К пению птиц

1. Я — не странная ли картина?

«Мотивация — рабыня светлячка эмоций», — написал я сегодня в дневнике, в очередной раз удивляясь, зачем меня сюда забросили.

Впрочем, в мире нетрудно найти массу приятного. К примеру, сейчас весна и происходит бурное цветение. А впереди — лето, и значит, можно надеяться на минуты расслабления, когда будет жарко в предвкушении воды, а из воды — прохладно, пока не станет снова жарко. Так — во всем: радость, что живешь во дворце, не полноценна, если не пришлось пожить в лачуге. И я, житель средних широт, завидуя жителям острова Бали, знаю, чем перед ними похвастаться: морозной свежестью и блеском снега.

Все в этом мире относительно? Оказывается, нет. Как-то я дал ребенку впервые в жизни понюхать сирень, и запах понравился СРАЗУ. Когда возишься с ребенком, расслабляться недосуг. Но я поразился столь очевидной готовности ума воспринять мир ОПРЕДЕЛЕННЫМ ОБРАЗОМ. Вдруг я снова заметил, что дышу воздухом, и мне показалось, что точно так же мне предстоит заметить и еще что-то, столь же незаметное и вездесущее, чем заполнены мир и я.

Я решил поискать: благо, ходить никуда не надо — вот он, мир, а вот он, я.

По еще непонятному мне ходу мыслей, я утвердился в возможности находки, посмотрев телевизионные новости. Там показали гигантские отпечатки лап, обнаруженные случайно при земляных работах. Утром динозавры прошлись по болоту, а днем было очень жарко, и следы засохли на пару сотен миллионов лет.

Еще я вспомнил, что нашли динозавра, некая кость в ноге которого позволяет предположить, что он мог быть прародителем птиц.

В ходе странного процесса, подпрыгивавшие лучше других ящеры постепенно начали летать. Механика полета должна обеспечивать подъемную силу и поступательное движение. А вот желание взлететь трудно поместить в трехмерном мире, даже если речь идет о столь тривиальной мотивации к полету как поиск пищи.

Но это все слова, их можно принимать и не принимать, им можно верить и не верить, а вот если на недолгую секунду отвлечься и посмотреть на себя со стороны — не странная ли картина?

2. Если НИЧЕГО, то где же Выход?

Странно, что я такой дурак.

Невообразимая сложность и сверхчеловеческая разумность моего биологического устройства находятся в вопиющем противоречии с мелочностью моих желаний.

Вдруг мне робко показалось, что в этом противоречии — коль скоро я его заметил — важное свидетельство: не может же ветка в лесу быть сломанной сама по себе! А значит, возможно, не такой уж я дурак.

— Я не дурак!

Этой мысли я очень обрадовался. Мне вспомнилось, что меня ждут простые каждодневные заботы — почему бы не пойти на рынок и не купить наилучшие из томатов, чтобы в самом уже красном цвете предчувствовался настоящий вкус?

Да что рынок — вся Земля со мной пока я жив — и никто ведь не сказал, что умирать уже завтра, так что она со мной — с зелеными островами, пусть и не видными сейчас в утренней дымке, покрывшей океан оттого, что воздух с ночи холодней воды, пусть и не видными, но точно известно, что существующими и легко доступными для способных воображать живых.

— Сладость растворения в солнечном свете, — говорю себе в надежде и предвкушении, что и дальше будет так.

Пусть даже случится, что вокруг — мерзость запустения. Зато надежда и предвкушение были единожды испытаны — и с тех пор есть и будут, пока есть я.

Иногда испытываешь, словно вспоминаешь. Часто при этом присутствует сладкая тоска.

— Я — это воспоминание всей моей жизни, — разве это не правда?

— Я — это желание помнить, — и это правда тоже. И вдруг я увидел, насколько правда тривиальна: сначала — в гору, а потом — под гору. Сначала — страх не состояться, а потом — страх потерять.

— А что еще? — спрашиваю себя — и тоже боюсь, вдруг ответ будет.

— Ничего, — и тогда все цвета этого мира окажутся цветами на картинках в книге, которую уже читал.

— Если ничего, то где же выход? — спрашиваю без надежды на ответ. Но не отчаиваюсь. Потому что опытен и знаю: там, где тучи, там и ветер. Он если и не разнесет их, то заменит: выхода не будет, но не станет и тоски.

3. Счастливец в страхе

— Счастливец, — услышалось вместе с весенним щебетом птиц. И только слово — слова проще, безобидней нет — не позволяет мне раствориться в моем счастье. Это слово — СЕЙЧАС. Потому что я знаю, что все это сейчас, но что есть еще неизвестное ПОТОМ и недоступное ВСЕГДА — они как Сцилла и Харибда грозят с двух сторон моему счастью.

Счастливец я боюсь. Спрашиваю себя:

— Чего боишься?

А лучше бы и не спрашивать, потому что в моем Вселенском доме за углом коридора — комната пыток: тихих, с благостным лицом. Да и впрямь, нет Рая без Ада, нет и Счастья, лишь Покой и Воля. И хочется воскликнуть «отпустите» — благо сейчас я знаю, куда: проще, скромнее желания нет — к пению птиц.

Их звуковые сигналы — неограниченное временем послание мне, всем нам и каждому:

— Ты не одинок, — создающее потрясающую иллюзию того, что я и впрямь не одинок. Что кому-то до меня есть дело, и самое смешное, что ДЕЛО-то есть. Как хотелось бы оставаться от собственной жизни в стороне, только безопасно наблюдать!

Сегодня утром кукушка отпустила мне всего лишь цифру… Не буду искушать Судьбу. Сейчас — вечер. Время соловьев. Я знаю, что их кажущиеся неповторимыми трели давно изучены и описаны. И все же, вот сейчас будет следующая трель — а у певца есть выбор, так что песня — акт свободной воли.

К свободе стремлюсь и я.

При этом я боюсь.

Причина страха без видимой причины очевидна: не знаешь, откуда придет опасность.

Но прелесть жизни — во всеобщей преходящести, и особенно это касается эмоций, в том числе и страха.

Набегающие тучи находятся в полной гармонии с несущим их ветром.

4. Проверю, где Я

Мне показалось, что пока я растворен в солнечном свете, есть только зеленые деревья, колышимые ветром, и если ветер прекратится, их не станет как нет уже меня.

— Ощути реальность небытия, — призываю себя, боясь, что пройдет текущее состояние, в котором небытие кажется возможным и приемлемым. Пройдет, а я не успею — и не образуется во мне остров бесстрашия со спасительной гаванью, в которую пусть я снова и не попаду, но о ней буду помнить — так же как помню виденный как-то тайфун, когда дождь не падал, а мчался параллельно земле. Ветер гудел на одной низкой ноте, не оставляя никакой надежды услышать, как падают вырванные с корнем деревья. Они падали бесшумно.

Меня содрогает страх: а вдруг можно в мыслях попасть на остров смерти и от этого взаправду умереть?

— Не зря, — думаю, — недавно приснилось, что я присутствую на собственных похоронах и выпрыгиваю из гроба перед самым входом в церковь.

Я попытался возгордиться испытываемым страхом: может, и впрямь я чуть куда-то не попал, если мне так страшно?

Я вспомнил, что самоубийство считается грехом, и решил, что пора взять Библию, нашу Главную Книгу, и попробовать ее перечитать со свежей мыслью, что мы — потомки динозавров.

Потому что вот я: запах сирени мне приятен — зубастая пасть страшна. Это — пока жив. И все? И больше ничего?

Захотелось возразить:

— Не-ет, — именно так и сказать — протяжно, чтобы «нет» звучало как просьба: пусть дряхлеет плоть, для Бога ты всегда ребенок.

И вдруг я понял, что меня никто не слышит.

«Сочувствия не стало» — оказывается, если честно, такого я не в силах даже представить: единственное, с чем остаешься, это разве что скрывающее маску страха лицо социального игрока.

Не это ли Предел?

Следует ли говорить, как неуютно Свободной Воле у Предела?

Вопрос риторичен, поскольку именно тут я собираюсь побродить.

5. Неправильность мира — во мне самом

Известный и доступный — даже если скрывается за горизонтом — мир уютен. Особенно если летом, в нем хорошо. Маленькие демоны, постоянно копошащиеся вокруг — не более чем будоражащий плод воображения, они даже украшают тривиальное иначе существование, в котором известное — служит людям, а неизвестное — еще не познано, но познаваемо как целина рядом с пашней. Практически мир замкнут. В этом мире я не жалею, что у меня нет любимой собачки, жаль самого себя. Мне угрожают Сцилла и Харибда — и я имею несчастье об этом знать.

Дело не в практицизме — как бы полегче добраться до смерти.

Дело в известной всем тоске.

Спрошу красиво:

— Не все ли равно капле росы, образовавшейся на лепестке водяной лилии — упасть ли в воду или испариться под лучами вдруг ставшего жарким солнца?

Проблема в том, что мой ответ, как и ответ большинства сестер и братьев.

— Нет.

Мне показалось, что я слышу, как это «нет» вылетает из зубастой пасти желающего подпрыгнуть повыше динозавра: чем он не солист во Вселенском Хоре?

— Совершенство бытия, — уговариваю себя поверить в непротиворечивость этой гипотезы.

Разве может быть несовершенным мир, в котором существует столько прекрасного?

Запредельная роскошь крыльев бабочки, да и вообще, вызывающая несказанность красоты.

Вдруг становится очевидным, что вся видимая неправильность мира только во мне самом, способном вмешиваться в свои мысли и поэтому входящем в постоянное противоречие своей воли с Волей Божества.

— Что делать, если этого мне мало — подпрыгнуть повыше и съесть побольше, — говорю я, примеряя отстраненность от подпрыгивающего, только готовящегося стать птицей динозавра.

6. Хочу заглянуть в глаза Доброму Хозяину

Дворовая псина в дачном поселке форменным образом улыбается при встрече со знакомыми людьми, задирая кверху верхнюю губу. Глядя на нее, нетрудно себе представить, что она испытала прозрение, переняв улыбку у людей. Если не поможет случай, ей не суждено оставить потенциально умное потомство, поскольку местная дама принимает в суке деятельное участие и оберегает от случайных связей.

Примеряя сущности, я представил себя собакой. Некоторые из них умеют улыбаться. Вот и я хочу быть улыбающейся собакой.

Почему нет? Я тоже умею улыбаться и люблю запахи, я хотел бы оказаться в гостях у приятеля, когда он выпаривал бульон для соуса, а не сейчас, когда соус уже готов и приятель хвалится, что выпарить пришлось целое ведро.

Сильно зачесалось в области копчика — и вот, уже близка сладострастная возможность, изогнувшись, впиться в свою шерсть зубами и сопя выкусывать блох.

Несмотря на обилие запахов, дорога знакома и прозрачна. Мне удается отслеживать все возможные неожиданности, таящиеся в пусть даже тенистых — но запах-то показывает, что там никого нет — закоулках.

Переходя в собачью ипостась, я почувствовал легкость, потому что избавился от того закоулка, о котором, пока ты не собака, страшно даже подумать — не то чтобы в него проникнуть.

Если ты собака, закоулка нет.

Близкий друг улыбчивой суки умер недавно от проникающего ранения в живот, нанесенного каким-то хулиганом. Пока он умирал, подруга не проявляла никакого беспокойства, ее шерсть все так же лоснилась, нос блестел, а аппетит был прекрасен.

Во сне псы и дальше будут вместе, потому что сон — отражение нашего мира, даже если во сне желаемое представляется действительным или, например, присутствуешь на собственных похоронах.

Захотелось верить, будто я потому во сне восстал из гроба, что было обидно исчезнуть, о чем-то важном не догадавшись.

Вдруг я понял: подруга не знает, что друга больше нет, и, если он выскочит из закоулка — или обнаружит себя пахучей меткой, удивления не будет, будет просто радость.

Друг жив, пока жива она.

Мне стало завидно.

Захотелось заглянуть в глаза Доброму Хозяину.

Серьезность жизни показалась бессмысленным заблуждением ума.

7. Пишу себе письмо под пальмой

В Бога я никогда всерьез не верил, но к средствам и предметам культа отношусь с уважением. В определенные моменты некоторые из них вызывают во мне сильные чувства.

Предметом культа на всю жизнь осталась для меня пальма где-то в районе Гагр, под которой, пока поезд стоял на полустанке, я испытал нечто особенное. Некого было спросить, что бы это значило, а мне было шестнадцать. Поэтому в толковании происшедшего я остановился на честолюбивой мысли, что испытать такое доступно только мне:

— Вас ждут великие дела.

Кто был сказавший — и в качестве ли словесного послания информация дошла до меня — не знаю. Идея Бога была на далекой периферии коммунистически воспитанного сознания, и экстаз замыкался на поисках места среди людей.

При чем тут пальма, я тоже не знаю. Можно только догадываться, что меня вдохновили впервые увиденные скалистые горы в сочетании с морем и выморочно-прекрасным миром еще пустых в начале мая курортов — сказочных дворцов.

Прошла уже целая вечность, я многое увидел и испытал, но иногда мне кажется, что все случавшиеся моменты вдохновения, когда я мог сказать себе, что счастлив, были лишь повторением испытанного под пальмой.

Я вот и пишу — не просто в надежде снова испытать:

— Я пишу в несбыточной надежде сделать так, чтобы счастье стало доступным как, скажем, облака, потому что есть горы, по которым можно к облакам взобраться. И пусть кислород счастья с высотою прибывает.

— Что ты делаешь? — спрашивают у сумасшедшего.

— Пишу себе письмо.

— А что в письме?

— Получу — узнаю.

8. Я — не Кролик, сколько бы Вас ни было, Боги

Разделяю возмущение добравшегося сюда читателя:

— Мне бы твои заботы, — свирепеет он в мой адрес. Однако, на время избавившись от своих забот, не приходилось ли ему понимать, что вот то самое время, когда можно было бы сказать себе «счастлив» — а счастья нет? Так что мешает? Впрочем, я сознаю, что отпущенное мне время для попытки в этом разобраться — подарок Судьбы.

— Спасибо!

Можно ли освободиться от язычества представлений, подразумевающих наличие специальной для каждого Судьбы — и специальных с Ней отношений? О себе сразу скажу:

— Конечно же нет, так устроены мои мысли.

В частности, я далек от наивности разгадать загадку числа Богов. Я вполне готов и к встрече с пришельцами, среди которых вдруг окажутся — как это у Римлян? — и Бог первого крика и Бог, освобождающий душу от тела.

Я готов допустить, что являюсь подопытным кроликом, хотя, если Боги-Пришельцы есть, они не могут не знать, что я не только Кролик, мало того.

— Сейчас, в момент досуга, я выше Вас, Боги, потому что, следя за мной, Вы — на работе, а у меня работы нет.

А как насчет альтернативы единственного Бога, который не может не быть единственным, потому что всеобъемлющ? Сейчас я храбр:

— Для такого Бога меня нет. Поэтому его для меня нет тоже.

Если смотреть на гроздья винограда, то открывается следующая картина: полупрозрачная оболочка ягод, находящихся под солнцем, пропускает часть падающего на них света внутрь. Поэтому ягоды светятся в собственной тени. Виден цвет сока и очертания зернышек.

Может быть самое суть эксперимента состоит в том, чтобы увидеть, как зависит сознание от цвета небес — и от запаха сирени на каждой зараженной планете?

Потому что удалось проникнуть знанием так далеко, как оказалось позволено, и в конце концов ничего не прояснилось. Небеса молчали.

И тогда появилось решение сделать нас, чтобы понять, как возникает сознание — может, что-то и прояснится, ведь вот он, процесс в пробирке.

Появившись, мы стали смотреть на небо — и высмотрели, что Земля круглая и вертится.

Цена оргазму гениальности: Земля вертится, но небеса по-прежнему молчат.

Обоснованное беспокойство: верны ли наши к небесам вопросы?

Вращаясь, круглая Земля в очередной раз заслонила от меня Солнце.

В ее тени небо стало прозрачным и проступили звезды.

Я не смог оставить это чудо без внимания. Я послал соответствующий мысленный сигнал, подняв бокал с сильно охлажденной жидкостью, бывшей когда-то соком винограда.

Поселив в соке маленьких собратьев, мы используем продукты их жизнедеятельности в своих целях. Потребив весь содержащийся в соке сахар, собратья гибнут, но у нас сохраняется рассада их расы — закваска. Мы заразим ею новый сок.

9. Раб светлячка эмоций посылает Сигнал

Этот текст — эксперимент: я не знаю, о чем придется писать дальше, и не думаю, что подумает читатель, потому что на равных правах читателем являюсь и сам.

Точно так же я не думаю, кому посылаю мысленный сигнал — может, просто себе.

В любом случае я раб светлячка эмоций — а это сладкое, сладостное, сладострастное рабство!

10. Между Правдой и Неправдой нет противоречий

Мне приснился сон, как я бегу вдоль стены и хочу докричаться до кого-то, кто по другую сторону — и кого мне так не хватает. Кричать безнадежно, стена толста, и вдруг я слышу с той стороны слабый стук. Я прилипаю к стене, боясь потерять драгоценный контакт — и догадываюсь, что это стучит сердце у меня в висках…

В юности, если было трудно, значит, было еще и нестерпимо одиноко: я мечтал о втором Я.

Наивность мечты теперь понятна: казалось, вот уж кто бы меня понял — а было бы одиночество вдвоем.

— Один ли я?

— Один.

Слова и чувства следуют друг другу, перестукиваясь с разных сторон Стены.

— В этом мире, — сообщаю я себе, — ничто не оставлено без названий.

— А ты попробуй, — говорит мне второй я, — попробуй передать словами, что тебе открылось под пальмой.

И я в очередной раз понимаю, что живу в мире, где Правда и Неправда живут вместе без ссор и противоречий. У Правды и Неправды общее Море — словари всех языков.

Тут мне вспомнилось огромное и странное строение, долгими десятилетиями возводимое в Барселоне. Несмотря на серый цвет, его нельзя назвать мертвым, оно словно появилось из земли и продолжает теперь свой вечный рост: Собор.

Меж башнями Собора поставлено дерево — и хотя это всего лишь метафора из зеленого камня, почему-то верится, что сидящие на дереве керамические голуби только что вылетели из окон голубятен-башен.

Мне возмечталось, чтоб еще один голубь висел в пространстве над Собором.

Удерживаемый непонятной силой он был бы в вечном — как строительство — полете. Мне вдруг поверилось, что именно об этом мечтал архитектор.

Мне показалось, что мы с архитектором не можем не знать друг о друге.

Мне показалось, что где-то есть спасение от одиночества и освобождение от слов.

11. Вспоминая о Цветке

Пасмурно, но все еще тепло, несмотря на ветер, шумящий начинающей подсыхать листвой.

Тепловой комфорт позволяет представить, что я бесплотен. К тому же, сегодня утром у меня ничего не болит. И я помню, что мне снилось…

«…пасмурно. Наверное, тепло. Несмотря на то, что я в пути, предчувствие дождя не пугает. Моя бесплотная сущность не будет препятствием для капель: я не намокну, а капли смочат землю — она суха.

Спешу на сходку, хотя и знаю, что первым все равно не буду, хотя и не боюсь опоздать.

Нас будет много, мы молча и не толкаясь рассмотрим растущий посреди лужайки цветок.

Преимущество бесплотности: мы проходим сквозь друг друга, в то время как существовать — значит пребывать во взаимодействии.

Уйдя, освободиться от желаний оказалось невозможным.

Идея личности с этой свободой не совместима.

И не спрашивайте, почему я вижу, но не осязаю, почему я вижу, но не обоняю — не обоняю тот самый цветок, красота которого поражает — и напоминает множество самых возбуждающих запахов из всех, что пришлось обонять.

Может, это не смерть, а апофеоз жизни — бесплотная рассудительность, когда говорить о разгорячении крови смешно, потому что где та кровь.

Но ничто не мешает вспомнить то, что как цветок, ну совсем как цветок, на который мы все сейчас смотрим — нервно вздрагивает, зовет внутрь себя, алчет вместить и родить…

Возможность взаимодействовать, а значит, и любить — позади. И теперь я могу бесстрастно вспоминать и обдумывать. Я навеки остался с прожитой жизнью, спешить некуда и не надо говорить себе думай или не думай, бесплотные губы все равно не выдохнут воздух, да и само это соединение в одном отверстии органов пережевывания, глотания и общения представляется сейчас забавным».

— Впрочем, лаконичность замысла не может не впечатлять, — сказал я себе, чтобы выйти из оцепенения, чтоб поскорей вернуть своему Я привычную телесно-биологическую полноту.

12. Контролер назвал себя «Я»

В бездне моря акула промахнулась — и сейчас разворачивается для новой попытки.

Пока акула разворачивается, цель ей не видна. Но в акульей голове присутствует образ цели и ее относительные координаты.

Эволюция снабдила акулу способностью запоминать, куда и с какой скоростью двигалась цель.

Разворачиваясь, акула занята расчетом: действию предшествует мысль.

У жертвы — единственный шанс спастись: не только увеличить свою скорость до предела, но и изменить направление движения.

Развернувшись и увидев цель в другом месте, да еще и плывущей с большой скоростью, акула должна будет принять новое решение.

В большинстве случаев ее решение будет правильным, потому что она — наследница успешных охотников. Что касается механизма обучения на собственных победах и ошибках, то он у нее в зачатке. И тем не менее, сколь ни узка щель между мыслью и действием, в ней уже поселился Контролер. Признав готовность плана к воплощению, предвидя результат, он принимает решение.

— Вперед.

Эволюции долго старалась, прежде чем Контролер сказал себе:

— Решение принял Я.

13. Как жить?

Заканчивается лето, и виноград сильно потемнел. Уже не видно косточек внутри освещенных солнцем ягод. По наущению своей всеядной динозавро-акульей сущности, срываю одну из ягод и пробую:

— Неплохо, — перевожу на человеческий язык полученное от сущности сообщение. Оно заряжает меня энергией. Становится желанной и кажется доступной та жизнь, в которой не сеют и не жнут — та жизнь, что выпевается весенними песнями птиц и неразрывно связана с текущим временем и сиюминутным местом.

— Живу, — говорю себе, радуясь моменту. И не могу не вспомнить, что нам предписано так жить.

14. Где прячется Бог?

Как-то мне пришлось ехать в специальном автобусе по территории громадного психиатрического госпиталя. В отличие от меня, большинство пассажиров были пациенты, перемещавшиеся между корпусами по делам лечения. Вдруг я почувствовал себя одним из них и впал в некое замешательство, даже панику. Открылась и стала очевидной условность моей нормальности: я всю жизнь прикидываюсь, и это вошло в привычку.

Я осознал, как это легко и облегчительно — секретно и быстро, про себя, помолиться, к примеру, Богу огня, твердо зная при этом, сколько будет дважды два.

Вдруг я догадался, где прячется Бог.

— Догадайтесь и вы!

Я задаю загадку, чтобы привлечь внимание сестер и братьев, потому что мне страшно за свою фамильярность, за грех упоминания всуе — а в одиночестве страх страшней.

Это не я, это мой глупый язык сказал за меня «прячется», будто Высшая Сила и впрямь Кто-то, хоть и не Он и не Она.

Поскольку это не Он и не Она, я для Него как для сфинкса — букашка, которой нет. И все-таки — вот уж действительно mania grandi osa: боюсь прогневить — а вдруг!

Поэтому в виду сфинкса продолжаю звать свидетелей, чтобы задать им наводящие вопросы:

— Что из непрерывно доступного нам столь волшебно, что нет для него ни сравнений, ни метафор?

И тут же сам вспоминаю, что метафора есть: это в человеческих силах, сказать.

— Река Времени, — и почувствовать себя не щепкой в потоке, а свидетелем процесса.

15. Чтобы чудо не оказалось сном

Мне стало понятно, что я ощущаю время, а улыбчивая собака — нет.

Не то, чтобы совсем нет: на чем как не на чувстве времени основана ее вежливость, повинуясь которой она приходит просить еду далеко не так часто, как ей хотелось бы? И все же, время для нее — всего лишь скорость смены обстоятельств и ощущений: она в непрерывном потоке и движется вместе с ним.

А я вот могу иногда выйти из Реки и хоть недолго, но посидеть на берегу, наблюдая, как время протекает мимо.

Две главы тому назад я думал, что понимаю, как появилось Я.

Теперь я вижу, что понимание было всего лишь отдельной костью ископаемого скелета.

Сижу на берегу Реки, и мне снова кажется, что я понимаю.

Только теперь я уже мудрее — сознаю иллюзорность собственных суждений: поток меня снова захватит, опять трудно будет выплыть, а если удастся, все будет снова по-другому. Снова будет странно — уж не слеп ли я был раньше? Как себя не пожалеть:

— Бедное Я, никак не прозреешь, а твое время уже на исходе.

Неминуемость смерти увиделась серостью каменной набережной и тенями жалевших себя, перед тем как уйти. Вспомнилось детское чувство превосходства живого перед мертвыми: во времена полетов на Луну я мысленно хвастался успехами современной мне цивилизации перед авторитетами прошлых времен.

Чувство вспомнилось, превратившись в свою противоположность: они уже на том берегу, а я, наивный, хлопочу еще тут, в плену подробностей.

Доставшийся мне в наследство язык вдруг представился канатом паромной переправы.

— Что будет паролем, чувство или слово? — задумался я, будто неминуемо-предстоящее должно стать актом моей воли.

— Там скажут, — смеюсь над собой, и мне захватывает дух: вера, что на том берегу меня ждет счастье вечной жизни, кажется доступной.

Так чего же я боюсь? Чудесность существования очевидна!

И все равно — какой позор! — мне не хватает примитивного чуда, чтобы поверить, что Воля сильней Природы.

Мне надо, чтобы хоть один на свете рукотворный голубь удерживался в полете непонятной силой.

Мне надо, чтобы мы собрались — и нас, свидетелей, было много, а то если я буду один, чудо покажется сном, КАК НЕ РАЗ УЖЕ БЫВАЛО!

Похоже, и в бесплотности будет тянуть на сходки — пусть даже в печально-благородном стремлении совместного созерцания Цветка.

16. Мне ясно, где прячется черт

Я вышел на пробежку. Моя тропинка начинается мусорником, возле которого сегодня утром стоял и смотрел мне в глаза черный кот.

Кусты были с обеих сторон от него, но прячась, только от себя направо он перебежал бы мне дорогу. Я загадал: если перебежит, значит, мне есть к кому мысленно обратиться. И он перебежал.

Я вспомнил, что в Константинополе проповеди Иоанна Златоуста собирали толпы христиан. Но вот, начались лошадиные бега, и все ушли туда.

Вдруг мне стало ясно, где прячется черт.

Я не задаю никому никаких загадок, потому что чертей много — и однозначного ответа нет. Но мой персональный, я знаю, прячется в моей голове.

Я знаю, где он любит меня подстерегать: там, где мои мысли выходят из недоступного сознанию пространства и могут стать или не стать словом или делом.

В таинственный момент выбора он любит опередить мое медлительное Я: вмешаться и подставить ножку. А еще чаще — заставляет сделать что-то такое, о чем потом жалеешь или чего потом стыдишься. Заставляет согрешить.

Но бывает — и потому наши отношения с ним не просты — бывает, что он подсовывает мне немыслимую прежде возможность или соблазн, прибавляя к моей жизни перцу и прочих пряностей.

Воспользовавшись возможностями и вкусив соблазнов, трудно признаваться даже самому себе, что это все я, а не он.

Сейчас признаюсь: это все я.

Потому что он — это тоже Я, еще один фрагмент моего ископаемого скелета.

Мной обуяла досада.

Посмотрел я на себя, ограниченного в своих представлениях изнутри, а в возможностях — снаружи, и мое путешествие по Реке представилось малозначительным и малоинтересным. Экстаз «под пальмой» показался взглядом в иллюминатор из плавучей тюрьмы.

Не то, что я сравнил себя с другими не в свою пользу.

— С Вами все обстоит точно так же, — говорю совершенно искренне, повинуясь порыву ветра, нарушающему раннеосенний уют солнечного утра.

В ответ же некоторые из Вас ворвались в мой мир из карнавала и, осмеяв, исчезли.

Одна поцеловала меня в щеку сильно крашеными губами и нарисовала в это время помадой сердце на другой щеке.

— А-а-а-ах, — услышался вопль чьей-то страсти. Я снова осознал, что сила жизни велика.

Я вовремя ощутил твое очарование — в светлом березовом лесу.

Для желаний не было преград, потому что трава была зелена, густа и мягка, и на нее можно было упасть как на постель.

Но и это было не все, я увидел, что ты видишь себя моими глазами, и сейчас веришь в прекрасную фею, во власти которой все мое блаженство.

17. Надежда

Вот так и живу — без веры и без счастья. Но вижу, что стремление обрести и то и другое «встроено» в меня. Хотя бы потому, что во мне присутствует — в форме непреходящего подозрения — вопрос:

— Слышно ли меня, когда я думаю?

Другими словами:

— Есть ли отсюда выход?

Разве ответ «нет» не подтверждается всем рациональным опытом моей уже стареющей жизни?

Разве те моменты, когда кажется, что «да» не настолько редки, чтобы быть лишь пряностью — символом несбыточной надежды?

И все же вопрос стоит как стена между мной и счастьем: вот он, Я, вот Стена, а вот — Вопрос.

Отвечая «нет», все равно, что говоришь «не верю». И я поправляюсь:

— Нет у меня ни Веры, ни Счастья — СЕЙЧАС.

И вдруг ПОТОМ перестает быть Сциллой, а ВСЕГДА, соответственно, уже не Харибда, потому что я живу СЕЙЧАС — и живу с надеждой.

Потому что если Стену не пробьешь, если через Стену не перелезешь, то возможен еще обход — кто сказал, что Стена бесконечна? — или подкоп — кто сказал, что фундамент доходит до грунтовых вод? Действуй — и существование покажется оправданным.

18. Папа, где ты?

Я подумал, а вдруг динозавров не было, и мы выкапываем не фрагменты скелетов, а фрагменты идей?

Я осознал, что прошлое, если оно есть — на той стороне Реки.

Потому что если не существует той стороны, где нас ждут души прежде живших, то нет и прошлого: есть лишь мертвые камни обнажившегося вверх по течению русла, а также НАКОПЛЕННОЕ НАСТОЯЩЕЕ — чужое прошлое, доставшееся в наследство нам.

Приближается вечер, загораются звезды, многие из которых уже давно погасли. Вникнув в это силой науки, мы рассуждаем:

— Странно будет, если вон тот белый карлик переживет следующий миллиард лет.

В частности, это может означать, что белого карлика давно уже нет.

Занятно рассуждать о прошлом в свете погасших звезд, который продолжит светить, когда нас всех не станет.

Вдруг я понял, что моя надежда прибавила в силе: я же верю, мне же совершенно ясно, что прошлое было — разве не сама правда лежит в ящике моего стола навсегда забытой грудой игрушек взрослого сына?

Как-то во сне (такие «будто вправду» сны называют видениями) я встретил в коридоре давно умершего отца. Меня не видя, он прошел в свою комнату, ставшую теперь моей. После первого испуга я побежал вслед за ним, мы обнялись, а я заплакал:

— Ты знаешь, как все было, — сказал я ему, непостижимым образом уверенный, что он знает всё о разделяющем нас прошлом, а значит, знает, за что меня жалеть.

Проснувшись, я ощутил слезы на своем лице.

Остался вопрос:

— Папа, где ты?

19. Безрадостная термодинамика

Возникшие в детстве вопросы, связанные с необходимостью сосуществовать с идеей смерти, странно вели себя в моей голове: я никому их не задавал, как бы опасаясь узнать жестокую правду.

Все началось с любопытства: что лежит в могилах?

По мере внедрения в мое сознание атомистических идей, меня стало интересовать, сколько молекул воздуха, которым я дышу, побывало в легких моих предков, включая динозавров: есть ли хоть одна?

Сведения об изотопах привели меня к воображаемым экспериментам, которые позволили бы узнать, сколько во мне от кого.

Соответствующие размышления упирались какое-то время в систему парадоксов вроде бегуна в вечной погоне за черепахой. К примеру, я полагал, что если нагреть комнату и дать ей остывать, то почему бы ей навсегда не остаться чуть теплее соседних комнат?

Все эти соображения, как я теперь понимаю, были подсознательной попыткой обрести надежду в мистике вечных следов.

Парадокс разрешился, когда я стал изучать физику, и у меня сложилась картина всеобщего микроскопического дрожания, выражающегося в температуре вещей.

Оказалось совсем нетрудным представить, как дрожь молекул остывающего тела становится почти, а потом и совсем неотличимой от дрожи молекул окружающего мира. Весь фокус в том, что всё дрожит.

Прохладный трепет в виду смерти потеснился, чтобы с тех пор соседствовать с ощущением себя как части Вечного Всего, в котором каждая отдельная жизнь — ускоренное путешествие во времени, повторяющее путь от первой «живой» Молекулы к смерти.

Сначала — внутри утробы, где происходит смена животных царств, включая стадию, когда каждый из нас с хвостом.

После рождения путешествие продолжается внутри головы, повторяя историческую смену суеверий.

Путешествие заканчивается, когда личные суеверия приходят в «тепловое равновесие» с суевериями накопленного настоящего.

Доживание жизни — просто дрожь.

Вспомнив эту безрадостную термодинамику, я сейчас снова в страхе и недоумении.

Хотелось бы сказать:

— Потому что меня осенила страшная догадка.

Но пришедшее на ум так же серо, как только бывает серой осень, нет в нем ни страшности, ни блеска — просто безнадежность и тоска.

Судите сами: я догадался, что объявись вдруг Бог, многие не захотят больше жить.

Не потому, что у грешников не хватит терпения ждать расплаты.

Не потому, что праведники поспешат в рай.

Для многих всякий и весь смысл жизни исчезнет, так как они увидят, что был этот смысл в непрестанно гревшей их дрожи.

— Верю — не верю.

И вот, свободы верить и не верить больше нет.

Я спрашиваю себя:

— Сколько нас, таких?

И боюсь ответить, как хочется, потому что мой ответ был бы:

— Все!

Тут как раз солнце выглянуло из-за туч на несколько секунд.

И никто мне не мешает поверить, что это знамение мне, что я верно догадался.

Судите сами: если бы ОН объявился и был над нами или среди нас, я точно бы знал, что пишу чепуху, и что тучам и солнцу до меня нет никакого дела, потому что вот ОН, вот они, а вот — я.

Скажу красиво:

— Я жив тем, что это только подозрение, что я лишь временно не пыль.

Прямой вопрос — братьям, сестрам и себе:

— Может ли Личность сосуществовать с Богом?

Я кинул мысленный взгляд на тот берег и понял, что им, на том берегу, ОН тоже мог не открыться.

Мне вспомнилось путешествие Гулливера в Лагнегг и его разочаровывающая встреча с бессмертными.

Пользуясь случаем, передаю привет г-ну Свифту.

Если у него есть возможность знать, что о нем думают, разве он не бывает счастлив в своей Вечности хоть иногда?

20. В скуке Вечности ЕМУ нас не хватало

— Как мне быть со Счастьем? — задумался я. Если в диктанте, который я пишу, достаточно правды, то позволит ли мне мой Черт закончить? Борьба с Чертом, как я представляю, и есть жизнь, хотя кто сказал, что в смерти мы расстанемся? Об этом мне пока не надиктовано.

Я затосковал от зыбкости своего состояния, когда я готов сделать над собой любое доступное мне усилие, работать до кровавых мозолей, но это ничего не гарантирует. Я не знаю, смогу ли приблизиться хоть на шаг к решению хоть одной проблемы: разобраться то ли с Чертом, то ли с Верой, то ли с Душой.

Да что же это за рабское у меня с этим текстом положение!

Крах работоголизма налицо: я не работаю, я нахожусь в тревожном ожидании милостыни изнутри себя.

Я подумал о радостях вспашки и посева, о волнениях в ожидании весенних дождей — и мне захотелось стать фермером: близко к Земле — и совершенно очевидно, чего просить у Неба.

Правда тут же я понял, что на зиму хочу в тропики — можно и на остров Бали.

Я даже представил себя на пляже — не очень широком, чтоб было близко и до моря и до пальм, но и не настолько узком, чтобы тень от деревьев раньше времени прятала от меня солнце.

Лучше того, я выберу западный край острова — пусть солнце садится в море.

— О, если б навеки так было, — подпою Шаляпину, чтобы в очередной раз понять, какой ужас заключен в слове НАВЕКИ — даже если это виденье моря и пальм.

ВДРУГ… Это слово не ужасно, оно ненавистно, мне чудится в нем мой собственный умильный взгляд у барского стола.

Попрошайничая у стола Доброго Хозяина, мое Я ненавидит это слово.

Вдруг я понял, что Он нас создал потому, что в скуке Вечности Ему нас не хватало.

Иначе, чего было трудиться?

Задача по дешифровке: КОМУ могло нас не хватать?

За ходом мысли следим по обнажившейся в раскопках смене Царств.

Это — творческие пробы. Получалось, видимо, не то, не то, не то.

Перестали развлекать и динозавры…

Кто как не Черт мог подсунуть мне давеча сон — противную пародию на Реку Времени, на метафору, столь меня впечатлившую, что иногда мне и впрямь кажется, что я в потоке — и плыву.

Мне приснилось, как я смотрю на рыболовов, ловящих рыбу в небольшой и мелкой речке. Я увидел, что движется в речке не вода, а дно.

И вдруг я подумал: а не Времени ли ЕМУ нехватало?

И действительно, что там эти жалкие в виду громадности Вселенной и очевидности Панспермии мы.

Мы не цель. Как и всё вокруг, мы лишь Следствие Решения Покончить со Скукой и Устроить Большой Взрыв, Чтобы Время Потекло.

Впрочем, не комично ли говорить о скуке, относя ее к безвременью?

— О безвременье мне нечего сказать, — признаюсь себе, в то время как из услужливой памяти возникает сфинкс, будто достаточно сидеть и молчать, чтобы время стояло.

Услужливая память подает мне слово Дух как поплавок для привычного плавания по поверхности вещей, и вот уже готова история, как Дух захотел увидеть, а потом захотел понять, что он видит, и как для отражения текучести времени подходящей оказалась вода.

Слабосоленая вода с примесью белка и жира, потомок динозавров, Я.

21. Что в репертуаре?

Тут я с радостью заметил, что мои безнадежно-панспермические мысли входят в явное противоречие с существованием хора и оркестра.

Вселенная перестает быть холодной и при этом, вопреки законам природы, ледники Антарктиды прекращают свое сулящее гибель таяние, когда объединенная команда людей издает звуки, подсказанные Добрым Хозяином и организованные по законам Накопленного Настоящего.

Перед фактом столь очевидной божественности сотрясений воздуха я еще в детстве удивлялся парадоксу условности нашего существования в сравнительно тонком слое атмосферы.

Удивляюсь и сейчас.

В детстве меня повергал в смятение мысленный эксперимент общения с глухими пришельцами, когда было так легко найти общий язык, используя предметы и символы — а музыка как бы и не существовала.

Теперь этот эксперимент уже не угрожает сведением музыки до уровня специфически людской частности. Теперь он указывает на существование чего-то еще — пусть будет понаучнее, к примеру — МЕТАЯЗЫКА.

Потому что я представляю себе, что и у глухих пришельцев были вдохновение построить корабль — и тоска в пути.

Вспоминая, как смотрит глаз акулы, я понимаю, что мои представления принадлежат вере, потому что все может быть совсем иначе: глядящий на нас из Вселенной глаз может и не знать, что такое тоска.

Возражением служит тот факт, что пришельцы, так же как и мы — дети Большого Взрыва: происходим из одной точки при всей неопределенности этого понятия. Имея столь общий корень, сознание идентично: «звездное небо над нами, Царство Божие внутри нас».

Возражение возражению формулируется просто: Бога нет.

Мы и Они — сами себе черти, прогресс — полеты на метле. Доброта — экономия тревоги. Потому что как только стая усложнилась, терпимость к ближнему оказалась выгодной: лучше тратить силы на охоту, чем оберегать холку от брата.

Мимо жизни протекаешь. Понятия остаются в памяти, оставляют там темный или светлый, холодный или теплый след. Но между тобой и ими — расстояние: вот ты, а вон — всё остальное.

Только мимо Бога не протечешь при полном объявленном неверии. Дело тут не только в страхе смерти. Запределен соблазн: а вдруг бы поверить — и вот, вся твоя воля есть ЕГО Воля, а ты — только проводник.

Удесятерились бы силы — и, говоря красиво, цвела бы даже осенью надежда.

Вот и оркестр готов к выступлению, дирижерская палочка взмыла вверх, сейчас она начнет движение, и мы все — оркестранты и слушатели — станем единым целым, восприимчивым к Метаязыку.

Интересно, что сегодня в репертуаре?

22. — Расточительство, — говорит расчетливый Я

Мне приснилось, что я зашел в роскошный магазин, чтобы купить часы. И увидел абсурдную картину: продавцы проверяют у покупателей зрение.

Приятель-физик рассказывал мне, что есть теория, согласно которой Больших Взрывов и Вселенных множество. Вдруг мне стало понятно, что Наука и Бог неразделимы.

И в самом деле, предположим, что Большой Взрыв — уникальное событие.

— Бог, Бог, — восторгаемся мы, потому что Уникальность — это уже не статистика, а чудо.

Предположим, что измерений и взрывов не счесть. Тогда проблема задвигается в бесконечный ящик. И мое разнузданное воображение, возникшее у обезьяны в результате многотысячелетнего трудового опыта, а теперь считающее себя вправе мной командовать, тут же поддается соблазну. Бесконечный ящик превращается в сверкающий тоннель для перехода в Вечность. Четкость изображения такова, что уже почти хочется немедленно под березу.

Бестелесный Я всплакнул бы на собственных похоронах, жалея близких, все еще верящих и не верящих в то, в чем я уже пребываю.

Вот и тоннель, вот и захватывающее чувство скорости, которое мы в жизни так обожаем — может, как раз, в предчувствии.

Сопровождая себя в полете, я сохраняю способность сознавать, и поэтому вижу, как моя утратившая телесность Душа сейчас расстается с миром, а это значит, что образованный миром ум перестает быть умом, а становится духом — и я скажу точнее — СНОВА становится духом, чтобы быть перезаряженным в новую ипостась — возможно, в новом мире.

Мне показалось, что расставаться со старым миром трудно, пока ты в нем.

А дальше — все легко.

Должно же хоть когда-нибудь стать на душе легко!

Как хотелось бы сказать, — В этом моя Вера!

Вот только сегодня утром я сидел под теряющей желтые листья березой и поражался ее доверчивой самодостаточности в соседстве с таким непредсказуемым мной.

Конечно же, я не возьму нож и не вырежу на ее коре «верю».

Береза сейчас теряет листья. Всякий раз, когда лист отрывается и, пока падает, шуршит еще прикрепленной к дереву листвой, я чувствую, что мир прекрасен. Сейчас я уверен: береза старается, чтоб я уразумел, как мир прекрасен?

Мне показалось, что бессмысленность существования мира, в котором появились осмысленные мы, невероятна.

А если так, то конечной целью перевоплощений не может быть небытие: тупиковая цель недостойна осмысленного мира.

— Расточительство, — говорит расчетливый Я, подозревая существование еще одного, пока неизвестного закона сохранения.

23. Свободу Духу!

Улыбчивая сука пустует, и Дама-охранительница водит ее на поводке.

Вот они вошли к себе во двор, и Дама прикрыла калитку. На правах соседа я знаю: если калитку потянуть с улицы, она откроется. Но этого не знает преследовавший дам кобель. Он бросается лапами на решетку и скулит.

Я не сочувствую («глупый пес»), я мечтаю быть свидетелем прозрения, как лапа вошла бы между прутьями и сделала нужное движение. Движение лапы будет случайным, но прежде чем ринуться к цели, пес недоуменно взглянет на нее и что-то поймет.

Сию минуту кроме цели ничто не существует. Зато потом, в компенсационных грезах беспокойного сна, пес будет снова и снова поддевать лапой прутья решетки и ощущать триумф исчезновения преграды.

Всеобщее Духовное Единство показалось мне очевидным.

Единство поедаемой жертвы и рвущего ее мясо хищника показалось просто еще другим словом Метаязыка.

Одновременно я понял, что в Метаязыке нет ни слова НЕТ, ни слова ДА.

Одновременно я понял, что эти слова есть — и еще как есть, только слово Метаязыка — это мы плюс слово.

И в самом деле, очевидная слабость слов в том, что сами по себе они не идентичны обозначаемому ими.

Может, в этом не слабость слов, может, в этом как раз их сила, а наша слабость, но в разных нас одни и те же слова способны будить разное.

В Метаязыке слова и мы, объединившись, лишаемся своих слабостей.

Я поддался гипнозу слов, они чуть не увели меня в свой угол, чуть не заставили меня забыть, что можно обойтись и вообще без них.

— Свободу Духу! — спохватился и беззвучно кричу я, свободный молиться и не молиться, петь в хоре и не петь, чувствовать и не чувствовать единство с теми, кто может говорить, и с теми, кто говорить не может.

И вот, я уже понимаю, что Дух — это не только поплавок для плавания по жизни.

В стремлении укрепиться в собственной значительности хочется думать, что так я называю главное, что у меня есть.

Представлять себя Духом особенно легко при звездах: они не греют и почти не освещают. В мыслях, приходящих под звездным небом, легко отстраняться и играть со своей самосознающей сущностью в рефлексию.

Меня посетил вопрос: закончится ли путешествие в светящемся тоннеле появлением нового неба?

Приятель-физик поделился профессионально-сокровенным: в появляющихся от других взрывов мирах законы природы могут быть другими.

То есть, ТАМ они не обязательно такие же, как ТУТ.

Черт побери, но если это правда, то существование загробного мира — вообще трюизм?

Мне стало страшно при мысли, что загробного мира все-таки нет. Я подумал, что, возможно, нам еще предстоит его открыть, и только тогда души смогут и начнут туда переселяться.

В этом открытии будет печаль, так как станет известно, что все ранее погибшие души действительно погибли.

24. На всякого мудреца довольно простоты

Вспомнив, что живу так рано, я почувствовал себя пьющим последнюю чашку сакэ камикадзе. Мое существование столь кратковременно и незначительно, что меня уже вполне может и не быть.

Таинство предельного перехода, когда из деления на ноль вырастает бесконечность, вдруг показалось тривиальным: меня нет, есть бессчетные мы, кормящие себя, чтоб умножалось знание, чтоб открытие нового мира воспоследовало как можно раньше, чтобы как можно скорее мы перестали погибать.

— Там столько миров! — предвкушаю счастье рассказов будущих Колумбов.

Я уже почти готов примириться с доставшимся мне набором земных радостей и благословить бессмертие потомков. Только один вопрос не дает покоя: ввиду бесконечности Вселенной и панспермичности нашей природы, неужели же — и почему?! — до сих пор до нас так никто и не добрался?

В молодости я прочел у Паскаля, что (цитирую по смыслу): «если так много людей верит в чудеса, значит, чудес не могло не быть».

И еще: «почему сейчас так мало чудес? Потому что вера уже укоренилась — они больше не нужны».

Прочтя, я поразился безусловности веры и понял, что так верить не могу. Наивность тогдашних людей была для меня очевидна. Высказывания Паскаля показались вполне соответствующими отсутствию в его времена электричества, а также телефона и автомобиля.

Сейчас мне уже неудобно за свою тогдашнюю наивность.

Завидуя Паскалю, передаю туда, к нему, привет.

Хотя там, может, и без этого уже заметили, что я не так уж глуп?

(«Смотрите, он о многом догадался…») Вот бы заслужить, в качестве награды, хоть какую от них весть!

25. Верит ли мне Тот, кто и так все знает?

Несмотря на холода, мир снова представился уютным местом. Мне хорошо, наверное, еще и потому, что сегодня выпал первый снег. Он, как часто бывает, очень обилен и повис целыми грудами на не успевших потерять все листья деревьях. Многие из них угрожающе наклонились. Боюсь, что к следующему утру уцелеют не все.

Не знаю, почему в вечер первого снега кажется, что тихо, даже если это далеко не тишина.

Но я не чужд всему происходящему настолько, что забыв — или наоборот, помня счетность собственных дней, хочу «гнать картину».

Поэтому в тишине первого снега я вспоминаю первый майский гром.

— С сильным запахом озона! — пророчески радостно оглашаю тот, что внутренний, из доступных мне миров. Всё это наше с ним устройство, когда с рождением открываются глаза, сквозь них в тебя вливается бесконечность внешнего мира — и вот она уже твоя, показалось таким, что лучше быть не может:

— Бесконечность — Я — Бесконечность.

И в каждый момент времени есть даже право выбора, какую из Бесконечностей предпочесть — ту, что справа, или ту, что слева: смотреть наружу или внутрь.

Об этих возможностях, впрочем, лучше не думать, а то становится страшно, как бы не потеряться. Страшно, потому что между бесконечностями мечется маленький дурачок, путаясь в страстях — и мучаясь ими.

В том числе, и смешной тягой к накопительству.

Маленький дурачок мечется между мирами и не знает, зачем ему так много всего надо, потому что вопрос «зачем?» безответен без «почему?», а для ответа «почему?» необходимо философствовать никак не меньше, чем для ответа, «зачем?».

26. Не тишина, а глухота

Мне и раньше приходило в голову, что мозг — машина времени, но только сейчас я понял, чем занята эта машина. Оперируя с двумя бесконечностями, она превращает «сейчас» в «когда угодно» — то-есть, во ВСЕГДА, а «здесь» — в «где угодно», что означает ВЕЗДЕ.

И вот, где бы я ни пребывал в мире внешнем, я могу быть где угодно в мире внутреннем. В частности, почему бы не вообразить, как сжимается пространство и как ускоряется время при быстром полете в сверкающем тоннеле? И вот, я уже готов принять, что сейчас — это как ТОГДА, а здесь — это как ТАМ.

Самое смешное, если это повод для смеха, состоит в том, что, несмотря на доступные просторы, я себе напоминаю заточенного в клетку зверя, бессчетно измеряющего шагами отведенное ему пространство и каждый раз мечтающего, пока есть куда шагать, что решетка волшебным образом исчезнет — или обрушится стена.

Решетка и стена сделаны из слов.

Рабство сравнений, тирания метафор, косноязычные попытки передать образ — или сделать его самому себе понятным.

Поскольку слова ограничивают и искажают текущее представляемое, оно видится из клетки.

Мой взгляд увлажнился — и я послал привет Глухому Композитору, потому что если из клетки выйти, звуку уже не обязательно оставаться звуком.

В Египте, в Долине Царей, я увидел, как весело раскрашены иероглифы и рисунки на стенах гробниц. Я подумал, что это был медовый месяц личности со словом, только начинающим свой путь к бесплотности идей.

От образа — к рисунку, от рисунка — к иероглифу.

Имя птицы — это уже не только птица, которую можно поймать, убить или нарисовать, а еще и Бог.

Имя Фараона — это не просто ОН, гордо восседающий на троне с белокожей НЕЮ. Это тождество с повергнутыми врагами, с завоеванными землями — и с весело раскрашенной гробницей, вместившей дух, не только плоть.

— Игра в куклы, — сказал бы я о тогдашних ухищрениях по сохранению плоти, если бы вполне был уверен в безнадежности таких приготовлений к вечной жизни. Это ведь только гипотеза, что бессмертия нет.

— А вдруг?

— Чур меня, чур, — говорю себе и продолжаю внутренне заискивать у жрецов Древнего Египта, хранителей предания об одной из побед на пути к Метаязыку.

— Метаязык, что это такое? — участливо спрашивает она меня, и я ценю мягкость иронии.

— Это как море, — говорю я, потому что нет у меня настоящего ответа, а море, благо, перед нами.

Равнина до горизонта, и оно же — бушующая стихия до горизонта. Заявляет о себе шипящим грохотом прибоя, сейчас и всегда, мне и тебе, без меня и без тебя.

А под поверхностью — другое море. Это я о тихой подводной буколике кораллового рифа. Разные формы и расцветки похожих на бабочек рыб не мешают им быть единой стаей, окружившей пловца подрагивающим облаком тел.

Стая вроде как бы готова принять его к себе.

Пловцу пора догадаться: это не тишина, а глухота.

27. Ищу тропинку вверх

Сегодня окно Доброго Хозяина закрыто.

Поэтому я в меланхолическом настроении. Стараюсь олицетворить собой скромный побудительный намек:

— Лишнего не попрошу.

Если совсем по-скромному, то я готов умереть в клетке, только бы знать, что выход возможен.

В скромности, впрочем, заключена хитрость, потому что моей машине времени достаточно даже намека, а остальное она в критический момент, я надеюсь, придумает или вообразит.

Конечно, компенсационные грезы — не то, что реальность, но многое зависит от силы эмоций.

А сила эмоций — это, в частности, сила страха.

Силе страха мало что можно противопоставить — разве что ненависть к этой самой силе.

Я уже совсем было изготовился заявить, что синонимом ненависти в данном контексте может быть названа гордость, как вдруг вспомнил о своей полной зависимости от Доброго Хозяина. Воистину неистребимая mania grandiose: будто кто-то собирается меня спрашивать, на каких условиях я предпочел бы умереть.

Да что там много рассуждать? Жить так жить, играть так играть. У каждой игры свои правила. Будучи при уме и при памяти, помня, что угрожающие тебе монстры не только сильней тебя, но, к тому же, не всегда известны и видимы, смешно создавать из процесса культ.

Откровенно говоря, кроме как намек, впервые заставивший о себе задуматься под пальмой, меня ничто всерьез и не волнует.

Я интерпретирую намек как возможность встать выше обстоятельств и уже сверху увидеть, что съевший тебя монстр оказался ненастоящим, а растерзанное им тело — не твое.

Зачем кривить душой?

Как и многие в этом мире, я продолжаю верить и не верить.

Что есть мои блуждания как не поиски Веры?

Этот текст — путевые заметки: а вдруг получится путеводитель?

28. Метаязык: что это такое?

Пока окно Хозяина закрыто, выгляну в свое окно.

Первый снег, как это почти всегда бывает, полностью сошел, и земля лежит со вновь обретенной и потому примечательной чернотой.

Я думаю, что был послан недавно плыть по Нилу именно для того, чтобы воочию увидеть феллаха, который оставил пару своих буйволов и творит молитву на коленях. Он у границы своего поля, в тени больших финиковых пальм.

Я совершенно не сомневаюсь: закончив молитву, феллах встанет и вернется к буйволам, чтобы продолжить вспашку.

Но я проплыл мимо прежде, чем это произошло, и поэтому остаюсь под пальмой и продолжаю молиться.

Моя молитва без слов, хотя разве мне нечего просить?

Я молюсь без слов не из скромности, а как раз из-за гордыни.

Я молюсь о том, что с равной четкостью вижу зеленую, граничащую с желтыми холмами пустыни, долину Нила и свою далекую Землю.

Я молюсь чуду видеть не глядя, хотя совсем не уверен, меньшее ли чудо просто смотреть и видеть.

Вдруг становится понятным, что такое Метаязык: это средство общения с внутренним миром — своим и нашим.

— Забудь об одиночестве, — звучало бы напутствие Учителя Метаязыка, потому что в той бесконечности, что у тебя внутри, ты до сих пор по-настоящему одинок.

— Что ты написал? — спрашиваю я себя, — а ну-ка, сообщи себе хоть что-нибудь на Метаязыке.

Будто застигнутый на месте преступления, лихорадочно ищу выход из своего трагического положения, потому что как никогда мое предприятие представляется близким к краху. Пусть я потом уже компенсируюсь чем-то вроде «пошел по тропинке, ведущей вверх, с одной стороны была скала, с другой — пропасть, тропинка становилась все уже, и вот, одно неверное движенье…» Но нет, я еще там, где я есть — и чувствую сейчас невидимую поддержку, словно те живые, которым предстоит меня понять, объединились с теми мертвыми, что хотели, чтобы я понял, и вот, я уже в нетолкотливой толпе, со всех сторон братья и сестры, так что падать некуда.

— Даже молча мы кричим! — воскликнул бы я, да только нарушение тишины неуместно.

29. Контакт

Sagrada Familia — таково название странного, вечно строящегося в Барселоне Собора, увидев который я сразу же отвел взгляд. Совсем не потому, что боялся ослепнуть. Стало ясно, что я увидел то, что готовился увидеть всю свою предшествующую жизнь.

Потом, чуть позже, я присмотрюсь и увижу голубей на дереве и многое другое.

Я уверен, что Архитектор, которого, к несчастью, переехал перевозивший нас с места на место трамвай, сам удивлялся тому, что у него получилось.

Я не хочу фантазировать и говорить, что где-то есть целый другой мир, в котором, если вести линию по бумаге прямо, получается как волна.

Я не стану утверждать и того, что в понятном слове чужого языка Sagrada заключен отлично известный моей сущности, но неведомый моему сознанию и потому потаенный смысл.

Поскольку я раб слов, то продолжаю их перебор, и мне почему-то вспоминается ритуал при запуске двигателя у ранних любителей полетов:

— Контакт!

— Есть контакт!

— Жизнь далеко не праздник, — говорю себе с легким сердцем, потому что сейчас мне кажется, что это поправимо.

Удары басовитого колокола следуют с многосекундным периодом. Поэтому каждый удар звучит как бы внезапно — в этом, видимо, и состоит ожидаемый эффект. Скоро большая колокольня начнет перезвон, призывая к заутрене.

Меня потянуло поближе, чтобы слышать громче — и вот, перезвон начался как раз когда я подошел к колокольне. Она принадлежит православному монастырю, построенному тысячу лет назад неподалеку от моего дома. Однако в моем внутреннем мире это строение расположено рядом с Sagrada Familia.

Во внутренней бесконечности СЕЙЧАС и ЗДЕСЬ равны ВСЕГДА и ВЕЗДЕ.

Время от времени, меня посещает неясный образ паука, сидящего на Вселенной как на паутине и чувствующего все ее колебания. Мой ум силится представить, что паутина — это просто ВСЁ, в том числе и ВРЕМЯ, однако такой образ не вмещается в моем уме, становясь пустыми словами. Сам не знаю, почему эти слова все еще в книге — почему я их отсюда не убрал. Наверное, потому, что если будет полная тишина и всё вокруг вместе со мной будет неподвижно, и даже если это будет под пальмой, от времени не уйти.

— Как и от Бога, — звучит неотвратимая подсказка.

Хотя монастырь старинный, большинство людей, спешащих сегодня к службе, совсем недавно стали ходить в церковь. Поэтому особенно трогательно видеть в некоторых людях попытку скрыть аффектацию свежей веры.

Вот, молодой человек как бы случайно приложил руку к сердцу, проходя последние десятки шагов перед тем, как войти в церковь.

30. Все напитки — в нас во всех

Согласно эргодической гипотезе физики, если долго наблюдать за одной молекулой, то узнаешь, как ведут себя все.

Я попытался применить эту гипотезу к людям:

— Наблюдая за одним из нас долго, узнаешь, как ведем себя мы все.

Другими словами, одна и та же личность отличается от себя во времени соразмерно со своим отличием от личностей других и разных: вот я свободен — и вот я уже раб.

Если на эргодической гипотезе основана определенная степень нашего понимания устройства материи, то на подсознательном применении этой же гипотезы к людям основаны взаимопонимание и сочувствие. Наша способность «читать» чужие мысли называется по-научному «теорией ума». Степень владения этой способностью называется на простом языке «проницательностью».

Многие люди считают сочувствие врожденным. Сейчас о том же свидетельствует наука. Совершенно очевидно, что жестокость и садизм также оттуда — и, как известно, связаны с инстинктом воспроизведения странным для доступной нам логики образом.

Все напитки смешаны во всех чашах, хотя пропорции, конечно, отличаются.

Кто никогда не мастурбировал, пусть кинет в меня камень.

Я не боюсь оказаться под градом камней, потому что неподвижной останется целая их гора, за которой я и спрячусь.

Я заговорил о мастурбации, потому что в это время приходится общаться с внутренним миром и искать в нем объект для экстаза.

Приходится мечтать.

Сейчас не важно, что ты можешь, время спросить себя, чего ты хочешь.

О случайном поведении молекул говорят: флуктуации.

О поведении людей, взаимодействующих с внешним и внутренним мирами, так и хочется сказать «дьявольская пляска».

Попытаюсь говорить красиво:

— Птеродактили архетипов кружат над бедной головой.

Ассоциативная бесконечность ведет меня по пустынным в ночной час залам Вселенского Музея. В темноте я не вижу, что нарисовано на картинах, но и так знаю, что это каприччос Гойи.

Во сне я обнял бросившуюся мне на грудь собаку, как вдруг ее улыбающееся лицо оказалось женским. Я был потрясен и возбужден, потому что такую трепетную сущность никогда в явной жизни мне не приходилось осязать.

31 — Позволишь ли Ты нам взять больше, чем Ты дал?

Сон с собакой напомнил мне, что с динозаврами нас объединяет также и секс. Стало интересным помечтать: а не может ли секс приобрести другую форму?

Я не имею в виду обязательное изменение основного технического принципа, согласно которому желание вложить должно совпасть с желанием вместить. В прибое Метаязыка оба этих желания все равно превращаются в потребность слиться.

Я не имею в виду гомосексуальные или скотоложеские извращения.

Хотя иногда мне кажется, что я вот-вот представлю себя на месте виденного когда-то в Праге парня: он стоит и смотрит на Малу Страну с высоты Пражского Града, а его дружок экстатически ластится к нему.

В толпе туристов они заметны и потому отдельны от других людей.

Замечаю за собой подсознательную зависть.

А вдруг у них сбылась мечта трудной юности о втором Я?

А вдруг остающееся у них после оргазма чувство — счастье, а не счастливая пустота?

Вижу властную и любящую лапу большого друга на дружке — и дальше в представлениях не хочется идти: боюсь найти все то же. Других свидетельств нет.

Так многого ли стоит начальный капитал, подлежащий размену на мелкие монеты опустошений?

И вот тут я зову сестер и братьев и себя к бунту.

Я не призываю строить баррикады, бунт должен быть тихим и вдумчивым, потому что он направлен против Того, кто и так всё знает — против Божества.

— Дети же бунтуют против нас, — спешу отметиться в пусть мятежной, но лояльности, а то слово «против» прозвучало странно, если не смешно.

Пусть каждый вспомнит, как случалось понимать в момент оргазма: «для этого живу». Что это, если не висящая перед ослом морковка, за которой он бежит? Сознательному ослу понятно: чудес не бывает — морковка висит не сама по себе.

Прошло время в молитве просить, пришло время спрашивать. Вот мой вопрос:

— Позволишь ли Ты нам взять больше, чем Ты дал?

Отсутствие настоящей Веры дает себя знать. Вот сейчас мое воображение увидело Бога, который не может нарушить им же установленные правила им же начатой игры, согласно которым мы играем сами. Он не может нас убить, но не может и спасти, если, к примеру, нам грозит смертельная опасность.

Он будет с нами в момент краха.

Он будет оплакивать свое вновь обретенное одиночество — если у него есть слезы.

Он скажет, что на нас надеялся, если у него есть слова, только я уверен, что думает Он не словами.

Слово дано нам, чтобы мы начали учиться думать.

Чтобы в конце процесса у Него случился собеседник.

Если не успеем научиться, пыль снова станет пылью.

32. Вспоминая запах сирени

Недавно сообщили, что наличие в прошлом на Марсе водных потоков является научно доказанным.

Я представил себя бредущим в одиночку к Северному полюсу — может, на Марсе, может, на Земле.

И вдруг мне стало совершенно ясно, что одиночества нет.

Я наполнился надеждой, что меня придумал Бог, и пусть Он ни во что не хочет вмешиваться, мне доверено действовать согласно Замыслу:

— Если пойму, как.

Я вспомнил, как прекрасен запах сирени.

Я вспомнил, что этот запах прекрасен с первого предъявления, а на красивое лицо хочется и хочется смотреть.

Я вспомнил, что плавание по реке организовано с помощью различных знаков. Большинство из них снабжено фонарями, чтобы светить, когда темно.

— Интересуешься ли Ты, что происходит с твоим спермием? — задаю риторический вопрос. Слабость, слабость, я знаю, но даже зная, не отказываюсь от вопроса и мало того, спрашиваю публично, конечно же не рассчитывая на ответ.

Если Ему интересно, то Он знал, что я спрошу, еще до того, как я спросил. А если нет, то я просто напоминаю себе и всем, что фонари способны светить, даже существуя только в воображении: «и свет во тьме светит».

33. Мы, все вместе

Заснеженные деревья создают предчувствие Рождества.

Неспособные ощущать странность своего существования, привыкшие к самим себе, мы ждем Нового Года с ничем не обоснованной, но от этого не менее приятной надеждой.

Сочувствую тем, у кого надежды нет.

Мне кажется, что в тех местах, где на Рождество нет снега, праздник не может быть таким же радостным, как у нас.

Я знаю, что это не так, но Правда и Неправда мирно сосуществуют в моей душе, которая образовалась, в частности, играя в снежки.

Там, в душе, у Правды и Неправды — другие и совершенно равноправные — ни одно из них не обидно — имена.

Это не другие слова, имена тут надсловесны, они — из Метаязыка.

Потому что если те, кому предстоит его освоить — не сверхлюди, а мы, тогда в нас должны быть его зачатки, мы уже имеем с ними дело, их можно найти.

— Например, искусство! — пробиваю я словом, если говорить красиво, утренний туман.

— И вообще, всё, что позволяет нам почувствовать себя вместе: пусть косноязычие, но отнюдь, отнюдь не немота!

Мне показалось, что я гребу веслом по поверхности:

— Язык слов, язык искусства, а вот еще Метаязык — что нового в этом слове?

— Новое средство общения! — нашелся я, будто объяснил.

Много бумажных цветов и красных флагов. Школа собралась на майскую демонстрацию. Пока мы не двинулись, а только стоим веселой, хулиганящей колонной. Веселясь со всеми, я не забываю испытывать неразделенность чувства к особи, чей затылок время от времени разглядываю.

Прозвучала команда «шагом марш», и духовой оркестр грянул, Строим людям счастье, счастье на века. Это совершенно неважно, что трубач фальшивит, зато барабан, барабан — и движение в ногу…

— Мы! Все вместе!

Я подумал, что по мере того, как наши знания и численность растут, косноязычие общения становится все более опасным.

Кто может поручиться, что спокойное время — это не просто антракт, пока в инфернальных недрах копится энергия для нового коллективного экстаза? Современная нам ирония не гарантирует иммунитета. Да и где оно, это спокойное время? Всегда где-нибудь льется кровь.

— Надо спешить, — беспокоится моя сущность, — от внушающего ужас единства толпы — к настоящему единству!

34. Постоянно сомневаюсь

Стремясь дальше, с тревогой прислушиваясь к продолжению диктанта и чаще удивляясь, чем радуясь, его результатам, я не мог не выработать свою собственную гипотезу, КУДА МЕНЯ ВЕДЕТ.

Гипотеза состояла в том, что самопонимание каждого из нас ограничено неким пределом — «Стеной».

Этот предел обусловлен словесностью мышления, ограничивающей обмен информацией как между людьми, так и (кто знает, что важнее?) между медленным сознательным и несравнимо более быстрым и мощным подсознательным и надсловесным мышлением. Этот предел не позволяет продвинуться дальше простой — трехмерной — умозрительности.

Я пишу «диктант». Тем самым я всего лишь констатирую простой, доступный каждому и ежемоментно факт: правильные или неправильные, мысли осознаются готовыми. Процесс мышления происходит вне сознания, и управлять им сознательно мы можем не более эффективно, чем командовать работой сердца или желудка.

Иногда в нас возникает особое чувство, которое мы называем «вдохновением». В эти моменты мы с особой ясностью сознаем, что наш ум умнее сознательных нас и способен оперировать образами и понятиями надсловесной сложности. Я предложил обозначить язык надсловесного мышления Метаязыком.

Замечательным образом, продукты вдохновения «заразительны»: на Метаязыке мы не только думаем, но и общаемся, передавая друг другу образы и чувства.

Вспомнив коммунистическое детство, я пришел к выводу, что косноязычие человеческого общения виновно в жестокости истории. Стало очевидно, что от войн и от других несчастий надо поскорей стремиться в царство Метаязыка, где чужая боль станет твоей болью.

С этим чувством я сижу на берегу Реки Времени и смотрю на себя в Толпе, особенно остро ощущая ограниченность современного меня.

Однако боюсь называть течение в Реке прогрессом, потому что вместе с Добром прогрессирует и Зло.

Я мог бы попытаться говорить красиво — например, что Река течет к Богу, но право на такую гипотезу — или заблуждение — имеет тот, кто по-настоящему верит.

Настоящей Верой я счел бы Веру без сомнений, а я постоянно сомневаюсь.

Вот и сейчас, я верю и сомневаюсь, что Метаязык не случайно встроен в нас.

35. Желание способно

В повседневной жизни нетрудно обходиться без веры, потому что жизнь происходит в причинном мире. Причины и следствия сцеплены между собой. Даже если происходит что-то совсем, казалось бы, невероятное, достаточно дать себе труд и разобраться. Окажется, что происшедшее находится в жестких рамках причинности.

Детектор причинности — сознание. Пусть кинут в меня камень те, кто не признает сознательности в улыбающейся собаке и ее бродячих соплеменниках, верно угадывающих возможное следствие, если двуногий наклонился:

— Чтобы поднять с земли камень! — сознательно предполагают они — и убегают.

Впрочем, причинность может нарушаться.

Она постоянно нарушается в моей голове — и не только потому, что мысли способны появляться без сознаваемых причин. Вспомним, что нам снится — и о чем мечтается.

Говорят, что нарушения причинности могут найтись также и в микромире: в свойствах и поведении элементарных частиц, из которых состоят атомы материи.

Как бы там ни было, наш детектор причинности изощрился настолько, что позволяет постепенно узнавать устройство микромира, несмотря на неспособность воображения выйти за рамки трехмерной умозрительности.

Само слово «узнавать» при этом изменило свое значение. «Узнать» теперь уже не обязательно означает «представить себе» или «вообразить».

— Не исключено, что у нашего мира десять измерений, — говорит мне просвещенный в физике Приятель.

А я вспоминаю о желавшем взлететь динозавре — и предлагаю вполне ненаучную теорию:

— Желание способно изменять кости скелета, постепенно превращая лапы в крылья.

В свою теорию я верю.

Если меня кто-нибудь переубедит, это будет означать, что я и ему поверил.

Однако из этого не воспоследует, что в свою теорию я верить перестал. Мне хочется, чтоб она оказалась правдой — я об этом мечтаю.

Я уверен, что кто-то из нас разделяет мою мечту и «ведет научный поиск» в этом направлении.

Я совершенно убежден, что он получит доказательства и опубликует научную теорию.

В этой теории не будет слова «желание». Это ненаучное слово будет заменено длинной последовательностью других слов. Соответствующее знание останется недоступным воображению, пока не станет словом Метаязыка.

— Кто додумался, что у Вселенной десять измерений, не может представить себе такой мир. Но очень хочет.

36. Даже молча мы кричим

Сегодня мне приснилось, что мы научились по-настоящему общаться с собаками. К сожалению, мне не приснился сам язык.

В небольшом и далеко не роскошном амфитеатре люди и собаки занимались, по всему видно, обыденным делом. Я запомнил только один из практиковавшихся приемов: группа собак чинно, гуськом спускалась в яму, которую затем пара людей закрывала крышкой.

Следующая группа собак сидела с задумчивым видом и ждала своей очереди.

Я так понял, что в темноте ямы собаки преодолевали комплекс нашей для них непредсказуемости: они учились быть уверенными, что крышку откроют.

Я знал, что собаки — предсказуемые существа, как и я. И что мы взаимно о себе это знаем.

Не стану врать, улыбчивой суки среди них я не видел.

У меня появилось щемящее чувство, что, выйдя из амфитеатра, я попаду в новый мир — причем я точно знал, что он новый, только не знал, почему.

Это было очень странное чувство, будто я сам себе слепой и поводырь.

Это было очень странное чувство, которое я могу передать только абсурдным набором слов: вот сейчас я выйду в старый мир, но он будет новым, потому что я почувствую, наконец, запах вездесущей субстанции, которую отправился искать.

Попасть в новый мир не удалось.

Только осталось воспоминание, будто на краткий миг открылись глаза — а может, прочистился нос.

Миг был обидно краток.

Мне хотелось увидеть свой город новым — или, может, наоборот, старым — как он будет смотреться в новые времена.

Однако, кроме умиротворенных, молчащих собак — сейчас я вспомнил, они были как после ночи оглашенного бега с неистовством борьбы за суку — увидеть я ничего больше не успел.

То, что осталось, я могу воспроизвести в качестве догадки, что даже молча мы кричим.

Причем крик в виде красного пальто не обязательно громче крика с помощью черной шляпы.

Я вдруг понял, что вездесущая субстанция — это поле непрерывного бессловесного общения.

Поле включает и слова, но только слова передают вовсе не то же, что означают.

Ассоциативный ряд немедленно преподнес мне узелковое письмо индейцев, но узелки — это все равно слова, «узелки на память».

Я вдруг понял, что «непрерывное общение» не только бессловесно, но и бессознательно.

Ассоциации ведут меня в кажущуюся тишину коралловых рифов и в оглушительное птице-лягушачье пространство джунглей, ведут с требованием, чтоб я осознал очевидность неочевидного — признал, что это еще вопрос, где громче шум.

Может, так мне будет легче понять, какова связь между номером столетия, именем Бога, формой окон и способностью на поступок?

Стоя у пирамиды, я восхищался храбростью разграбивших ее воров.

Я сказал бы, что это больше, чем храбрость. Это Сила Духа.

Я подумал, что покорить ее мог бы только висящий в воздухе без видимой причины голубь.

Тут же мне стало ясно, что и лицезрение чуда скорей убъет, чем покорит.

37. Мечтать не запретишь

Я уже несколько раз приходил к выводу, что Метаязык с нами, но только сейчас понял, что мы с ним неразделимы.

Последовательность эпох и стилей кажется мне нескончаемым и не только не прочитанным, но даже пока не читаемым посланием на этом языке.

Мы его не понимаем как раз в силу нашей с ним неразделимости.

Я вспомнил, что сознательным усилием воли не могу заставить сердце биться быстрее.

Точно так же не доступен моему сознанию и Метаязык.

Однако мне известен надежный способ, как ускорить сердечный ритм.

Для этого я должен, к примеру, побежать.

Так что же мне сделать, чтоб Окно Хозяина открывалось по моему желанию?

Я подумал, что мне предстоит прозреть так же, как прозрела собака, когда она сумела улыбнуться.

Пока я не умер, надеюсь, что прозрею.

Мало того, я мечтаю, как бы, открывшись, Окно уже не закрывалось.

38. Спрошу себя. Что мне ответят?

Сложение слов выбросило меня на берег.

Я на острове, не пригодном для продолжительного пребывания.

Это один из маленьких островов, примыкающих к живому коралловому рифу, но его можно назвать Островом Смерти.

Потому что поверхность состоит наполовину из песка, а на другую половину — из известковых скелетов мертвых кораллов и моллюсков.

Ненадолго Остров заселил живой я.

Я присел — и скоро уплыву.

Между мной и Солнцем — только атмосфера и пустота.

Поверхность колет, так что моему заду нельзя расслабиться даже на те недолгие минуты, что отделяют мою кожу от солнечного ожога.

Пусто надо мной и пусто вокруг. Я уверен, что хоть несколько будущих мигов моей жизни — в полной моей власти: ко мне никто не обратится, никто не прервет меня в моих мыслях и не помешает их осознать.

Так что же я обо всем происходящем думаю?

Что я думаю об этом мире — и об этой сознаваемой жизни — и об этой тоже сознаваемой и пугающей необходимости уйти?

Мое пребывание на острове — малая модель моего пребывания на Земле: уже скоро уходить, нужно бы умудриться и хоть о чем-то догадаться, однако Сторож внутри меня не позволяет сосредоточиться, следя, чтобы кожа не обожглась под беспощадными лучами. Точно так же всю мою жизнь Сторож неустанно ищет для меня спасения.

Сейчас мне кажется, что он не позволяет мне понять беспощадную правду.

Несмотря на то, что мой самолет все равно упадет и я неминуемо сгорю, он считает необходимым удерживать меня в позе вынужденной посадки.

Стоит только глупому Я вмешаться в процесс самосохранения, как случаются сбои: иногда я неуместно храбр, а чаще — глупо труслив.

И вот, схваченные судорогой страха руки стараются еще раз проверить, достаточно ли туго затянут фатально бесполезный ремень безопасности.

— Я знаю, Ты есть, больше бояться не буду! — молча обещаю я Сторожу.

— Больше бояться не буду, — говорю я, уверенный в том, что меня слышат — и вдруг понимаю, что если меня и слышат, то я об этом никогда не узнаю. Потому что чудес нет, и между поцелуями верующих чудотворную икону дезинфекцируют.

До самой смерти я не узнаю, слышат ли меня.

И самое смешное, что не узнаю, даже если обрету следующее рождение.

Поскольку я рожден, то возможность другого подобного события не должна казаться слишком фантастичной.

Поскольку я рожден и Богу не представлен, то и в следующем рождении, почему не будет так?

Я вспомнил, что получаемые от жизни удовлетворения, как правило, не стоят ни затраченных трудов, ни испытанных страхов.

Жизнь показалась совершенно бессмысленной.

Пытаюсь компенсироваться моделью своей значимости: пусть Я — просто динозавро-обезьяно-я, зато во мне — мудрость миллионов лет желаний. Смысл такой жизни в передаче информации:

— Нынешний Я — живое сообщение следующему.

— Информация не наследуется, — пропел противный голос.

Он еще пел, а я его уже не боялся. Мой задор подсказывал мне, что всё не так просто.

— С точки зрения даже формальной логики, разве не ясно, что мы — участники серьезнейшего Эксперимента? — воображаю я себя докладчиком в волшебной Вселенской Сети, которую еще недавно, путаясь в своих видениях, назвал «паутиной».

Если Контролер оперировал словами, он мог назвать Эксперимент «Сознанием». И вот, на смену наследованию генов, требующему миллионы лет для усовершенствования потомков, сознание принесло наследуемую культуру, которая развивается быстро как Взрыв.

39. Если Раб, так может, хоть Раб Божий?

Каждый день своей трудной и опасной жизни первые люди должны были найти или добыть пищу без всяких гарантий от Бога Охоты.

Я подумал: неужели среди них были такие же дураки как случаются среди благополучных нас?

Вдруг я вспомнил, что один из «глупцов», кого я знаю, прекрасно ловит рыбу. Я вспомнил, что раньше и себя считал неплохим рыбаком. Но потом количество рыбы в реке упало. В виду редкости успехов, я бросил это дело.

Между прочим, дела «глупого» рыбака по-прежнему неплохи: он сумел приспособиться к новым условиям.

Богу Охоты приносили жертвы. Я никогда не спрашивал «глупого» рыбака, не приносит ли жертвы и он.

Если я его спрошу об этом, он примет вопрос за шутку.

Но это совсем не будет означать, что «в душе» он ничем не жертвует явно небезразличному для него Божеству. Суеверия освящают опыт проб и ошибок, в котором столь преуспел только кажущийся недалеким рыбак: наверное, невозможно быть умным вообще — только в контексте обстоятельств.

Мне становится понятным смысл кажущегося столь странным и обидным нашего устройства, которое заставляет нас умирать вместе со всем приобретенным в этой жизни опытом. Приобретая опыт, мы заполнились миром, но миру предстоит изменяться дальше. И вот, очередная tabula rasa начинает свою жизнь с крика.

Как и все мы, она будет старательно стремиться к исполнению встроенных в нее желаний, чтобы продолжалась недоступная ее пониманию Жизнь.

— Боже! — кричит глупый Я, подменяя трубами органа Иерихонскую трубу. Он пытается хоть как-то освятить тщету своей жизни:

— Если уж точно раб, то все-таки Раб Божий.

40. Мы никуда не выйдем

Я думал, что этот текст будет поводом для вдохновения — и отчетом о тех не очень частых моментах, когда я вдохновение испытываю.

Я рассчитывал, что вдохновение напитает положительными эмоциями мою душу — и я стану более счастливым.

Мой расчет не оправдался.

Пусть не оправдался ПОКА, да только самый статистически верный прогноз погоды — «завтра будет так же как сегодня».

Вдохновение случается, но вместо счастья растет озабоченность.

Возможно, сказывается ментальность — профессиональный идиотизм.

Как ученый, я отношусь к своей жизни как к эксперименту.

Поскольку жизнь я получил в качестве подарка, то надо всем предприятием висит серьезный вопрос: я ученый или кролик?

В этом тексте я уже пытался шутить с Богами. Я настаивал, что я — не кролик.

Я имел в виду, что в свободе действий меня не ограничивает ничто, кроме очевидных обстоятельств, а в свободе мыслей — ничто, кроме Стены.

Я представлял Стену границей, отделяющей каждого из нас от себя и от других, а всех вместе (я мечтал!) — возможно — от Бога.

Я исходил из того, что можно сделать Стену проницаемой — открыть Окно, а если кому больше нравится не летать, а ходить, то Дверь.

Если в Стене появится выход, а вдруг это и будет, я думал, выход из нашего Царства в Царство Божье — альтернативный смерти путь в Мир иной?

Имена существительные Стена, Окно, Дверь, Царство обозначают здесь то, чего никто не видел. С глаголами тоже не просто. К примеру, если станет известно, что в Стене есть свободный выход, это будет соответствовать тому, что Стены нет и что выходить или вылетать просто некуда, как нельзя гнаться за трамваем, в котором сидишь.

Я испугался написанному, потому что из него следует безысходность.

Я сразу представил себе, что уже больше никогда не увижу ни зелени, ни солнца, потому что всегда будет туман над снегами — как сейчас.

Потому что если в душе останутся туман и снег, то не поможет и приход весны.

— Как это? — в растерянности спрашиваю я себя, и наверное моя растерянность взаправду велика, наверное я и впрямь загнан в угол и отступать мне некуда, потому что ответ готов. Вот он:

— Мы никуда не выйдем. Другие существа заселят этот мир.

— Как это? — спрашиваю себя уже не в растерянности, а скорее с любопытством, потому что если я знаю, что ответ есть, значит он есть, только я еще не понимаю его смысла.

— Как можно стать другим? — в вопросе скепсис, потому что я чувствую себя собой сколько себя помню. Имеет место не только неизменность моего Я, но даже и неизменность убеждений, о которых я знаю, что они субъективны и односторонни, да только это знание ничего не меняет и я остаюсь при своем.

— Так как же? — допытываюсь я, упорствуя в профессиональном идиотизме, потому что мне совершенно непонятно, как люди могут посвящать свою жизнь чему-нибудь еще, кроме науки, при столь очевидной естественности «состояния перманентного вопроса».

— Как вам не скучно? — готов спросить я не только у земледельцев, но и у шустрых биржевиков, которые только из-за того не повертят у виска пальцем, услышав мой вопрос, что у них не будет на это времени.

Как рыбак-любитель, я понимаю азарт их бытия — и в то же время не могу не считать их деятельность вспомогательной. Я вижу единственный ее смысл в том, чтобы кормить науку, чтобы наука объясняла всем, «Как?» и «Почему?» — питая амбицию понять, «Зачем?» Разделяя мнение тех, кто считает меня ненормальным, я по-прежнему при своем. И вдруг меня озаряет: «верю, поскольку абсурдно».

— Я верит и Я же знает, что абсурдно.

— Ведь это доказывает, что есть другой Я!

— Это доказывает, что мир может оказаться другим, оставшись тем же.

Рискну шепнуть — себе и читателю:

— Это доказывает, наконец, существование Стены.

Еще даже не середина зимы, но я себе сообщаю:

— Скоро весна!

Оказывается, не надо ждать так долго, чтобы мой мир посетили зелень и солнце.

Среди элементов профессионального идиотизма — стремление назвать метафору моделью и поверить, что понял, как устроен мир.

41. Если не сойти с ума

Случайно ли ощущение счастья, когда удается понять хоть частицу мирового устройства?

Случилось — и вот, ученый горд и счастлив в своей «научной» вере. Это и есть главная ему компенсация за человеческую смертность.

Я предвижу, что слово Метаязыка, которым когда-то обозначат соответствующий комплект чувств, окажется одним из ПАРОЛЕЙ доступа к Окну.

«В двенадцать часов по ночам из гроба встает барабанщик», — пел Шаляпин сто лет назад.

Эта песня могла вспомниться мне потому, что в ней есть слово «пароль». Речь идет о Наполеоне, принимающем парад своих войск, вставших для этого из могил. Ночью, над спящим миром, жалея его за несовершенство и мечтая о своем будущем Царстве, пробует голос Метаязык.

«Франция» — этот пароль, лозунг — «Святая Елена».

У меня нет сил предметно мечтать о той ночи, когда из могил встанет не только гвардия, а и все мы, чьими костями устлан путь в Новое Царство. Однако просится в слова мечта, как если бы ночная Река Времени озарилась салютом — и стало видно хотя бы за первый поворот.

Легко быть на короткой ноге с грозным Императором: он уже умер. Так что мне хватает смелости засвидетельствовать ему свое почтение. Для него в Стене было открыто громадное Окно — и он прекрасно слышал подсказки. А если подсказки прекрасно слышны, нетрудно себе представить, что это всё ты сам — а не Божество твоими устами.

И тогда начинаешь верить, что и впрямь:

— Это Божество моими устами!

И тогда можно сойти с ума, а можно стать, например, Наполеоном.

42. Ищем правду сами

Первые люди не были уверены в том, что думают при помощи головы.

Даже гораздо позже, овладев письмом, предки не имели на этот счет полной уверенности — и сообщили нам свои сомнения.

Новые знания, попадая в Накопленное Настоящее, новы только для нас.

Я понимаю весьма ограниченную ценность этого утверждения. Но оно занятно своей несомненной истинностью.

Если нас некому было придумывать, то кроме нас никто о нас ничего не знает.

Если нас придумали, то Создатель по определению знает о нас все. В частности, он изобрел генную инженерию, хотя наверняка по-другому называет ту область своей деятельности, которая связана с созданием Жизни.

«Эгоистичная ДНК» — так называют ученые Молекулу, в которой содержится информация о нашем устройстве вместе с инструкцией по самосборке.

Я вижу в этом названии личностный аспект: цель моей жизни определена, оказывается, помимо моей воли. Потому что если бы я даже из протеста не захотел продлевать род, то и тогда способствовал бы заложенной в меня ОБЩЕЙ цели: носителям таких идей нет в жизни места.

Еще в начале текста я удивлялся противоречию между мелочностью моих мыслей и невообразимой сложностью моего же устройства.

И вот, вся мелочность мыслей приобретает неожиданное, пусть скромное, но величие. Я даже имею право на чувство превосходства, скажем, над собаками, не говоря уж о динозаврах. С точки зрения числа патентов, использованных для их и моего создания, разница между нами несущественна, а я зато могу предвидеть — и опасность, и размеры урожая, и, к сожалению, собственную смерть.

— Мощность достаточна, — однажды было гордо сказано о двигателе Роллс-Ройса вместо того, чтоб указать число лошадиных сил.

Небеса молчат. Не будешь же считать сообщением, например, реликтовое излучение, свидетельство Большого Взрыва.

Поэтому мы ищем правду сами.

Вместе трудимся, чтоб узнать о себе больше, а предвидеть дальше.

Наша общественная природа выражается в нетерпимости к одиночеству, в желании если не быть, то бывать вместе.

Занятным и комичным (чтобы не сказать, «поистине трагичным») образом это желание совмещается в душе с сильным как страсть стремлением к независимости, стремлением охранить и вырастить свое бесценное Я.

43. Прошлого нет

Сегодня я подумал, что бессмертие души — безусловная чепуха.

— Выдумка для трусов, — храбро говорю я спокойным утром, когда знаю, что в ближайшие часы мне вряд ли что-нибудь грозит.

Мне представилось, как идея, выраженная не последовательностью слов, а последовательностью сцепленных молекул, имеющих волшебное даже в словесном выражении свойство самовоспроизводиться, как эта идея ищет возможность укрепиться в Вечности.

Разменная монета, которой «Молекулярная Идея» расплачивается за собственное сохранение — рождение и смерть ее собственных воплощений.

Для борьбы с инфляцией появилось строго следящее за бюджетом животное Царство.

Возможно, когда-то нам станет понятным, как и почему происходила смена Царств.

Если речь идет о сохранении жизни, то появление способных к сознательному обучению и предвидению нас — совершенно логичный ход событий.

Глядя правде в глаза, следует признать, что либо Создателя нет, либо он не сразу знал, чего хочет: почему бы не вдохнуть разум уже в динозавров — среди них были даже ходившие на двух ногах.

Забавны штампы языка: «смотреть в глаза правде».

Мне вдруг представилось, что Молекулярная Идея подбирала себе глаза, чтобы видеть мир в согласии с Собой — красивым.

Я готов просить прощения у улыбчивой суки, но ей не приходило в голову сделать свою улыбку еще более обворожительной — глядя, скажем, в воду, прежде, чем напиться.

Догадка воплотилась в нас — и вот, мы, вместе с умнейшими из обезьян, понимаем, что глядя в зеркало, смотрим на себя.

Впрочем, может, разумному динозавру не хватало юмора — и потому модель не пошла в серию?

Я вспомнил, что, стоя на двух лапах, динозавр опирается на хвост.

Я вспомнил, что в качестве эмбриона хвостом мог похвастаться и я.

Вдруг я понял, чем Река Времени отличается от обычной реки.

Главное отличие не в том, что течет в этой реке.

Главное в том, что если пойти вверх по течению, там течения нет.

— Прошлого нет, — говорю я себе, изготовившись к изумлению, готовый уже назвать его прозрением, и вдруг понимаю, что как нет прошлого, так нет и прозрения. Может, Окно Доброго Хозяина и открывалось, да только не сумел я схватить подачку на лету, а где теперь ее искать — не знаю.

44 Дорожный указатель

— Освободись! — заклинаю я себя. Чтобы была Свобода думать и не думать, Свобода жить и не бояться:

— Что бы ни случилось!

Вдруг я понял, что «свобода» и «химера» — слова-синонимы.

Свобода — то, чего нет, потому что чувствуется как степень своего отсутствия, по мере несвободы.

Полная Свобода — это Смерть.

Мне все равно сейчас, в какой степени я повторяюсь, кого цитирую по беспамятству, а кого — к примеру, Гаутаму — перепеваю вполне сознательно. Потому что все равно несвободен. Потому что даже не представляю себе, идет этот текст к концу или только еще начался.

Как я могу знать, чем закончу, если даже не знаю, какой будет следующая строка.

Может, так и останется — текст без конца.

Просвещенный Приятель божится, что ему встречалось высказывание Чехова, будто «в конце все мы врем».

Пользуясь случаем, передаю Антону Павловичу привет.

Я не боюсь, что надо мной с моими приветами посмеются — «во дурак!» Потому что уверен: главное в человеческой жизни — легкость и простота общения. Говоря современным языком — совершенство средств коммуникации. Уж коль скоро мы существа общественные — расставим точки над i и не будем создавать кумира из личности, поскольку чувствуем свою ограниченность и молимся.

Если я допускаю, что моя молитва не безадресна, значит и привет должен передать, как только захотелось. А вдруг кто-то обидится, зная, что я хотел передать — и не передал?

45. Три Брата

Бывает, я кажусь себе сложным и интересным — и тогда я не одинок: будто живут во мне сразу три брата — Брат-Зверь, Брат-Душа и Брат-Слово.

Можно назвать их и иначе. Например, Чувствующий, Сочувствующий и Сознающий. Все вместе — это я.

Будь я «она», называла бы их Сестры.

Плаваем в реке, бегаем по лесу — и каждый занят своим: подвывает Зверь, подпевает Душа, а Слово старается найти в песнях и вое смысл, а также записывает этот текст.

Я представил себе, а вдруг, приближаясь к Метаязыку, люди перестанут говорить, а станут петь.

Вспомнив, что в каждой цивилизованной стране у каждого из нас кроме имени есть номер, я понял, что этого никогда не будет.

Я вспомнил, что видел недавно рекламу, как желтолицый брат, надев на голову шлем, управляет компьютером с помощью мысли.

Уже очень скоро, пожимая друг другу руки, мы сможем — при умственно осознанном желании — обмениваться записанной цифрами информацией.

Никаких чудес, просто техническое использование даже не вчера полученных знаний. Но разве не другой, по отношению к вчерашнему, мир?

Есть у меня на примете сказка: как Брат-Слово запряг своих братьев вместо волов и пашет ими поле, убивая сорняки — в попытке навести на Земле свой порядок.

Мне все еще жаль так и не родившегося мира, в котором мы бы друг другу пели. Однако нет времени на жалость как нет времени пахать волами. Порядок выражается в том, что всё больше людей на год вперед знают, чем будут заняты каждый день — и при этом убеждены, что если поискать свободных граждан, так это они и есть.

В скором будущем профессиональный идиотизм станет тотальным, и еще до прихода Метаязыка потомки перестанут понимать тексты, даже столь примитивные как этот.

Глядя на себя со стороны, я понимаю, что социальный договор, позволяющий Слову править, не оставляет бесправными ни Зверя, ни Душу.

Напрашивается аналогия с правами женщин в мусульманском мире: им гарантируется свое.

И вот, в осуществление своих прав, Зверь, как и в бытность динозавром, похотлив и кровожаден, а Душа — слезлива и не терпит одиночества.

Поэтому она удивительно настырна в своей прилипчивости к другим душам, с которыми вместе готовится к участию, как уже говорилось, в столь же скорбной как и оргастичной Церемонии Созерцания Цветка. Церемония служит поддержанию трагической легенды Бытия, потому что если происходящее с нами не трагедия, то нас не от чего спасать — а без Спасителя нам страшно.

— Слово, коварный Правитель, ты лживо и лицемерно, но кто я, все еще думающий словами, кто я, чтобы тебя хоть в чем-то упрекать?

Отслуживший весь день порядку усталый Мир возвращается вечером домой — и погружается в телевизионный мир грез.

Начинается процесс кормления Братьев: каждый хочет получить свое.

46. Росток в новый мир

Впервые я попал во Флоренцию на один день — и это был тот день недели, когда музеи закрыты. Уже к обеду я даже радовался этому обстоятельству. Собор снаружи и Баптистерия изнутри привели мои чувства в умиление. Чтобы им насладиться, я забрел в небольшой тенистый парк, заполняющий квадратную площадь.

Испытывая блаженство от прохлады, я присел. На соседней скамейке красивый бородач лет двадцати читал книгу. Вот он встал и пошел к телефону, а я подумал, в виду легкости его походки, модной небрежно-изящной одежды, умных больших глаз, остро взглянувших на меня из-за золоченой оправы, я подумал, что вот он, Европеоид, достойный наследник Накопленного Настоящего, флорентийский сгусток которого стоит сейчас в моем сердце.

Что же ты читаешь?

Открытая книга лежит на скамейке. Пока Человек Будущего, спиной ко мне, разговаривает по телефону, я привстаю и вижу комиксы.

Я изумился только на мгновенье. Мой alter ego тут же меня поправил, увидев в красавце-бородаче отнюдь не молодого дуралея, а жизнелюбивый росток в новый мир — в тот мир, где самый мощный природный канал информации не будет занят неэффективным «последовательным кодом» — то есть, последовательностью слов.

А в нашем мире, тут и сейчас, я стараюсь сшить белыми нитками листы совсем разных историй в продолжающейся попытке понять происходящее. Сознавая неизбежность провала, отдаю должное страсти, повинной в том, что мы движемся с листа истории на лист, изменяясь так же непостижимо, как изменялись виды.

Сжатие миллионов лет в срез осадочных пород предоставило нам возможность увидеть смену Царств.

Теперешняя революция происходит с такой скоростью, что, если судить по обилию отходов в срезе культурного слоя, один нынешний год, говорят, эквивалентен миллиону древних.

Закусив удила, богатая часть человечества мчится в компьютерный мир, в неминуемое Царство Глаза.

Движение носит характер обвала.

В трехмерной виртуальной реальности Лувра слышен тихий голос. Он шепчет что-то интригующее и неожиданное, не знаю, о ком — может, о Моне Лизе. Я хочу вслушаться в слова, мне кажется, что я вот-вот их пойму, как вдруг становится ясно, что понимать нечего.

Это не голос, просто шум ветра, играющего то ли охапками упавших листьев, то ли пучками пожелтевшей травы. С чем ветру играть, это, на самом деле, мой выбор, потому что голос виртуален, как и всё остальное в моей Душе.

Через посредство совсем не сложных датчиков в шлеме, я осуществляю сознательную и подсознательную обратную связь — с собой и с другими. С другими — так же легко как с собой: видим и слышим, что хотим и как хотим, вместе образуя эти «что» и «как».

Вызванные потенциалы мозга, используемые в диагностике болезней и в детекторах лжи, а вот сейчас — еще и для обратной связи между мозгами и компьютером, готовятся стать дополнительным средством общения.

Игра у Окон будет коллективной — пока не исчезнет полностью Стена.

Прощай устаревшая привычка мыслить именами существительными и прилагательными, оживляя застывшие картины с помощью глаголов.

Прощайте, писатели и кинорежиссеры! Откуда мне знать, как будут называться новые повелители умов? Вряд ли они будут отдельными людьми.

47. Тревожащая тайна неизвестности

Я понял, что если взять поодиночке, то мы — теперешние — несравнимо умнее тех, что придут. Вместе образуя Новый Общий Разум, они станут играть ту же роль, что фасеты составных глаз бабочки: каждая из них видит свой кусочек мира, а его изображение — коллективный результат. Я почувствовал себя Дон-Кихотом: совершаю, может быть, последнюю попытку уместить как можно больше правды в одну Душу. Забавно, что мое желание поделиться опытом — симптом той же болезни, которая ведет нас к оглуплению. Это болезнь обезличивающего слияния, и мы от рождения все больны ею.

В детстве я не играл в Наполеона, так сейчас, тем более, не стану играть в Доктора.

В этом тексте, который тоже игра, я играю самого себя. Представляю себе всё, что могу себе представить. Несмотря на это, остается совершенно очевидной разница, к примеру, между сном придуманным и настоящим. Эта разница состоит в том, что настоящий сон я видел — вот они, мои виденья, а придуманный — это лишь мои слова.

Вот понятливая собака: она точно понимает настроение, передаваемое словами Хозяина — и как странно при этом, что она не может понять простой смысл.

Точно то же самое происходит со мной, когда я слушаю музыку.

Музыка изменяется, и всякий раз, когда приходит новая, ее сначала не понимаешь, а потом уже нельзя себе представить, как можно было не понимать: Окно открылось.

Я размечтался, а вот бы всё, что я написал, было правдой — и Окно, и Сторож, и Стена.

А еще, вот бы ночью, во сне, меня взяли показать тот мир, в котором мы живем, КАК ОН ЕСТЬ, чтобы мои глаза открылись и я наконец увидел, где живу.

Я бы поклялся сохранить тайну.

Я готов даже, если надо, увидев, сразу умереть.

А может, умирать не понадобится?

Пусть я пойму несказуемый смысл музыки, пусть я, снова взглянув на Мону Лизу, к ней прозрею. Чем могут оказаться эти пойму и прозрею, кроме как почувствую и поверю? А значит, все равно словами не сумею рассказать!

Тревожит неизвестность: способен ли я понять и прозреть?

Как-то мне приснилось, что я стал говорящей собакой — счастливой, потому что ей уже не надо искать Доброго Хозяина.

Потому что Добрый Хозяин у нее есть.

48. Молю Бога об альтернативе

На дворе — всё еще зима и мороз, однако светит солнце. Зима идет к концу, так что сегодня солнце светит ярче. Вдруг в паузе привычного крика ворон я услышал новый, весенний птичий голос.

— Да брось ты свой выморочный мир! — призвал я себя в приступе глупой надежды, что можно, вот так же вдруг, стать веселым и беззаботным: ведь я и птичка — дети одной и той же Молекулы. Что радостно птичке — радостно мне. Она и я — хотим и вместе верим в исполнение желаний.

Словно в наказание за преждевременность весенней веры пришла мысль, что коренной житель острова Бали понять меня в этом эпизоде ну никак не может.

Даже посетив мои места зимой, он не сможет почувствовать, что для меня значит весенняя птичья песня, когда еще зима.

Зато в следующем Царстве таких проблем не будет. Мне нарисовалась красивая картина, как будущему мне, в ответ на Томление По Весне, дадут испытать, каково это, когда вечные Солнце, Пальмы и Море — истинно твой Мир.

Мне нарисовалась странная картина, как в какой-то из моментов будущего все люди вдруг бы оказались виртуальными жителями острова Бали и других зеленых островов, окруженных теплыми морями.

Вот бы проснуться и увидеть Общий Внутренний Мир, результат взаимодействия липких друг к другу душ, занятых развитием средств общения.

Интересно, будет ли существовать в этом мире понятие тесноты?

Напрашивающееся «нет» не очевидно, потому что любой наш мир останется «взаимодейственным». Пусть меня обвинят в рабском переводе с английского interactive, но я долго думал — и не нашел лучшего слова, чтобы обозначить ситуацию, когда внутренняя бесконечность каждого из нас уже не есть личная собственность, потому что в ней поселился соборный интеллект.

— О ужас, — в страхе я молю Бога об альтернативе и чувствую себя раздвоенным, сам себе удивляясь:

— Чего ты испугался?

49. Инвентаризация

Как этой двойственности не быть, если я — из моего, двадцатого века? В той капле из Реки Жизни, которая зовет себя Я, еще не выпал в осадок, еще жив звуками пионерского марша коммунизм, хотя лобовые атаки на Личность, так же прямолинейно использующие липкость Души как порнография использует похотливость Зверя, не прошли.

Успех сопутствует постепенному подходу, хотя цель — та же.

Странное будущее не стучится в дверь, потому что нас несет к нему течение Реки.

Рассуждая об успехе и о цели, я как бы предполагаю чей-то личный интерес в происходящем. Независимо от моей воли, мое мышление греется мыслью о Боге, которого, хотя бы в перспективе, можно понять.

Подозрение, что для этого надо перестать быть Я, пронизано лукавством: к самопожертвованию личность не готова, но уже прикидывает, каким будет воздаяние. Хитрое Я рассчитывает исчезнуть виртуально — чтобы можно было спрятаться и подсмотреть.

— К чему эти фантазии? — спрашиваю себя, вспомнив, в каком мире я живу.

Еще дымят трубы.

Еще не произошел переход к биогенной цивилизации, когда леса или тростники Нового Палеозоя повернут вспять движение пустынь и остановят глобальное потепление.

Да что там говорить, если еще идут религиозные войны!

Совершенно очевидно, что в оставшемся мне будущем моим только и будет ЕЩЕ — никакого УЖЕ.

Я почувствовал себя уставшим от необходимости доживать эту жизнь и дописывать этот текст.

Захотелось, пока не поздно, произвести инвентаризацию:

— Что же в этом мире действительно мое?

Мне стало жаль, что я уже стар, и что поэтому ответ на мой вопрос не так прост, как если бы я сидел в песочнике — и все мои сокровища были наперечет, и я точно бы знал, от кого их надо оберегать, а с кем не мешает выгодно поменяться.

Вдруг я понял, что поскольку я уже стар, то ответ на мой вопрос еще проще:

— Мое — всё, что во мне, всё что я увидел, узнал и почувствовал.

Я мог бы ответить просто:

— Всё, — но такой ответ философски тенденциозен, а мне не хочется ни с кем спорить, тем более, что я знаю, как мне возразят. Вместо «всё» мне скажут:

— Ничего.

И самое смешное, что это тоже будет правда.

Хочу себе поклясться, что остаток жизни ни с кем не буду спорить.

Хочу себе поклясться, что буду только слушать — а если говорить, то лишь для того, чтобы спрашивать.

Поскольку я уже немного представляю, что в этой жизни почем, то мне известно, что нет ничего дороже, чем опыт познания.

По мере жизни он постепенно превращается в опыт самосознания.

И вот, мне кажется, что я способен испытать настоящую любовь только теперь.

Да только теперь и любить страшно, поскольку уже чувствуешь зыбкость бытия: а вдруг любимая умрет раньше?

Мне становится понятной странность моего существования: я свободен на поводке.

50. Подозревая, что наука лжет

Поводок — это отнюдь не метафора тесноты в нашем муравейнике, а элемент встроенной в меня Системы Счастья.

Она награждает и наказывает неумолимо и неминуемо.

Ее возможности несравнимы с возможностями даже самого тираничного из когда-либо существовавших государств.

Вот и сейчас, я дошел до доступного мне края, поводок натянулся, и я подумал о любви.

Потому что на самом деле:

— НЕ О ЧЕМ БОЛЬШЕ ДУМАТЬ!

Я имею в виду любовь в широком смысле — как то место во внутренней бесконечности, где хочется быть.

К послеобеденному сну — тоже любовь.

Система Всеобщей Привязанности: в то время как мы натягиваем поводок не только во всех направлениях, но даже стараемся проникнуть мыслью в другие измерения, другой его конец держит крепкая Рука.

Мечта некоего автора состояла в том, чтобы натянуть поводок как только можно — и, рискуя навлечь гнев Хозяина, оставить на Стене пахучую метку.

Пользуясь случаем, передаю привет безвременно ушедшему Другу Улыбчивой Суки: мы с ним доподлинно знаем, какие из удовольствий стоят мечты.

Возникает резонный вопрос:

— Зачем Хозяину хлопоты с поводком? Почему бы не отпустить нас на волю?

Вдруг во мне рождается подобострастное сочувствие к Его заботам обо всем своем стаде, среди овец в котором я. Сейчас для меня Он — Существо, потому что не могу же я пожалеть Идею!

Я буду сумасшедшим придурком, если стану жалеть Молекулу.

Даже если сочиню комикс, как Молекула прилетела на Мертвую Планету и упала в Стерильный Океан.

И как программы самовоспроизводства оказалось достаточно, чтобы в наборе простейших желаний материализовалась Воля.

Я не стану фантазировать, как желание съесть превратилось в мечту увидеть жертву — и появился Глаз.

Глаз выглянул из глубин потерявшего стерильность Океана, где, как и на безжизненном пока Острове, тоже есть свет и тень, и где выжили те из молекул, в которых случайно образовался код постройки прибора, отличающего свет от тени.

Для оживления картины, я мог бы поместить на Острове Робинзона, чтобы тот не терял времени, сидя на берегу, а принялся считать все эти случайные изобретения, как только монстры потянутся из Вод на Сушу.

Комикс без Робинзона будет скучен, потому что, согласно нашему убеждению — заглянем в наши книги! — на этом свете что-то происходит, только попадая в чей-нибудь внутренний мир.

Мне не просто чужда картина, согласно которой сознательный Я — вместилище для бессознательной Молекулы. Признавая за картиной полную ее научность, я верю, что картина неверна.

51. Реалии жизни

Сладкая пытка, которой я подвергся, начав писать этот текст, обострилась и в сладости и в мучении.

Я закончил предыдущую главу в эйфории свершения, и сегодня утром не изменил во вчера написанном ни единого слова. Не по той причине, что считаю написанное совершенством, а просто потому, что заменив слово или два, уточнив или обострив выраженную мысль, я все равно ничего не изменю ПО СУТИ, а с сутью я и на свежую голову согласен. Суть в том, что я не автор этого текста, поскольку текст развивается сам по себе, как я доживаю — тоже сам.

До того, как начать стариться и болеть, я родился, рос, тоже болел, и все это было помимо моего желания, а значит — и не вполне при моем участии: это происходило СО МНОЙ в то самое время, как я сам продолжал жить и желать.

Живу и желаю.

Пока жив, я желаю хоть что-нибудь понять из того, что в действительности со мной происходит, однако стоит задуматься глубже какого-то предела, как тут же чувствуешь себя на привязи.

Предположим, что я по особенному как-то глуп, и другие понимают глубже. Однако, даже если бы они сумели понять, но не сумели рассказать — или презрели бы липкость душ и стали выше того, чтобы рассказывать — я не встречаю вокруг достоверных признаков чьего-либо пусть даже тихого, но по-особому просвещенного Счастья.

Те же, кто счел нужным своими мыслями поделиться, приходили к выводу, что для внутреннего спокойствия необходимо либо смириться с неизвестностью, либо принять идею Бога.

Но принятие идеи не решает вопроса о Вере, а смирение — просто скрытая игра во «вдруг».

Читая умные книги на эту тему, я не могу избавиться от ощущения, что проповедники сами не уверены — и хотят поверить своей Вере, убедив меня.

Суммируя свой опыт с доступным мне опытом других людей, я прихожу к мрачному выводу, что поверить можно, если специфическим образом поглупеть.

При всем при этом, реалии, с которыми приходится жить, вновь и вновь заставляют возвращаться к вроде бы бесперспективным умствованиям, а на признание, что ходишь по кругу, расходуется весь наличный запас иронии.

Становится очевидным, что запас был недостаточен.

Реалии бессмысленно перечислять.

Легче перечислить простые вопросы:

— Любишь?

— Жалеешь?

— Хочешь?

— Боишься?

Всех ДА не надо, достаточно любого одного.

52. Предохранительная слепота

Я вспомнил колокольный звон, удары которого были так редки, что после каждого из них жизнь успевала превратиться в ожидание следующего удара.

Мысленно я вернулся к церкви, куда как раз собираются люди, и стою у входа.

Строению много сотен лет, так что камни кладки побывали во внутренней бесконечности многих поколений, и я испытываю общность с предками. Я сейчас у их дома и когда войду, услышу их песни. Это и мои песни, потому что трогают меня до слез.

Точно так же я понимаю еще непривычную музыку тех, кто живет одновременно со мной.

Ее вызвали к жизни новые реалии, с которыми пока еще трудно примириться.

Я подумал, сколько чудес мы могли бы отвезти предкам на тот берег или, при наличии машины времени, вверх по течению Реки.

Читая подшивки старых газет, я испытываю набор сменяющих друг друга странных чувств.

Вначале появляется ощущение, как если бы я подглядывал в окно за чужой жизнью.

Взгляд из будущего заставляет удивляться, как можно было не предвидеть.

А потом мне становится страшно: я прозреваю, что и все мы нынешние — тоже дураки.

При коммунизме старые коммунистические газеты были засекречены, а новая музыка — запрещена.

Я подумал, что непонятность новой музыки и неспособность предвидеть — родственные явления.

— Ты о чем? — спрашиваю себя, — о неспособности предвидеть ужасы истории и превратности судьбы? Так вспомни о прогнозе погоды: если даже он имеет научно определимые границы точности, как же можно предвидеть процесс, в отправлении которого замешана игра неисчислимых факторов?

Однако простейший анализ событий моей жизни показывает, что предвидеть неприятности было в большинстве случаев проще простого. Я не эксперт в истории, но и там, судя по всему, примеров политической близорукости несравнимо больше, чем провидческих решений.

Прихожу к выводу, что неспособность предвидеть будущее произрастает из страха увидеть жестокую правду настоящего.

— Друг мой, — говорю себе, — ты действительно дурак.

Говорю из досады, что правда так жестока, а диагноз столь тривиален:

— У нас — предохранительная слепота. Только она и позволяет жить, а иногда даже веселиться.

Спасибо Доброму Хозяину!

53. Не могу молчать

Начиная свое исследование, я рассчитывал облегчить доступ к Счастью. Я хотел заниматься этим свободно и весело, чтобы исследование вышло веселым. Потому что невеселый текст о себе я и сам бы не читал. А в силу липкости Души хочется, чтобы читали.

Я думал — и так и записал, что «в свободе действий меня не ограничивает ничто, кроме очевидных обстоятельств, а в свободе мыслей — ничто, кроме Стены».

Теперь я вижу, что эта точка зрения была наивной и потому текст не получается веселым.

Очевидными стали некоторые особенности моего устройства.

Я родился с инструкцией в мозгу, как управлять моим телом.

Мозг делает это бессознательно — то есть, без меня.

Инструкция предписала открыть глаза и смотреть, а уши достались мне постоянно открытыми.

Я попал в мир и почувствовал свободу выбирать, на что смотреть, что и кого слушать.

Мне показалось, что я могу выбирать, чего хотеть.

Из этого я сделал вывод о свободе моей воли.

Я наивно повторял за другими, что можно пленить тело, но не Душу, понимая под Душой свое дорогое мне Я.

Вошедший в меня Мир казался мне истинно моим достоянием. Несколько страниц тому назад я искренне заявлял, что всё, что мне удалось за свою жизнь в себя вместить — уж точно мое.

— Где как не в своем мире я ВОЛЕН быть свободным?

Теперь я понимаю, что правильным ответом на этот кажущийся риторическим вопрос будет:

— Нет, не волен.

И даже поводок тут ни причем, потому что не волен всегда и везде.

Потому что Инструкция предписывает не только как смотреть, но и каким видеть — и что при этом ощущать.

Потому что предохранительная слепота — это лишь малая часть избирательной зоркости, когда из всего увиденного автоматически выбираешь, а из избранного составляешь.

И вот, запах сирени и определенные черты лица особенны при первом предъявлении. Объяснением «особенности» служит слово «красиво». Только пришла на ум врожденная страшность зубастой пасти, как возник кто-то бородатый и в очках, да только не читатель комиксов, а почитатель Юнга — и напомнил о главном прозрении Профессора, «архетипах коллективного бессознательного».

Пользуясь случаем, передаю привет Профессору, которого бесконечно уважаю.

Я уверен, что встретившись, мы не поссоримся. Он мне скажет, что я перепевал его песни, но я уверен, что похлопает меня при этом по виртуальному плечу и дальнейшая беседа будет дружеской и содержательной.

Профессор предвидел крушение личности, а я подтверждаю его правоту:

— Не могу молчать, наблюдая, как на моих глазах сознательное из личного также становится коллективным, ведя нас к обезличенному способу бытия.

Пожалуюсь Профессору:

— Чем дальше, тем страшнее.

54. Награда за хорошее поведение

Я начинал это исследование, имея перед глазами картину, как МЫ, рожденные Богом свободные Души, стремимся к своему Счастью, образ которого в нас заложен в качестве непрерывно желаемой и не достижимой заманки.

Да простят меня за стиль, но слово «виртуальный» — это знамение нашего времени, без которого не обойтись.

Предлагаю определение: Счастье — виртуальный воздух Бытия.

Не эту ли субстанцию я вызвался искать, начиная стучать в Стену?

Изредка жизнь позволяет Личности на недолгое мгновение вынырнуть и глотнуть, чтобы не задохнуться.

Чтобы потребность желать и стремиться к осуществлению желаний была непрерывной и ненасытной, чтобы жизнь имела Цель.

Если мы рождены Богом, значит Он преследовал, пусть для нас непостижимую, но Цель сделать нас именно такими.

Если наше рождение не имеет к Богу непосредственного отношения, значит Цель Сделать Нас Такими могла быть заложена в породившем нас Чреве. Подобную альтернативу допускали еще древние греки, но мы идею уточнили и теперь знаем: наше Чрево — «молекулярное». И наша наука отказывает ему в праве иметь цель.

В детстве я любил бродить по оврагам. Постучав твердым камнем по рассыпчатым белым стенам отвесного склона, я находил на обломках отпечатки моллюсков, а иногда — зубы рыб.

— Когда-то тут был океан, — объяснил мне Отец.

Полагают, что эволюция — это процесс приспособления к непрерывно изменяющимся условиям жизни.

Можно думать, что это еще и последовательность проб и ошибок в ходе осуществления — или развития — Идеи.

В рамках формальной логики мы вольны думать о Жизни что угодно, потому что не знаем Первопричин.

— Свобода! — вспоминаю свой лозунг, — что мешает тебе быть свободным?

Однако знамя, на котором я этот лозунг написал, более не развевается на ветру. Не потому, что ветра нет, просто знамя пришлось вставить в рамку — как фотографию прошлого себя.

В процессе диктанта стали очевидными Стена и Поводок.

Поводок — мера свободы. Он не позволяет сделать лишнее в мире, отпущенном мне для освоения. Проще всего было бы предполагать, что поводок держит мой Сторож, но что-то мне подсказывает, что это имя отражает только одну из функций управителя.

За Стену я не только не могу попасть, но даже заглянуть. Ограниченный предохранительной слепотой — или, если кому больше понравится, избирательной зоркостью, я могу лишь догадываться, как выглядит подлинный мир — и что в нем на самом деле происходит.

Поэтому не исключено и даже очень похоже, что Поводок — в сущности повод для оптимизма. Как и Окно, из которого я получаю пищу для догадок, он позволяет надеяться, что за мной наблюдают.

Не хочу расслабляться и предлагать теорию, что не просто наблюдают, но и заботятся. В эту сказку я не верю — и не могу не верить.

Не люблю мелодраму и поэтому отвергаю возможность, что Счастье служит наградой за хорошее поведение для выведенных с пока неизвестной им Целью улыбчивых и разумных Рабов Божьих. Впрочем, иногда мелодрама может нравиться.

— Человек создан для Счастья как птица для полета, — бросил «крылатую фразу» Горький. Если вспомнить, что птица летает в поисках пищи и любви, эта метафора становится трюизмом.

55. Сотворение Внутреннего Мира

Мотивация — рабыня светлячка эмоций, а я — раб мотивации.

Свет эмоций поддерживался вопросом, который стал вызовом для доживающего жизнь меня.

— Как быть счастливым? — звучал этот вопрос. Мне он казался вполне оправданным и посильным для ответа, потому что иногда я мог сказать о себе:

— Я счастлив.

Значит, есть во мне Механизм Счастья, важно лишь обеспечить хорошую его работу.

Поскольку сказать «я счастлив» это все равно, что сказать:

— Я чувствую себя счастливым, — значит, ответ следовало искать среди чувств — то есть, в Душе.

Я стал искать, и описал, что нашел.

Вместо ответа я нашел новые вопросы — и утешением может служить лишь практический опыт жизни, который свидетельствует, что новые вопросы возникают при умножении знаний.

Вывод, сделанный по этому поводу в Книге, счастья не обещает, он печален:

«Сердце мудреца в доме скорби».

Я готов принять и поверить, что на многие вопросы ответить может только смерть. Однако это не означает, что надо оставить всё предприятие.

Мне кажется сейчас, что нет никакого текста позади — и поэтому снова спрашиваю:

— Неужели вся изощренная сложность устройства Жизни только затем, чтобы Я было способно думать и сознавать — в том числе, свою ограниченность и глупость?

Будет ли ответ — или так и останется за Стеной?

«Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Я бесконечно далек от того, чтобы комментировать Книгу, но все метафоры — оттуда, так что нам остается только Книгу перепевать, хотя смысл песен непрерывно меняется, и скрытое от слов Чудо — в постоянстве взаимоотношений между Книгой и всё время по старому новой жизнью.

Как в Книге сказано, «ничто не ново под луной».

Вот и я еще раз перепою:

— Всё началось со Слова, — имея в виду не сотворение Мира, а сотворение Внутреннего Мира, когда Контролер Проб и Ошибок, гордый способностью совершить акт охоты в воображаемых Времени и Пространстве, вдруг осознал также и способность сознавать свою гордость — и сказал себе:

— Я.

Мне показалось — а может, наяву приснилось, как принадлежащий другому миру Контролер обрадовался, услышав отсюда это «Я» — а может, даже почувствовал себя менее одиноким и потому счастливым.

— Эврика, — восклицаем теперь мы, когда случается осознать в себе силу сознания.

56. Ожидают не нас

Итак, странная совокупность мыслящих существ осознала себя в животном Царстве и подмяла это Царство под себя.

Новые охотники оказались сильнее предков улыбающейся суки, хотя и те, и другие охотились стаей. Вместо больших клыков, у людей появилось новое средство общения — язык.

— Заходи слева! — кричал мой предок соплеменнику, и мамонты оказались бессильны.

Раскопки показывают, что всё шло к тому: почти сразу возникло несколько ветвей человекоподобных обезьян — и одна из них превратилась в древних нас.

Говорят, что когда Император был еще генералом, два других молодых генерала тоже подавали большие надежды, но погибли.

Вооруженные способностью осознанно применять метод проб и ошибок, новые существа стали познавать устройство окружающего мира, в чем существенно преуспели.

В качестве меры преуспеяния можно использовать накопленную сумму знаний. Хотя и непонятно, как и что суммировать, качественные соображения, в которых мы особенно сильны, делают бесспорным следующее соображение: за последние сто лет мы узнали о мире и о себе больше, чем за весь предыдущий период своего существования, то есть, за предшествующие сто тысяч лет. В частности, расшифровали код, с помощью которого каждый из нас записан в Молекуле.

Мне боязно фантазировать на тему «что всё это значит?» Потому что время — решающий фактор во всех действиях и ожиданиях моей смертной сущности.

Едва я говорю «ожидание», как тут же из внутреннего тезауруса выпрыгивает «нетерпение».

Что общего у меня с Контролером, который мог долгие миллионы лет ожидать появления нетерпеливого — потому что смертного — меня?

Придя к выводу, что смысл ожиданий такого Контролера мне недоступен, спешу сообщить продолжающим молиться братьям и сестрам:

— Ожидают не нас, — и тут же ощущаю, что поспешил с этим сообщением. Нет, не готов я признаться в своей — а значит, и нашей никчемности: ведь пока что Молекула — это мы, среди которых и мое маленькое Я! Гораздо комфортней мне жить с другой мыслью:

— Нас выводили в надежде.

Понять бы, в надежде на что.

Ревнуя к Тем, кто, наконец, надежду оправдает, пишу послание не только к братьям и сестрам, но и к ним, ТУДА.

Хочу надеяться, что когда исчезнет нужда, а значит, и способность читать наши тексты, некоторые из них все же будут переведены на Метаязык — хотя бы для изучения русла Реки Времени.

Готов все отдать, чтобы взглянуть на перевод.

Пока мне не предлагают, я храбро заявляю, что готов ради этого немедленно умереть.

Впрочем, кто знает, как я себя поведу, если вдруг действительно предложат.

«Может, и впрямь буду готов» — написал я и вытер — и вот написал вновь, потому что понял: если предложат, я стану другим — мне уже нечего будет бояться.

Ведь это будет означать, что смерти нет!

Возможность запахла весной.

Запах весны не обязательно входит в нос, но всегда проникает в кровь.

Каждый знает, что при этом происходит с кровью.

57. Записываю всех в Свидетели

После всего сказанного, я буду просто никчемным пустозвоном, если уйду от вопроса:

— Кого ждут, если не нас?

Пусть ограниченная Поводком, пусть выгороженная Стеной, пусть только представляющаяся своей, всё же у нас есть Воля. Так разве нам нечем гордиться?

Поэтому скажу иначе:

— Если не Мы, то кто же? Пусть другие, но Мы!

Я спрашивал не для того, чтобы ответить, а чтобы поразмыслить вслух.

Если мне дана способность размышлять, я должен ее использовать.

Я не знаю, почему случается смена Царств.

Для меня тайна, почему у динозавров не получился Разум.

Я не знаю, почему понадобились миллионы лет, чтобы появились Мы.

Я не знаю, нужны ли Мы кому-то, а если нужны только себе, то и в этом случае ответа на вопрос «зачем?» не знаем.

Процедура охоты оставалась без качественных изменений почти сто тысяч лет. Мне совершенно непонятно, почему мы так долго спали, а теперь проснулись.

Меня удивляет, между прочим, почему не только Архимед не придумал пароход, но и, к примеру, да Винчи.

«Большинство людей, — написал он в дневнике — напоминают мне ходячие нужники».

Сейчас он, может, забрал бы свои слова назад? Сотни миллионов братьев и сестер трудятся с немыслимой для современников да Винчи эффективностью. Миллионы Братьев и Сестер заняты в науке. Количество знаний растет с такой скоростью, что точно так же как пришлось придумать самолет, чтобы летать, точно так же пришлось придумать компьютер, чтобы он помогал думать.

Старый Профессор по привычке пришел в оставленную для него в подвале факультета, Христа ради, каморку. Он садится за стол и включает компьютер — не только по привычке, но и чтобы осуществить связь с мировой паутиной, проверить электронную почту: там будет послание от такого же как он, Джона. И хорошо, если оно не будет сообщением о том, что умер Питер.

Профессор много знает. Чтобы знать так много, была положена вся жизнь. Ему, также, известно, что ни в одном из вопросов его знание не является полным, потому что он еще жив, а жизнь ушла вперед: личность отцветает.

Вдруг я понял, что сумма знаний, парадигма, непрерывно возрастая, будет вечно оставаться фрагментарной, ЕСЛИ ВСЕ БУДЕТ КАК ЕСТЬ.

Так вот почему всё происходящее так ускорилось!

Диктант заставляет меня обратиться к Вам, Братья и Сестры, с экстренным сообщением:

— Мы — свидетели новой смены Царств: вслед за общим Внешним Миром, таким же общим станет и Мир Внутренний. Мировая Паутина — еще даже не цветочки.

Только в таком мире исчезнет парадокс столь умного устройства столь глупого Я: в обобществленном Мире деревья знаний образуют лес.

Или еще так: в мириаде глаз мир сложится в единую картину.

У нас с Профессором — общая трагедия: нам пришлось жить в конце листа истории, когда перемены уже назрели, но еще не пришли.

Мы уйдем на тот Берег до того, как перевернется лист.

58. Роскоши Выбора тоже конец

Если быть совершенно честным, то я действительно не знаю степени своего в этом тексте участия: разве что путаюсь и местами привираю. Не только потому, что из-за Стены плохо слышно, моя личность просто не хочет верить услышанному. Она предчувствует появление неприемлемой картины Нового Царства, в котором информационная граница между нами, Стена, окажется прозрачной и Метаязык вырвется на свободу:

— Думать станем вместе!

Не собираясь убеждать читателя в истинности написанного, я просто обращаю внимание на то, что в наши времена странные истины быстро становятся тривиальными.

Мне казалось, что повисший без видимой причины над Собором голубь явил бы собою чудо. Сейчас я понимаю, что чуду мигом бы нашлась научная причина.

Я имею в виду, что реально существующие чудеса, в том числе собственное сознание, мы таковыми не считаем. Чтобы можно было верить и не верить, не можем не играть в свободу воли.

Смена Царств будет означать конец этой свободе (сегодня измеряемой как длина поводка), а значит, и конец Священной корове, составляющей главную ценность для каждого из нас.

Имя Священной коровы — Личность.

А может ли быть иначе?

Мы все еще фрагментарны и не можем осознать Замысел не только целиком, но даже и в достаточном, чтобы не делать глупостей, числе деталей. И при этом уже знаем Молекулярный Код!

Наше Знание представляет смертельную опасность для эгоистической Молекулы.

59. Кукловод

Вокруг меня — последний момент покоя перед весной. Обнажившаяся зелень травы еще не восстала. Не слышно ни одного птичьего голоса. Впрочем, я сижу у маленькой горной реки, и она шумит.

Завтра меня тут уже не будет, поэтому я боюсь, а вдруг так и не случится в этой жизни узнать, поют ли птицы у шумных горных рек. С одной стороны, я уверен, что поют, а с другой — знаю, что уверенность — еще не правда, потому что их пения не слышно. Собственная смертность показалась неотвратимой, но приемлемой. Я ощутил себя на границе Бытия, и мне перестало быть страшно за успех предприятия «диктант». Даже если он вдруг закончится, то и впрямь уже ясно, к чему всё идет:

— Молекула не может не бояться, что мы всё погубим, для чего нас выводили миллионы лет.

Немного отойдя от реки, еще слыша ее шум, я услышал и птиц: как никогда в этой жизни раньше, стало очевидно, что птицы поют при мне и без меня. Я осознал себя частью чего-то очень настоящего, как со мной, так и без меня существующего. Я потерял уверенность, в каком мире иду — во внешнем или внутреннем. Поразительным образом, при этом я убедился: понимание, что Я такое, пусть мне и недоступно, живет со мной — и продолжит свое существование уже без меня.

Вот бы прозреть к Метаязыку и записать хотя бы Введение к Пониманию в обратном переводе. Да только кто подтвердит, что мне это не кажется, будто я на Метаязыке уже лепечу или, может, улыбаюсь — хоть мгновениями, хоть иногда?

Поэтому скажу, как умею:

— Я — живая кукла. Мой Кукловод — во мне, и текущее мое Я — отнюдь не главная его забота, хоть я и не жалуюсь: Сторож он надежный.

— Хранитель архепредания, — это я заискиваю перед Кукловодом, потому что знаю, кто он на самом деле: слуга Молекулы во мне!

Вдруг мне становится понятной — что бы вы думали? — тайна Моны Лизы.

Мало того, я эту тайну сейчас обнародую:

— Ее взглядом Кукловод выглядывает из нас.

Мы заворожены, но еще не готовы к встрече.

Мир показался осязаемым, но черным.

Щемящее желание хоть чем-то в этом мире обладать показалось особенно безнадежным.

— Щемящее желание иметь детей, — произношу я непроизвольно возникшую фразу.

— Что жаждало их громче — черное пальто или красная шляпка? — и только удивившись видимой бессмысленности этого вопроса, я понял его простой на самом деле смысл: молекулярный случай, приведший к появлению меня как и любого из нас, смог произойти в результате того, что крик красной шляпки был однажды услышан.

В черном мире мне не страшно, а странно.

Потому что, несмотря на черноту, ясно, что среди нас происходит другая жизнь и другое общение — ПОМИМО НАС. В другой жизни враги — не враги, а друзья — не друзья. Нет там ни таких слов, ни даже таких понятий. Там нет Я, там только МЫ.

— И все-таки, странно, — не могу удержаться от эгоцентрического замечания. Пока живу, во мне продолжается уверенность, что если я и не прикоснулся к тому Настоящему, виртуальной частью которого являюсь, то Настоящее существует, а значит, прикосновение возможно.

— Та самая уверенность, что не обязательно окажется правдой, — сказал бы я себе, но сейчас не время выламываться. Я — у своего предела и мне всё равно, жить или умереть.

Вот уже и прошла Недолгая Секунда Блаженной Свободы, но она БЫЛА, и я знаю, откуда приходила: это Кукловод передал привет.

Я знаю, Кукловод не признается в своем существовании, он до самой моей смерти будет соблюдать мое священное право верить и не верить.

— Дамы и Господа, — обращаюсь я к Сестрам и Братьям. Поскольку я делаю это молча и в одиночестве, то никакой ответственности за свои слова не несу:

— Дамы и Господа, не ищите иронии в моем обращении, я такая же живая кукла, как и Вы.

60. Состав рецепта

Пытаюсь вспомнить сны, когда я плавал в Реке. Мне кажется, а вдруг я вспомню, что там виднелось ниже по течению, то-есть, впереди. Я и впрямь помню, к примеру, что в недавнем сне впереди была пристань. Ее огни пускали дорожки по Реке, но ничего дальше этих огней я не мог увидеть. Вокруг была «непроглядная тьма».

Я всегда плавал в Реке ночью, и потому мне ни разу не удалось заглянуть вперед. Жаль.

Помню чувство, с которым в детстве разглядывал карту мира.

Представления о разных местах были, в основном, из книг и картинок. Стоя у карты, я сводил их воедино: «ум стучал в оболочку Яйца», готовясь к встрече с моим Новым Миром.

Мне стало понятно, почему мы обречены из поколения в поколение «повторять ошибки»: научиться эмоциям невозможно, их надо испытать.

Я удивился, что сейчас мне это очевидно, а в молодости я не понимал и, обжигаясь на ошибках, удивлялся «расточительству» опыта.

Если костер гаснет, то, чтобы снова был огонь, недостаточно дуть на уголья, надо положить новые дрова.

Пора и мне уходить в уголья. Я уже достаточно наговорился, так что сейчас наступил момент «арифметической» истины, когда следует подвести итог и простыми словами сказать, что такое МЕТАЯЗЫК:

— Метаязык передает не сообщения об образах, а образы. Метаязык передает не сообщения об эмоциях, а сами эмоции. Косноязычие на этом языке доступно нам уже сегодня. Ему предстоит развиться в свободное общение. Образы и эмоции станут общим достоянием.

Объединенный ум вырвется из трехмерной клетки и сумеет себе представить, как устроен истинный — говорят, десятимерный мир.

Раз уж я это написал, а сам, тем временем, живу и могу мечтать — почему не помечтать, как всё будет, какими станем новые мы, каким окажется новый — ОБЩИЙ — мир?

Светлые фантазии — разве это не радость?

А что есть Счастье, как не свобода от Несчастья?

Так вот, мой потомок никогда не будет одинок в своем несчастии, и никто уже не сможет — ДАЖЕ ЕСЛИ ЗАХОЧЕТ — испытать Одиночество На Кресте.

Почему нет радости, не знаю.

Над рекой клубится туман, мне кажется, что тьма не так уже непроглядна, вот бы сон продлился до рассвета, а туман успел до этого уйти, но я же не вижу этот сон, я его только вспоминаю. Помню, что река была теплой и дружественной — как всегда. Кажется, я понимаю, что это значит:

— Кукловод знает, что мне надо для Счастья.

Жаль, что он представляет не Бога, а всего лишь Молекулу.

Но как бы там ни было, мой текст у меня перед глазами, и он дает мне новую силу утверждать:

— Мы счастливы тем, что не одиноки, нами правит общий Дух.

А еще, я счастлив думать, что упорство в этой вере нам с Кукловодом тоже предписано.

— Пусть предписано, — скажу я себе, — но зато в состав рецепта входит и свобода: верить и не верить.

Хочу, чтобы меня, после всего, спросили:

— Каким же ты видишь наше устройство?

Вместо ответа нарисую схему, в которой легко спрятаться:

— Бесконечность — Я — Бесконечность.

Одна из Бесконечностей — та, что снаружи, другая — изнутри.

61. Нет, это только сон!

Снова, как в детстве, стою перед картой мира — и не могу отвлечься, словно это картина-загадка, в которой что-то надо найти.

Вот реки, все они впадают в Воды. Вдруг Суша показалась мне Островом, а я себе — Робинзоном.

Мне хочется думать, как спеют на Острове, набираясь соку из общего корня, гроздья винограда, открытые для Солнца, заполняющего каждую ягоду светом. Я готов стать счастливым от этих мыслей, но меня отвлекает необходимость считать монстров, возвращающихся с Суши в Воды. Один из них остановился и окидывает остров прощальным взглядом. Наши глаза сейчас встретятся, и Кукловод совершит чудо рефлексии, заглянув самому себе в глаза через посредство разных своих воплощений.

Вот он смотрит на меня, и дай Бог, чтоб это был сон, потому что я вижу Глаз Акулы.