спросил Пашу: – А у тебя знакомой стервы на примете нет? Ребята новый проект делают – «Разбавленное вино». Ведущая должна быть стерва – такая завуч в очках. Ну, вообще-то им нужна не стерва с улицы или с базара, им нужна стерва, близкая к искусству, – из актрис, например.

– Есть такая. Актриса театра зверей. Животных любит мучить. Пусть позвонят в театр дедушки Умнова, спросят дрессировщицу кенгуру. Она им подойдет.

– Ну, вот ты в трубку слышал? Звони и найдешь то, что ищешь. Пока!

Гознов положил трубку.

– Так, теперь о наших делах. Во-первых, поздравляю. Я предложил Тормошилову, а он согласился, что тебя надо перевести на более серьезную работу. Ты теперь не ассистент, а режиссер. Знаешь ли, быть вторым режиссером у Тормошилова – это ой-ой-ой как трудно. Так что легкой жизни не предвидится. Теперь о срочном. Тормошилова выдвинули номинантом на премию «Телекэфир».

– Это что такое?

– Это самая главная премия для телевидения. Полное название – «Телевизионный и кино-эфир». Поэтому ты от команды Тормошилова с завтрашнего дня входишь в группу подготовки церемонии. Пойдешь завтра в концертный зал «Центральный», где будет мероприятие, спросишь главного распорядителя и поступишь полностью в его распоряжение. Это Алексей Чокнутов, раньше тоже у Тормошилова работал. Ясно?

– Ясно.

– Ну, тогда я побежал. Некогда. Потом как-нибудь расскажешь про необитаемые острова.

Гознов стал с трудом выбираться из коробок.

– А что это за коробки? – расхрабрился вконец Парамон.

– Это библиотека нашей бывшей редакции. Нам, как самой интеллектуальной передаче, поручили их разобрать, да вот все некогда!

– А можно я здесь еще посижу? Звонки надо сделать.

– Да ради бога. Ключ потом только не забудь сдать дежурной по этажу. Она круглосуточно сидит, можешь не спешить. Ну, теперь совсем пока!

– До свидания, – ответил Паша, помог Гознову вылезти из коробок и закрыл за ним дверь.

Предстояла тяжелая работа. Паша снял пиджак. Расчистил один стол и стал с немецкой методичностью перебирать содержимое коробок. Вывалив книжки из одной коробки, он внимательно просматривал их, ставил маркером крестик на коробке и приступал к следующей. Было тяжело и неудобно. Но чего только не делает упорство! Наконец в Пашиных руках оказалась потертая книжка «Понедельник начинается в субботу» братьев Стругацких. Книга открылась сама на 102 странице. Там лежало приглашение на банкет по случаю Восьмого марта 1995 года на имя Станислава Веткина. Запихнув оставшиеся книги в коробку и спрятав открытку в карман пиджака, чтобы не потерять, Паша стал читать отмеченные места:

«Дубль – это очень интересная штука. Как правило, это довольно точная копия своего творца... Самый простой случай – собирается человек на банкет, а времени ему терять не хочется, и он посылает вместо себя дубля, только и умеющего, что рассказывать анекдоты, танцевать и приставать к девушкам. Конечно, творить таких дублей умеют не все...»

В комнате зазвонил телефон. Паша долго думал, поднимать трубку или нет. В конце концов он не нашел ни одной причины не ответить на звонок.

– Алло!

– Это ты, Паша?

– Серега, как ты нашел этот телефон?

– Газета «Происшествия» все знает. Так вот, слушай про своего Клязьменского. Настоящие родители неизвестны. Нашли его на улице в 1957 году, который и записали как год рождения. Владимиром назвали в честь города. Михайловичем в честь сантехника Михаила Ивановича, а фамилию дали по реке, на которой Владимир стоит.

– Откуда ты все так подробно знаешь?

– У меня хорошие отношения с директрисой этого заведения. Позвонил да спросил. Слушай дальше. После школы поступил в техникум. Но там была нехорошая история. Драка с поножовщиной. Выгнали из техникума. Работал телевизионным мастером, телевизоры чинил. В 1995 году уехал в Чехию на ПМЖ. Живет на окраине Праги в собственном доме. Есть адрес и телефон.

– А это-то откуда?

– У нас в консульстве Чехии тоже свои источники информации.

– Тогда я точно знаю, что это ты меня в аэропорту щелкнул. Ну, сознавайся, ты ведь врать не умеешь.

В трубке молчание.

– Сереж, я же не обижаюсь. Работа такая. Подошел бы, поздоровался. Столько времени только по телефону и общаемся.

– Так тебе адрес и телефон надо?

– Конечно, давай запишу.

Не найдя быстро листка бумаги, он взял книгу Стругацких и записал прямо на внутренней стороне обложки.

– Ну вот и все. Спасибо тебе. Правда, спасибо, и я не сержусь.

– Это хорошо. До свидания. Звони, если что понадобится. И просто так звони.

Паша аккуратно закрыл комнату, сдал дежурной ключ, расписался и в приподнятом настроении пошел домой. Он не сомневался в том, чей голос услышит, когда позвонит в Прагу. Очки можно снять и поставить линзы, усы можно сбрить и отрастить бороду, волосы подстричь или покрасить, но голос – с ним-то ничего не сделаешь.

Троллейбус подошел сразу, в метро никого не было, хоть садись и читай. Так Паша и сделал – стал читать любимую с детства фантастику. На пересадке он закрыл книжку заранее, и вдруг заметил, что что-то в ней не так. Он еще раз раскрыл и закрыл книгу. Пролистал. Еще раз раскрыл и закрыл так, как будто читал. Наконец он понял. На обратной стороне обложки было написано по-чешски – Praha. Это писал не он. Паша перевернул книжку и обнаружил на задней стороне обложки свою запись. Книга о чародействе оказалась волшебной.

Паша выскочил в закрывающиеся двери, сбивая входящих в вагон. Люди недовольно ворчали – вот спят, а потом вскакивают и всех с ног сбивают, – но Паша улыбался и был счастлив. Дома он ходил вокруг телефона, как в ожидании праздника. Наконец не выдержал и набрал восьмерку, после гудка десятку, потом и весь номер из книжки. Никто не подходил. Никто не ответил и поздно вечером, и ночью. Это не расстроило Пашу – не бывает же столько везения в один день!

На следующий день должна была состояться церемония вручения «Телекэфира». Паша, как положено, прибыл вовремя в киноконцертный зал «Центральный». Быстро нашел Лешу Чокнутова – его знали все. Веселый молодой режиссер этого действа быстро объяснил Паше задачу:

– Твои будут вручанты. Ты их находишь и проводишь за кулисы. Вот и все. У тебя будет список, но хорошо бы заранее знать всех вручантов в лицо и их места в зале.

– Вручанты – это те, кому вручают?

– Нет, это номинанты. Эти сами на сцену выбегут. Стоит только объявить. Вручанты – это те, кто будет этого козла вручать, – режиссер показал на огромную копию статуэтки-приза. – Они тоже люди знаменитые, но не все. У тебя еще будет пара девочек, они по списку будут встречать их на входе, чтобы было время поменять, если кто-то не придет. Хотя все придут. Они даже мертвые придут эту штуку вручать, – он снова похлопал по гигантской статуе Телекэфира. – Ну, тебе все ясно? Тогда побегу, еще декорации не готовы, свет не поставили, со звуком, как всегда, хреново. Да, посмотри, как за кулисами их водить, там черт ногу сломит, и свободен до восемнадцати ноль-ноль. Пропуск еще не забудь, а то тут такое будет – никого не пустят. Да, и вот еще. Бабочку одень, чтобы из толпы не выделяться, ты же ведь с залом работаешь.

Ровно в шесть вечера Паша был на месте и в бабочке. Все выглядело так же, как утром, только стояла тройная охрана, металлоискатели и милиция. Пропуск действительно пригодился. Без него не пускали даже за первое ограждение на улице. Паша не спеша разделся в гардеробе, нашел список вручантов, познакомился со своими помощницами, очень милыми и совершенно бестолковыми девицами. Расставил их проверять пришедших по списку. Ставить галочки напротив фамилий известных людей они оказались способны. Через полчаса развернули свои камеры репортеры, достали и повесили на пузо камеры фотокорреспонденты. Стали собираться и первые, самые нетерпеливые гости. Большим успехом пользовались юмористы. Их сразу же обступала толпа репортеров. Юмористы сыпали заготовленными шутками. На втором месте были телеведущие, те заученно улыбались перед камерами. Артисты и певцы тоже были нарасхват, каждый со своей заезженной историей. Телевизионщики здоровались, обнимались и целовались, как будто сто лет не виделись, а не расстались только что в «Останкино».

Паша контролировал своих подчиненных, потому что те затевали флирт с каждым вручантом мужского пола. Желающие вручить статуэтку были на редкость дисциплинированы и все пришли вовремя. Пришел и Гознов, обнял и поцеловал Пашу под вспышки фотокамер.

– А Тормошилов?

– Он на такие мероприятия не ходит. И к тому же он член жюри, а его передача в номинации. Если – во что я, конечно, не верю – «Татами – мозгами» получит, тьфу-тьфу-тьфу, статуэтку, то он, может быть, приедет на банкет. Как работается?

– Все пока удачно.

– Постучи по дереву. Ну, я пошел.

Церемония началась, как положено, с получасовым опозданием. Все шло как по маслу. Паша заходил в зал, поднимал с кресел следующую порцию вручантов, вел их по узким лабиринтам за кулисами: два коридора, подняться на один этаж на лифте, затем еще коридор. В задниках декораций надо было стоять, пока ведущий не скажет: «Премию вручает...» Дальше все повторялось.

Развлекательные передачи были самые последние. Заведя двух шоуменов за кулисы, Паша быстро вернулся в зал, чтобы услышать, получит ли Тормошилов приз. Зал был почти пуст. Все победители уже праздновали или давали интервью прессе.

Шоумены долго мусолили конверт, а затем объявили Тормошилова. Гознов гордо встал и пошел к сцене. По дороге он заметил Пашу, который счастливо аплодировал и схватил его крепко за руку.

– Пошли, ты же второй режиссер у Тормошилова.

Паша подергался, но, видя, что на него смотрит весь зал, вся сцена и вся страна – глазами телекамер, пошел с Гозновым.

– Из-за болезни Тормошилова приз получает продюсер передачи «Татами – мозгами» Алексей Гознов и второй режиссер Тормошилова Парамон Чернота.

Паша щурился от вспышек и говорил какие-то глупости, что он всех благодарит, особенно Тормошилова. Статуэтка жгла руки. В холле уже ждали журналисты, а зал после закрытия официальной части потянулся на банкет. Паша, держа приз, хлебнул шампанского, потом еще и еще...

Очнулся он на крыше огромного здания в центре Москвы, в котором вручали премии, где-то внизу располагался главный киноконцертный зал страны. Было холодно, дул страшный ветер. В руках Паша сжимал статуэтку. На крыше не было ни души. Несмотря на то, что вокруг светились окнами дома, а внизу блестела Москва-река, создавалось ощущение нереальности происходящего.

– Пришел в себя? – спросил невидимый голос.

– Вроде да, – ответил ему другой, знакомый голос.

– Вы кто? – спросил Паша.

– Ты нас узнаешь по голосам. Надо поговорить.

– А что, другого места не нашлось?

– А чем тебе здесь не нравится? Хорошее место, – это был голос Леонарда Апполинариевича Януковича, ведущего «Леса чудес».

– Это вы?

– Я, а кто же еще!

– А вы-то какое отношение к этому всему имеете?

– А у кого Веткин на даче отсиживался? У нас дома рядом.

– Давай к делу, а то все замерзнем.

– Вас много? – спросил Паша.

– Больше, чем ты думаешь.

– Да я и не думаю.

– Так вот, Паша. У тебя большой выбор. Или ты занимаешься самым прекрасным делом на свете – телевидением, или можешь сделать шаг в бездну, – этот голос Паша тоже узнал, он был похож на голос Кускусева.

– Саша, это ты?

– Я, и послушай людей, я тебя прошу.

– Может, я выпил лишнего, не пойму, о чем вы? – Паша попытался прикинуться дурачком.

– А я подскажу. О Веткине.

– Ну почему обо мне, – произнес голос самого Веткина.

– Стасик, так ты жив, и это тебя я видел у дома на Кузнечной улице! Господи, кто-то мне сегодня же говорил, что мертвые тоже ходят на эту церемонию.

– Я и говорил, – раздался голос режиссера церемонии Леши.

– Боже, так вы все за одно? – догадался Парамон. Тут ему стало по-настоящему плохо. – Вы все знали? И столько времени морочите всему миру голову.

– Это наша работа, – наверное, это был голос Володи Коханова.

– Тогда у меня последнее желание. Я расскажу, как все было, а если что не так, поправьте.

– Валяй, но покороче, – согласился чей-то голос.

– А почему желание последнее? Ты что, уже для себя решил?

– Рассказываю. Клязьменский стал просить много денег. Это он был на Дне прессы в Кремле 13 января. Я и сам обознался. Понял только сейчас, почему Стас меня не узнал: это был не он. Значит, Клязьменский стал много просить?

– Нет, он же был сумасшедший. Помешан на телевидении.

– Как и вы все.

– А парень не дурак! – рассмеялся чей-то голос.

– Нет, – это был голос Веткина. – Он хотел везде ходить вместо меня. Самому решать, куда ему идти, а куда – мне. В тот день он встретил меня в подъезде и стал требовать, чтобы он пошел к женщинам на Восьмое марта. А я сам хотел.

– Бабник ты, Стасик, говорил я тебе: женщины до добра не доведут.

– Тот ни в какую. Я же не знал, что он на голову больной! Я ему и денег принес.

– Тысячу баксов?

– Да, как договаривались, тысячу баксов. Встретил я его как-то во Владимире. Сразу узнал себя. Он-то о себе даже не подозревал ничего такого, без усов и без очков его никто за меня и не принимал.

– Вот почему ты в гробу с очками лежал.

– Очки, кстати, были его – с простыми стеклами. Свои-то я в той драке уронил и разбил. Потом я все боялся, что кто-нибудь по очкам догадается.

– Вернемся к двойнику, дублю.

– Мне показалось интересно иметь двойника. Как раз тогда меня всякий официоз административный начал давить. А я этого не люблю.

– «Понедельник начинается в субботу» начитался!

– И это ты знаешь! Так вот, в тот день он встретил меня в подъезде и стал требовать приглашение на Восьмое марта.

– Вот это? – Паша достал из пиджака приглашение и поднял в руке.

– Парамон, мы ведь голоса, а не глаза. Лучше продолжим разговор.

– Продолжаю. У тебя случайно оказался пистолет. Понятно, почему свидетели путались, когда Веткин домой пришел. Там два Веткина было. И ты решил одного сократить.

– Не так это было! После скандала он достал нож и бросился на меня. Поранил руку, потекла кровь. Толоко тогда я и достал пистолет, попугать. Пистолет случайно купил, когда деньги появились, чешский. У меня в Праге много друзей. Я ведь тогда всякое барахло покупал – денег никогда в жизни не было, а как появились, так меня и понесло. А тут еще покушением пугали.

– А он, псих, лезет и лезет с ножом, – вставил Паша.

– Я тебе, Паша, честно скажу: это был несчастный случай. У этого пистолета переключатель на предохранитель не в ту сторону, как у нашего Макарова. Я думал, пистолет на предохранителе, а он дал очередь. И наповал.

– Ты сверху стрелял, когда поднимался в квартиру? Хотел убежать?

– А ты и вправду все знаешь. Стрелял с лестницы, но это было нечаянно!

– Тебя бы оправдали, это же необходимая оборона, зачем все это было надо?

– Не сообразил от страха. Побежал домой.

– Так когда милиция и скорая приехали, ты дома сидел?

– Конечно, и руку бинтовал. Сильно он меня поранил. Кровь никак остановить не мог. Меланья позвонила в милицию, а чего говорить – от волнения не знает. Я говорю, скажи: убили Веткина, – сразу приедут. Она так и сказала. А потом поздно было.

– Понятно, зачем она пол на лестнице мыла.

– Конечно, капли крови вели прямо в квартиру. Только мы тогда ничего не соображали, думали, установят, что это кровь другого человека по ДНК.

– Поэтому она и показания давала у Пересовского в офисе. Дома ведь ты сидел.

– Да, все так и было. Сидел, свои похороны смотрел.

– Ну и как тебе? Я ведь сам там был и плакал.

– Ну прости, Паша, по-другому было нельзя. Пусть меня бы и оправдали, но это бы мне всю жизнь отравило. Пусть уж так: с друзьями общаюсь, в проектах участвую – живу значит. – Голос замолчал ненадолго. – Только телевидение – это жизнь.

Паше стало опять плохо, сознание уходило. Последнее, что он видел, – кружащееся московское небо над головой.

В 15-й московской психиатрической больнице только что закончился профессорский обход. Профессор со своим аспирантом сели пить чай в ординаторской. Кружки были грязные и битые, чай в дешевых пакетиках.

– Вот что я вам скажу, коллега, обратите внимание на телевизионного режиссера – это интересный случай. Во-первых, посмотрите его записки, – профессор протянул общую тетрадь. – Вам это пригодится для научной работы. Вы ведь знаете, что психические заболевания не располагают к творчеству?

– Да, мы проходили.

– Проходили вы по учебникам, а тут на практике. Предположим, у вас болит нога, у вас уже нет желания писать «Я помню чудное мгновение». А тем более, если болит голова. Вообще никаких желаний. Творческих, я имею в виду. Во-вторых, он пишет о себе в третьем лице, как бы со стороны, это необычно для дневников. Посмотрите их внимательно, может быть, установите время начала заболевания. В-третьих, он еще и все названия зашифровал. Вообразил, знаете ли, себя на крыше гостиницы «Россия», как я понял, и решил полетать. Вообще, что ему не живется? Жена, дети, работа такая оплачиваемая. А он из окна своей девятиэтажки сиганул. Я вообще не помню случая, чтобы телевизионные режиссеры кончали жизнь самоубийством. Хорошо еще весна запоздала, и он попал в сугроб, а то бы прямо в морг. Так что вы посмотрите все случаи суицида с режиссерами, если они вообще есть. И у нас, и на Западе. – Профессор вздохнул. – Господи, да что же им не хватает? Если бы психиатры получали у нас, как телережиссеры, в России бы ни одного сумасшедшего не осталось!

Как и все москвичи, Парамон Чернота виделся с родственниками очень редко – с теми, что живут в Москве, не говоря уж о других. Суета столичной жизни не оставляет времени ни на что, некогда позвонить и спросить о здоровье. Своей любимой тетке он звонил два раза в год. Один раз – в ее день рождения, перед Новым годом, а второй – 6 июня, в день рождения Пушкина. Его тетка была литературоведом, и Паша справедливо считал этот день ее профессиональным праздником. Тетка, самостоятельная и одинокая, все время отдавала работе. Ее работа во многом повлияла и на Пашин выбор профессии. И хотя писателем, как хотела тетка, он не стал, литературоведом – не захотел, зато из него получился неплохой журналист. Под Новый год разговор ограничивался пожеланиями долгих лет и здоровья, а вот 6 июня каждый раз происходил примерно такой диалог:

– Здравствуй, тетя! Поздравляю тебя с Пушкиным.

– Здравствуй, Паша. Сколько раз я тебе говорила, что Пушкин – это наше, но не все! И до Пушкина, и после него были в России великие писатели. Русская литература – это великая литература. До Пушкина был Державин. Ты хоть знаешь, что его стихи стали народными песнями?

Паша знал. Он знал, что дальше она расскажет про песню «Пчелочка златая, что же ты жужжишь» на стихи Державина. А дальше перейдет к «Коньку-горбунку» Ершова.

– А про «Федота-стрельца» Леонида Филатова?

– Ты зря смеешься, и сейчас есть масса прекрасных русских писателей.

Паша знал, что из современных писателей великим она считает только Савелия Макаровича Сушкина, с которым была знакома. Говорить о нем она не любила. Это предполагалось само собой.

– А знаешь ли ты, как сильно повлияли на Лопе де Вега события в России?

Паша знал. Он знал, что слова «Великая революция» были впервые в мире написаны про выборы русского царя после Смутного времени. Знал, что на Вольтера повлияла переписка с Екатериной и многое другое, о чем знают литературоведы. От западной литературы разговор плавно возвращался к Пушкину. В свое время тетя писала за Пашу курсовую по «Маленьким трагедиям». Паша вел тогда разгульную студенческую жизнь, и на курсовую не хватало времени. Тетка не хотела, чтобы Паша вылетел из университета. Работа была великолепной. Ему оставалось только прочитать и сдать курсовую. Известный литературовед Зинаида Чернота получила «тройку», но Паша никогда ей про это не рассказывал. «Тройка» не «двойка» – за нее из университета не выгоняют.

Затем были прощания и пожелания. И так, практически без изменений, из года в год. Поэтому Паша не мог не удивиться, когда тетка позвонила ему сама в сентябре.

– Паша, у меня к тебе просьба.

– Конечно, тетя Зина, а что такое?

– Приходи ко мне завтра, надо поговорить.

– Хорошо, приду, – ответил озадаченный Паша.

– С утра, пожалуйста, не поздно.

– Приду, конечно, ты же знаешь, у журналистов свободный график. Приду пораньше. А в чем дело?

– Придешь, тогда и поговорим.

– Хорошо, до завтра.

– До завтра.

Паша понимал, что рано или поздно, но такой звонок будет. Тетка была совершенно одинока, и Паша был ее ближайшим и единственным родственником. Она жила в академическом доме, в центре Москвы, в тихом переулке. Окна выходили во двор, и с трудом верилось, что всего в ста метрах шумит и грохочет днем и ночью Ленинский проспект. Утром, не слишком рано, но и не поздно, Паша нажал на звонок квартиры. Тетка открыла быстро и решительно, как будто стояла за дверью и ждала.

– Здравствуй, Паша! Целоваться не будем. Не надо.

– Здравствуй! Что случилось?

Без лишних слов и сантиментов тетка перешла к делу:

– Паша, я сегодня ложусь в больницу, откуда, наверное, уже больше не выйду.

– Что ты, тетя Зина!

– Не надо дежурных фраз. Если все будет хорошо, то пусть так и будет. Я на всякий случай. Пойдем.

Квартира была двухкомнатная. Посреди большой, почти пустой комнаты с эркером стояли стол и четыре стула, другая – рабочий кабинет – была завалена книгами и одинаковыми папками. Паша помнил, что и курсовую она отдала точно в такой же папке. Тетка подошла к секретеру и открыла верхний ящик.

– Вот тут документы не квартиру. Все как следует, заполнено на тебя.

– Да не надо мне...

– Молчи и слушай. Тут, в ящике пониже, деньги и сберкнижка. Если на лечение понадобятся деньги мне в больницу – вот здесь.

– Да не надо, у меня есть.

– Вот кончатся эти, тогда свои и трать, а не потратишь – на похороны сгодятся.

– Не надо этого всего...

– Это я на всякий случай тебя загружаю. Есть и просьба.

– Это пожалуйста.

– Через два дня семьдесят пять лет Савелию Сушкину. Будет отмечать вся страна. На конференцию о творчестве я не прошу тебя ходить, а на могилку его на Спасо-Преганьковском кладбище обещай мне, что две гвоздички отнесешь.

– Обязательно, ты не волнуйся.

– Ну тогда, кажется, все. Да, там, где деньги, еще и побрякушки от моей бабушки, твоей прабабушки. Они твои по праву. Сама я золота не покупала. Там все старинное. Вот комплект ключей от квартиры, возьми. Вроде все. Иди домой, не мешай мне собраться, я все-таки женщина.

– Скажи хоть, в какую больницу. Я приходить буду.

– В третью, онкологическую. Там моя школьная подруга стала главврачом, я буду спокойна, что в обиду меня не дадут.

– Как ее зовут?

– Я и сама не знаю. Для меня она просто Люся. Отчества ее не помню, а фамилии она раза три меняла, какая теперь, и не знаю.

Паша вертел в руках связку ключей, не зная, чем закончить разговор, и понимая только одно – у него началась новая жизнь. Тетка не садилась ему на шею. Гораздо хуже было бы, если бы она помирала дома. Надо было бы круглосуточно дежурить. С ее стороны это было очень благородно, тем более никто не знал, сколько времени эта болезнь продлится. То, что она не пошла на юбилей своего кумира, означало, что дела совсем плохи.

– Все я вроде бы сделала, ни о чем не жалею, только вот одно жалко! Я так и не нашла последнего рассказа Сушкина.

Тетка знала, что говорила. Если бы она сказала: «Паша, выполни мою последнюю волю, найди рассказ Сушкина», – Паша поклялся бы, а потом бы каждый год терзался мыслью, что было некогда и он так ничего и не сделал. Но если один Чернота говорит другому, что он что-то недоделал, то их фамильная гордость поднимет и больного, и неходячего. Паша понял, что обречен искать этот рассказ.

Тетка взглянула в его глаза и прочитала в них то, что и ожидала.

– Вот, для тебе я оставила папку, в ней все, что известно об этом последнем рассказе.

– Да, хорошо, – без лишних слов Паша поправил завязки у папки и положил ее сверху на стол.

– Ну, иди, – тетка не сдержалась, она молча плакала и не хотела, чтобы Паша видел, как текут слезы.

Паша молча ткнулся в теткину щеку, потому что тоже не хотел показывать свои слезы, навернувшиеся на глаза.

Больничные дни

Дни печали

Могильщик-фантаст

Рассказ Савелия Сушкина

Бытует мнение, что футболисты не очень-то умны. Даже шутка такая есть: было у отца три сына – двое умных, а третий футболист. Объясняют это тем, что слишком часто тяжелый мяч бьет футболисту по голове, вот и отбивает мозги. Я сам пробовал отбить головой футбольный мяч. Мяч почти полкило, и удар со всего маху получается неслабый. Потом я долго прийти в себя не мог. А футболисты бьют головой – и играют, бегают. По частоте и силе ударов в голову с футболистами соперничают только боксеры. Но вот среди боксеров много умных людей. Сам Пифагор, основатель сразу двух наук – философии и геометрии, был чемпионом кулачного боя. Правда, среди нынешних боксеров философов стало меньше, но по-прежнему молва считает боксеров мудрецами, а футболистов дураками, хотя это не так...

Андрей Томилов проснулся, как и положено, по часам. За годы спортивной жизни он привык к режиму. Слава богу, сейчас спортивная медицина ушла далеко, и не надо вскакивать в шесть утра всем. Кто жаворонок, а кто и сова. Многие толковые спортсмены так и не смогли привыкнуть, сломались. Теперь все по-другому. Спишь, сколько надо, и твои индивидуальные биоритмы высчитывают умные врачи.

Андрей сонной рукой засыпал в рот горсть таблеток, заботливо расфасованных врачом. Черт его знает, что там такое. Говорят, витамины и микроэлементы. А что на самом деле?

Андрей запил водой и пошел готовить кофе. От него он отказаться не мог. Одно время кофе считался вредным, и с ним боролись. Потом вроде бы бороться перестали. Томилов любил хороший кофе. Варил его сам, сам молол зерна.

Сейчас он наконец ощутил рост. Профессиональный рост. Андрей был не простой спортсмен – настоящий игрок. Еще несмышленым мальчишкой он подавал большие надежды в молодежной сборной, был лучшим в своем клубе. Потом последовало падение: слава, пьянка и девочки. А игра этого не прощает. Надежд он больше не подавал, тренеры и журналисты махнули на него рукой, друзей рядом не оказалось. В одно прекрасное утро он решил взять себя в руки. И взял. Доказал себе и всем, что может остановить падение. Это было непросто, но постепенно возвращались прежние результаты, забивались голы. Стали снова приходить журналисты и брать интервью. Изменилось отношение тренера, и хотя он орал по-прежнему и ругался матом, но тон был другой. Зарплату неожиданно прибавили. В два раза. Конечно, в двадцать пять лет совсем еще не все потеряно. Это чувствовалось – упорство стало приносить плоды...

Андрей ткнул пальцем в автоответчик. Будить спортсмена нельзя – режим, поэтому ночью, хоть пожар, – все автоответчику. В телефоне послышался голос Омчева. Давным-давно Омчев был хорошим футболистом, твердым середнячком. Не выдающимся, но и не безнадежным. Всегда тихий и спокойный, он умел ладить с начальством, и оно быстро забрало его в федерацию. Там Омчев почувствовал себя как рыба в воде. Нашел свое место, не начальственное, но хлебное. Слышать его по телефону Андрею никогда не доводилось. Вообще до этого утра он думал, что Омчев о нем и не знает. Не поздоровался ни разу, когда Андрей приходил по делам в офис федерации.

– Здравствуй, Андрюша, это Омчев. Кажется, могу поздравить. Желаю удачи.

«Кажется» не считается, – Андрей верил в приметы и не хотел обманываться. Когда официально объявят, тогда можно считать, что все в порядке, а пока это все слухи. Хотя звонок футбольного функционера грел душу. Вода в джезве закипала, пора было пить кофе и переходить к утренней тренировке, но зазвенел телефон.

– Алло, это Славик, привет.

Слава был простым клерком в федерации. Когда-то они играли вместе. Славик стал чиновником совсем недавно и вроде оставался хорошим человеком.

– Слышь, Андрюха, похоже, тебя можно поздравить.

– Слав, рано. Не говори «гоп».

– Да я сам бумаги носил. Без бумаг же ничего там не идет.

– Перестань. Всякое бывает. Ведь было же?

– Бывало... Но все равно – поздравляю.

– Спасибо, спасибо.

Андрей отхлебнул кофе. Он настроился насладиться вкусом и ароматом, но тут раздался новый звонок.

– Это я, – послышался в трубке жесткий голос тренера.

– Да, Георгий Валентинович, – поперхнулся кофе Андрей.

– Еще не на тренировке?

– Так рано еще.

– Я про индивидуальную. Физзарядку, так сказать.

– Разминаюсь, – соврал Андрей.

– Ну хорошо, – неожиданно мягко сказал тренер. – Говорят, тебе повезло. Покидаешь нас на время. Не посрами, так сказать. Играешь ты, а говорят про меня.

– Да мне пока ничего не говорили.

– Скажут, скоро скажут. Ты у меня такой не первый и не последний. Ну, бывай.

Когда Андрей пил по-черному, на Преображенке в пивной к нему как-то раз пристал один бомж. Он читал стихи. Андрей не считал себя специалистом в поэзии, но стихи взяли за душу. В них было такое пожелание любимой девушке:

Получалось, что холодный кофе пьют только несчастные люди. Сегодня утром Андрей понял, что хоть стихи и хорошие, но это вранье. Отхлебнув из чашки остывший кофе, он сел на велотренажер. Он испытал подъем духа и сил, легко выполнил обычную норму и перешел к повышенным нагрузкам, но снова зазвонил телефон.

– Приемная главного тренера сборной, – верещал в трубке голос секретарши. – Андрей Томилов? Соединяю с главным тренером.

Андрей молча слушал тишину в трубке. Наконец там что-то зашелестело, и раздался голос:

– Андрей?

– Да, это я.

– Ты зачислен в сборную. Будем с тобой работать. Надеюсь, не возражаешь?

– Нет, что вы. Не возражаю.

– Это я так, для порядка, мало ли. Положено спросить. Придешь в федерацию, спросишь, какие бумажки поднести, там и контракт дадут подписать, медосмотр надо опять пройти. Завтра собираемся для знакомства. Пока!

Вот это было серьезно. Сейчас Андрей уже понимал, что пробиться в сборную непросто. В молодежку он попал, когда был еще дурачком и не думал об интригах. Тренеры просовывают своих, клубы дают взятки, а чиновники их берут. И уж если кто попадает в сборную в обход всех этих махинаций, то только лучшие из лучших. Играть-то кому-то надо!

Именно это и грело сердце.

В здании федерации несколько этажей занимали люди, задачей которых было поставить футбол в стране на мировой уровень. Андрей не знал, чем занимается этот человеческий муравейник, он раздражался, что не понимает смысла занятий этих людей, ревнуя их к игре. Но раз они существовали, значит, в этом была какая-то тайная цель, и оставалось спокойно наблюдать за непонятными делами чиновников.

Легко взбежав по лестнице, Андрей для начала зашел к Славику.

– Привет, Славик, спасибо за все, теперь можешь поздравлять.

Славик и сам бы со временем попал в сборную, если бы не травма. Во время матча его сильно ударили по голове – ногой с размаха, как по футбольному мячу. К счастью, Славик выжил, даже не повредился умом, только заикался и путал слова, когда волновался.

– Ну-уу вот, я же говорил. Я тебе уже и все бумаги заготовил. Поздравляю. Нет, правда, рад за тебя.

Славик обнял Андрея. Он действительно был рад. Он уже смирился с тем, что игра для него закончилась, и в Андрее видел продолжение себя.

– Вот, подписывай тут и тут и иди на третий этаж, отдашь в кабинет зама. К нему можешь не заходить, если не хочешь, отдай секретарше. – Славик знал, что Андрей не любит начальство и может ляпнуть не то.

– Хорошо, отдам секретарше.

Секретарши делятся на тех, у кого все в жизни впереди, и тех, у кого все уже позади. Андрей понимал, что он парень молодой, спортивный, знаменитый и обеспеченный. Проблем с женским полом у него не наблюдалось, вернее, была одна – как от них отбиваться. Сейчас, в трудный период восстановления сил, он с женщинами завязал, как с пьянкой, – совсем. Но игра есть игра. Что может быть интересней? Пусть секретарша думает, что, стоит ей захотеть, и импозантный молодой спортсмен – ее. Андрей в игре был непревзойден. Ему показалось, что секретарша расплылась по креслу, когда взяла бумаги. Андрей обещал вернуться – не по делам, а ради нее...

Пробегая по лестнице мимо второго этажа, он снова заглянул к Славе.

– В-в-вот, забыл тебе еще дать. – Слава протянул бумажку вроде почтовой открытки. На ней было написано, что завтра Андрея ждут в поселке Новопетровское под Москвой – на первом собрании новой сборной.

– А почему так быстро?

– Времени нет. Ст-тарый тренер все профукал. Теперь тебе только побеждать. Тянуть нельзя.

– Знакомая картина. Ну пока, спасибо!

– Пока, будь здоров!

Пожилой сторож у шлагбаума пропустил Андрея на территорию Новопетровской олимпийской базы, не проверяя документов. Андрея не так часто показывали в матчах и брали у него интервью, чтобы каждый на улице вот так узнал его даже через стекло машины. Может, только после передачи про самый красивый гол года. Это значило, что дед не столько зарабатывал прибавку к пенсии, сколько хотел быть ближе к игре. Настоящий поклонник игры, болельщик. Славик, наверное, тоже не смог бы перекладывать бумажки в другом месте. Для него важно общаться с игроками, раз уж у самого не вышло. И таких было очень много.

То, что сторож его узнал, приятно порадовало Андрея. Дружески улыбнувшись в ответ, он проехал внутрь. Никто его не встретил, не объяснил, куда и к кому идти. Считалось, что человек с рождения знает, что он должен делать, попав в сборную страны. Андрей не стеснялся и не терялся. Он нашел административный корпус, где узнал дом и номер комнаты. Старый тренер, помнится, всегда говорил, что сборы похожи на пионерлагерь. Только в палатах живут не по десять пионеров, а по двое. Андрей считал, что правило жить по двое осталось со сталинских времен. Чтобы друг на друга стучали.

Андрей не застал своего соседа, быстро переоделся и пошел на тренировку.

Там его удивило то, что практически никто не разговаривал. Все и так были знакомы по клубным играм. Уже через пару минут Андрей понял, что тут говорить не придется. Все, как и он, были Игроки. С одного взгляда Андрей знал, куда ему передадут мяч и даже по какой траектории. Это доставляло удовольствие, прямо-таки наслаждение. Впервые за несколько лет Андрей почувствовал, что перетренировался, а это так же опасно, как и недотренироваться.

После того, как игроки сборной отдышались и помылись в душе, главный тренер собрал всех и начал свою речь:

– Как известно, следующий чемпионат мира будет в Южной Америке. Наш штаб вместе с врачами разработал целую программу. Полетим тренироваться в Латинскую Америку. Привыкнем к климату, сдвигу во времени, адаптируемся, так сказать. Посетим там у них высокогорье: медицина говорит, после этого физические показатели растут, – тренер взглянул на врача, тот кивнул головой. – Ну, и главное – постараемся разгадать секрет их игры.

Спорить с тренером не принято. Возражать тренеру, тем более главному тренеру сборной, просто неприлично. Но он сказал глупость, подумал Андрей про себя. Это раньше, когда мы были за железным занавесом, а южноамериканцы за семью морями, – тогда конечно, да. А сейчас, когда в каждом русском клубе играет свой бразилец, только ленивый не подсмотрел их секреты. А кто посообразительней, тот и освоил, – так Андрей подумал про себя, про Андрея Томилова.

Но спорить было все равно нельзя, поэтому оставалось только собираться в дальний путь, в непонятную и загадочную Южную Америку.

Даже тот, кто летал в Южную Америку, не сможет понять, какие муки испытал Андрей в трансатлантическом перелете. Многие спасаются алкоголем: выпил бокал красного вина – и спать, вернее, дремать в кресле. Спать-то под гул турбин не очень получается – только если до этого вы дня два не спали. Тем более, что время от времени самолет корректирует курс, и все в нем наклоняется то вправо, то влево. Кому не нравится казенное вино или не хватает дозы, берут с собой на борт любимые напитки. Почти все сидящие в огромном брюхе «боинга», похожем на тоннель, прихлебывали кто виски, кто мартини прямо из горлышка.

Андрею нельзя было пить вино. Он и сам для себя так решил, и тренер бдительно наблюдал за тем, кто что пьет. Мышцы требовали привычных тренировок, а не сидения целый день в скрюченном состоянии. А желудок требовал еды, чтобы кормить эти самые мышцы. Дело в том, что после таблеток наступал страшный аппетит, как жор у рыбы перед нерестом, когда она глотает даже пустой крючок. Спортивный доктор дал Андрею список того, что надо есть. В этом списке оказались морепродукты и какие-то другие, невиданные в Москве деликатесы. Сначала Андрей никак не мог понять, по какому принципу ему подбирали еду. Потом понял: то, что он клал себе в тележку в шикарном супермаркете, было самым дорогим. Половину зарплаты он проедал в прямом смысле слова. А тут, в самолете, мило улыбаясь, стюардесса принесла поднос, на котором и курам поклевать не хватило бы. Еда, правда, оказалась вкусной, но ее было до смешного мало. Да и французские бортпроводницы по сравнению с нашими выглядели как маринованная фасоль рядом с тарелкой домашнего борща.

От нечего делать Андрей походил по самолету, заглянул в туалет. Около туалета разгорелся международный скандал. Итальянец – видно, заядлый курильщик – не выдержал и пошел курить в туалет. Сработали пожарные датчики, и прибежал какой-то член экипажа в фуражке. Разыгрался словесный пинг-понг. Эмоции били через край. И тот и другой доказывали свою правоту – каждый на своем языке. Андрею было жалко итальянца. Не курить восемь часов от Ирландии до Мексики – это почти как сидеть без тренировки. Настоящая ломка! Андрей решил вступить в игру на стороне итальянца. На стороне начальства была прибежавшая стюардесса. Но Андрей сразу нанес сильный удар:

– У вас что, видеокамеры в туалете? Это нарушение частной жизни, – сказал Андрей по-русски, обращаясь к тому, что в фуражке.

При слове «видеокамера», которое француз прекрасно разобрал, страсти с официальной стороны как-то поостыли. Видно, камера все-таки была. Спорщики быстро разошлись, а Андрей заглянул в туалет и долго разглядывал потолок: где же поместилась видеокамера? Так и не нашел.

Все на свете имеет начало и конец. Снова забегали стюардессы, а пассажиры с радостью расселись по местам и стали ждать долгожданной посадки. Затем и нос самолета нагнулся вниз. Ярко сверкало солнце. В иллюминатор видны были океан и тропические острова с пальмами – такое он раньше видел только по телевизору. И в это время Андрей заснул. Дело в том, что спать во время перелета ему не давал спортивный режим. Сейчас в далекой Москве наступила ночь, и пришло время спать. Очнулся он от того, что тренер тряс его за плечо.

– Вставай, приехали.

Все остальное с Андреем происходило как бы во сне. Мелькали дома, пальмы, виллы. То, открывая глаза, он видел океан, то – огромные свалки, на которых копошились потомки великих ацтеков. Он снова погружался в дрему и не понимал, во сне это происходит или наяву. Как лунатики, спортсмены заполняли бумажки в отеле и разбредались по комнатам.

– Через пятнадцать минут собираемся в холле! – строго приказал главный тренер.

Андрей добрался до номера и рухнул на кровать. Проснулся от звонка.

– Да иду, иду, – и снова задремал.

Так было еще три раза. Наконец он превозмог себя, плеснут в лицо холодной водой и поплелся к лифту.

Вместо пятнадцати минут собирались час. Рассевшись перед тренером, большинство кимарило на стульях. Остальные пытались прийти в себя и пили кофе в баре, но кофе не помогал. Тренер, поглядев на свое войско, пошел говорить с Москвой. Слышно было, как он что-то кричал за дверью, а потом, пошептавшись с врачами, младшими тренерами и начальником команды, объявил:

– Сегодня ничего не будет, идите спать. Завтра у нас экскурсия. Едем смотреть древнюю столицу ацтеков или как ее там – Теотиукан. Придете в себя, силы надо будет восстанавливать, а пока отдыхайте.

Андрей вернулся в номер, снова упал на кровать и заснул. Проснулся он, когда за окном чернела тропическая ночь. Не спалось. Он смотрел в пустой потолок и не мог уснуть. В Москве начиналось утро. Он оделся, умылся, побрился, но это не помогло. Посмотрел телевизор на непонятном испанском. Побродил по отелю и даже вышел наружу из прохлады кондиционеров в невыносимо душную жару тропического города. В холле встретил своих коллег по сборной, которые так же, без цели, как сомнамбулы, бродили по пустому ночному отелю. Потом все снова разбрелись по номерам и лежали на кроватях, глядя в потолок. Встали ни свет ни заря и бодро пошли завтракать. Настроение было прекрасное, жара к рассвету спала, и был короткий миг утренней прохлады. Сели завтракать на открытой веранде. Аппетит у всех был волчий, и даже главный тренер перестал хмуриться и шутил.

Веселой толпой пошли к автобусу, который уже ждал, сверкая полированными боками. Как только солнце стало припекать, опять полезла в воздух удушливая жара, и все попрятались от нее в автобус, под защиту кондиционера. Милая русская дама-экскурсовод рассказывала о древних тайнах ацтеков: о загадочном календаре, пирамидах, посадочных площадках для внеземных кораблей, о пальмах и океане, о футболе и местной кухне. Андрей смотрел по сторонам, слушал и вдруг отключился. В Москве наступила ночь. Как поздним сентябрем подмосковные мухи на даче ползают по столу, не понимая, где они и что делают, так и доблестная команда футболистов выходила из автобуса посмотреть на древние пирамиды, не понимая, сколько они ехали и где оказались. Андрей даже полез наверх по ступеням самой большой пирамиды, чтобы размяться. Спускаться было еще трудней, но сон не уходил.

– А вот мы пришли к тому месту, где древние ацтеки проводили игру в мяч.

Тут футболисты оживились.

– Как проходила игра, какие у нее были правила, мы не знаем. Ни в книгах, ни в преданиях не сохранились условия игры. Остались только висящее каменное кольцо с загадочной надписью и сама площадка. Единственное, что мы знаем: игра была страшно жестокая. Ту команду, которая проигрывала, приносили в жертву богам.

– Вам бы такие правила, может быть, и вы играть бы стали нормально, – сказал тренер. Он сделал вид, что пошутил, но видно было, что говорит он серьезно.

Футболисты молча осмотрели площадку для неизвестной игры, вдумываясь в слова тренера, и пошли дальше, к дворцам, храмам и прочим развалинам. Андрея опять одолел сон. Он сел на древнюю каменную скамейку и стал рассматривать куст рядом с ней. Куст был очень похож на бабушкин цветок на окне, только в десятки раз больше.

Вдруг из-за куста появился какой-то человек в одежде древних индейцев. Андрей сначала принял его за одного из ряженых, которые придают колорит древнему городу и веселят туристов. Но то ли странно колебался воздух от зноя, то ли во взгляде этого человека чувствовалось что-то необычное, Андрей невольно поднялся навстречу незнакомцу и неожиданно для себя упал на колени. Тот заговорил на древнем языке, но все слова были понятны.

– Встань с колен. Ты ведь мастер игры. Только мастер игры имеет право сидеть перед верховным вождем.

Андрей покорно сел. Что следовало делать дальше, он не представлял. Человек заговорил снова.

– Ты хотел знать секрет игры?

– Я? – растеряно переспросил Андрей. – Да, хотел.

– Я расскажу тебе великий секрет. Расскажу его только тебе, и даже если ты расскажешь его другим, тебя никто не поймет. Секрет игры может знать только мастер игры. Ты слышал, что в жертву богам приносили игроков?

– Проигравших, – добавил Андрей.

– Проигравших? – усмехнулся великий вождь. – Ты когда-нибудь проигрывал матч?

– Еще как.

– Скажи, как ты себя чувствовал?

– Хреново... – И чтобы лучше было понятно собеседнику, говорящему на древнем языке, Андрей поправился: – Плохо, так плохо, что сам себя ненавидишь.

– Чувствуешь, что сам себе не нужен?

– Именно так.

– Человек, который и сам-то себе не нужен, разве он нужен богам? Ты меня понимаешь? В жертву приносили победителей. Тех, кто может умереть во имя игры и все равно выиграть.

– Это великий секрет, – сказал Андрей. – Но это очень страшный секрет.

– Нет, представь себе. Человек выиграл главную игру в жизни. Что дальше его жизнь? Одни проигрыши да воспоминания о былых победах. Будущее, состоящее из позора поражений. Лучше уйти к богам и вспоминать былые битвы с ними.

– Великий вождь, мне рассказывали о футбольном матче, когда во время войны наше «Динамо» играло с фашистами. Им сказали: выиграете, всех расстреляем. Так они все равно выиграли у фашистов.

Вдруг перед Андреем появилось лицо главного тренера, который тряс его.

– Ну, приходи в себя, Андрюшка! Ты что такой чувствительный к солнечному удару? Слава богу, вроде бы пришел в себя. Про фашистов каких-то бормотал.

– Простите, это я просто задумался, пытался узнать секрет древней игры.

– Ну и как, узнал?

– Может быть, и узнал, а может, так, голову напекло. Теперь я точно знаю, что секрет есть.