К достижению цели

АЛГОРИТМ ИГРЫ В ШАХМАТЫ

Гора свалилась с плеч — с борьбой за первенство мира было покончено. Правда, я выступал в соревнованиях еще семь лет, но это было сравнительно легким Делом, ибо с 1963 года я во много раз сократил свою исследовательскую работу в области шахмат; больше стало времени для поиска алгоритма игры в шахматы.

В августе я снова сел за доску — была Спартакиада народов СССР. Играл легко и успешно. В конце года сыграл в небольшом турнире в Амстердаме, и также успешно. Однако главная забота была об алгоритме.

Как я ни ломал голову, ничего придумать не мог, раза два почувствовал, что помираю... Приходилось отдыхать. Затем принял решение записывать свои мысли, и это оказалось весьма важным!

В феврале 1964 года почувствовал, что дело пошло, начал задачу «видеть». Так я решаю любую задачу — этот метод работы, вероятно, характерен для шахматиста. Шахматист всегда видит позицию не только ту, что на доске, но и ту, что в варианте, то есть он видит вслепую. Думаю, что эта способность видеть вслепую должна быть у всех крупных шахматистов: это своего рода зрительная память.

Вот я и стал прозревать. В июне решился уже засесть за письменный стол и, к своему большому удивлению, через месяц написал что-то связное. Впоследствии понял, что написал — нашел цель неточной игры в шахматы. Потом мне приходилось решать и другие нелегкие задачи, но эта, вероятно, оказалась самой трудной. Цель игры — основа алгоритма. На поиск цели в общей сложности ушло три с половиной года.

Найденная цель игры оказалась весьма простой: надо стремиться к выигрышу материала. Собственно говоря, так интуитивно играет квалифицированный шахматист, но все об этом молчат, ибо обычно этот принцип понимают вульгарно, в том смысле, что в данный момент надо уничтожить наиболее ценную неприятельскую фигуру — это, конечно, ошибочно. Но, если эту цель игры понимать так, что надлежит стремиться к оптимальному выигрышу материала в пределах обозримого счета вариантов, то она представляется вполне разумной.

Уже и тогда мне было ясно, что нужно формализовать и понятие позиционной игры, однако пришлось отложить решение этого вопроса. Он был решен много позже.

Цель игры (выигрыш материала) определила и следующий важный шаг. Раз надо уничтожать неприятельские фигуры, то у каждой фигуры на доске появились свои индивидуальные цели, конкретные мишени, которые должны быть поражены. Одна фигура может уничтожить другую, передвигаясь по определенным полям доски, — совокупность этих полей образует траекторию, в данном случае образует траекторию нападения. Другие неприятельские фигуры стремятся защитить свою фигуру, а фигуры того же цвета, что атакующая, поддержать нападение. Эти фигуры также действуют по своим траекториям, условно названным траекториями отрицания. Все это я изложил в монографии, а затем наступила пора снова играть в шахматы.

С хорошим настроением сел я за шахматный столик — в октябре 1964 года в Москве проходило командное первенство СССР. Из шести встреч три свел вничью и три выиграл, но зато у кого! Капитулировали три таких боевых шахматиста, как Смыслов, Петросян и Штейн... Можно было ехать на очередную Олимпиаду — последнюю в моей шахматной жизни.

Но что делать с монографией об алгоритме игры в шахматы? Дело-то важное. Полная система управления (в том числе и человек) выполняет три кибернетические Функции: получение информации, ее переработку (принятие решения) и исполнение решения. Люди сказочно усовершенствовали первую и третью функции — это относится к радиотехнике и термоядерной энергии соответственно, — а вот с переработкой информации сдвигов практически нет; здесь мозг человека сохранил монопольное положение. Необходим сильный искусственный интеллект; искусственный шахматист — гроссмейстер и будет первым шагом в этом направлении.

Подумал и решил послать работу президенту Академии наук М. Келдышу; написал, что готов работать по этой теме там, где нужно. И уехал со сборной командой на Олимпиаду.

Итак, ноябрь 1964 года, Тель-Авив — древняя земля Палестины. Когда экскурсионный автобус везет участников Олимпиады и гид объявляет, что по этой дороге шли воины Александра Македонского в своем походе на Индию, начинаешь с уважением относиться к этой современной автотрассе. Или ходишь по Назарету и узнаешь, что здесь, по преданию, начал свою деятельность Иисус Христос... В Иерусалиме мы были гостями делегации (представительства) русской православной церкви. Отец Гермоген, лет тридцати, с красивой бородой, с горящими (как в сказке) глазами, оказался шахматистом. Он провел нас в православный собор и пропел молитву — и голос, и акустика прекрасные. После обеда пошли на гору Сион. Сложное дело: заходишь в церковь — снимай шляпу, в синагогу — надевай. У дверей синагоги встретили одного участника Олимпиады, его не пускали без головного убора. Но шахматисты народ изворотливый, он положил на голову бланк для записей партий и... прошел!

Отец Гермоген привел нас в горницу, где, как гласит легенда, Христос последний раз виделся с апостолами. Именно здесь Христос сказал: «Один из вас предаст меня...» (Отец Гермоген все подробно рассказывал.)

«Христос был извещен об этом заранее?» — деловым тоном спросил кто-то из нас. Отец Гермоген снисходительно улыбнулся: «Христос — бог, он все знал».

Смыслов хочет фотографировать арабскую часть горы Сион, ему это запрещают: «И с той, и с этой стороны снайперы, надо быть осторожней». На прощанье получаем сертификаты, что отныне мы пилигримы.

В Тель-Авиве каждое утро ходим на пляж, благо отель «Шератон», где жили участники и проводилась Олимпиада, стоит на берегу Средиземного моря. Восемь утра, но уже нестерпимо жарко, море теплое-теплое; песок настолько мелкий, что не осыпается после того, как кожа после купанья становится сухой. Оказывается, песок не морской. Много веков вешние воды Нила выносили речной песок в море, и течением его прибивало к палестинскому берегу... После четырех часов дня жара спадает и дышать легче.

Был я в деревне под Тель-Авивом: живет там трудовой народ. Дети живут отдельно, но каждый день навещают родителей. Питание общественное, без самообслуживания — работают дежурные. Пища простая. Деньги выдаются только на книги и журналы. Дома скромные, но с удобствами. Женщины все работают.

Но есть и другие израильтяне — богачи. Нам рассказывали, что особенно преуспевают спекулянты земельными участками...

Спросили меня как-то: «Кем вы себя считаете по национальности?» — «Да, — ответил я, — положение мое «сложное»: я еврей — по крови, русский — по культуре, советский — по воспитанию».

По просьбе посольства и организаторов Олимпиады выступаем с сеансами и лекциями. Меня как энергетика послали в Хайфу, где пребывает электрическая компания. Осмотрел я ГРЭС в Хайфе. Сотрудники компании объяснили, что энергетика Палестины была основана Рутенбергом — он окончил Технологический институт в Петербурге. (Они рассказали, что он по решению ЦК партии левых эсеров в 1905 году участвовал в убийстве провокатора Гапона, а затем эмигрировал в Палестину. По их словам, Рутенберг решил, что будущее Палестины в поливном земледелии и это должно быть реализовано с помощью электронасосов. С этой целью он построил на реке Иордан гидростанцию мощностью 6 тысяч кВт. В войну 1947—1948 годов гидростанция была разрушена.) Сеанс в Хайфе затянулся, подают мне записку... от Умберто Нобиле! Оказывается, Нобиле не забыл русский (после своей неудачной экспедиции на дирижабле к Северному полюсу итальянский специалист некоторое время работал в Москве), сообщает, что хотел меня повидать, но уже поздно и ложится спать — Нобиле был в гостях в Хайфе у своих друзей-шахматистов.

На следующий день мне показывают север Израиля, посетили арабскую деревушку — бедность, водоснабжение плохое. Ночью на такси отправляюсь в Тель-Авив. По дороге нас не один раз останавливали патрули — уже тогда было неспокойно.

И эта Олимпиада закончилась победой советской команды. Пришлось мне сыграть несколько красивых партий; Глигоричу интереснейший эндшпиль проиграл.

Обстановка в команде вначале была не очень дружная. Это было весьма опасно, особенно учитывая те споры, которые могут возникнуть при назначении на игру (надо выбрать на матч четырех участников из шести), — каждый избегает черным цветом играть лишнюю партию, да еще против сильного гроссмейстера — тогда можно на своей доске и первого места не занять! Решил помочь я руководству делегации и создал, как в британской палате общин, «теневой» кабинет — в него вошли все участники, кроме Петросяна. Наш капитан Котов быстро сообразил, что к чему, и свои действия согласовывал с теневым кабинетом!

Когда вспоминаю я Палестину, прежде всего думаю о трудовых евреях и арабах, населяющих эту красивую землю. Через три года после Олимпиады там вспыхнула война, которой пока конца не видно. Вероятно, там может быть прочный мир, и он будет, если трудовому люду, который там живет (или имеет право жить), никто не будет мешать извне — ни нефтяные магнаты-арабы, ни американские толстосумы-евреи.

Вернулся я в Москву и вновь окунулся в кибернетические дела. Ответа из Академии наук нет. Пошел тогда к Цыпкину; в свое время показывал я Якову Залмановичу свою докторскую, неужели он в шахматном алгоритме не разберется?

Цыпкин на помощь пригласил своего товарища — профессора Д. Юдина, специалиста по прикладой математике. Говорили весь вечер, оставил я свою работу, ответа так и не было. Десять лет спустя профессор Юдин был рецензентом моей книжки «О кибернетической цели игры» и дал очень хороший отзыв, но тогда моя работа ему не понравилась...

Звонит профессор М. Шура-Бура (он тоже специалист по прикладной математике) и предлагает повидаться. Познакомились мы осенью 1961 года: после опубликования моей статьи «Люди и машины за шахматной доской» студенты-математики МГУ устроили вечер-диспут о шахматной программе (Шура-Бура и этим интересовался).

Михаил Романович принял меня в присутствии молодых доктора физико-математических наук Евграфова и кандидата Задыхайло. Они читали мою рукопись, оказывается, академик Келдыш поручил Шуре-Буре решить вопрос о возмбжности начать работу. Евграфов отказался работать, он писал учебник. Задыхайло явно хотел, но Шура-Бура не позволил: «Идите к Адельсон-Вельскому в ИТЭФ, там готовая шахматная программа, с ними и советуйтесь...»

Пошел в ИТЭФ, часа три говорили мы с Адельсон-Вельским. «Зерно истины в этом есть, — сказал Георгий Максимович. — Мы охотно бы работали вместе с вами над этим алгоритмом, но что делать? Нам запрещают работать и над нашей программой. Вот если бы получить указание от Академии наук...»

Я обрадовался — нашел товарищей по работе. (Потом выяснилось, что хитрил Адельсон-Вельский. Его группа продолжала свою работу, и программа «Каисса» вскоре играла в матче с калифорнийской программой Котока-Маккарти). Снова написал письмо президенту Академии наук.

В начале 1965 года мы с Флором отправились на гастроли в Нидерланды, выступали с сеансами, а затем участвовали в юбилейном турнире в Нордвейке — исполнялось 70 лет со дня основания шахматного общества города Лейдена.

Нордвейк — очаровательная курортная деревня на берегу Северного моря. Бесконечный песчаный пляж, дюны, набережная с отелями и, конечно, маяк. Ежедневно, несмотря на холодный февральский ветер, про-топывал я по плотно слежавшемуся пляжному песку несколько километров. Компании почти не было: изредка встретится кавалькада любителей верховой езды. Потом ко мне присоединился югослав Трифунович (Ларсен попробовал, но отказался). Видно, все же прогулки были полезны, я сыграл весьма успешно, а Трифунович был вторым!

Только вернулся в Москву, звонит Шура-Бура: «Мстислав Всеволодович просил передать, что ответа на второе письмо не будет...» Все стало ясно! Но читал ли мои письма президент Академии наук?

7 мая 1965 года отмечалось 70 лет со дня открытия радио А. С. Поповым. На торжество были приглашены иностранные ученые. Звонит мне профессор Ильин (тот самый, с которым двенадцать лет назад мы конкурировали на сравнительных испытаниях регуляторов сильного действия для синхронных генераторов), он говорит от имени знаменитого математика наших дней, автора теории информации Клода Шеннона (США). Американец читал статью «Люди и машины за шахматной доской» и хочет со мной встретиться.

Встреча состоялась в гостинице «Украина», была приглашена переводчица, но дело шло туго — дама не знала специальных терминов и путала. Тогда я пришел на помощь (термины-то я знал), и стало легче... Неожиданно появляется Я. Цыпкин, ом привел другого американского профессора — Лютфи Заде. Заде — иранец по национальности, до шестилетнего возраста жил в Баку и отлично владеет современным русским разговорным жаргоном. Беседа с Шенноном пошла на больших скоростях.

Рассказываю о своих идеях, американцы внимательно слушают. Затем Шеннон предлагает сыграть в шахматы — он познакомился с ними в возрасте 28 лет (Шеннон на пять лет моложе меня). Играет он в силу... современных ЭВМ! После партии он просит дать ему что-нибудь на память. Вслепую восстанавливаю текст партии, расписываюсь и вручаю листок собеседнику...

Шеннон понравился мне — он не потерял юношеской восторженности. Тонкий, стройный, с худым лицом (как у покойного Жолио-Кюри), нервные пальцы...

«Кто вы по национальности?» (Шеннон никак не похож на стандартного американца). Он смущается, но раскрывает секрет: есть и французская, и немецкая, и ирландская кровь!

Тогда он был в Массачусетском технологическом институте. Если хотел — читал студентам лекции, других обязанностей не было. Прощаемся с автором теории информации и вместе с Заде идем в ресторан. За обедом узнаю особенности американской научной жизни: «Почему в СССР основные научные силы в НИИ, а в США — в высших учебных заведениях?»

Заде рассказывает, что в США НИИ принадлежат частным фирмам, и, когда научному работнику за 40 и он не может работать с прежней энергией, фирма его увольняет. Поэтому, как только ученый приобретает известность, он и стремится перейти в университет.

«Да, — говорит Заде, — ваши идеи мне нравятся, но надо как-то еще ограничить задачу».

«Думаю об этом, — отвечаю, — уже и название этому ограничению придумал — горизонт, то есть задача решается в пределах видимости, но самое ограничение еще не формализовал».

«Горизонт — отличное название», — говорит Заде.

Вскоре после этой беседы «горизонт» был найден. Ограничено было время передвижения атакующей фигуры по траектории нападения, или, иначе говоря, длина траектории нападения.

Дополняю рукопись и подумываю: как бы ее опубликовать? Те, к кому я обращался, дали от ворот поворот. Но, может, есть организации и программисты, которые хотели бы работать? Найти их можно было, лишь опубликовав работу; надо заниматься пропагандой новых идей.

Л. Абрамов подсказал: пошлите работу в сокращенном виде в бюллетень ЦШК (Центрального шахматного клуба), В. Симагин опубликует.

Владимир Павлович был редактором бюллетеня; отношения с Симагиным были у нас прохладные, так получалось, что он не раз был секундантом неприятельской стороны в матчах на первенство мира. Был Симагин человеком сумрачным, но порядочным. Рискнул я и отдал ему статью.

Симагин действовал осторожно и послал работу на отзыв кандидату в мастера Арамановичу — тот был доцентом математики. Через некоторое время мне вручили вежливую, но отрицательную рецензию (если прочесть то, что было между строк, отзыв был уничтожающим).

«Владимир Павлович, — говорю Симагину, — прошу вас присутствовать при нашей беседе с Арамановичем, после чего вы и примете решение». Редактор согласился.

Во время беседы Араманович раскрылся и вышел далеко за рамки своего письменного отзыва. Я держался уверенно.

«Владимир Павлович, — говорю, — вам уже ясно?»

«Да, — отвечает Симагин (Араманович посмотрел на меня с победоносным видом), — будем печатать в порядке обсуждения». Я пожал своему старому партнеру руку; рецензент не скрывал своего возмущения!

Решение Симагина было весьма удачным, ибо после опубликования должно было состояться обсуждение. Его и провели 13 мая 1966 года в чигоринском зале клуба; собрались и математики и гроссмейстеры.

После доклада началась мощная атака: и Шура-Бура, и Адельсон-Вельский, и Араманович... Выступил один профессор — вид его был необычайно респектабельным (потом Араманович сообщил, что он кончил Кембридж), — поучал меня, как надо составлять шахматный алгоритм. Неожиданно один молодой человек заявил, что алгоритм Ботвинника ему нравится.

— А вы кто такой?

— Бутенко.

— Откуда?!

— Из Новосибирска.

Споры разгорелись с новой силой, а после закрытия диспута приняли даже не совсем парламентский оборот. Выпускник Кембриджа слушал-слушал и вдруг неожиданно заявил: «А может, Ботвинник сделал что-то классическое?» Все на него зашикали.

Подошел Рамеев: «Я должен бежать, потом позвоню», — и исчез. Год не звонил Еашир Искандарович; Удивительный он человек, чистой души, глубочайший специалист в области вычислительной техники (кончил лишь два курса МЭИ, но потом в порядке исключения получил ученую степень доктора), говорил мне, что если кто и справится с этой проблемой, то только я... И вдруг решил, что я провалился. Но скажем правду — очень он поддерживал меня, продолжает поддерживать и теперь!

А с Володей Бутенко мы вскоре начали сотрудничать и работали до 1970 года.

На этом диспуте выяснилось одно неожиданное для меня обстоятельство: оказалось, что неизвестны способы получения траекторий на ЭВМ. И Шура-Бура, и Адельсон-Вельский утверждали, что простым путем траектории получить невозможно, стало быть, и алгоритм никуда не годится!

Просидел я две недели и нашел простой метод — с помощью массивов 15 X 15. Написал статью, отнес Симагину, он ее тут же опубликовал.

Бутенко и сделал программу (для машины М-20), которая выдавала все необходимые траектории. Мои оппоненты стали осторожнее.

Практика показала, что нельзя успешно работать, когда сотрудники живут в разных городах и встречаются друг с другом эпизодически. Наше сотрудничество с В. Бутенко со временем не могло не прекратиться.

В июле снова играю в шахматы — международный турнир в Амстердаме. Соревнование организовано фирмой ИБМ, здесь помещается завод этой американской компании. Живем с Флором в мотеле, что при выезде из города на автостраде на Гаагу. Завод недалеко, там открытие турнира, в жеребьевке участвует ЭВМ. А играли мы тоже поблизости — в современной... церкви! Перед входом на четырех высоких столбах стоит что-то вроде водокачки; оказывается, это колокольня. Звонаря, конечно, нет, ибо колокол с автоматическим управлением...

Хорошо было играть, все рядом, воздух в этой новой части Амстердама сравнительно чистый. Играл хорошо, но одну партию — с Зюйдема — исключительно хорошо. Отложена была партия с лишним качеством, но после моей неточности перед контролем выигрыш стал неясным.

Очевидно, бог помог: посидел я в церкви с карманными шахматами полчаса и нашел поразительный выигрыш с «тихим» ходом Ле8! I — Зюйдема долго не сопротивлялся.

Час спустя один из участников турнира сообщает новость — Зюйдема сдался в теоретически ничейной позиции! Эндшпиль ладья с пешкой g6 против чернопольного слона ничейный...

Я засмеялся — выигрыш теоретический, сам видел, как Смыслов в сороковых годах у Симагина выиграл подобный конец. Вскоре спешит ко мне тот же мастер: «Все в порядке, жертвуется пешка g, и черные проигрывают слона...»

По возвращении в Москву продолжаю искать издательство (рукопись теперь пополнилась методом поиска траекторий). Пошел в «Науку», там объяснили, что они издают лишь по решению издательского совета Академии наук. «Вот по редакции научно-популярной литературы, там иначе...»

Пошел в эту редакцию к Н. Прокофьевой.

«А кто может дать отзыв?»

Объясняю, что положительный — Рамеев; отрицательный могут дать Шура-Бура или Адельсон-Вельский.

Наталья Борисовна засмеялась:

— У нас есть и свои рецензенты. Николай Андреевич, отзыв на рукопись Ботвинника дадите? Нет, нет, тут не по истории шахмат, здесь кибернетика.

Так судьба свела меня с Криницким!

Пришел я к нему в ГВЦ Госплана СССР — Кривицкий был главным математиком вычислительного центра. Говорили четыре часа. Только через три часа я Догадался, что Николай Андреевич не усматривает разницы между горизонтом и предельной длиной варианта. Объяснил — и стали понимать друг друга.

Высокий, чуть сутулый, усики, очки, словно земский врач из рассказов Чехова, Криницкий много лет был военным; прошел всю войну, а затем стал научным работником. Очень честный, прямой и упрямый, говорить с ним трудно. Но, как умел видеть Рагозин, так и Криницкий видит то, чего другие не замечают. Поговоришь с каким-нибудь академиком, потом вспоминаешь разговор и только плечами пожимаешь; поговоришь с Кривицким, вроде ничего хорошего нет, а потом начинаешь понимать задачу глубже!

Николаю Андреевичу и идеи и рукопись понравились. Возился он со мной долго, выправлял текст (с математической точки зрения), замечаний было много.

—- Николай Андреевич, может, перепечатаем, а то в издательстве не разберутся?

— Что вы, что вы, — хитро усмехнувшись, ответил мой собеседник, — в издательстве должны видеть работу редактора!

Однако и по редакции научно-популярной литературы не так просто было издать книгу, там тоже был издательский совет. К счастью, председателем совета был академик К. Островитянов (мы с ним были в добрых отношениях) — Константин Васильевич пропустил книгу без задержек.

В начале 1968 года книжка вышла в свет.

Все это время я немало играл в турнирах. В конце 1966 года третий раз поехал в Гастингс; играем в новом помещении на горе, вентиляции нет — душно. Состав турнира: молодой Мекинг, Балашов, Кин, Хартстон, Базман... Все висело на волоске (в начале турнира я зевнул ладью Кину), но счастье улыбнулось, и завоевываю первый приз.

После турнира вместе со старым другом Барри Вудом, редактором журнала «Чесс», отправляемся в трехнедельное турне по Англии и Шотландии. Вуд только приобрел новенький «Остин-1800» и обкатывал его в поездке.

Жил Вуд в Соттон Колдфилде вблизи Бирмингама, в собственном доме (за треть века Вуд еще не выплатил всей его стоимости) — дом большой, но и семья большая. Когда мы выступали недалеко (миль за 200), то в субботу приезжали отдыхать в Соттон Колдфилд.

Вуд — маленький «капиталист», у него своя миниатюрная типография, и без задержки он печатает как свой журнал, так и книги. В молодости он был и редактором, и рабочим, сейчас — только редактор!

Были мы и на юге, и на востоке, и на северо-западе (в Шотландии), и на западе страны. Шахматы в Британии стали более популярны, чем до войны; сейчас в Англии шахматистов не меньше, чем в Голландии.

Вуд сам переводит шахматные комментарии с русского на английский; если еще учесть, что я немного знаю английский, то неудивительно, что мы нашли общий язык...

Выступления проходили по стандарту: сначала беседа с журналистами, потом говорил Вуд, потом сеанс и снова беседа. Во время сеанса Вуд открывал книжный ларек, кроме книг, были карманные шахматы, значки, шахматные галстуки и пр.

Наиболее сильные шахматные клубы в университетах; хороший признак — появились молодые шахматисты. В Ноттингеме, Кембридже и Оксфорде сеансы были наиболее трудными.

Шотландия чтит память Бернса, книжку его стихов мне подарили в Глазго. Шотландцы были удивлены, узнав, что я читал Бернса, — они не слышали о переводах Маршака. «Это замечательно, — вступает в нашу беседу Вуд, — осталось только перевести Маршака, и англичане смогут читать Бернса...» Язык Бернса недоступен современному англичанину.

В Лондоне едем с капитаном шахматной команды советского посольства Н. Берденниковым в палату общин; шахматисты посольства нередко играют матчи с шахматистами парламента. Осматриваем палату общин и палату лордов, церковь палаты общин. Наконец член палаты общин мистер Силвермен (мы с ним давно знакомы — по Москве и Бирмингаму, он шахматист первого разряда) проводит нас в шахматную гостиную, где собираются члены парламента — шахматисты.

Во время ленча обсуждается всякая всячина, в основном связанная с шахматами. Один шахматист-консерватор решил меня попытать в другой области:

— Как вы оцениваете международную обстановку?

— Пессимистически. Мир навечно разделен на два непримиримых лагеря — шахматистов и нешахматистов. — Общий смех.

После ленча г-н Силвермен ведет нас на балкон, и мы присутствуем на очередном заседании палаты; традиции свято сохраняются!

Я вполне оценил гостеприимство шахматных друзей — членов палаты. Очень мило было то, что они не попросили меня играть в шахматы!

Гастроли окончены, и после шестичасового путешествия на голландском теплоходе через Северное море советским спальным вагоном — в Москву.

В конце 1967 года мы со Смысловым направились на международный турнир в Пальма-де-Мальорку. Как это бывает, все было решено в последний момент, Смыслову и Котову (он нас сопровождал) не успели взять транзитной французской визы (испанскую надлежало взять в Париже).

В аэропорту Шереметьево пограничник не выпускает моих коллег за рубеж (нет визы). Возникает спор, подходит полковник, начальник погранохраны — слава богу, он оказался шахматистом, но все равно и он ничего не может сделать. Использую все свое красноречие.

«Ладно, — в сердцах говорит полковник, — поезжайте, вас все равно без виз вернут из Парижа».

В Париже все было просто: девица в пилотке тут же предоставила моим товарищам право провести во французской столице три дня. Получили испанские визы и вылетели на Мальорку.

Турнир был хорош: Ларсен, Портиш, Глигорич, Ивков...

На старте я проиграл Дамяновичу (с двумя лишними пешками!), и лидерство захватил Ларсен.

Условия игры были нелегкими. Жарко, а в отеле, где жили и играли, душно. Постепенно освоились, и спортивная борьба обострилась.

Под конец турнира организаторы решили провести два тура на Менорке; мне это очень не нравилось, но что делать? Полетели.

Гастроли закончены; на море поднялась буря. Нельзя выйти из гостиницы, ветер с ног валит. Менорка — плоский остров, и ветер как на корабле! Сегодня — выходной, а завтра тур и уже на Мальорке, играть надо будет прямо с самолета. Подхожу к организаторам и предлагаю, чтобы участники переехали сегодня.

«Нельзя, мест в самолете нет».

Неожиданно узнаю, что Ларсен с супругой должны улететь тотчас. Ну и ну! Все будут играть после перелета, а Бент после того, как сладко поспит в отеле на Мальорке? Объясняю Глигоричу и О’Келли ситуацию; Светозар вызывается поговорить с Ларсенами. Через минуту он возвращается весь красный: «Лучше бы я не ходил», — ему попало от мадам.

Организаторы предлагают лететь и мне; соглашаюсь, но вместе со всеми участниками. Ларсены уезжают в аэропорт, но, увы, из-за непогоды аэропорт закрыт, они возвращаются. Дипломатические отношения с Бентом прерваны.

Хотя на финише я у него выиграл, все же Бент обскакал меня и Смыслова на пол-очка (в двух последних партиях я был не на высоте положения).

Заключительный банкет. Сидим вместе с местными шахматистами, они, не стесняясь, критикуют Франко; к нам, советским, относятся дружелюбно. Слышу сзади голос Ларсена: «Г-н Котов, нельзя ли через ваше посредство попросить г-на Ботвинника дать автографы?»

Оборачиваюсь, оба мы засмеялись, пожали руки и помирились. Ларсен хорошо говорит по-русски, когда он был в датской армии, его послали в русскую школу.

До глубокой ночи сидим в баре и рассуждаем о разных разностях: и о шахматах, и о политике, и об экономических проблемах, и о шахматной машине. Голландец Доннер сердится, он не понимает, о чем идет речь — Ларсен, Глигорич, Портиш, Ивков, Дамянович знают русский, то Глигорич, то Ларсен ему переводят... Подружились мы тогда со Светодаром.

Глигорич удивительно жизнерадостный и живой человек. В 50 лет он играл в футбол в команде мастеров-ветеранов югославского футбола.

«Светозар, вы же не мастер?» — «Да, но они меня держат, так как я бегаю быстрее!»

Он является одним из немногих зарубежных шахматистов, которые всегда связывают начало партии с планом в середине игры. Позиционное чутье отличное — в 1965 году в Гамбурге он выиграл у меня очень тонкую в позиционном отношении партию. На Мальорке я ре-ваншировался.

На обратном пути в Париж О’Келли «возглавил» группу участников. Мы со Смысловым должны были лететь дальше, а Дамянович и Котов собирались принять участие в одном турнире в Париже. Прилетели в аэропорт Орли и только тогда вспомнили, что ни у кого виз нет (кроме О’Келлн — бельгийцу французская виза не нужна).

О’Келли на своем превосходном французском вступает с девицами в полемику — Дамяновичу и Котову виза нужна на две недели.

«Как вы можете это требовать, вы — француз», — заявляет ему старшая по чину. «Я — бельгиец!» — парирует О’Келли.

Замечаю, что мужчина в форме пограничника прислушивается к беседе, но не к перебранке О’Келли с девушками, а к русской речи. Спрашиваю:

— Вы знаете русский?

— Да.

— Может, вы нам поможете? — И представляюсь.

Как все изменилось! Мой собеседник дал отрывистое приказание, девицы смолкли, и тут же в паспортах появились визы на трое суток («Потом продлите в полиции», — разъяснил наш новый знакомый). Он из России, во время войны судьба, когда он был мальчиком, занесла его во Францию, страстный шахматист. Долго жал нам руки, когда сажал в такси!

Спустя четыре месяца снова мы со Смысловым в Париже — летим на турнир в Монте-Карло.

Княжзство Монако состоит из одного Монте-Карло, все держится на туристах да на казино. Многие стремятся стать гражданами Монако: налогов не платить, в армии не служить... Но и те, кто живет во Франции рядом с княжеством, ищут работу в Монако.

Мсье Луи Торрель, старший официант отеля «Балмораль», где жили участники, каждый день на мопеде приезжал из Франции на работу. Его дочь изучала русский и переписывалась с дочерью мастера Эстрина, которая в МГУ изучала французский. Небольшого роста, лет сорока пяти, Торрель держал себя с достоинством. Сидели мы за столиком втроем: А. О’Келли (он был арбитром), Смыслов и я. Альберик на день получал четвертинку божоле, мы со Смысловым заказывали томатный сок (он, кстати, стоит дороже...). Торрель по блату подавал нам громадные бокалы соку и, подмигнув, каждый раз торжественно объявлял: «Гран шампань де Монте-Карло!»

Играли в выставочном зале на берегу. Сыграл я там две интересные партии — с Портишем и Бенко. С Портишем был фейерверк жертв, как во времена Андерсена, с Бенко — провел черными тончайший позиционный план в английском начале. С Ларсеном выигранную партию свел вничью и опять отстал от Бента на пол-очка!

Гуляем около казино. Мемориальная доска: здесь было первое представление балетной труппы Дягилева. Притихли мы, поняли, что хранят здесь память о посланцах русского искусства.

Заказать билеты на самолет опоздали — пасха, все забронировано. О’Келли берет билеты на поезд. Дал я маху, нельзя было об этом просить Альберика, он любит экономить: взял билеты на поезд, где и вагона-ресторана не было. Как остановимся, так пассажиры налетают на разносчика, он быстро распродает свои черствые бутерброды. Первый раз мы не поспели, но потом дело пошло — у Альберика ноги длинные, он всех обгонял.

Сначала ехали берегом на запад. Красива Французская Ривьера, железная дорога, шоссе, бесконечный пляж, каждые полкилометра белоснежный четырехэтажный пансионат. От Марселя повернули на север: тихие, полноводные реки, лиственные леса, поля, удивительная чистота (только у Лиона было чуть захламлено). В Париж приехали под вечер: на вокзале толкотня, все друг другу мешают, ну как в родной Москве. Вспомнил в Лондоне Черринг Кросс, все спокойно, но быстро покидают вокзал... Характер нации — ничего не скажешь!

Останавливаемся на окраине Парижа в отеле, где хозяин шахматист, — О’Келли верен своим привычкам, он всегда там останавливается. Г-н Вьейфон очень гостеприимен, так же как и его супруга; собственно говоря, она ведает всеми делами, а хозяин играет в шахматы.

Понравилось мне платье хозяйки (с большими белыми цветами). «Да, я такое видел в магазине, — говорит Альберик, — поехали, купим Гаянэ Давидовне». Но в магазине такого платья нет, цветы не большие, а маленькие... Пришлось все же взять платье.

Хозяйка смеется, оказывается, она сама перешивала цветы! Перешила она цветы и на платье моей жены.

Альберик хорошо говорит по-русски. Когда мы познакомились в 1946 году на турнире в Гронингене, он уже тогда владел русским. Выходец из разорившейся ирландской аристократической семьи, О’Келли, быть может, самый большой труженик среди гроссмейстеров. Русский изучил просто: поселился в Брюсселе в семье русских эмигрантов. Усиленно занимается физкультурой. Купил велосипедный станок и каждое утро «ездит» 20 минут. Первые 10 минут ничего не чувствует, но вторые — пот льет градом. Вот и ходит О’Келли стройный и, кстати, с предельной скоростью 8 километров в час. Я легко делаю 6 километров в час; когда мы гуляем вместе, устанавливается какая-то средняя скорость — я еле за ним поспеваю!

Но вернемся к шахматной программе...