К пению птиц

1. Оглядываюсь, куда пришел

— Зачем я заброшен в этот мир? — спросил я себя и стал регистрировать приходящие по этому поводу мысли, пытаясь найти если не ответ, то хотя бы путь к ответу. Обреченный знать об относительности времени и пространства, приятельствуя с дворовой собакой, я не мог забыть при этом свое пусть не прямое, но несомненное родство с динозаврами.

Динозавры хотели взлететь — и от них произошли птицы.

Моя приятельница — собака хотела понравиться людям и научилась улыбаться.

Себя нечего и спрашивать о желаниях — как и все, я хочу Счастья. Место для него заложено в нашем устройстве как, к примеру, восприятие запаха цветов или красоты лиц. Однако если Счастье приходит, слово СЕЙЧАС мешает в нем раствориться. Потому что есть неуверенность в ПОТОМ и сознание невозможности ВСЕГДА — страх смерти.

Заглядывая внутрь себя, я убедился, что радость свободной воли, радость от простых радостей жизни — например, от пения птиц — соседствует с этим страхом. Хорошо еще, что всё преходяще — и страх, и счастье, и сознание странности собственного устройства.

Я решил поискать надежное и доступное Счастье — с этой мечтой стал писать.

— Что ты делаешь? — спросили у сумасшедшего.

— Пишу себе письмо.

— А что в письме?

— Получу — узнаю.

Неужели столь невообразимо сложный я создан, чтобы быть таким пугливым и мелочным дураком? Я — это воспоминание всей жизни, это желание помнить и дальше. И всё? Сначала — страх несостояться, а потом — страх потерять? Страшно даже спрашивать себя, «а что еще?» — вдруг ответ будет «ничего». Самое время позавидовать не знающей такого страха, счастливо заглядывающей в глаза Доброму Хозяину улыбающейся суке. Не от того ли вся неправильность мира, что я способен вмешиваться в свои мысли и потому постоянно вхожу в противоречие своей воли с Волей Божества?

Я никогда всерьез не верил — и хотя вроде как всегда это понимал, проследив за своими мыслями, убедился, что вера и неверие одновременно присутствуют во мне как Да и Нет. Это оказалось следствием самого устройства мыслей, предполагающего существование собственной, неотделимой от «Я» Судьбы. Мне довелось поймать себя на мысли, что я не только принимаю в расчет возможность существования единого Бога, но даже готов себя представить в качестве подопытного Кролика божественных ИХ. Странным образом, это совсем не страшно: зная обо мне всё, ОНИ знают, что я о НИХ догадываюсь. Следовательно:

— Я не только Кролик, мало того, сейчас, в момент досуга, я выше Вас, Боги. Наблюдая за мной, Вы на работе, а я вышел поиграть.

Безбожественная смертность чужда сознательному мышлению: личность готова примириться с такой альтернативой лишь формально. Небытие непостижимо. Это заставляет подумать об идее, лежащей в основе сознания. Встроенный в мозг контролер проб и ошибок привел в ходе эволюции к разделу мысли и суждения. В результате, контролер сказал себе «Я», осознал течение времени — и обрел способность хоть ненадолго, но выходить из Реки и наблюдать, как Время протекает мимо, платя за это удовольствие Страхом. Если поверить, что на том берегу Реки Времени тебя ждут, это будет Счастье прямо вот сейчас. Потребность в Вере и потребность в Счастье сходятся вместе в отчаянной попытке объединиться и возобладать. Однако попытка неудачна. Безответен мучительный вопрос:

— Слышат ли меня, когда Я взываю?

Этот вопрос — как Стена между мной и Счастьем. Не успел я порадоваться, что пока хоть есть Надежда, как появилась страшная догадка: если Бог объявится, многие не захотят больше жить. Потому что вместе со свободой верить и не верить Надежда исчезнет. Она будет не нужна.

— Может ли Личность сосуществовать с Богом? — спросил я братьев, сестер и себя — и понял, почему на свете нет чудес: если Бог объявится, мы станем жить как собаки у Доброго Хозяина. А для личности, как она есть — разве это жизнь?

Как же мне быть со Счастьем, если я — лишь временно не пыль?

Сопротивляться пессимизму позволяет неуловимое для определения понятие Дух. Среди слуг Духа — оркестр и хор: Вселенная перестает быть холодной, когда объединенная команда людей издает организованные звуки. Можно ли поделиться этой эмоцией с глухими пришельцами? Ведь было же у них вдохновение построить корабль — и тоска в пути! Очевидно, что нужен Метаязык — средство общения для Духа. Впрочем, глядящий на нас из Бесконечности Глаз может быть как глаз акулы, он может и не знать, что такое тоска. Возражением служит тот факт, что пришельцы — тоже дети Большого Взрыва: мы с ними происходим из одной точки. При столь общем корне, почему бы не быть сознанию идентичным: «звездное небо над нами, Царство Божье внутри нас». И хотя возражение возражению еще проще — «Бога нет», мимо Бога при всем неверии просто так не протечешь. Даже не только в страхе смерти дело, но и в запредельности соблазна: поверь — и вот, вся твоя воля есть ЕГО Воля. «Удесятерились бы силы — и, говоря красиво, — цвела бы даже осенью Надежда».

Случаен ли набор поводов для Счастья? Чувство, требующее охраны от Страха, и логика, питающая амбицию узнать, Как? Почему? и даже Зачем? — подсказывают, что нет.

Новые знания новы только для нас.

Это утверждение занятно своей несомненной истинностью. Если нас некому было придумывать, то кроме нас никто о нас ничего не знает. Если нас придумали, то Создатель прекрасно разбирается в генной инженерии. Молекула как идея, воплощенная в обладающей волшебным свойством самовоспроизводиться «Эгоистической ДНК», ищет возможность укрепиться в вечности. Разменная монета, которой Молекулярная Идея платит за собственное сохранение — рождение и смерть ее собственных воплощений. Для борьбы с инфляцией появилось строго следящее за экологическим бюджетом животное Царство. Возможно, когда-то нам станет понятным, как и почему происходила смена Царств. Если речь идет о сохранении жизни, то появление способных к познанию и предвидению нас — логичный ход событий. Сознание — могучее и быстрое орудие приспособления. Оставить его без присмотра Молекула не может, это было бы слишком опасно. Отсюда специальная особенность нашего устройства — липкость душ. Она проявляется в нетерпимости к одиночеству, а главное — в сочувствии, то есть, в неизбежной заразительности эмоций. Сочувствие противоречит в душе стремлению к независимости, стремлению охранить и вырастить свое бесценное Я. Это противоречие движет коллективно-бессознательным процессом, происходящим параллельно с общественно регистрируемой историей развития цивилизации. Суть процесса — превращение Человечества в муравейник, объединенный коллективным сознанием. Механизм процесса — развитие Метаязыка как способности к надсловесному общению. Встроенный в каждого из нас — и в то же время для всех нас общий — Кукловод, дергая за ниточки Счастья и Несчастья, незаметно управляет тем, что мы, гордясь, называем Свободой Воли. Роскошь сознания позволяет осознать безвыходность положения. К примеру, если кто из протеста не захочет продлевать род, то и тогда он лишь поспособствует заложенной в него общей цели: носителям таких идей нет в жизни места.

Сознание, стремительно ведущее нас к пониманию нашего устройства, тем самым приближается к завершению своей исторической миссии. Теперь, когда Молекула посредством нас вот-вот приобретет способность к сознательному самосовершенствованию, она уже не сможет позволить нам даже той свободы, к которой мы привыкли, исповедуя легенду о Свободе Воли. Поэтому на смену нам грядут другие Мы, опутанные Мировой Паутиной и готовые к слиянию сознаний в виртуальной реальности — Царстве Метаязыка.

— Личности конец! — раз уж я — еще «Я», и могу мечтать, как всё будет, какими станем новые мы и каким окажется новый — ОБЩИЙ внутренний мир, то почему бы и не мечтать? Что есть Счастье, как не свобода от Несчастья? И вот, мой потомок никогда не будет одинок в своем несчастии, и никто уже не сможет — ДАЖЕ ЕСЛИ ЗАХОЧЕТ — испытать Одиночество На Кресте.

2. Неверный

К этому я пришел в предыдущем тексте и, думая, что тут и есть конец моих изысканий, представил себе, будто как в детстве стою перед картой мира. Каждый раз мне радостно вспомнить детство — не оттого, что в детстве было только хорошо, а потому, что в такой момент кажется, будто я рожден, чтобы остаться в Реке Времени навсегда. Я знаю, что это представление ни на чем не основано, но «кажется» вдруг встает выше всяких оснований: мне кажется, что Одинокому Робинзону позволено вечно сомневаться, не сон ли это, его жизнь.

Хотелось превратить «кажется» в «очевидно».

Хотелось написать текст под заглавием «Счастье», а получился «Глаз акулы». Я верил, что мои переживания так же важны для других, как и для меня. И вот сейчас, когда уже произошли первые контакты текста с другими личностями, когда я уже успел получить гораздо больше холодного дождя непонимания, чем сочувствия или похвал, я по-прежнему верю — и пропущенная строка — это больше, чем пропущенная строка, вполне возможно, что это не строка, а пропасть.

Чем был мой текст как не молитвой «от противного»?

Я надеялся, что мука безнадежности родит что-то большее, чем надежду.

Я надеялся, что сомнения приведут к Вере.

Надежды не оправдались.

— Провокатор, — шутит мой приятель, и мне кажется, что он не шутит.

— Самопровокатор, — говорю вслед за ним и с легкостью вонзаю себе булавку для бабочек в область грудной клетки — чтобы мое тело хорошо на ней держалось, когда будет помещено в коробку коллекции насекомых.

Крышка закроется, и вопрос о Вечности переместится в прикладную область сохранения экспонатов.

Я как экспонат буду олицетворять один из дефектов импринтинга, когда Вера вовремя не внедрилась, и вот, ее нет, и уже никогда не будет.

Много ли может сказать евнух о том, чего ему не хватает?

Нельзя ответить на этот вопрос, не задав дополнительных. Они будут касаться предыстории: родился ли евнух евнухом — а если нет, что успел испытать, прежде чем им стал?

Не задавая никаких вопросов, можно просто примерить варианты воображаемой судьбы к себе.

Как род одежды.

Вера позволяет относиться к судьбе как к одежде, потому что судьба это не все, с ней не все кончается, потому что у верующего есть душа — или карма — или что-то там еще, что у человека есть, но он так устроен, что ЭТИМ не владеет.

Ища объяснение такому положению вещей, обращаешься за советом к другим, радуясь при этом, что на свете есть не только ты. Однако обмен опытом не дает решения проблемы: оказывается, весь твой муравейник живет в подозрении, что на свете есть не только МЫ. Нас себе не хватает, и одно из самых массовых томлений — ожидание если не Мессии, то пришельцев.

Все эти простые соображения, связанные с сознанием, которому с собой страшно, а в себе — тесно, все эти соображения, будучи высказаны, оставят верующего собеседника равнодушным.

В лучшем для меня случае верующий меня пожалеет, а типично — просто пройдется по мне взглядом как по бедному родственнику, чтобы не показаться заинтересованным моими подробностями. Или понимающе скажет обо мне:

— Неверный, — еще раз оценив все преимущества своего положения.

— Неверный, — говорю себе и я.

3. Эгоизм Молекулы как движущая сила истории

Сажусь на корточки у тропинки вдоль Нила — а неверный пусть себе плывет по реке дальше.

Во внешнем мире я уже проплыл этим путем и знаю, что, спустя несколько поворотов реки после феллаха, творящего молитву под пальмой, по тропинке будут ехать на ишаках два старика в белых одеждах.

Попрошусь к ним в компанию.

Если надо будет, я готов пробежаться вслед за ними, пусть даже помню, как часто семенили ишаки.

Раньше я не думал, что ишаки передвигают ногами с такой частотой. Если бы я прежде захотел себе представить, как бежит ишак, частота была бы меньше, а шаги — больше.

Я попрошусь к старикам, чтобы стать как они, верным, чтобы объединиться, наконец, с моей истинной обязанностью — в определенные времена падать на колени лицом к Святым Местам.

Не упасть нельзя не потому что Он будет мной недоволен и не для того, чтобы быть спокойным, что Он мной удовлетворен, а просто потому, что нельзя не упасть на колени лицом к Святым Местам.

В то самое время как я видел молящегося феллаха, старики тоже должны были молиться: время намаза — одно для всех.

Мой корабль встретил их, когда они уже ехали на ишаках.

Феллах в это время наверняка вернулся к вспашке.

И впрямь, река, по которой я плыву — Река Времени, а не Нил.

Мне так показалось во время реального плавания — и кажется сейчас, спустя почти год.

Я уже не тот, что год назад, но воспоминания так ясны, что я вижу будто как сейчас, хотя сейчас видел бы хуже.

Мое тело постарело на год, да и вообще потерпело ущерб.

Ницше говорил что-то вроде того, что «не вглядывайся слишком пристально в бесконечность, а то бесконечность ударит тебя в глаз».

Я вглядывался как мог — и удар состоялся.

Я подумал, что если память — из тех же молекул, что и весь я, то почему бы мне всему не быть столь же крепким?

Допуская, что есть тому причина, я мысленно кричу:

— Эгоизм Молекулы! — и, чтобы обозначить свое существование в странном мире, не могу не пожаловаться:

— Мой крик гаснет в окружающей тьме равнодушия.

«Эгоизм Молекулы как движущая сила истории» — возникает название Книги, которая незаметно для нас пишется на Метаязыке. Впрочем, это не книга, а нечто иное, и процесс ее создания — не написание, а просто наша совокупная жизнь.

4. Змея Жизни

Непонятно, как лучше сказать о Книге: «возникает» или «создается». Хотя, впрочем, неясно, есть ли в этом случае смысл сравнивать, «лучше» или «хуже». Но я так устроен, что не могу не искать в сравнениях смысл, потому что с их помощью пытаюсь определить свое место в мире.

Мне вдруг привиделась красивая, блестящая, даже сверкающая на солнце Змея, о которой нельзя сказать, «гигантская», потому что она вмещается в моей микроскопической голове, но она действительно огромна, потому что в ней вмещаюсь не только я, но и все мы.

Победное волнообразное движение, которое может пугать только своей немыслимой красотой.

Красота немыслима, потому что если смотреть на любой участок движущегося змеиного тела, то он неподвижен.

Я представил себя чешуйкой кожи на каком-то из участков. Мне захотелось, чтобы на него упало солнце, и он засверкал.

Я обрадовался, что в какой-то из фаз волнообразного движения неминуемо придет черед сверкнуть и мне.

Однако эта радостная догадка погасла, так как я тут же сообразил, что она справедлива, только если за мной наблюдает Неподвижный Посторонний Наблюдатель.

Судя по всему, умирать придется в сознании, что Его нет…

— Кого винить в моем неверии: папу или маму? А может, коммунистов?

5. Ищу себе личину

А вдруг удастся поверить?

Одна только проблема: страх, что очередная попытка обрести веру и ощутить уют окажется очередной пустышкой. Став словом, очередной минимонстр сознания ужалит сам себя и исчезнет, а мне снова будет больно — как не раз уже бывало.

Чем высказаться и проиграть, не лучше ли молчать, мечтая, что выигрыш волшебным образом окажется в кармане?

Однако Искателю Веры уже надоела привычная игра в психологические прятки.

Ладно, последний раз в жизни примерю к себе трагическое обличье праведника, поверившего в свою веру.

Вот он смотрит взглядом, о котором я вспоминаю, что такой же взгляд был у матери, качавшей колыбель с умершим ребенком и певшей ему колыбельную песню, веря, что он спит.

В каком-то музее я видел такую картину, а теперь уверен, что слышал и песню.

Только вот обличье тронувшегося праведника мне решительно не подходит.

Я буду избавляться от всех возможных своих личин, потому что хочу увидеть ту, от которой избавиться невозможно.

С ней-то я и мечтаю встретиться лицом к лицу, пусть даже и впрямь окажется, что я высмотрел в себе глаз акулы.

6. Я — живой компьютер или пешка в смертельной игре?

Я было написал: что есть мой ум как не машина времени?

Сейчас я понимаю, что ум в той же степени машина времени, в которой кинофильм — жизнь: можно забыться и сопереживать себе как герою, а герою — как себе.

Вспоминая жизнь, можно вспомнить моменты быстро налетавшей опасности, когда ты еще не успевал испугаться, но уже действовал. Свободное от управления инстинктивным действием сознание беспомощно наблюдало, отстранившись от героя. Поскольку жизнь не прервалась, в памяти остался странный миг блаженного покоя — очень странный ввиду того, что опасность и впрямь была смертельной.

— Может, это последняя личина? — с надеждой спрашиваю себя и всех.

Вместо ответа мне почему-то захотелось сказать, что настоящая Машина Времени — колесница Бога. Слово «колесница» выскочило из Египетского Музея — и да простится мне напыщенность предыдущей фразы: это все от желания разменять свою жизнь на что-то более значительное, чем видимые и банальные подробности, когда не дает покоя, просится быть опровергнутой неопровержимая, хотя и недоказуемая догадка:

— Беспризорность моего сознания — верный признак того, что Бога нет.

Вспомнилась беспризорная сука, как она следит за лакомым кусочком в моей «божественной» руке — и я позавидовал определенности положения, в котором она находится.

А мне остается только спрашивать себя, — Кто ты как не живой компьютер, построенный Молекулой для неизвестных тебе нужд?

Играя в шахматы с компьютером, можно возвращать ходы.

Я подумал: а вдруг каждая смерть — просто взятие не лучшего хода назад?

Размечтавшись, я уже вспомнил Мафусаила в качестве примера невнимательности Игрока, как вдруг больно споткнулся, осознав простую истину: я — одна из пешек в безвыигрышной смертельной игре.

Со всем подобострастием заявляю:

— Игрок забирает все ходы назад не потому, что слаб. Видно, таковы правила Игры.

— Играем вместе! — обращаюсь к возможным читателям, радуясь стадности своей природы: вместе не так страшно сомневаться, играют с нами или нами. И вообще, разве не бесспорно, что Я возникает из общения?

Возникшему из общения мне хочется думать, что Глас народа — и впрямь Глас Божий. Да только печальна эта мысль в мире, где стадность правит общий бал. Общественное мнение олицетворено в кумирах. Кумиры сильны тем, что стадо стремится быть завороженным.

7. Глаз Акулы мне поощрительно мигнул

— Мир страшен, а чем еще от него отгородишься, если не Верой? — пробую себя убедить.

— Вера как крайняя степень упрямства, — пробую голос еще и так, пытаясь выйти из стада, ничего не потеряв. Неверный, я никогда не слышал голосов, и только тем могу похвастаться, что текст возникает сам по себе — видно Кукловод пожелал со мной порезвиться.

Когда я написал:

— Беспризорность моего сознания — верный признак того, что Бога нет, — мне казалось это тривиальным. А сейчас понимаю:

— Беспризорность очень тревожит, однако тревога внушает надежду.

Я радуюсь тревоге, и надежде, потому что вместе с любовью к запаху сирени они встроены в меня.

Мой друг очень на меня сердится за беспорядок в этой книге, которая ему кажется в лучшем случае черновиком.

Я не могу ему сказать, что сам удивляюсь, как из кажущегося беспорядка постепенно возникает порядок. Друг меня любит, а значит, ему будет больно подозревать, что у меня не всё в порядке с головой.

— Сумасшедший? — спрашиваю себя сам — и понимаю, сколь пагубна искренность в моем ответе:

— Нет.

Поищу сил у Собора, который только с очень большого расстояния напоминает нормальный готический «Дом».

Стану медленно и молча приближаться.

По мере приближения, детали проявляются, приводя к изменению представлений. И вот, вневременная красота уже пригрела беспризорника-меня. Я горд архитектором, собой и всеми. Готов встать в позу и хвастаться, что со всеми вместе осознал течение времени и изобрел часы, а теперь еще и знаю, что время зависит от скорости движения — и что эту зависимость может зарегистрировать лишь Неподвижный Посторонний Наблюдатель.

Возможно, именно поэтому, в нашей Внутренней Бесконечности часы способны течь по камню.

От имени всех шлю привет — Эйнштейну и Дали.

Динозавр очень хотел взлететь.

Научившись улыбаться, сука испытала оргазм прозрения, и сейчас знает, чего хочет, стремясь понять меня.

Я уже давно занят этой книгой, но только сейчас, кажется, понял, чего хочу. Ни много, ни мало.

— Чтобы счастье стало доступным как, скажем, облака — ведь есть же горы, по которым можно к облакам взобраться.

Я взобрался на плоскогорье и насладился, вдохнув чистого тамошнего воздуха. Облака внизу, нет ничего между мной и совершенно голубым небом. И вот, долго не надо, я уже насыщен чистотой и голубизной — и уже бегу к краю склона, чтобы напрячь взор и скорей увидеть сквозь промежутки облаков подробности несовершенной, потому что настоящей жизни.

Она зовет меня назад.

Меня тянет в вишневый сад, непременный для каждой украинской сельской хаты.

Против финиковых пальм я тоже не возражаю.

Мало того, пока я тут, возле неба, в моем саду на Земле вишни и пальмы растут вместе.

Пока я тут, возле неба, я не верю, что Счастье — это лишь встроенная в меня Программа, заставляющая подчиняться Молекуле.

Потому что если бы это было так, то зачем бы Молекула дала мне возможность об этом догадаться?

И вдруг я понимаю, что если кто не верит, то это только потому, что еще не знает, во что поверить.

Молекула или Идея — Кто-то или Что-то — стучится из-за Стены. Стук мы слышим, да только неизвестно, где Дверь и как ее открыть.

Движущая сила истории как сверхсознательная Мечта понять, кто стучится и зачем.

Мы интерпретируем текущее понимание Мечты, используя язык, чтобы выражать мысли, а книги — чтобы мыслями делиться.

Книгу можно понять и не понять. Если она не нравится, ее можно закрыть или сжечь.

И это отнюдь не я придумал, что «мысль изреченная есть ложь»: читая книгу, каждый волен понимать ее как хочет.

Тем временем, мысли становятся всё более сложными, а наше взаимодействие между собой становится всё более тесным.

Запущенные в погоню за сверхсознательной Мечтой, мы изменяем мир, а мир изменяет нас, и вся эта система мчится к новому единству — в Царство Метаязыка.

Не знаю, почему, но мне показалось уместным напоминание:

— Молекула — это Мы.

Чтобы не показаться материалистом, чего и в помине нет, я вынужден добавить:

— Включая психику — подсознание, сознание и сверхсознание.

Мой друг, ругающий меня за беспорядок, говорит:

— У тебя в тексте столько противоречий, что если уж не можешь не писать, то лучше пиши драму — или хотя бы диалоги, возьми пример с Платона.

Я ему отвечаю:

— Противоречия не в тексте, а во мне.

На правах близкой дружбы, нахально говорю:

— Противоречия в нас.

Я стал бы об этом распространяться и дальше, да только боюсь еще больше огорчить приятеля. Лучше храбро сообщу Благую Весть:

— Молекула с нашей помощью ищет Путь и Веру: а зачем же еще даны нам желание поверить и авантюризм?

Мне показалось, что глядящий на меня то ли изнутри, то ли снаружи, Глаз Акулы поощрительно мигнул. И пусть меня не обвинят, будто я не знаю, что у рыб глаза не способны закрываться.

К примеру, вчера вечером пропало электричество. Стремясь к свету, я вышел на веранду посмотреть на полную Луну. Вдруг мне показалось, что лампочка за моей спиной мигает. Обернувшись, я понял, что это обман зрения: ветки вишни спрятали от меня свет фар проезжавшего автомобиля, но свет отразился выше — на стене.

8. Прощание с личностью теряет привкус тризны

— Свет во тьме светит, — вспомнилась фраза, завораживающая нас в течение тысяч лет.

— Всё в этом мире сказано, — вспоминаю я Книгу.

— Всё в этом мире связано, — может сказать приятель-физик, читая популярную лекцию. Он приведет, в частности, факт, который настолько поразителен, что даже не может быть осознан: если в одном месте пространства частица света исчезла, это значит, что в другом месте она возникла. Где — мы не можем предсказать. И точно, научно, знаем, что никогда не сможем.

— Световой год, — вспоминаю единицу измерения, которая связывает время и пространство с помощью света. Вспоминаю — и снова чувствую, каково это — одновременно верить и не верить.

Вдруг прощание с личностью теряет привкус тризны.

Наступил момент, когда эта священная корова кажется мне чистой условностью, какой, собственно, она и есть. С некоторых пор я вижу свое «Я» как компанию трех иногда веселых Братьев — Зверя, Слова и Души. Что этот текст как не прыжки по лестницам внутри нашего общего Дома? Такое поведение присуще детям. В игре мы только учимся между собой общаться — и потому еще не готовы к межпланетным контактам. Мы только осваиваем средство общения с пришельцами — впрочем, как и между собой — Метаязык.

— Суровая игра, — говорю я себе и Братьям, подразумевая Жизнь.

— Я потрясен, — это Брат-Слово повторяет вслед за Булгаковской Маргаритой. Он хочет объяснить Сатане, что потрясен чудом жизни.

— Я потрясен, — хочется сказать вслед за Босхом, которого привезли в Будущее, чтобы показать новые подробности.

Роль Сатаны вполне мог бы сыграть учитель химии из средней школы. Пусть бы он вышел в Прошлое из вертолета — с джентльменским набором наших реактивов.

Отличие между вертолетами и летающими на картинах Босха чертями я отнес бы к отличиям в конструкции летающих аппаратов из нашего времени и из того будущего, в котором появились машины времени.

Вдруг я понял, что дело не в машинах. Я понял, что наши с профессором Азимовым представления сугубо, если можно так сказать, механистичны, потому что вместе со слиянием личностей понятие Времени будет сильно изменяться.

Не могу себе представить, во что оно превратится.

Не могу преодолеть ассоциацию с «1984» — и вижу, как в моем старом добром внутреннем мире открылось окно, в которое заглядывает Большой Брат.

Я понимаю, что в своих представлениях даже не наивен, а просто слеп.

Сознание слепоты вызвано призывной загадочностью светящего во тьме света.

Это он заставляет меня продолжать путешествие по доступному миру, используя для передвижения устаревшую для путешествий во времени машину языка.

Аналогия с ночными бабочками тривиальна и прямолинейна, но зато вполне уместна.

Я мечтаю приблизиться к источнику — и боюсь сгореть.

В отличие от бабочек, я сознаю, что лишь мечтаю — и все равно боюсь.

Сейчас вот догадался — и смешно, но продолжаю себе верить, что сознание порождено Молекулой как средство для достижения мечты.

9. Сознание — счастливая догадка

Бессмертие перекупается ценой смерти поколений и видов, совершенствующихся в мечтах хорошо поесть и родить себе подобных.

Ищущая Путь Молекула наконец прозрела, что если безысходность не осознать, то выход не найдется — и создала себе слуг, чтоб мы искали выход.

Если отождествить Молекулу с Высшей Силой, то можно создать теорию о том, что познаваемость мира — это и есть «дух святой».

Этой теории я не держусь и ее не отвергаю: она существует вместе со мной.

Я пишу этот текст, мечтая, чтобы он был прочитан, да и вообще, я так устроен, что мои мысли начинают существовать только после того, как я ими с кем-то поделился — пусть даже в собственном уме.

— Язык как способ существования, — говорю в полной уверенности, что кого-то цитирую.

— Дом языка, — продолжаю я в тихом ужасе оттого, что дом этот одряхлел и с тихой радостью, что на мой век его, возможно, еще хватит.

Я нахожусь в тихом ужасе оттого, что не могу определить Сознание с помощью языка — и от того же испытываю тихую радость.

Вчера я написал, что сознание — счастливая догадка.

А сегодня — удивляюсь: ничего себе счастье, в смертного вложили страх смерти — и сознание ее неминуемости!

Остается — и очень хочется — думать, что вложили не просто так, а чтобы можно было почти во всякое время отвернуться от страха с помощью мечты — и чтобы мечта побуждала к действию.

Мечта взлететь породила птицу.

Я уверен, что если кто следит за моими мыслями, то он понимает, что у меня в голове — машина времени.

Я уверен, что если кто доплыл сюда вместе с текстом, то он уже понимает, что машина в его голове может и получше моей.

И ты, и я, мы тут и не тут, сейчас и тогда.

А мечтаем, чтоб везде и всегда.

Сознание — счастливая догадка!

10. Вот бы утонуть в этом Океане!

Счастлив тот, кто хотел бы начать жизнь сначала.

Я не хочу.

Впрочем, я знаю, что все может измениться в любой момент — к примеру, если доживать станет страшно. Если не повезет, так оно и будет. Однако наблюдения за окружающими позволяют надеяться на лучшее — на постепенный и незаметный возврат к простым радостям: их будет оставаться всё меньше, так что радоваться им можно будет всё больше. В возрастающих заботах о том, чтобы сегодня тоже случилась хоть одна маленькая радость, легко не заметить, как придет конец.

Между мной и Смертью — Время. Оно уходит, а я его еще, бывает, тороплю — к примеру, чтобы скорее закончилась эта книга: не терпится узнать, что будет в конце, хоть я и понимаю, как это глупо — пытаться ускорить жизнь.

Вдруг мне показалось: если я не могу изменить внешнюю реальность, надо с ней примириться, и тогда между мной и моим сознанием наступит мир.

Если для этого надо креститься, я крещусь.

Если для этого надо упасть на колени головой к Мекке — я уже на коленях.

А еще, я прислонился лбом к Стене и счастлив, что меня научили словам, которые я должен повторять в этом положении.

«Память о блаженном беспамятстве» — назову я свое новое существование между моментами эзотерических экстазов.

— Прозрение! — кричу я себе не потому, что прозрел, а потому, что вдруг вижу, к чему надо стремиться.

Мне становится очевидной связь Языка с Метаязыком. Я ее понял вот сейчас на примере глагола «стремиться», которым готов обозначить и мечту забыть, что такое смерть — и непреодолимое желание овладеть Любимой, чтобы нельзя было отличить, что выражает ее стон: наслаждение или боль.

Потому что наслаждение столь же сильно как боль.

Потому что ощущения многозначней слов.

И всё благодаря Океану Метаязыка: пока мы любодействуем, его прибой омывает нам ноги.

Вот бы утонуть в этом Океане!

Сейчас мне показалось, что верить — это очень просто: как если бы я шел по своей улице — и при этом знал, что вот он, мой дом, а на небе — Бог.

А то я лишь мечтаю поверить, что на небе — Бог.

Мечтаю в подозрении, что мечта недостижима.

Подозреваю, чтобы вопреки подозрению мечта сбылась.

11. Интрига нашего времени

Удовлетворяя желания, процесс технократического развития увеличивает их число.

Освобождаясь от первобытных страхов и забот, вместе с усложняющейся жизнью, усложняется и ускоряется Личность.

Исторический факт: старую музыку играем всё быстрее.

Личность, вроде бы, расцветает — она уже начала интересоваться правами животных и проблемами глобализма.

Поскольку мышление любит играть в игры, должно бы меняться и содержание игр. Однако оказывается, что заворожившее охотников на мамонтов тривиальное волшебство убийства на расстоянии не меньше завораживает и сейчас.

По мере того, как цивилизующимся миром овладевает профессиональный идиотизм, кормящие Братьев телевизионные грезы становятся все ярче и глупее.

Сущее в мире с собой, даже если внутри этого мира идет борьба или война. Я осознал, в чем интрига нашего Времени: стараясь навести в своей жизни порядок и подчинить ее словесному Закону, утверждающему для каждой Личности равные права, незаметно для себя мы движемся в пост-личностный мир.

Фанат вживляет себе в руку микросхему, чтобы передавать сигналы своего тела на расстояние. Средства массовой информации сообщают к сведению миллионов людей дальнейший план фаната: он хочет вживить микросхему также и своей жене. Пока тоже в руку.

Жена делится своим восторгом: мы станем самой близкой парой на свете и в истории. И в самом деле, ее рука сможет делать все, что захочет муж — в тонкостях деталей, немыслимых при словесной передаче пожеланий. Пара рассчитывает поведать о своих экспериментах всему миру в новых интервью.

Воздух насыщен идеей информационного слияния, и совершенно неважно, если первые попытки напоминают игру в куклы.

Личность тождественна с врожденным желанием выйти за собственные границы.

В то же время Личность со всей страстью стремится себя в собственных границах охранить.

В который уже раз в этой книге я осознал, что правда и неправда неразделимы.

Я понимал Метаязык как возможность обрести единство в Сокровенном. А сейчас становится очевидным, что в обществе профессиональных идиотов Сокровенное выйдет из моды, превратившись в литературный памятник прежнему бытию.

Мне уже было показалось, что все мое предприятие взорвалось на мине, как вдруг я вспомнил, что Личности все равно конец. Флорентийский любитель комиксов вновь устремил на меня проницательный взгляд.

Змея раздробилась зеркальными чешуйками своей кожи, каждая из которых — чье-то Я, и исследует мир, в котором оказалась.

Среди прочего, нам приходится изучать, как по сигналам Молекулы самособирается фетус.

Грядет Сигнал к началу всеобщей самосборки.

— Иерихонская труба прозвучит, но еще не скоро, — говорю я, чтобы себя успокоить, чтобы остаться по эту сторону представлений не только о Добре и Зле, но и о себе, сидящем у пока послушного компьютера и обреченном мечтать.

12. Инстинкт ожидания Сигнала

Не помню, по какой ассоциации перед моим внутренним взором предстала бабочка, только переставшая быть куколкой. Она сидит под утренним солнцем, и, хотя крылья еще не полностью раскрылись, уже видно, как они красивы.

Для меня очевидна вызывающая красота крыльев бабочки.

Как существо сознательное, я могу допустить существование других представлений о бабочках, но от этих мыслей красоты не убавится: она вписана в меня, как и любовь к запаху сирени.

Тем временем, с каждым подрагиванием площадь крыльев увеличивается, так что скоро возникнет сигнал к полету. И образ цветов, вписанный Молекулой в маленький мозг, который спрятан за огромными фасеточными глазами, повлечет бабочку на встречу с настоящими цветами.

Не счастье ли было бы — услышать Сигнал и почувствовать себя вылетевшей из оболочки и устремившейся к новообретенным цветам душой?

Вот бы оказалось, что страх смерти — это на самом деле еще не расправившийся, словно крылья новорожденной бабочки, Инстинкт Ожидания Сигнала.

13. Ангелы тоскуют

Правда и неправда и впрямь неразделимы. Именно поэтому оба понятия по сути бессмысленны. Зато вместе, как, например, в случае с Личностью, которая хочет захватить, покорить и одновременно охранить, они образуют данную нам в ощущениях реальность.

Иногда меня непреодолимо тянет на безлюдный песчаный остров.

Поскольку, несмотря на непреодолимость желания, попасть туда я не могу — не всякий же раз ехать в Египет — у меня начинается тоска.

Я начинаю четко видеть, что путешествия во внутреннем мире и наяву — не одно и то же.

Одновременно я вижу, как уже заканчиваются безопасные минуты предъявления бренного тела Солнцу, и тоска только усугубляется соображением, что хорошо там, где меня нет.

— Всё устроится, — уговариваю я себя.

— Всё устроится, — эта мысль созвучна почему-то облегчающему пониманию, что и Будда так же прав, как и не прав.

И в этот момент как по какому-то звонку наступает момент ясно-спокойно-видения, что светящегося тоннеля после смерти нет.

Стена, из-за которой приходят мысли, есть.

Глаз Акулы нас видит.

Неподвижная в любой и каждой своей части Змея ползет.

Река Времени течет, а мы живем.

Каждый из нас умрет и никуда не улетит, а исчезнет.

Если мы способны мыслить логически, то другого вывода просто быть не может.

Хотя бы потому, что исчезновение чаще происходит по частям, чем сразу. Достаточно упомянуть вездесущий склероз. Для спасения надежд оказывается необходимой гипотеза о параллельной жизни ангелов — или, если кому больше нравится, душ. Но как же тоскливо должно быть многим из них — да и за что, к примеру, бедному ангелу такая длительная пытка скукой как болезнь Альцгеймера?

У них там, конечно, могут быть свои развлечения, но мы тогда тут ни при чем.

14. Иллюзия, но стойкая

Хочу поделиться текущим ощущением:

— Страха нет.

Не исключено, конечно, что я загнал себя в такой угол, что уже пора забыть о страхе и только обороняться как загнанному зверю.

Но самое смешное, что, очутившись в безвыходной ситуации, я себя в ней не ощущаю. Хотя и выхода не вижу.

Остается предполагать, что угол, в который я себя загнал, не так уж плох.

Стараюсь разобраться с доступными удобствами.

Вспоминаю криптограмму на стене Собора: повторяющиеся в верхнем ряду цифры — 1 и 14. Я с юности помню — прочел в книге по какой-то там магии, что это «мои» цифры.

Ни здравый смысл, ни сомнения в собственной памяти не могут лишить меня уверенности, что это мои цифры.

Более того, я не уверен, а просто знаю, что номер этой главы тоже такой как есть не зря.

Волшебным образом последую за строителями, направляющимися прилаживать камень с криптограммой к стене. Практические вопросы ремесла не позволяли им играть в священнодействие. Время для такой игры пришло сейчас, когда можно созерцать строение в совокупности его деталей.

Со стен смотрят не каменные лица, а толпа, и весь фокус состоит в том, что ты чувствуешь себя одним из них.

— Вспомни о правде жизни, — если мне не скажут, то скажу себе сам, — вспомни о трезвой правде жизни: перед тобой просто камни.

Вместе с Ответственным Инспектором обойду строение — и увижу тысячу маленьких болезней, которыми страдают облицовка и фигуры.

Не взлетев, наверняка облупливаются керамические голуби.

И тут для меня наступает момент истины. Я вижу, что всё восприятие мира и себя не просто зависит от точки зрения, а определяется ею целиком.

Это значит, что мир — такой, каким его видишь.

Одновременно это значит, что всё сводится к вопросу о единстве правды и неправды, потому что ты никогда не увидишь мир таким как он есть.

И непреложность правила, согласно которому, если в своем движении не будешь обращать внимания на стены, то непременно расшибешь лоб, так вот, непреложность этого правила тоже ничего не доказывает и ничего не опровергает, а только влечет за собой практическую необходимость стены обходить, а в низких проходах нагибаться.

И вот уже, несмотря на отсутствие светящегося тоннеля в перспективе, я чувствую некую возможность для счастья. Мне вспоминается, что сказал о Времени Эйнштейн:

— Иллюзия, но стойкая.

Я не счастлив, я только носитель надежды на счастье. Я лишь чувствую — или предчувствую, не понимаю, а просто знаю, что поскольку Время — всего лишь стойкая иллюзия, счастье возможно.

Сидя в одном из ресторанчиков неподалеку от Sagrada Familia, я надеюсь, что в нем вполне мог посиживать после праведных трудов и Архитектор. В ресторане тепло, чтобы не сказать жарко, так что пошедший вдруг по коже мороз несомненно связан с тем, что я осознал странность своих мыслей: сказал себе «надеюсь», думая о прошлом. Эта странность, впрочем, оправдана, поскольку строительство еще не закончено, и Бог знает, когда закончится, так что продолжатели этого дела вполне могут быть среди нас, собравшихся сейчас под этой крышей.

Я хотел бы расстрогаться и заплакать от ставшей сначала чувством, а потом уже словом, мысли, что это наше общее строительство.

Не знаю, почему у меня нет слез — может, потому, что я допиваю всего лишь первый графин красного, а может, боюсь пересолить слезой паеллу, которая посолена как раз.

15. Костюм социального актера

Трезвым утром в сознании пусто. Мысли давятся в прихожей — каждая хочет быть первой.

В них кроется часть управляющей мною — то есть, моей — Воли.

Не я же виноват, что Воля раздроблена на гуляющие независимо Идеи, и что поэтому, будучи сознательным Зеркалом, регистрирующим всю пеструю картину собственного общения с Миром За Стеной, нельзя не бояться того, что приходит в голову.

Если разобраться, то внутреннее равновесие каждого из нас — это уже глубочайшая Вера В Лучшее, для которой религия — красивая одежда. Впрочем, недооценивать значение одежды нельзя. Я уже говорил о беззвучных призывах, испускаемых Красной Шляпкой и Черным Пальто, и о том, как они становятся зовом судьбы.

Тут ко мне пришел сигнал. Это был афоризм Ницше, всю жизнь поражавший меня своей необъяснимой правильностью: «Можно помочь пленному, больному, нищему — Личности помочь нельзя».

Я понял, что между одеждой с одной стороны — и жизнью, смертью и счастьем с другой существует логический мостик: на него мне предстоит ступить.

Теперь я тебя лучше понимаю, мой Кукловод, и даже если ты столкнешь меня с моста в пропасть забвения — пока буду падать, сумею прокричать:

— Одеяние — костюм социального актера!

Это будет моим последним прости всем участникам спектакля из жизни кукол.

Существенно, что для просмотра нашего спектакля темнота в зале не обязательна. Мало того, она невозможна, потому что зал и сцена неразделимы, а созерцание и участие неотличимы, и остается только подозревать, что жизнь может быть иной или более настоящей, чем эта.

Не стану утверждать, что подозрения обоснованы.

Это вообще тот случай, когда ни на чем нельзя настаивать.

Поверьте, но даже старый я способен почувствовать себя моделью, демонстрирующей платье на подиуме.

Воспользуюсь своим положением фактического анонима, чтобы никто не смеялся над моими животом и лысиной — и призову всех почувствовать, каково это, когда само Я глазами Кукловода смотрит с подиума, предлагая куклу Городу и Миру.

— Ура, — хочется мне крикнуть после этого периода — совсем не от радости «ай да Пушкин», а от страха в виду непривычности обнажающейся картины: хочется подать голос, чтобы хоть звук оказался несомненно настоящим.

16. Иллюзия продолжается

В попытке отвлечься, беззаботным туристом уйду бродить среди камней, составленных в пирамиды и храмы. В терминах туристического бизнеса, я — крутой VIP, потому что моим туром предусмотрено посещение земли, в которой не только Гиза соседствует с Луксором, но и Барселона находится в Санкт-Петербурге — или, что то же самое, — наоборот.

Я беззаботен не только потому, что за тур платить не надо, но и потому, что чувствую себя истинным баловнем Судьбы.

Я уже что-то понимаю — и еще жив.

Я понимаю, что…

И тут самое место, чтобы исчезнуть, оптимально — испариться, потому как я боюсь не оправдать собственные надежды — не говоря уж о том, что страшно опозориться перед кем-нибудь еще.

Так что же я понял?

Кроме ярко освещенных, нагретых солнцем камней, мне приходится видеть неясные и мимолетные картины, которые только иногда я успеваю обозначить косноязычным набором слов.

Вот и о камнях я сказал, что вижу их ярко освещенными и нагретыми.

Как будто мои глаза могут видеть то, чего они не видят — тепло.

Я сказал о месте, где хочу исчезнуть, а нужно было говорить о моменте — глупо исчезнуть в определенном месте текста, когда речь идет о моменте жизни.

Но с другой стороны, глупо говорить и о моменте, потому что само понятие условно: что это за момент, если он случился вчера, а продолжается сейчас?

Иллюзия продолжается, хотя температура нормальна: 36.6.

Иллюзия того, что я что-то понимаю, но сказать не могу, однако если постараюсь — и если будет позволено — скажу, эта, скорее всего пагубная, отвлекающая меня от настоящих дел иллюзия продолжается.

17. Один быть не могу

— Иллюзия продолжается. Время течет дальше, а я остаюсь, — повторяю я в виду совершенно очевидного обстоятельства, согласно которому это не мы проносимся по миру и исчезаем, но мир несется мимо, а мы остаемся.

Потому что, непрерывно изменяясь, остается неизменным Я.

Нет ни малейших оснований сомневаться, что Я останется самим собой, не только называя, но и чувствуя себя всё тем же «Я» от начала до конца — с детства до смерти.

Вдруг мне показалось, что жизнь и есть тот самый светящийся тоннель.

Я знаю, что это представление не только мимолетно, но и ошибочно.

Однако оно во мне образовалось — и останется теперь в памяти, а поскольку выражено словами, то будет частью стен, а может, частью крыши Дома Языка.

— Карточный домик, — говорю себе очередную правду-и-неправду.

— Растет не мастерство, растет Душа, — примерно так сказал Бродский, имея в виду мастерство стихосложения.

— Растет не «Я», растет Душа, — говорю вслед за ним, имея в виду процесс жизни. Учатся и мужают Братья, в то время как бездельник и резонер «Я» пользуется их трудами, а еще — боится исчезнуть, будто бы главная ценность — именно он.

— Призрак бродит по Внутреннему Миру, — перефразирую очень известных бородатых авторов. Я имею в виду, что с расцветом Метаязыка, Коллективное Сознательное восторжествует и «Я» лишится привилегий, станет частью Мы.

Змея самособерется, продолжая свое движение, только уже некому будет восторгаться волшебством движущейся неподвижности, потому что, несмотря на рост народонаселения, никаких Я уже не будет. Останутся только МЫ. Для сегодняшних нас это ОНО.

— Спасения! — готов попросить я у Бога, сам начиная верить в то, что пишется с пугающим упорством.

При этом я прошу всех, кто может столкнуться с этим текстом, воспринимать его как шутку.

Заранее прошу прощения, если шутка покажется невеселой.

У Бога я прошу прощения молча. Он знает, что если я ошибаюсь, то ошибаюсь честно.

Сегодня сообщили, что королева София посетила мужской монастырь вблизи Сарагосы, и отныне женщинам будет позволено туда заходить и любоваться фресками Гойи.

Это событие показалось мне указанием на возможность невозможного братства. Призываю всех «Я»:

— Пока не поздно, объединимся, КАК САМИ ЗАХОТИМ!

— О чем ты? — спрашивает эхо бессчетных молчащих голосов.

И на одну лишь малую секунду меня посещает кошмар, что все уже вместе, только я, застряв в своих мыслях, отстал — и вот, остаюсь теперь один. Наедине с безумием моего текста.

Эта мысль оказывается страшной: я точно вижу, что один быть не могу.

Я вижу толпы гуляющих братьев и сестер. Они тоже меня видят, мне смеются и машут руками. И вдруг я понимаю, что я — экспонат. Возможно, в зоопарке. Еще немного — и меня попробуют кормить из рук.

Вспоминается счастливая способность пениса: вот бы и мне сейчас так — вырасти и подняться!

18. Дитя природы не боится смерти

Снова показалось, что всё в этом странном тексте заранее предопределено, только мне заранее не известно — как и вообще всё происходящее с моей жизнью и во мне.

Такое чувство я испытываю часто и по различным поводам, но проверить его правильность, в силу отсутствия контактов с Неподвижным Посторонним Наблюдателем, не удается.

Еще я чувствую, что занят строительством убежища. Если речь идет о доме, то какой же дом не имеет стен и крыши? Или что за избушка без окон и дверей — разве что ведьмин дом.

Впрочем, способный к полетам ведьмин дом представляется некоторым реальностью. Они считают, что это осевший в эпосе корабль пришельцев.

На сей случай я не имею собственного мнения, тем более, что у меня серьезный комплекс: я подозреваю, что Братья, подсказывающие мне этот текст, сами не знают, что строят. Я подозреваю, что их связи в Мире За Стеной, а соответственно, и осведомленность, тоже сильно ограничены. Другими словами, все мы вместе, образующие личность по имени «Я» — чистой воды авантюристы.

Забавно играть с собственной липкостью: огромное большинство людей не захотят следовать моим мыслям, и всё же я способен представить себя в теплой компании и сказать:

— Мы же с Вами понимаем, что выглянувшее сейчас Солнце, когда за окном — уже следующая зима, выглянуло, чтобы заглянуть к нам в окно, чтобы у нас на Душе стало светлее.

— Мы же с вами понимаем, что это не случайно я подошел к книжной полке, взял книгу Швейцера и, открыв ее наугад, попал на страницу, где было написано:

«Дитя природы не боится смерти: в его представлении это нечто вполне естественное». И действительно, страница открылась не случайно, потому что в книге после нее — разлом: вклейка фотографий.

Мне самому удивительна параноидальная сила побудительных причин, заставляющих меня продолжать данное исследование при практической предопределенности окончательного фиаско. И тем не менее, должен признаться: что бы ни случилось дальше, я не жалею, что его начал. Пишу, спасаясь от страха — так напугала акулья пустота взгляда, которым мне случилось заглянуть себе в глаза.

Чтобы оборониться, я стал разбираться с неизбежностью личного пессимизма. Я уговаривал себя так: пессимизм приходит и уходит. Значит, его нужно как всё мимолетное ценить: что есть сауна без холодного душа?

Или, как я уже, кажется, говорил, что толку в лете, если о нем не мечтать зимой?

Другими словами, можно жить под взглядом акулы — и при этом, пусть временами, но чувствовать себя хорошо.

Я понял, зачем пишу этот текст: надеюсь, что перед лицом реальности можно научиться жить хорошо по-настоящему, а не просто привыкнуть, закрыв глаза на печальные обстоятельства.

Пока же надо мной можно смеяться: я вышел искать Счастье, а узнал, что со смертью всё кончается.

Я себя спрашиваю, «а может, все-таки, не всё?» — и ответа нет. Неужели ловушка захлопнулась?

У меня есть все основания считать, что «да».

И все же, кто-то во мне — то ли Брат, то ли Братья, а может, испугавшийся за свое влияние Кукловод («вдруг кукла в отчаянии выйдет из повиновения?»), кто-то во мне упорствует, говоря:

— Нет!

19. Джованни мне сказал

Лев Николаевич сказал:

— Все мы больны жизнью.

Еще в молодости понятие Среды Обитания показалось мне очень нетривиальным, когда я, схватив очередную инфекцию, осознал себя одновременно обитателем и средой.

Понятно, что дело не только и не столько в тысяче маленьких и больших болезней, составляющих жизнь: мы больны сутью нашего существования. Если вспомнить авторитетнейшее свидетельство Швейцера об отношении к смерти «детей природы», то становится понятным, что болезнь носит социальный характер.

С помощью этой книги я пытаюсь доказать себе и другим, что болящее наше Я готовится снова выздороветь, превратившись в Мы.

Не знаю, когда я в большей степени сумасшедший: когда считаю, что прав — или что неправ.

Мой друг сердится:

— Определись, а потом высказывайся, — критикует он меня. Но тут меня не собьешь, я знаю, что правда-и-неправда вернее правды, не говоря уж о неправде.

Общность среды и ее обитателей основана на общности принципов построения всего живого. Находящиеся на противоположных полюсах сложности мы и вирусы — несомненно, родственники и способны скрещиваться. Это заставляет науку предполагать наличие Общего Предка. Если он не был создан сразу, то появился в ходе эволюции. Поэтому ученые говорят о Последнем Общем Предке — и даже знают примерный возраст этого, предположительно бактерие-подобного существа, возможно самособравшегося на Земле, а может, занесенного на Землю с метеоритом. Одна из проблем состоит в том, чтобы доказать возможность предсуществования среды, в которой пришелец смог бы прижиться.

В типичных экспериментах, проводимых в замкнутых объемах, заполненных влажной атмосферой, в присутствии вулканических газов и минералов, создаются электрические разряды — имитация доисторических гроз. Смотрят, какие молекулы при этом создаются: не будут ли они пригодны если не для самосборки Общего Предка, то хотя бы ему для корма?

Мне нравится итальянский язык. Что бы ни говорил мой друг, будто это — испорченная латынь, но щебечущая по-итальянски красавица уводит меня, сквозь ассоциативные дебри, в тот прекрасный мир, где и ангелы греховны.

Я верю в эзотерическое влияние имени на судьбу. Из мужских имен мне особенно нравится Джованни. Я уверен, что если бы мое имя было Джованни, я был бы счастливее, чем я есть. После очередного своего эксперимента с искусственной грозой, ученый Джованни не рядится в Громовержцы, и нет у него никаких странных мыслей, а есть только радость по поводу того, что недавно была Пасха — и скоро уже Троица. Самое время идти в церковь, сопровождая свою дочь Марию к первому причастию.

Джованни мне сказал:

«Ты мне рассказывал о возмущении графа Толстого обрядом причастия, когда он предлагал задуматься об абсурде превращения вина в кровь, а хлеба — в тело. Однако для меня его возмущение — пустой звук, потому что причастие — часть моей веры, в которой я живу.

Больше всего на свете я желаю, чтобы моя дочь Мария была счастлива. Пока жив, я буду для этого стараться — в частности, искренне молиться, потому что молитвы помогают.

Между моей наукой и моими молитвами нет ни малейшего противоречия, и если я преуспею и сумею воссоздать из неживой материи молекулы, которых будет достаточно для самосборки Общего Предка, я буду благодарить Бога. В случае неудачи, мне незачем отсылать свое воображение к другим звездам на поиски Создателя. Создатель ждет меня к себе».

20. Идеи не было, а крылья появились

Я рад за Джованни, но быть на его месте не хотел бы. Другое дело, побывать на его месте, чтобы увидеть, правильно ли я себе представляю, каково ему там. Наши Я еще не объединились, и многое между нами существует на уровне догадок.

Джованни мне сказал:

«Модерн мне нравится, но не в церковной архитектуре. Дело не только в том, что вера пришла к нам, ныне живущим католикам, вместе с готикой. Я считаю, что только многосотлетнее накопление атрибутов веры способно по-настоящему укрепить и поддержать в привычном оргастичном пароксизме, когда отдаешься Божеству».

«Глубина» искусства… — тут не обойдешься без кавычек, наружу просятся синонимы, например «бездна», однако и бездны мало, потому что искусство — наш доступ к Метаязыку.

Я рад за Джованни, но не хотел бы быть на его месте. Не потому, что в вечерней Флоренции, когда самое время предаться созерцательному экстазу, так надоедливо жужжат мопеды. Мне дорого мое место духовного беспризорника — а как еще сложишь цену теплу и крыше, если не оказался на холодном ветру?

Как-то я предположил: а вдруг динозавров не было? В таком случае, написал я, мы выкапываем не фрагменты скелетов, а фрагменты идей. Наверняка со мной тогда развлекался мой Черт и раньше времени закрыл Окно — только сейчас я понял, о чем шла речь. Понял — и представил себя взлетевшим. Оглянулся — и увидел птиц, прямых потомков динозавров, и летучих мышей, которые, как и мы, кормят детенышей молоком. Вся вместе крылатая орава дружно охотится за бабочками, по-своему оценивая красоту их крыльев.

Идея крыла прекрасна.

Если в прошлом Время было так же связано со скоростью света, как и сейчас, а причинность, так же как и сейчас, в повседневной жизни не нарушалась, то наши научные представления о временной структуре прошлого верны. Мы знаем, что идеей крыла в разное время воспользовались представители разных животных Царств — насекомые, ящеры и млекопитающие. И разница времен, когда это с ними происходило, соизмерима с временным расстоянием от нас до Последнего Общего Предка.

Мне пришлось подняться к крылатым, чтобы понять, над какой бездной непонимания я нахожусь. Потому что в моей голове не может уложиться, как могут появиться крылья без того, чтоб их придумали. Пусть мне скажут, что идея крыла не существовала, потому что не было разума — вместилища идей:

— Идеи не было, а крылья появились?!

Да разве дело только в крыльях? Я не понимаю, как можно видеть то, что все мы видим — и не видеть очевидного.

Очевидное состоит в том, что Сознание не возникло с нами, а лишь приобрело в нас новую форму.

Воображение и склонность к мечтам забежали наперед, и мне кажется, будто я заглянул за Стену, а что увидел, можно вспоминать как сон.

Что стало светлее, ощущаешь сразу, как прибавится свету, а потом только помнишь, что раньше было темно.

Сейчас я понимаю, как можно не понимать простую истину, потому что еще помню, как ее не понимал. Сейчас я понимаю, что разъединяет меня с Молекулой, чьи воплощения — до появления сознательных нас — функционировали на Земле как самосогласованное единое целое, образуя Биосферу.

— Проблема языка! — кричу себе, предчувствуя, что продвинулся в своем понимании если не на йоту, то на световой год. Сейчас тот момент, когда кажется, что стало светлее, и веришь, что мир — это Сообщение, понять которое — разрешимая проблема:

— Надо только обучиться языку, которому принадлежит то Слово, что было в самом начале!

21. Круг истории замкнется

Один из листков дерева, под которым я стою, вдруг волшебным образом раздвоился. Я увидел, что это не листок, а бабочка, использующая в своем устройстве мимикрию: нижняя поверхность крыльев раскрашена «под лист», а кромка вырезана по его форме.

Наука говорит, что это, как и всё остальное в мире живого — продукт естественного отбора. Идея понятна и привлекательна: представим себе миллионолетнюю череду поколений, в каждом из которых, в разных особях по-разному, Молекула немного изменяется.

Если данная особь оказалась более приспособленной к выживанию, она получила лучший шанс передать свои отличия потомству.

В ходе этого процесса, называемого эволюцией, крылья определенного вида бабочек становились всё более похожими на лист.

Скажем так: лист вырисовывался.

Мы с братьями не едим бабочек, так что с обманом мимикрии эволюция старалась не для нас. Тем не менее, мы тоже обмануты, да иначе и быть не может, потому что в мире живого мы свои:

— Мы понимаем Художника, превратившего бабочку в листок!

Я попробовал представить себе конкурс на лучшее изображение листа в Царстве Метаязыка.

Мне показалось, что мое составленное Братьями Я, когда мы вместе, но не едины — указание на то, что и в пост-личностном Царстве останется место для соревнований. Они будут проходить как борьба идей и сомнений, потому что без этого, как может родиться Истина?

А в человеческой трагедии главный герой — несомненно Я. Что как не Страсть, непрестанно и мучительно выражающая себя в личном сознании, способна совершить чудо: достучаться — и получить желаемое из-за Стены?

И вот, мы только видим, что рисует наша рука, или слышим, что говорит наш рот, а чаще всего — слов еще нет, но уже известно: идея возникла.

И тогда счастливый Я гордится своими успехами и благодарит Судьбу (не станешь же раскланиваться перед Кукловодом) за то, что помогла поймать невидимую рыбу в темной глубине Вод.

Но ничто ведь не мешает верить, что в Стене есть специальное Окно для тебя и потому твою молитву слышно лучше.

Пусть не веришь и не молишься — все равно не можешь ты не знать, что Мир За Стеной существует.

Разница с до-личностным миром только в том, что когда появилось крыло, изобретением некому было гордиться.

В пост-личностном мире круг истории замкнется.

Вроде бы давно уже я пришел к схеме представлений, в которой Я связует две бесконечности: ту, что снаружи, и ту, что внутри. Но только сейчас пришло облегчение — как будто стало светлее и оба мира приобрели равноправие: тот мир, в котором, наткнувшись на Стену, набиваешь шишку — и тот, в котором сквозь Стену надеешься пройти.

С наступлением зрелости, новые знания уже не изменяют представлений. Однако представления все же изменяются, потому что продолжает изменяться относительная ценность элементов твоего мира — людей, вещей и понятий.

К сожалению, этому сопутствуют изменения в тебе — движение к старости и смерти.

Я говорю, «к сожалению», потому что обидно умереть наивным.

22. Дадим Сознанию Свободу!

Вспомнился факт из психологии: если хочешь, чтобы какая-то истина стала убеждением ребенка, расскажи ему сказку о том, как кому-то пришлось убедиться в действенности этой истины.

Самое смешное, что можно поверить сказке, которую рассказываешь себе сам.

Если бы мог, я сочинил бы сказку — или нарисовал комикс, как братья в моем Я подсаживают друг друга, чтобы кто-то из них — кому в данный момент нужнее — смог заглянуть за Стену.

В моей сказке братья — как дети. Мне сейчас жаль, что сам я — Брат, а не Сестра, поскольку я подозреваю, что Сестра с особым, недоступным мне чувством смотрит, как дети играют: она играет в игру, что это — ее дети.

В такой игре у нее — дополнительное беспокойство: вдруг кто, взобравшись друг другу на плечи, упадет и расшибется — или, того гляди, ухнет за Стену, а тогда — ищи-свищи.

Давая имена братьям, я думал, что именно из нашей триединой множественности возникает странная, потому что не определимая словами, fata morgana сознания. Возникает, чтобы заявить о себе Словом.

А вот сейчас, поплавав вдоль границы двуединого внешневнутреннего мира, сомневаюсь в верности такой картины, потому что с недавних пор знаю: Слово было до нас — В САМОМ НАЧАЛЕ. Оно существовало как Идея.

— Итак, ты считаешь, что Сознание не возникло с нами, а лишь приобрело в нас новую форму, — говорит мне Сестра, отвлекаясь от созерцания игр, — так вот, ты не прав. Сознание возникло вместе с нами — и оно от Бога, потому что не динозаврам и не твоей любимой суке, а только нам, людям, дана возможность отличать Добро от Зла.

Я согласен с Сестрой в той же мере, что и не согласен.

— Да, — говорю я ей, — индивидуальное сознание возникло вместе с нами — и каждый из нас получил в свое распоряжение слова, в том числе слово «добро» и слово «зло».

Отвечая Сестре, я еще раз понял, что несет с собой Метаязык:

— Свободу Сознания от языка слов.

— Это же абсурд, то, что ты сказал, — удивляюсь сам себе, — как можно было сказать такую чушь?

Пусть эта чушь остается в тексте, потому что не один я так зашорен в своих воззрениях, что уже забыл про существование шор.

Не пора ли им исчезнуть?

Скажу себе:

— Я думаю, — потому что самое время утвердиться в существовании собственного Я.

Скажу себе:

— Мне кажется, — потому что так легче всего убедиться в очевидности доступных в опыте чудес.

23. Важная роль противоречий

Птице кажется, что бабочка исчезла, в то время как бабочка превратилась в лист.

При этом нелепо отрицать, что между двумя разными воплощениями Молекулы — бабочкой и птицей — произошел обмен Сообщениями. Нет смысла углубляться в вопрос о правде и неправде этих Сообщений, хотя, если птица обманулась, более верного Сообщения о том, что на дереве появился новый лист, в Природе быть не может.

Можно думать, что исчезновение бабочки увеличило громкость крика голодных птенцов, звучащего во внутреннем мире птицы.

Если говорить красиво, то крик птенцов — это гимн о единстве Добра и Зла.

Так хочется сказать о Жизни «Веселая Наука», да только учиться не всегда весело.

«Вначале было Слово…» Я примирился с загадочностью этой фразы, придя к выводу, что под Словом следует понимать Идею. Я также понял, что узнавать мир — то же, что учиться языку, на котором Идея выражена.

Иначе и быть не может, потому что доступный нам язык слов приводит к очевидным противоречиям, к тому, что единство Да и Нет воплощается в единстве Правды и Неправды, как и в единстве Добра и Зла.

Я храбро написал, что вот и выходит, свойства Мира демонстрируют ограниченность языка, как вдруг осознал — в который уже раз — собственную ограниченность.

Потому что всё совсем наоборот: позволив каждому назвать себя «Я», язык слов обнажил для нас неопределимую странность Мира.

А противоречия играют важную роль: как щепки в течении реки, показывают, куда направлено течение.

24. Без Стены не обойтись

Поразительна трусость моей природы: я так боюсь ошибиться, будто и впрямь несу ответственность за всё, что говорю.

Заклинаю себя и возможного читателя не воспринимать этот текст всерьез.

Я призываю читателя отвлечься от страницы и посмотреть «куда глаза глядят». Читателю ничего не стоит совершить малое чудо рефлексии и, спросив себя, о чем он сейчас думает, прийти к очевидному выводу, что как вопрос, так и ответ — слова, имеющие мало отношения к истинному движению мыслей.

Вот бабочка. Предлагаю впустить ее к себе во внутренний мир — и увидеть внутренним взглядом. Читателю ничего не стоит поместить бабочку в любом месте воображаемого трехмерного пространства, равно как и отбросить этот текст и сказать об авторе «осел». Прозревая к очевидному, я и сам себе, бывает, говорю:

— Каким же ты был ослом!

Скажу больше: я напоминаю себе даже не млекопитающее, а рептилию.

Если конкретно, то лягушку. Потому что глаз лягушки видит только перемещающиеся относительно лягушки предметы. Так же устроен мой внутренний глаз: жизнь проходит мимо, а Я остается.

Я есть, сколько себя знает — и потому боится всяких перемен в этом состоянии.

Я боится смерти — и, в мыслях о будущем, в страхе исчезновения, всё продолжает и продолжает, пока жив, секретные от самого себя попытки убедиться в своем бессмертии.

«Олам ха-Ба», Мир-Что-Придет — так называли Тот Свет древние евреи.

Вдруг я понял, что жизнь не безнадежна, потому что ей сопутствует неосознаваемая и непреодолимая как желание после выдоха вдохнуть вера, что Мир-За-Стеной — это и есть Мир-Что-Придет.

«Пусть Мир-За-Стеной труднодоступен и малоизучен, но зато он точно есть, мы в него заглядываем, а иногда нам даже снится, что нас пустили туда погулять» — так, наверное, могли бы сказать Братья, если бы не боялись спугнуть словом самое прекрасное наваждение бытия.

— Хорошо живешь, — говорю себе при всей зыбкости своего положения, потому что прогулка по внутреннему миру — роскошь, свидетельствующая о том, что жизнь во внешнем мире дала тебе передышку.

Потому что если во внешнем мире за тобой идет охота — некогда думать о Том Свете.

Евреям не задумывались об Олам ха-Ба, прежде чем Моисей не вывел их из Египта.

Наверное, я завел разговор об этом, чтобы лучше разобраться в географии собственного Мира. Если кто мечтает о Том Свете, а таких немало — если быть точным, то время от времени мечтают все — так вот, если у Личности — нормальные инстинкты, и Личность, зная о жестокости разочарований, инстинктивно избегает беспочвенных мечтаний, то она не может не помещать в своих мечтаниях Тот Свет и возможную (кто знает?) встречу с Божеством в мир, граница которого непреодолима, но видна, и общение с которым затруднено, но возможно:

— В Мир-За-Стеной!

Стена это и есть единственное настоящее чудо — такое, что его невозможно отрицать, с ним приходится жить — и без него, как без надежды, жить невозможно.

Вот и я, когда спрашиваю себя, как совместить несовместимое, например, как совместить веру, что душа отлетает, с тем очевидным фактом, что иногда ей приходится отлетать по частям, я спрашиваю себя не потому, что верю в возможность получения ответа, а чтобы нащупать внутри себя Стену, чтобы снова убедиться:

— Вот она, есть.

Стена нужна мне не только для того, чтобы мечтать, как сквозь нее проникнуть, но и чтобы у нее молиться.

25. Доступная полноценность бытия

Чувствуя себя одним из человеческого множества, в котором миллиарды личностей интересовались:

— Зачем я заброшен в этот мир? — я чужд непомерных амбиций. Как и другие, удовлетворюсь, постучав в Стену и убедившись, что волен спрашивать. Жизненный опыт, впрочем, указывает, что на некоторые вопросы ответить может только смерть.

Если мне дана возможность размышлять, я должен использовать ее так же как свою способность любить или плакать. И пусть я признался, что готов остаться в неведении, это не значит, что я сдался.

Самое смешное, что Я не может сдаться даже при большом желании.

Спрашивая себя, что такое Метаязык, я каждый раз получал новые ответы. Так что, по сути, и этот вопрос течет вместе с жизнью как вода сквозь пальцы.

Только в отличие от жизни, его не убывает.

Я подозреваю, что живу слишком рано, чтобы такое спрашивать — наверное, это дело Тех, Кто Придет.

Попробую говорить так просто, как смогу.

Я недавно признался, что люблю втайне трогать Стену.

Чтобы объясниться, использую пример сходного опыта.

В детстве, кому не приходилось получать в свое владение Сокровище — то ли старинную монету, может, зажигалку или просто фантик?

Пусть тебя никто не видит, но ты остерегаешься даже потрогать то место на себе, где спрятано Сокровище — может, в страхе, что оно волшебным образом оттуда пропало, а может, чтобы не привлечь внимание злых духов. Одна мечта: надежно уединиться в безопасном убежище, взять Сокровище в руки — и ощутить обладание, наконец.

Остановись мгновенье! И вот он, роковой вопрос: так что же приятней, осуществление или мечта?

Безответность вопроса означает, что быть тебе всегда ущербным — «век счастья не видать».

Внутренней раздвоенностью приходится платить за чудо осознания собственных мыслей. Только оргазм позволяет на недолгие секунды встать выше внутренних сомнений.

Вот и вся доступная Сознательному Смертному полноценность бытия.

Размышляя таким образом, я окончательно понял, что одиночество невозможно. И не только потому, что раздвоенное Я состоит из трех Братьев, но и потому, что у Стены все мы вместе — и у каждого готово сорваться с уст.

— Для чего Ты меня оставил?

В отличие от несчастья, одиночество невозможно.

Я уже пробовал говорить, что язык становится Метаязыком, когда слово возбуждает чувство.

Язык способен превращаться в Метаязык с помощью метафор.

Практически все метафоры, хоть и разбрелись по всем языкам, собраны в одной Книге.

Я думаю, что это связано, в частности, с тем обстоятельством, что запах сирени, красота крыльев бабочки, да и вообще, все красоты мира вписаны в нас таким образом, что приятны всем. Однако нельзя описать друг другу запах иначе, чем сравнив его с другими запахами, а еще — с чувствами, которые он в тебе возбудил.

Мне стыдно. Я столько блуждал по дорогам своего мира, чтобы уяснить простую истину:

— Метаязык внедрен в каждого из нас, только общаемся мы через переводчика.

Переводчик — наш язык.

Всё просто: Брат-Душа подпевает, Брат-Зверь подвывает, и только Брат-Слово — за работой, ищет метафору, чтоб она описала, как хороша песня и насколько «забирает» вой. И тогда другие Братья снова убедятся, что поют и воют об одном и том же.

В этом убеждаться — как любить — каждый раз приятно, потому что липкие Мы живем в Сочувствии.

26. Самое время поплакать

Мы ищем слова, боясь утонуть в кажущемся одиночестве собственного сознания.

Каждый, кто не умеет плавать, боится утонуть в Океане, хотя стоит перестать барахтаться, как станет очевидно, что вода держит.

— Устойчивый мираж, — так я назову сознание, чтобы не повторять Эйнштейна, сказавшего о времени, что это «стойкая иллюзия».

Сознание — это, в частности, возможность, вспоминая, чувствовать себя машиной времени. В такие моменты легче обычного ощущать свою способность к метамышлению — а как еще назвать несказуемые мысли?

Считайте меня сумасшедшим, но вдруг сознание показалось мне Гулливером, когда он лежит, привязанный к Земле тысячами лиллипутских нитей.

Как только нити порвутся, Гулливер не встанет, а взлетит, превратившись в наполненный легким газом воздушный шар.

Мы боимся утонуть, в то время, как оказывается, что нужно бояться улететь.

Впрочем, не всё ли равно — разве мы не говорим, «в глубинах Вселенной»?

Мне показалось, что язык — это и есть привязавшая нас к Земле сила.

Ребенок, новая чешуйка волшебного зеркала, появился на Свет, и вакханалия отраженных образов начинает обретать этикетки — слова.

Ребенок на пути к Чуду, когда осознает слово «Я».

Готовая к образованию внутренней бесконечности Машина Понимания набирает силу. Вместе с другими словами, ей предстоит узнать слово «Счастье» как обозначение того, к чему надо стремиться. Неминуемо возникнет представление, что путь к Счастью лежит через исполнение желаний. Среди прочих, будет и желание понять окружающий мир.

Нам, свидетелям рождения, самое время поплакать о несовершенстве предложенного мира, но другого у нас нет: он пока за Стеной.

27. Если до меня никому нет дела, мне скучно жить

Ребенок кричит без видимой мне причины, хотя это тот случай, когда безусловно причина есть: детский крик — не продукт свободной воли, а сигнал Молекулы ко мне. Я вспомнил, что всего восемь месяцев назад у существа были жабры и только семь месяцев, как у него нет хвоста.

Захотелось сказать себе красиво, что вот, как Библия — Книга Сознательного Бытия, так рост фетуса — это Книга Бытия Предсознательного, диктуемая каждый раз сначала.

Мечта — всегда немного мелодрама, поэтому вновь и вновь щемит подозрение: а вдруг Тот, Кто Диктует, действительно есть?

Существует теория, согласно которой эволюция, после того, как возник мозг, стала эволюцией мозга.

С возникновением Сознания, на смену эволюции пришла цивилизация, и вот он, наш видимый путь: от различения света и тьмы — к управлению телом, от управления телом — к инстинктам, от инстинктов — к сознанию, от сознания — к цивилизации, и наконец, если удастся, от контроля за цивилизацией — к управлению эволюцией.

Совокупность сознательных мозгов, пользуясь единым языком науки, с немыслимой для самих себя скоростью повторяет проделанный эволюцией путь познания, с очевидным намерением двинуться дальше. Как не вспомнить историю строительства Вавилонской Башни?

Так кто там за Стеной — Бог со своим суждением о перспективах наших занятий или Вечная Молекула, у которой как у Англии — нет ни врагов, ни друзей, а только интересы?

Грустно признаться, но если некому входить в мои подробности, то мне скучно жить.

Вплоть до того, что начинает казаться, будто я — ошибочный экземпляр, мысли которого существуют только для того, чтобы был виден путь в тупик, чтобы другие видели, куда ходить не нужно.

Только в одном смысле я могу оправдать ход своих размышлений: меня такого Сцилла и Харибда не страшат.

Впрочем, причина бесстрашия печальна: я несчастен.

Недавно сообщили, что мера счастья не соответствует богатству. Согласно опросам, самые счастливые люди живут в Бангладеш.

А я, к тому же, понял, что счастье и страх смерти — не враги.

Потому что наступил момент, когда страха нет, как нет и счастья.

28. Объяснять и сравнивать — не одно и то же

Тем временем, зима идет к концу, и птичьи голоса становятся веселей. Наверное поэтому, несмотря на всю свою несчастность, я весьма далек от нужды в цикуте. Наверное поэтому, в очередной в этой жизни раз стало ясно, что «надежда умирает последней». Стало легко себе представить, как даже сквозь мрак осознания неминуемой смерти иногда проглядывает солнце, не давая себя забыть. А когда смотришь смерти в глаз, становится осязаемой твоя последняя личина: пусть ты еще стенаешь, божественное равнодушие уже с тобой.

Показался образ доброго детского сада, каким могло бы стать сообщество людей.

Один знакомый внимательно отнесся к компьютерным забавам сына-вундеркинда — и нашел в них новую правду: превратил забавы в нужный людям товар и стал миллионером.

Вдруг я забыл, что привело меня к мыслям о непобедимости надежды. Я тем более не понимаю, при чем тут детский сад и знакомый-миллионер.

Я только помню, что еще недавно вся эта совокупность разрозненных мыслей была взаимосвязанной. Вместе они образовывали пространство, в котором одновременно находились. Это и впрямь было пространство, потому что у него был объем, в разных местах которого располагались не предметы, а мысли. Там не было ни света, ни цвета. Я даже не могу сказать, видел я всё это или ощущал.

Я вспомнил свою теорию, будто у Бога есть машина времени, осколок которой он вложил в каждого из нас.

Я вспомнил, что мысли обо всем этом мне не принадлежат: думать приходится так же как птичке петь — вложенные в меня мелодии. Мысли осознаются, когда выходят из-за Стены: пусть часто в ответ на просьбы или молитвы, но выходят только когда «хотят сами».

Уже порядочно страниц назад я удивлялся, как это может быть, что жизнь появилась без Изобретателя. Сейчас я попросился дать мне почувствовать возможность обезличенного Сознания.

Попросился, но понял только, что даже само слово «Сознание» тут совершенно неуместно. Потому что если нет Личности, то со-знавать некому, как некому и знать.

Мой маленький и беспомощный ум, жаждущий сравнений и метафор, привыкший к тривиализации, когда объяснять и сравнивать кажется одним и тем же, ринулся в свою библиотеку образов. Он ринулся туда с надеждой, однако напоролся на взгляд акулы. Взгляд был настолько равнодушен, что даже скелетообразная Дама с косой, у которой вместо глаз — черные дыры, показалась бы сердечней.

Тем временем, если поверить, что Молекула отпустила нас, чтобы в игре мы нашли для нее новую правду, то разве не таким как оно есть должно быть наше устройство?

Поток наполненных желаниями и любопытством, обреченных вовремя уходить — чтобы желания и любопытство не угасали — сознательных детей.

29. Осознанная странность мира

Устройство живого таково, что копия эгоистической Молекулы хранится в каждой клетке тела. В Молекуле содержится не только информация об устройстве данного организма, но и набор инструкций, что надо в этой жизни делать. Чем сложнее мозг Божьего создания, тем набор инструкций меньше. Зато дарится способность обучаться.

Человеку труднее всех сущих: в момент рождения его мозг — почти пустой сосуд, в который должна налиться будущая Личность.

Хотя достающийся каждому сосуд индивидуален как отпечатки пальцев, сценарий его создания и развития расписан Молекулой с несравнимо большей точностью, чем любое человеческое действо. С момента оплодотворения, Внутренний Дирижер машет палочкой, повинуясь молекулярному метроному. И горе, если оркестр множащихся клеток почему-либо задержался с началом или где-нибудь запнулся: тут не бывает репетиций, как некого и вызывать на бис.

Смысл рождения — предъявить мозгу мир. Каким он предъявлен, таким и впечатается в чистую доску сознания.

Похищенный глухими пришельцами младенец вырастет в пришельца: возвратившись к людям, он не научится говорить, а музыка будет для него непонятным шумом.

Можно только фантазировать, нашлось ли в чужом мире нечто похожее на сирень.

Можно только фантазировать, какими видениями заполнил душу похищенного невостребованный зов пола.

Как-то, в невинном детстве, мне попалась на глаза кукла соседской девочки. Кукла была раздета, и я вдруг понял, что ее пол — женский. Я взял куклу и фонарик — и залез под одеяло. Представляя себя доктором, я стал светить кукле в попку и не удивился, что куклу вскоре отобрали: мне и самому мое занятие успело показаться подозрительно приятным.

Примерно в те же времена, а это было вскоре после войны, я разглядывал из окна проезжавшие машины. Среди них, к моему восторгу, бывали танки. Один из них заглох прямо под окнами и заблокировал движение трамваев. Наблюдая за возникшей кутерьмой, я вдруг осознал, что для меня танк — безусловный носитель мужского пола. Тут же я понял, что могу определить пол каждого автомобиля, однако не дома напротив — и не деревьев между домами.

Это были первые случаи в жизни, когда я осознал автоматизм своих суждений. Я еще не знал слова автоматизм, но уже сумел удивиться пришедшей ниоткуда, потому что изнутри, догадке осознания. Я отметил ее как нечто непонятное, к чему еще предстоит вернуться, чтобы понять — и вот, вернулся.

Обескураженный танкист вылез из танка и курит, сидя возле люка на броне.

Я разделяю нетерпение людей, вышедших из трамваев и спешащих вдоль рельсов туда, где эта линия рельсов пересекается с другими.

Мне тоже нетерпится.

Мое нетерпение связано с тем, что еще только конец зимы, и мы не скоро поедем в село, к реке и лесу. Сейчас мне кажется, что лето уже наступило, хоть я и знаю, что это только игра ума, поскольку лета ждать еще долго.

Сидевшие в трамваях люди считали себя пассажирами, но вот, трамваи стали, и теперь эти люди уже пешеходы, хотя они еще помнят себя сидящими в трамваях. Если забота не опоздать позволяет им думать еще о чем-то, они могут вспомнить счастливые времена, и воспоминания придадут энергии их спешке.

Вдруг я вижу себя среди спешащих, я поднял голову и смотрю в то самое окно, из которого выглядываю. Вот-вот наши взгляды встретятся, и станет ясной разница между бытием и сознанием, так что привязанное ко времени бытие помашет рукой вневременному сознанию и уйдет от себя к заботам. Дорога стремится вверх, подъем крут, трамваи, когда ходят, преодолевают его с надрывным воем.

Чтобы успеть пешком, нужно следить за дыханием и некогда размышлять, куда манит тебя дежа вю: вперед или назад.

«Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок» — после всех лет жизни лучше не скажешь.

Чтобы сохранить верность хотя бы себе, возвращусь к мальчику, глядящему из окна.

Исследуя голую куклу, мальчик удивился, как это приятно. Осознав свое удивление, он зажег в себе один из главных вопросов жизни. Только ему еще рано знать, что есть вопросы, на которые не ответишь.

Например:

— Насколько я свободен?

Я уже доживаю, а все еще спрашиваю — себя, кого же еще? — и все еще продолжаю этот текст в надежде, вдруг ответ найдется.

— Непостижимо странный мир, — говорю, чтобы преодолеть внутреннюю тягость. Ее можно было бы уподобить ожиданию грозы, когда горячая влажность воздуха заставляет смотреть на небо, будто не все равно, откуда придет черная туча.

— Осознанная странность мира, — пробую голос еще и так, — и странность, оставаясь по-прежнему непостижимой, оказывается вполне очевидной: я вижу, что мир, разделенный в уме каждого из нас на мир внешний и мир внутренний, действительно разделен. И в то же время — не волшебным ли образом — это единый мир. Он мой!

Причинность физического мира, делающая неминуемым падение кирпича со стены, заменена в мире внутреннем причинностью желаний, которую каждый из нас тщится «воплотить в жизнь». Желаемое живет в мечтах.

А уж в мечтах кирпичу ничего не стоит взлететь с земли и заполнить собой щербину в Стене Плача.

Точно так же и голубь будет парить над Собором столько времени, сколько мне понадобится, чтобы закончить эту книгу.

Я верю Чехову, сказавшему, что в конце все мы врем. Поэтому спешить не буду: пусть книга закончится вместе со мной.

Если кто держит в руках эти страницы и знает, что я еще не умер, это значит, что и текст пока не закончен.

30. Сознаю в себе присутствие чего-то сверхчеловеческого

В который уже раз, в непонятной надежде, я мысленно мчусь по змеящемуся внутри порочному кругу: а вдруг стрелки переключатся, и я увижу новые места и в них — нового себя?

Однако привычка жить и природа желаний связывает меня с себе подобными таким числом связей, что я почти никогда не вижу себя собственными глазами, а гораздо чаще — сквозь столь же хитрый, как и простой бинокль, один из окуляров которого — сочувствие, а другой — тщеславие. Так что постоянная, непроизвольно исполняемая задача ума — совмещение картин. Увериться в себе можно только с помощью общения. Поэтому, даже наедине с собой, я — актер в кукольном театре. Пусть зрители виртуальны, но они всегда есть.

Среди множества социальных проявлений сочувствия — вежливость и уважение, доброта и скромность. Однако грубость и презрение, алчность к главенству и стремление прославиться, как ни странно — там же. Всё вместе образует ту самую липкость, когда каждый Я озабочен своим существованием в других не меньше, чем непосредственно самим собой. Верный залог того, что мы движемся в нужном для Молекулы направлении.

— Единство крепнет, — говорю я себе. Давно и бесповоротно побежденный тщеславием, давно и навсегда отчаявшись в возможности Буддистского реванша, продолжаю записывать свои мысли, надеясь, что меня похвалят.

— Единство, — говорю я себе, — но пока еще такого рода, что мы — одиночки в стае.

Бывают моменты, когда всё неожиданно упрощается. Вдруг мне показалась разрешимой загадка, почему Тициана все знают, а какого-нибудь мастера Джованни, о котором говорили, что уж руки-то он пишет точно лучше, чем Тициан, не знает никто.

Появилась нужда в расширении аксиоматики.

Поэтому предлагаю впредь, для простоты, послания на Метаязыке называть просто Сигналами.

С определенной надежностью, мы их регистрируем — и тогда, как до Стены, способны дотронуться до смысла. При этом, бывает, плачем от умиления.

Если спросить:

— Чего ты плачешь? — многие, в том числе и я, ответят:

— Общаясь с нашими гениями, сознаем и в себе присутствие чего-то сверхчеловеческого.

Чувствуя близость смерти, Мао Цзе Дун — наверняка из протеста — возглавил массовый заплыв в той самой Реке, которую прежде запрудил телами убитых.

Река покрылась бесчисленными шариками голов и образовала направленную в Будущее фантасмагорическую метафору, превратив отдельность в единство.

Мне снова страшно при мысли о том, что находится внутри нас.

Страх не нов, к нему уже давно, казалось бы, есть привычка. Однако мне снова страшно в виду достоверности представляемого: гордясь величием Змеи, чешуйка страшится своей к величию причастности, потому что свою малость сознает.

31. Новое Царство — Вселенский Хор

Я понял, что такое гений:

— Это рупор Метаязыка.

Гений сам не знает, что творит, а я скажу ему:

— Твоим умом.

— Твоими устами.

— Твоими плотью и кровью — и разве ты не видишь, что они не твои?

Кипящий движением муравейник зеркальных чешуек на мгновение застыл, получив Сигнал.

Может, так случилось, но скорее — показалось.

Возможно это снова игра моей фантазии, но мне кажется, будто после очередного Сигнала движение в муравейнике еще ускорилось.

Впрочем, нужна не фантазия, а просто логика, чтобы признать: по мере того, как Сигналы накапливаются в коллективной памяти, ускоряется изменение условий жизни, которое мы называем прогрессом — и я уже говорил, что это может означать приближение смены Царств.

Трудно исключить связь между Сигналами и скоростью прогресса.

Впрочем, сила логики — во множественности путей мысли, каждый из которых начинается словом «если».

Если я прав, то в растущем Множестве чешуек одинокие голоса уже трудно различимы: переход от соло к дуэту чреват появлением хора.

Все происходит так быстро, что не совсем еще дряхлому мне и самому довелось уже услышать:

— В ваше время легко было стать знаменитым — всех было мало.

Имею смелость заявить:

— Новое Царство — Вселенский Хор!

Я не знаю, как часто хор будет петь «Обнимитесь миллионы…» Но я уверен, что эта песня всегда будет среди нас присутствовать в качестве одного из накопленных Сигналов.

Непонятным образом, моя уверенность зиждется на том факте, что мы любим песни птиц.

Вот и Сталин любил работать на веранде: ветки деревьев заглядывали в открытые окна, на деревьях пели птицы. Зимой он слушал пластинки с их пением.

32. Вопросы внутренней политики

Знатоки живописи хвалятся, что могут определить по цветам картины, в каких местах живет или жил художник. Яркие и чистые цвета говорят о жизни у теплого моря.

Я уже говорил, что в будущем все станут жителями острова Бали.

Меня могут спросить, когда это случится — и как я себе мыслю переезд.

Я и сам об этом спрашиваю — себя, кого же еще? — но спрашиваю только потому, что надеюсь: а вдруг вопрос попадет за Стену — и соизволено будет хотя бы намекнуть.

Пока ждешь намека, ничего не остается, как только разговаривать с собой.

Несколько строк тому назад я пришел к выводу, что петь «Обнимитесь миллионы» будут и «при Метаязыке». Я тогда еще подумал, что взгляд из Будущего будет видеть в нас тех же поющих птичек — и с расстояния в N световых лет нами можно будет умиляться.

Я подразумевал, что из Будущего на нашу совокупность будут смотреть пусть объединенные в Метаязыке, но все же МЫ.

Сейчас эти представления кажутся мне наивными.

— Не МЫ, Нечто Иное, — говорю себе, надеясь, что во внутреннем мире хоть на секунду откроется бесконечность звездного неба, а то во внешнем мире пасмурно — и уже давно.

Тем временем, мой световой год замкнулся, потому что я снова в горах у той самой шумящей Реки, которая не дает слушать птиц.

Притягательность гор объяснима: с вершин далеко видно, и поэтому возникает иллюзия собственной значимости. А в долине кажется, будто ты у себя дома, только дом так велик, что в нем растут и вон те деревья на склоне — и течет Река, от которой надо отойти, чтоб услышать, как поют в твоем доме птицы.

Я сейчас в долине. Наверное потому мне легко представить, что каждое из моих деревьев, растущих между мной и Рекой, является Сигналом — для всего вокруг, в том числе и для меня.

Дерево начинало расти из тени, так что мне хочется уподобить свое стремление к Счастью тяге дерева к Свету.

Однако я понимаю, что это — всего лишь метафора, которая может что-то означать для людей, но ничего не значит для деревьев.

Потому что среда существования метафор — внутренний мир, в то время как деревья существуют в мире внешнем.

Во внешнем мире существует Свет, но не воспоминание о Свете, там есть Вода, но не воспоминание о Жажде.

Когда темнеет, вместо воспоминания о Свете из деревьев выделяется углекислый газ.

Вместо воспоминания о Жажде усыхают листья.

— Наглый запах цветка, — говорю я, и мне радостно играть с мыслью, что цветок меня слышит. На самом деле меня слышишь только ты, все сделавшая, чтобы взорвать мое желание оргазмом — и чтоб эта радость, заскочив по пути во тьму первобытного насилия, оказалась влекущим к новому желанию воспоминанием — как о запахе цветка.

Нет, мне не избежать трюизмов: красный цвет огня лучше всего смотрится на фоне тьмы, точно так же как зеленый цвет деревьев — на фоне голубизны, к примеру, если поднять голову из долины к небу.

Ночью шум Реки обернулся кошмаром сна: я отбрыкивался от десятков летавших у земли ос, а проснувшись, впервые обнаружил у себя симптом очередной болезни — и в который уже раз в себе разочаровался: страх оказался сильнее меня, потому что прошел только вместе с симптомом.

Как никогда раньше, мне стало ясно, что жить надо сегодняшним днем.

Поскольку в силу психологии это невозможно, то я скромно настаиваю, что внутри себя тоже надо быть политиком, чтобы жить сегодняшним днем насколько это возможно.

Я вспомнил, куда мне хочется всегда. Конечно же, — К пению птиц! — и, чтобы радость сиюминутного существования еще больше укрепилась, напомнил себе, что умирать еще не завтра.

33. Новый стыд — новая похоть

Как способность петь, так и способность отличать свои песни от чужих заложены в птичью Молекулу. Минимальным сигналом, чтобы не было обмана, является не просто тон, а слог. Когда сигнал приходит, в птичьем мозгу начинается буря изменений.

Я предложил называть Сигналами (с большой буквы) послания на Метаязыке. Не буду жалеть больших букв, чтобы обозначить только что услышанную соловьихой песню соловья, особенно если этой весной она слышит ее впервые. СИГНАЛ — так напишу я с уважением.

Страшно сознавать, из какой глубины Я поднимается любовь к пению птиц.

Страшно, потому что эта глубина — вот, прямо на поверхности.

Из-за нее нельзя равнодушно относиться к определенным звукам, равно как нельзя не волноваться, когда повод для волнений — красота.

Уже говорилось, как Королеве открыли вход в мужской монастырь, и теперь, вслед за ней, женщины могут туда заходить и смотреть на изображения, возможно принадлежащие к числу Сигналов.

Я уверен, что, памятуя о недавнем запрете, женщины ходят туда с особым чувством.

Лет за двадцать до конца двадцатого столетия я впервые попал в Японию и где-то в провинции весело пьянствовал с местными друзьями в традиционном ресторане. Я вышел помочиться и, стоя у писсуара, чуть ли не впервые в жизни испугался за предстательную железу, когда мимо меня с веселым щебетом пробежали молодые японки, чтобы засесть в едва прикрытых кабинках. Я не знал, что в Японии туалеты только недавно стали разделять.

Не исключено, что скоро в других местах — например, в Америке, начнется движение за возврат к старым японским традициям. Потому что раздел туалетов безусловно сделал жизнь более «сексистской».

Совсем не в предвкушении такого будущего, я снова вспомнил о стадиях развития эмбриона. Хвост — не самая впечатляющая деталь. Сейчас меня интересует заднежаберная дуга, превращающаяся в ходе развития эмбриона, равно как и в ходе эволюции, в челюсть. В трогательной способности многих рыб вытянуть губы хоботком мне почему-то увиделся сейчас прообраз склонности к оральному сексу.

Я долго шел из детства в старость — и на пути понял, что при любой привычке к бесстыдству побороть стыдливость невозможно. Ритуал преодоления стыдливости — источник сладострастия.

Вседозволяющая страсть прошла — и вот, даже если я принадлежу к племени, в обиходе которого набедренные повязки не нужны, стыд снова есть.

Почему-то я уверен, что стыд присутствует, например, при ритуальном акте каннибализма, когда торжествующие сотрапезники пробуют, каково это, есть таких как ты.

Волшебные моменты кажущейся свободы от Поводка, на котором держат звериную сущность, оборачиваются стыдом, когда Поводок снова натянулся.

Из нового стыда рождается новая похоть.

«Волны вздымаются и спадают», — сказал Мао Дзе Дун.

34. Ты с ним честен, Он это знает

Моя женщина скажет:

— Все не так.

— Все не так, — соглашусь я. Мне, беспризорнику, сейчас не до споров: во внутреннем мире я занят поисками пристанища.

Может, это готовый к волшебному самовосстановлению триклиний в Помпее — и уже начато приготовление соуса, который я тщился воспроизвести, купив оливковое масло в супермаркете, а огуречный рассол — на базаре.

А может, это та самая церквушка первых христиан, что нашла себе стены среди развалин древнеегипетского храма — волшебство времени состоит в том, что развалины казались неофитам такими же древними, как теперь они кажутся мне, потому что для бездны времени удвоение — ничто.

И в то же самое время домом служит долина в чужой стране, хотя каждый раз, когда ее покидаешь, вероятность в ней снова побывать почти равна нулю — и остается только утешаться, что даже раз побывав в местах, где было хорошо, ты остался там навсегда.

Я уже готов согласиться, что «все не так», потому что сейчас мне хочется в монастырь. Хочется сказать:

— Монастырь — крепость надежды, — что не мешает подумать — А разве я знаю, на что надеюсь?

Вижу себя как одного из нас, и понимаю: беспризорность безнадежна. Беспризорное Я ищет себе пристанища в этом мире — и если пристанище нашлось, это означает только то, что отныне лелеешь свою беспризорность под крышей и в тепле.

Католику Джованни легче отвлекаться от грустных мыслей, заботясь о детях, о зверях или о цветах:

— Чтобы умереть в покое и с удовлетворением — и пусть дела остаются не в полном порядке, так не всё же было в твоих силах. Ты идешь к Богу, которого завещали тебе твои предки, и если что-то тревожит, углубись в себя и успокойся, убедившись, что ты с Ним честен. Он это знает.

Я несчастен не потому, что нечестен, а потому, что не уверен.

Вопрос не в том, знает Он обо мне или не знает — хотя бесспорно, вопрос важен.

Вопрос даже не в том, есть Он или нет, хотя бы потому, что и слово «Он» и слово «есть» происходят из обстоятельств жизни и созданы опытом, а речь идет о том, что больше жизни и вне опыта.

Поэтому вопрос на самом деле в непреодолимости соблазна.

Наверное, это та же сила, что побудила нас открыть Америку и посетить Луну.

Как тут не будешь несчастен, если опыт общения с собственным Я указывает на существование еще целого мира, да только за Стеной?

К Стене не надо плыть по Водам или лететь в безвоздушном пространстве, потому что она рядом, в каждом из нас. Рядом, но непреодолима.

35. Наша глубина в странном мире

В который уже раз пытаюсь себя уговорить, что если оглянуться вокруг и даже напрячь взор или взять бинокль, никакой Стены не видно.

Вдруг я почувствовал себя чертовски свободным — и снова понял, как прав был Ницше, утверждая, что Личности помочь нельзя.

Личность осознает по своей Воле, да только «своя Воля» — это приходящий ниоткуда Сигнал, делающий столь уместной метафору «из-за невидимой Стены».

Вот и получается, что Личность чувствует свои границы — и в то же время всегда вольна обнаружить, что границ нет.

Вот и получается, что у Личности — запас высокомерия по отношению к любым обстоятельствам этой жизни, поскольку Личность знает: никто ей не докажет, что кроме этой жизни нет жизни другой.

Мало того, в глубине Души известно, что другая жизнь есть — и собственный повседневный опыт регистрации Сигналов подсказывает, что речь идет если не о жизни следующей, то уж точно о жизни параллельной.

Мало того, регистрируемая множественность самоощущений заставляет подозревать многопараллельность.

Можно мечтать — не такая уж это странная мечта, будто во многопараллельном мире время тоже не однозначно. Я сказал бы даже:

— А разве может быть иначе?

И дело не только в том, что сегодня во сне я был снова молод.

Дело в самом устройстве ума. Вот и сейчас, очевидный для меня факт, что мы — наездники на глобальной Змее Жизни, не мешает мне видеть себя пузырем, выдутым вместе со всеми из Вселенских Вод в данный конкретный мир и с неизвестной Целью.

Стоя у волнующегося моря, легко убедиться, что когда возникает и лопается неисчислимое множество пузырей, возникает величественный шум.

Учитывая наше происхождение из Вод, можно полагать, что такое восприятие шума волн происходит «из самой нашей глубины».

Я задумался, сколько у меня прав называть эту глубину нашей.

Я уже долго пишу этот текст, но еще дольше мучаюсь с парадоксом глупости наших суждений в сравнении со сложностью нашего устройства.

Иногда мне кажется, что парадокс не столь уж очевиден, так как мы очень поумнели. Но соприкосновение с действительностью оставляет только ту надежду, что всё растущая наша взаимосвязанность приближает время, когда из отдельных Глупостей возникнет коллективный Разум, так что судьба и качество отдельных Я не столь уже важны.

Перед переходом в Царство Метаязыка, в котором даже о комиксах, если это неподвижные картинки, никто уже не будет вспоминать, призываю всех читать эту книгу, потому что мои фантазии светлы. Я собираюсь предсказать, что Мы будем как птицы — и сбудется напутствие, что не надо ни жать, ни сеять, а надо только петь.

36. На грани сна и бодрствования

Неужели после всех радостных, потому что с надеждой, мучений, я когда-нибудь увижу берег?

Я говорю «берег», потому что сидя на Змее, ловя свет Солнца и удивляясь подаренному чуду Сознания, которое столь же непостижимо сколь доступно, можно одновременно возделывать свой сад и находиться в далеком плавании.

— Не спеши спрашивать, не спеши отвечать, — призываю я себя — если берег виден, спешить уже некуда.

Страшно: а вдруг мираж? И хочется продлить обманчивую радость.

— Но от реальности не спрячешься, — сказать так — моя маленькая хитрость, потому что на самом деле я не теряю надежду где-то или как-то — а главное, еще в этой жизни — спрятаться.

Сегодня я видел сон, в котором присутствовал, во всем множестве деталей, мой новый, совсем не такой как на самом деле, дом.

Важны не количество и не отчетливость деталей — некоторые из них абсурдны. Их абсурдность была очевидной еще во сне, и я удивлялся своему Я: как глубоко в нем посеяна славянская беспорядочность.

Во сне тоже можно рефлектировать. Это происходит на грани сна и бодрствования, в тот самый момент, по-видимому, когда решается вопрос, запомнится сон или превратится в лишенное содержания эхо воспоминаний, интересное тем, что можно наблюдать, как воспоминания тают «на глазах».

На грани сна и бодрствования пришла новая мысль относительно меня. Мне казалось, что это Важное Сообщение, которое, к сожалению тут же забылось. Я только помню, что в Сообщении было имя Кай.

Как геометры называют точку точкой, так философы называют человека «Кай».

Поскольку я тоже человек, значит, это и мое имя. Оно дает мне право сказать то, что я сейчас скажу:

— Динозавры хотели взлететь.

— Сука хотела улыбнуться.

— Кай хочет закончить этот текст и не соврать.

37. Разменяться на таких как ты

Мой друг сказал по поводу этого текста: «надеюсь, в конце концов тебя отпустят с миром».

Мы с ним, конечно же, перешучивались.

Все-таки человеческая способность шутить в виду Сциллы и Харибды замечательна. Наверное мы надеемся, что когда придет конец, не случится даже и подумать, что это конец: не будет трубного гласа, да еще и погода, вполне вероятно, окажется плохой — легче будет уходить.

Что мне никогда не нравилось, так это сильный ветер.

Зимой был случай: я ехал вечером домой, как вдруг машину развернула неведомая сила и ударила бампером в столб на тротуаре.

Причиной оказалась поломка рулевого управления. Мне повезло, что происшествие ни для кого не стало фатальным: скорость, с которой я двигался, была очень мала — и вот, я продолжаю этот текст.

Интересное чувство, когда оказываешься во власти посторонних сил и можешь только наблюдать, как Кукловод делает все, чтобы тебя спасти, вертя руль в нужную сторону.

Кай силен собственной виртуальностью: в любой момент времени он может сказать о себе:

— Я не вполне, но и не только Я.

А если нужно оправдаться, то просто:

— Я — не Я.

Слава Богу, нас, Братьев трое, так что пусть Кай в страхах, но зато как бы и не одинок.

Другу не понравилось, что я написал о Братьях:

— Почему именно трое? — спросил он меня, — а может, их там четверо?

Я и сам засомневался, вспомнил, вдобавок, о двухполушарности нашего мозга, вспомнил, как легко (психиатры знают) из каждого одного может получиться совершенно очевидных двое. Однако случилось заглянуть в научный журнал и случайно — я случайно открыл его на странице, где было написано о трех гранях личности (three facets of identity).

Оказалось, что троица Братьев, в которой я столько сомневался, для многих психологов — общее место.

В связи с Важным Сообщением, недавно явившимся мне во сне и, к сожалению, забытым, должен заявить, что конечно же помню о случае с турецким, кажется, учителем, уже в наши времена открывшим то ли дифференциальное, то ли интегральное исчисление.

Узнав, что открытие давно уже сделано, учитель повесился.

Если Важное Сообщение выйдет на поверхность и окажется трюизмом, я, в силу общих соображений, не повешусь, а скажу:

— Чего вешаться, если ты и так смертен? Чего вешаться, если ты и так сознаешь иллюзорность убеждения, что пока живешь, мир твой? Чего вешатся, если амбиции людей — не более, чем игра в куклы? Играй!

Я так себе скажу — и мне станет ясно, что, несмотря на наши слабости, Молекула без нас — ничто. Пожалуй, только во время панспермического перелета в безвоздушном пространстве Она представляла собой самодостаточную ценность — Идею.

Поскольку полет метеоритов продолжается, а я как раз сейчас живу, это и есть мой шанс в жизни — без лишней гордости представить себя Неподвижным Посторонним Наблюдателем.

В этом качестве я хозяин своих представлений — и вправе фантазировать.

Сейчас Молекула — это спора, затаившаяся в расщелине метеорита: летит, чтобы найти место, где можно будет воплотиться. Разве это не то же самое, что превратиться в мелочные подробности?

— Разменяться на таких как ты, — говорит мне Молекула в воображаемом комиксе, герои которого Она и Я.

— Мы с Тобой, — говорю я, мысленно подбирая антураж, в котором происходит воображаемое действие — и радуюсь, что в русском языке слово Молекула — женского рода. Вдруг мне становится понятным, что если и есть в этом мире что-то настоящее, так это комикс «Он и Она».

38. «…в уме своем уже прелюбодействовал с нею»

Вспомнилось завораживающее почти всех место из Матфея:

— А я утверждаю, что каждый, кто смотрит на женщину с вожделением…

Я вспомнил пса, бьющегося о калитку, за которую увели улыбчивую суку.

Он будет лежать у калитки всю ночь, и спасаться от стресса, вентилируя вываленный язык.

— По Зверю плачет Лес, — скажет моя сочувствующая сущность, — в Лесу нет ни строгих, следящих за нравственностью Дам, ни железных, чуждых живому калиток.

Ни Ромул, ни Маугли не вырастут среди зверей: соответствующий эксперимент может быть проведен только в мыслях.

А мы с легкостью выращиваем любого зверя, мало того…в уме своем уже прелюбодействовал с нею: звери в нас и среди нас.

Только чтобы не вступать в безнадежный спор с моралистами, не стану утверждать, что в каждом сидит свой маркиз де Сад.

Мне легко себе представить необходимость самоизнурения, к которой приходили и приходят многие честные ревнители Веры.

Я думаю, что недопущение женщин к отправлению молений — не только пережиток патриархата, но и следствие глубокого подозрения, что Бог у них не совсем такой — и уж точно, они у Него просят не совсем того же, что мужчины.

Впрочем, в томлении духа братья и сестры едины.

Вот Слово, родившееся из общения, а вот — Зверь, знающий только свои желания. Есть о чем жаловаться Слову, как есть о чем выть Зверю. Они — помеха друг другу, и в то же время им друг друга не хватает. Жалобы и вой становятся пением и плачем.

Чтоб ощутить себя в плену страстей, рождается Душа.

Пока этот текст еще не достучался до слов, я думал, что буду писать другую книгу. Уже тогда я чувствовал, что на подходе смена Царств, но мне казалось, что грядет новый Матриархат.

Казалось, что с приходом Биологического Царства должна измениться роль женщин.

Мне казалось, что их философское Молчание, не прерванное шумом феминизма — не только следствие существующего общественного устройства, но и неосознанное Стремление Охранить Тайну До Лучших Времен.

Мне казалось, что Лучшие Времена на подходе, хотя бы потому, что всё, что можно, уже покорено, и пришло время женскому делу — обустройству.

Мне казалось очевидным, что освобожденный в будущем от первобытно-случайных перипетий воспроизводства Женский Ум должен превратить Мир в новое место, в котором новые этика и эстетика принесут всем нам новую, небывалую оргастичность восприятия и бытия.

Я хотел написать об этом книгу, но пишу другую, потому что успел понять: «выше головы не прыгнешь», пусть женщины сами пишут о себе.

А мне — гораздо проще рассуждать, «как рождается Душа», чем представлять себе, каково жить без пениса.

Размышляя о женщинах, я понимал, что только социальными причинами нельзя объяснить тот факт, что все великие философы — мужчины: Великая Статистика Молекулы не терпит отсутствия исключений.

Прошу прощения у Великих за метафору, с помощью которой я хочу поделиться тем, что пришло ко мне сейчас из-за Стены.

Прощения-то я прошу, а вот прощен буду вряд ли.

Великие молчат, даже если они меня слышат, во что я не верю, но чего, как объективный человек, исключить не могу.

Молчать не будут живущие — те, кого я могу обидеть или даже оскорбить, потому что собираюсь сравнить сейчас духовных кумиров со сперматозоидами.

39. Сексуальность взаимодействий

Когда сперматозоид внедряется в оболочку яйцеклетки, по ней распространяется Сигнал, делающий ее непроницаемой для остальных хвостатых соискателей: выигрыш состоялся.

Запускается кухня Творения.

Сила Желаний делает механизм воспроизводства статистически беспроигрышной лотереей.

И вот, заглянув в себя, каждый выигрыш может гордо поднять голову и сказать, а кто я, если не Личность?

Глядя туда же, мыслящий должен склонить голову и признаться, что он Раб.

— Раб Божий, — говорим мы о себе поколение за поколением, чтобы иметь в составляющем Символ Веры наборе Сияние Света и Громовой Глас — ну не кровь же и не слизь! Потому что кроме Великой Статистики Молекулы есть Великая Сила Духа.

Великая Сила Духа возникает из способности Воплощений осознать свое Бытие.

Самое сложное понятие, с которым приходится иметь дело, обозначается простым словом осознать.

В неизвестносколькомерном пространстве Внутреннего Мира Кай видит себя желающим и страждущим — и в то же время видит себя видящим, отделяясь от желаний и страстей. Это и есть Сознание, от него происходит Гордость, приводящая к жизни понятие Дух.

Стою на горе, открывающаяся панорама меня вдохновляет.

Я уже забыл одышку во время подъема, я не думаю о том, что если сейчас прыгну, то разобьюсь — и не поможет, если во время непродолжительного полета махать руками, потому что если у тебя нет крыльев, такой вид полета называется падением.

Желание летать без крыльев ни на чем не основано, но во внутреннем мире летать можно как угодно.

Впрочем, если разобраться, то и там я не летаю, а только вспоминаю о полетах, потому что со времени детских снов более острых впечатлений такого рода, пожалуй, что и нет.

Между прочим, этот опыт вне конкуренции даже с дельтапланеризмом, потому что неожиданно возникавшая во сне способность лететь не требовала ни умения, ни усилий, а только дарила — пусть вместе с замиранием сердца — счастье бытия.

Сейчас не время фантазировать, от кого этот подарок, но вполне уместно констатировать, откуда. Ответ очевиден: из-за Стены.

Вдруг я понял, что мои представления о Стене изменились.

Они изменились в тот момент или в том месте, а поскольку речь идет о самой стойкой иллюзии — о внутреннем мире, то вернее сказать, в том моменто-месте, где и когда я увидел, как мы стучим в оболочку Яйцеклетки, неся на Кухню Творения новые идеи.

В отличие от обычной, смертной, Вселенская Яйцеклетка не запирается, получив очередной допинг, а с еще большей силой продолжает манить и поглощать:

— Кухня Прогресса — парафраз Кухни Творения.

Не знаю, почему мне вспомнился прекрасный цветок, плавно шевелящий своими лепестками на дне Вод. Когда подплывает рыбка, оказывается, что это не лепестки, а липкие щупальца.

Сцена из воображаемого комикса вспомнилась явно не к месту, потому что сейчас дело в другом: наше общение со Стеной взаимодейственно.

Мне уже приходилось говорить, что в компьютерные времена, возможно, легче воспримется слово «интерактивно». Но и оно за Стеной не понравилось. Продолжая поиски, я окунулся в Море Языка и вдруг понял:

— Взаимодействие сексуально!

Хотелось бы написать эти слова очень большими буквами. Но мой друг, читавший начало этого текста, ругал меня за обилие больших букв:

— Достойные мысли говорят за себя сами, — стыдил он меня, и я устыдился.

И все же, и все же… птицы отнюдь не шепчут. Сейчас — конец апреля, и соловьи вечерами очень будоражат.

— К ПЕНИЮ ПТИЦ!!! — призываю я всех и не стесняюсь кричать.

40. Без пола, но с юмором

Чего мне стесняться, если не стесняются лягушки, сопровождая своим хором пение соловья-солиста? Вчерашним вечером мне казалось, что эхо птичьих трелей отражается не от растущих на берегу деревьев, а от Стены Желаний, волшебным образом возникшей из непрерывности стоящего в воздухе лягушачьего зова.

Что мне лягушки? К стыду своему, на мгновение я засомневался, кто у них поет — самцы или самки. Впрочем, конечно же, это как у соловьев — самцы.

Что мне лягушки, но вот ведь, меня манит их Стена Желаний, мне радостно, что она существует. Жаль только, что она не станет ближе, если я побреду на звук и даже войду в воду. Только распугаю часть хора, и в который уже раз уверюсь, что не все реалии жизни находятся в физически доступном мире.

Из сомнения, кто поет у лягушек, у меня возникло странное чувство. Оно побудило меня вспомнить, как водят неспешный свадебный хоровод, замыкаясь кольцом, гермафродиты-улитки. Я вспомнил, что в семье без мужчины у мальчика больше шансов стать гомосексуалистом. Я подумал, что теперешние операции по смене пола и даже прикидки, может ли мужчина выносить плод в своем животе — безнадежный примитив в сравнении с тем, что нас ждет на пути познания — если, конечно, то, что нас ждет, успеет случиться прежде, чем исчезнет Личность, способная сознавать, что с ней происходит.

Вдруг я понял, что догадка, где зарыта собака, уже во мне.

Да простят мне грядущие, всепонимающие собаки использование этой идиомы русского языка. Брат-Слово несравнимо глупее спрятанного от себя Я — того, кто прислонился ухом к Стене в надежде дослушать эту книгу.

Стоило бы смерти счастье узнать, что спрятанный от себя Я проник, наконец, за Стену — и дошептал эту книгу уже оттуда.

Пришедший ко мне из архаики русской литературы образ — сахарная голова, слиток сахара в форме фаллического символа.

Сахарная голова под дождем кажется мне метафорой того, что происходит с устоями нашего бытия, как и с каждой личной жизнью. Голова постепенно укорачивается, становясь сладостью стекающей воды.

— И без фаллоса может быть сладко, — скажут многие, но не я.

Что касается грез секса, то, к примеру, у моего друга это всегда скачки верхом, и он ощущает при этом безбрежье степи, а если не ощущает, значит, секс неудачен. Не уместно ли вспомнить «необъезженных кобылиц» из «Тысячи и одной ночи»?

Мои грезы скабрезней. И вообще, я уверен, что фаллос совершает процедуру «проникающего секса» как следует, только если на поляну выходит Зверь.

Спрошу у друга, пришпоривает ли он лошадь.

Еще, вспомнился петух: у него были серые шпоры, и мальчика-меня очень впечатляло, как лихо он втаптывал кур в пушистую пыль южноукраинского села.

Замысел Природы, как нам дано его понять, состоит в том, чтобы обеспечить производство наиболее соответствующих Идее Выживания Молекул путем их постоянного перемешивания и обновления.

Перемешивание и обновление — дело Воплощений.

Для этого они занимаются сексом и умирают.

Так вот, я понял, где зарыта собака. Карикатурные признаки женщин, присущие мужчинам, и наоборот, показались мне частью Замысла. Я понял, что в своем движении от Личности полы прорастают друг другом, потому что в разделенном на «Он» и «Она» мире новое единство невозможно.

Я увидел себя в качестве предмета исследований будущих палеонтологов и даже ощутил способность разделить их отчужденный интерес ко всему, что могло бы меня волновать.

Не знаю, мой ли череп держат сейчас в руках, но если скажут, что состояние зубов плачевно, а челюстной сустав наверняка щелкал при попытке откусить что-нибудь потверже, значит, это вполне может быть не бедный Йорик, а то, что осталось от меня.

— «Мужчина», — скажет одно существо другому.

Мы все-таки ближе к ним, чем динозавры. Не исключено, что по праздникам они еще играют в мужчин и женщин. Поскольку половые признаки потеряли связь с Личностью — и тем самым утратили свой сакральный смысл, нетрудно себе представить, насколько забавным может быть костюмированный бал у существ без пола, но с юмором.

41. В их мире даже великие философы — дети

Текст продолжается, но дрожь «верю — не верю» остается.

В сознании собственных пределов, что остается, кроме смирения?

Я думал о Замысле, «как нам дано его понять» — и ничего не пришло на ум, кроме Идеи Выживания.

Есть ли у нас основания полагать, что Замысел отдан нам в руки?

Какие, наконец, основания думать, что нам дано понять весь Замысел, а не только ту его часть, что предназначена для понимания?

Пока мир несомненно познаваем, потому что знания и опыт позволяют устанавливать взаимодействие причин и следствий — в частности, познавать устройство Молекулы.

Ученые удивляются, что строение мира оказывается в соответствии с математическими абстракциями науки, для которой слово «материя» в наши времена столь же бессмысленно, как и слово «чудо».

Трудно не разделить удивление ученых — и в то же время непонятно, чему удивляться, если мозг специально устроен так, чтобы вместить адекватное отражение мира — чтобы можно было в нем выжить.

Умозрение реалий приводит к появлению странного чувства всеобщей предопределенности.

Странное чувство не может не быть странным, потому что всё отдельно происходящее — как и приходящие мысли — случайно, однако в основанном на случайностях процессе угадывается направление.

Появлению странного чувства способствует, в частности, неожиданная легкость, с которой мы создали Новую Биологию и переняли у Молекулы технику создания Воплощений.

Пытаясь разобраться в странных чувствах, Фрейд нашел в себе смелость взять свечу и забраться в темную пещеру. Его путевые заметки свидетельствуют, что пещера внутри нас не снится, а существует, что она извилиста и бездонна.

Тем не менее, Профессор не заблудился, а вышел наружу. Он показал, что нитью Ариадны в потемках психики служит встроенное в нас Влечение к сексу — залог самосохранения Молекулы.

Женщина, прочитавшая мою предыдущую книгу, сказала обо мне, меня не зная:

— Наверное ему с женщинами очень не везло.

В какой-то момент времени, особенно если выпить, я расстроганно соглашусь. В другое время буду спорить из обиды за всех «моих» женщин.

Но что бы я ни делал, для них я останусь виртуальным существом.

В частности, я буду рыбкой в аквариуме, которую оценивают «на активность»: щупальца липкого цветка, готового схватить рыбку, реагируют на движение воды.

Это не помешает мне быть и другой малой тварью — скажем, мышью, вылезшей из норки и излучающей тепло. У змей в жало встроен сенсор тепла. Это очень помогает им в охоте.

Никто не собирается меня есть, но сверхчувствительный прибор не умеет бездействовать: он следит, сколько тепла еще во мне.

Мир в тонах теплоты выглядит иначе, чем в видимом свете.

Мне показалось, что для женщин мужская активность — опасные игры на детской площадке мира.

— Так почему же нет великих философов среди женщин? — спрашиваю себя.

— Потому что в их мире даже великие философы — дети. Пока за ними присматриваешь — некогда философствовать.

Проще всего сказать, что женщиной управляет Сестра-Душа. Однако я сознаю ограниченность своих мужских представлений:

— Выше головы не прыгнешь.

42. Папа Римский как защитник секса

Деление мира на ОН и ОНА — прекрасная возможность тут же отследить предопределенную ограниченность своих представлений. Нетрудно вообразить существ, у которых вместо секса другой способ самовоспроизводства. Но все эти представления будут ничем кроме проигрываемого в голове комикса: за ними не будет врожденных, вложенных в меня желаний и чувств.

Вот — мир, вот — мои желания в этом мире, а вот — мои соплеменники, желающие того же, что и я.

Мы растворены друг в друге — женщины, ловя ауру мужских вожделений, и мужчины, с которыми женщины, даже если весело болтают, о своем главном всё равно молчат.

Сексуальный мир.

Стена Желаний.

Тайна.

Одна из сверхзадач генной инженерии — найти гены смерти.

Другая задача не менее «глобальна», хотя открыто формулировать ее — табу. Однако кто может запретить родителям желать только хороших — наилучших — детей? Так почему не заменить произвол молекулярного Случая целесообразностью здравого смысла?

Чтобы процесс был под контролем, таинство должно происходить в пробирке.

Жизнь заставляет нас повиноваться логике, а это значит — слушаться науки.

Это означает, что со временем мы перестанем размножаться с помощью секса, а при желании, перестанем умирать.

Мне показалось, что непорочное зачатие — одно из величайших прозрений.

Принцип действия противозачаточной таблетки состоит в обмане Природы: посторонний гормон сообщает о ложной беременности.

Изобретатель таблетки испугался, что его детище уберет из жизни секс. Он предположил — и написал об этом книгу, что хватит всего лишь нескольких поколений, чтобы странные телесные упражнения исчезли из обихода в силу своей бессмысленности.

Думаю, что он не прав, потому что сфера сексуальности буйно проросла Метаязыком.

К примеру, множество «уважающих себя» женщин в грезах мастурбации ласкают совсем не фаллос, а друг друга.

Не хочу сказать, что они указывают путь и нам, отсталым мужланам, однако нельзя не признать тот факт, что мы и они в грезах ласкаем одно и то же.

Пишут, что в прошлом веке мужчина мог прийти в неистовство, увидев случайно обнажившуюся женскую голень.

Впрочем, «волны вздымаются и спадают», так что древнего римлянина этим никто бы не удивил.

В древнегреческой школе учитель мог наказать нерадивого ученика с помощью анального секса.

Миклуха-Маклай заинтересовался странными гимнастическими упражнениями, которые исполнялись папуасскими девочками с малолетства.

— Чтобы с ними хорошо было спать, — объяснили ему старики.

— Личность произошла из запретов, — к такому выводу пришел Фрейд.

Мне хочется сказать о нем «бородатый профессор», хотя борода у него не столь внушительна как у зрелого льва или как у Карла Маркса, о котором Уэллс сказал, что «такая борода не вырастает сама собой, ее холят и лелеют, вознося над миром».

В любом случае, борода вносит свою специфику в оральный секс.

В цепи скабрезных ассоциаций почему-то вспомнилась зевающая рыбка.

Я снова понял, почему не прав Изобретатель таблетки в своем выводе, что секс исчезнет из обихода: потому, что мы и оргазм неразделимы.

Забавно, что если Изобретатель, все-таки, прав, то среди главных защитников секса — Папа Римский: церковь таблеток не одобряет.

В моих представлениях произошло некое движение: место Вавилонской Башни заняли Содом и Гоморра.

43. К оргазму поведут другие грезы

В момент оргастического возбуждения человеческая сущность себе сообщает, что если для чего-то стоит жить, так это оно и есть.

Секс — самый распространенный, но, как известно, далеко не единственный путь к оргазму.

Еще не зная, какой пирог ей приготовила жизнь, Сущность живет Надеждой.

Надежда способна принимать причудливые формы и умирает, как известно, последней.

Вдруг мне стало совершенно очевидно, насколько мое Я пропитано субстанцией Надежды.

Кай — человек.

Человек смертен.

Значит, Кай умрет.

Так вот, в мире, в котором я живу, Кай только притворяется Каем!

Он знает, что человеку свойственно заблуждаться — и поэтому надеется, что неизбежность смерти — чепуха.

Надежда живет в той интимной части Я, которая верит в Высшую Силу. Адам и Ева были изгнаны из Рая, однако воспоминание о Потерянном Рае сохранилось как идея Мира Что-Придет: Олам ха-Ба!

Если кому-то что-то кажется, так это мне сейчас.

Мне кажется, что все происходящее — доклад Молекулы Высшей Силе.

Передо мной на земле копошится майский жук. Он упал на спину после удара о стену и не может перевернуться, если ему не помочь. А кто ему поможет? Он так и будет шевелить ногами и приподниматься на надкрыльях, пока не иссякнут силы: вон несколько жуков уже лежит. Ученые говорят, что в наших краях майские жуки вот-вот вымрут. Странно, что они еще есть. Этой весной жуков даже больше, чем предыдущей, но наверное это лишь незначительная флуктуация на фоне общего процесса.

Если я пожалею жука и тем самым нарушу справедливость и внесу флуктуацию беспорядка в общий статистический порядок, то эта флуктуация будет ничтожна и ни к каким последствиям не приведет.

Однако, если разобраться, то и я жив сейчас только потому, что не раз в своей жизни опрокидывался — и кто-то меня жалел.

Поставлю жука на ноги, предоставив ему шанс спастись и улететь.

Расправятся крылья, и раздастся победное жужжание полета.

«Искра сочувствия в глазу акулы» — смеюсь я над собой, спеша сообразить, как все просто: вот боль и несчастье — кнут Молекулы, а вот оргазм и счастье — ее пряник.

Пока жук еще старается опрокинуться и полететь, Молекула докладывает о жуке.

Впрочем, доклад не закончится и когда жук затихнет, потому что мимо бегают муравьи. Они примутся за жука, как только тот перестанет шевелиться.

«Единое самоорганизующееся целое» Биосферы продолжает свой ритуал, в то время как Новая Биология уже готовится к созданию новых видов.

Я понял значение момента:

— Разбираясь в устройстве Молекулы, мы добираемся до кнута и до пряника в попытке взять их в свои руки.

Трудно исключить, что на пути, по которому идем, мы обречены, рано или поздно, взять кнут и пряник в свои руки.

«Предчувствие гражданской войны» — кажется, так называется картина Дали, на которой нарисовано чудовище, режущее себя по живому.

Картина вспомнилась, поскольку кнут и пряник встроены в меня.

Личность не может по-настоящему освободиться от эгоцентризма и воспарить над собой.

Так что я не могу себе представить, скажем, счастья кормить ребенка грудью.

Не исключено, что существа, определившие мой пол по форме черепа, выкопанного на месте прошлых поселений, уже прошли эту стадию досадной ограниченности.

Возможно, они практикуют циклическое чередование половой ориентации.

Наверное, это что-то особенное — проникнуть и осеменять после того, как уже случалось рожать и прикладывать к соску.

Похоже, в этом случае к оргазму поведут другие грезы.

«Хорошо там, где нас нет» — гласит известный трюизм. Он станет бессмыслицей в Царстве Метаязыка, когда все окажутся жителями острова Бали. Моя вера в том, что среди церквей на этом острове будет по-прежнему недостроенный Sagrada Familia.

44. Рубить — не значит властвовать

Кай наделен избирательной слепотой. Это объединяет его с лягушкой, которая видит только движущиеся предметы.

Поняв, что объединяет Кая с лягушкой, тем самым я понял, чем он от лягушки отличается.

Мне даже стыдно: я уже прожил почти всю жизнь, а только сейчас понимаю, что в тот самый момент, как Кай осознал ограниченность своих представлений, в тот же самый момент он эту границу перешел. Сейчас я на границе — и в растерянности.

Мне страшно, а вдруг стремление к пению птиц и другим встроенным в нас радостям могут войти в противоречие со Вселенской Гигантоманией Молекулы, выпестованными слугами которой мы рождены.

— Разве может так быть, — спрашиваю я себя, — чтобы наши и ее цели разошлись? Тогда выйдет, что Молекула заплатила за наше Сознание своей властью над нами.

Я подумал, что вот, Молекула заплатила за наше Сознание своей властью над нами, а мы теперь отдаем долг, расплачиваясь страхом смерти и предчувствием страданий.

Мы с Молекулой платим Энтропии.

Платим беспорядку, чтобы существовать.

Очень захотелось поверить, что Сознание способно освободиться от оброка — ведь сказано же, что «каждый человек способен стать Буддой».

Я попробовал сказать себе так:

— Уровень Сознания — мерило Свободы.

Возник тривиальный фантастический сюжет, будто Высшая Сила это и есть уже успевшие стать безличностными Вселенские Мы.

Борясь за Свободу от страхов, Мы исключили Случайность.

Исключив Случайность, убили Надежду.

Убив Надежду, попали в тупик.

Единственным выходом из тупика оказалось начать все сначала.

И вот, новые Мы снова занимаемся познанием в сверхсознательной Надежде найти новый — правильный — маршрут.

У меня не будет более подходящего случая передать привет любившему играть со временем Профессору Азимову: прелесть жизни в том, что можно мысленно беседовать с Профессором, хотя он уже в Вечности, а ты все еще пребываешь в преходящей форме слизи.

Еще смертный Я не могу не думать о маршруте выхода из тупика, потому что мне любопытно и страшно.

Слабому и смертному мне всё чудится возможность обретения райского сада — и я мечтаю, как бы сделать свою слабость силой.

Заглядывая себе в Сознание, я вижу, как жизнь образует в нем понятия.

Я властвую над ними как над деревьями своего сада, да только власть моя призрачна — и в душе, и в саду.

Потому что поливать и удобрять, а при необходимости — рубить и корчевать, это не значит властвовать над той Силой, что оплодотворяет цветок и завязывает плод.

Точно так же я не властвую и над образованием понятий — взять, хотя бы, специальное предпочтение к запаху сирени, не говоря уж о делении мира на «Он и Она».

45. Хочу и боюсь

Предохранительная слепота, избирательная зоркость, Поводок…

Странное, все-таки, я существо. С одной стороны, мне несомненно присуща Свобода Воли. Я запросто могу ее подтвердить, удивив друзей каким-нибудь странным поступком.

С другой стороны, я — раб, потому что понятия и стремления встроены в меня Природой и Обществом.

Впрочем, что есть Общество, как не часть Природы?

— Те же джунгли, — проявляю я встроенное в меня стремление объяснять путем сравнений.

Это не только путь к тривиализации очевидных истин и не только сведение сложного к простому или нового к уже знакомому. Находясь в непрерывном процессе сравнения себя с себе подобными, мы дрожим между счастьем и несчастьем как между верой и неверием. Дрожим, образуя липкую общность, вместе держась за жизнь.

Я сказал трюизм, что Общество — это те же джунгли. Однако при этом мне открылось вневербальное пространство, в котором то ли скалится, то ли хохочет, раскачиваясь на лиане, лохматый и многопотентный, трусливый, но бесстрашный Я.

Примерив к себе обезьянье косноязычие, я понял, что метафора — мост между языком и Метаязыком.

Тут же я снова осознал, почему мистическое влияние Книги не способны поколебать никакие достижения науки: Книга — энциклопедия метафор, образующих основу сознательной ментальности, Учебник Метаязыка.

При разрушении Вавилонской Башни, одни и те же метафоры волшебным образом разошлись по всем языкам, так что сохранилась Надежда на возврат к единству. Мои рассуждения — фантазии о том, как она может воплотиться в новой ипостаси.

Прошу прощения, если в фантазиях недостает веселья. Это — не умышленно. Напротив, моя цель — убедиться, что я — участник веселой игры с жизнью.

В силу своей липкости адресую этот текст себе и другому.

В силу своей липкости мечтаю другого убедить.

И весь фокус состоит в том, что даже если я знаю, что прав, я себе поверю, только если мне поверит он.

Он — это ты, читатель.

Всё, о чем я говорил — и трудный путь к Метаязыку, по которому приходится идти, так и не придя, всю жизнь, и делающее историю движение от оборонительных тягот Личности к спасительному и бессмертному Мы — все это предопределено нашим устройством.

Хочу и боюсь так думать.

Хочу, потому что это было бы прекрасно — осознать себя рабом Высшей Силы, а боюсь, потому что страшно.

— Антон Павлович, может, где я и соврал, но только не тут.

46. Под присмотром Всевидящего Ока

— Наша власть от Бога, — говорили правители и вкладывали деньги в храм.

Храм наполнен эхом, так что любой звук кажется вздохом.

Вздыхающая тишина.

Необходимость благопристойного поведения.

Заразительность зевоты.

Личность вышла из храма наружу, под открытое небо, и ощущает неудовлетворенность из-за смешанности чувств.

Следящий за Личностью я могу описать неудовлетворенность следующим образом.

Моя жизнь подчинена исполнению встроенных в меня желаний. Я спрашиваю себя:

— Чего ты хочешь?

И хотя на горизонте виднеется остров Бали, прихожу к выводу, что главное желание — избежать страхов, а среди немногих прочих — желание выглядеть благопристойно, также и в гробу.

Желание избежать страхов — занятие, ставшее в жизни привычным. Дорога внутреннего мира была всю жизнь в сумерках, и лишь иногда молнии догадок давали понять, что я движусь по дороге, а не просто по странной местности, населенной, кроме меня, душами живущих и умерших, а также нашими Кукловодами или, вполне возможно, Кукловодом, который так устроен, что Он — один на Всех.

Сумерки не мешали мне натягивать Поводок и радоваться, когда казалось, что с другой стороны натянутого Поводка меня дергают, то есть, что я не брошен без призора.

Не пора ли хоть в конце жизни понять, что я живу под присмотром всевидящего Ока? Во мне уже нет вопроса, есть Оно или Его нет, потому что в Его существование я не могу не верить: если существую я, значит, есть Оно.

— Понял! — кричу себе молча, а при этом надеюсь, что Око также и слышит.

47. Сила духа сомневаться

Неужели это и есть, наконец, понимание, что я таки да не одинок?

Однако если отбросить всю и всяческую мистику, то я просто констатирую свою полную и постоянную — до гроба! — социальность.

Вот так и выходит, без всякой мистики, что поскольку самосознание зиждется на вере, значит предопределенность всего происходящего вполне совместимо с влиянием на мою жизнь сидящего у мусорника черного Кота.

Лестница понимания, поднимающаяся даже не от Акулы, а от первой же Молекулы, способной отличать одни молекулы от других, эта Лестница — вот она, я как раз на ней.

Остановлюсь, чтобы оглядеться.

Не все же время карабкаться, даже если время истекает.

Весь фокус не в том, чтобы истечение остановить, а чтобы сделать его непрерывным.

Вся сила меня состоит в том, что мне в мечтах может показаться, будто я бессмертен.

Вся сила нас состоит в том, что мы претворяем в жизнь все, что нам кажется.

Готов поспорить, что динозавру с крыльями сначала показалось, будто он летит.

Молекуле нужно, чтобы мы, веря в бессмертие, не покладали рук!

Между тем, у суки в жизни перемены: дававшая ей на зиму городской приют хозяйка этим летом продала свою дачу, и теперь сука сменила нашу улицу на другую. Иногда мы встречаемся и тепло приветствуем друг друга. Я остаюсь в ней, как она — во мне. В этом смысле ее покойный друг — также с нами.

А может, это нам дано — всё-таки познать, что есть Царство Божие?

Беременным советуют смотреть на красивые вещи. Говорят, тогда и ребенок будет красивым.

Я знаю, что это неправда.

Но я, также, знаю, что это правда.

Точно так же я знаю, почему Спаситель советовал нам взять пример с птиц: Он знал, что мы этого хотим — и поэтому сможем.

Как не завидовать Тем, кто придет?

Наверное, из-за досады зависти мои мысли обострились, и я вдруг понял, что когда говорю о движении к Метаязыку, гребу веслом по поверхности.

На мгновение, которое нельзя остановить, но можно запомнить, мне показалось, что я способен проникнуть «в суть вещей» глубже. Мне показалось, что я — Посланник, задание которому как раз в том и состоит, чтобы проникнуть глубже.

Тут же вспомнилась холмистая пустыня и вспомнились те, с кем я никогда не встречался: грабители пирамид.

Мне уже пришлось о них вспоминать, когда я восторгался силой духа.

Сейчас я понял, что мы с ними никогда и не расставались, потому что мы — братья.

Наделенные самосознанием, а тем самым способностью и волей творить или не творить, мы имеем силу духа сомневаться — даже в существовании Творца.

Вдруг я понял, что к числу основных, то-есть необъяснимых понятий несомненно относится смех.

Достаточно спросить себя, — Что это такое? — как станет понятно, что это просто смех.

48 Веру не передашь словами

Почитав отрывки этого текста, приятель сказал:

— Будто большой шмель утробно жужжит и бьется о стекло.

Мне остается разве что заниматься украшательством, «уточняя» печальный образ: «…безнадежно бьется» или«…в тщетной попытке стекло разбить».

Точно зная, что стекло хоть и прозрачно, но непреодолимо, не говоря уж о Стене, которая непреодолима и непрозрачна, я призываю себя к спокойствию. Я знаю, что успокоиться невозможно, но у беспокойства должны же быть свои пределы!

Шмель до смерти неустанен не потому, что говорит себе:

— А вдруг?

Говорить он не умеет, слов у него нет.

Но он будет жужжать до конца, потому что в этом «а вдруг» — вся его Надежда.

Самое смешное, что в тот же день, как приятель сказал мне о шмеле, я обнаружил в научном журнале интересную статью. Оказывается, если попросить больного человека вспомнить и описать самое страшное, что с ним случалось в жизни, то этот человек болеет легче и выздоравливает скорей.

Я понял, что эмоциональный голод, собирающий толпы смотреть не только на бега, но и на казнь, назван голодом неслучайно: это тоже настоящий голод.

Насыщаться, чтобы жить.

Выздоравливать, чтобы на время ощутить здоровье.

Искусство — заразная болезнь эмоций, обладающая живительной силой.

Не удивительно, что искусство может стоить дороже, чем лекарства.

Пример Платонова показывает, что признанный гений может оставаться в забвении: не его вина, если он заражает болезнью, болеть которой слишком больно.

— Андрей Платонович, мне не дано, как Вам, придумать новый язык, но, как и Вы, я заглядываю под ноги только для того, чтобы можно было, не споткнувшись, поднять глаза к небу.

Липкость боится одиночества — и я ничего не могу с собой поделать, рассуждаю о том, что меня касается, и чего боюсь — ищу спасения.

Теперь мне понятно: я это делаю с терапевтической целью.

Мой текст — история недуга, он пишется в попытке образовать иммунитет.

Вспомнилась грусть от сказки об оловянном солдатике. Я так и не научился делать бумажные корабли, потому что меня отвлекли бумажные самолеты.

До того, как появились самолеты, летательные аппараты из бумаги называли голубями.

Мы соревновались, чей голубь дальше пролетит, зная, что все они падают.

Уже давно я провозгласил конец Личности, потому что на смену Царству Слова спешит — просто таки стремительно надвигается Царство Метаязыка, в котором не будет Я, а будем Мы.

Я и провозглашал-то, может, надеясь, что меня опровергнут и высмеют, а сейчас понял, что, к сожалению, Личность и Слово связаны неразрывно, а это значит, что я вполне могу оказаться прав.

— Без одного нет другого, — заявляю Городу и Миру, гордясь своей первобытной правотой.

Пусть считают мою гордость игрушечной и смеются надо мной. Я над собой и сам смеюсь — и от того горжусь еще больше.

Это не я выбирал, родиться ли мне на свет.

Это не я выбирал, чего мне хотеть, а чего бояться.

А разве я виноват, что меня привлекает запах Истин, и я брожу вокруг Стены?

В озорстве и в возмущении молекулярным произволом, кричу вслед за Ходжой Насреддином, у которого торговец потребовал плату за вкусный запах жарящегося мяса — кричу, чтобы там услышали:

— Кто торгует запахом пищи, получает взамен звон монет!

Возмущение справедливо. Так не пора ли логически расписать, как Я САМ это понимаю, что стоит, а чего не стоит делать в этой жизни дальше?

Да только всем аргументам будет грош цена, потому что мотивация — рабыня светлячка эмоций, который зажжен не мной.

Я уже упоминал, что мир в тонах теплоты выглядит совсем иначе, чем в видимом свете.

А теперь скажу красиво и про свет эмоций, что это:

— Тот самый Свет.

Взаимопревращая восторги и метафоры, внутренняя жизнь похожа на огонь.

Прелесть огня и метафор — в игре.

Если та внутренняя сущность, что живет в отблесках эмоций, показалась кому-то шмелем — пусть.

Метафора возникла и, жужжа, не хочет умирать.

Вслед за многими, Кай ищет Путь к Спасению, не желая исчезать.

Взывая к небу и считая звезды, Кай пробует углубить свое вербальное Я во вневербальную бесконечность.

Он надеется извлечь, наконец, оттуда неоспоримую Веру.

Однако трагедия Личности в том, что Веру не передашь словами: вот и Спасителю понадобились чудеса.

Мне показалось, что это и есть Главное Противоречие Сознательного Бытия.

Если уподобить писание этого текста движению по дороге, то я снова в тупике.

49. Существование как сексуальный процесс

Мне выгодно думать, что в тупике не только я, а все, потому что уже несколько лет я жужжу над этим текстом.

Принимая во внимание краткость человеческой жизни — солидный срок.

Впрочем, я не воспринимаю тупик в качестве трагедии, потому что все это время я прожил — и продолжаю жить без сожаления, что жизнь проходит. Наоборот, с некоторым удивлением я замечаю, что мне не хотелось бы начать ее сначала.

Когда я прежде говорил об этом, мной еще владело ожесточение оттого, что за мудрость приходится так дорого платить, да еще была бы эта мудрость чем-то действительно надежным, а то ведь, несмотря на весь жизненный опыт, собственная глупость по-прежнему очевидна.

Оргазм приходит как подсказка:

— Ради этого стоит жить.

Что делать, если я имею глупость ожидать впереди чего-то настолько важного и хорошего, чтобы, когда оно придет, себе, наконец, позволить:

— А вот теперь можешь умереть.

Время ожидания сокращается. Что может быть более смехотворно, чем радость по этому поводу?

Как ни смешно, цель предприятия «текст» утилитарна.

Я начал, когда мне показалось, что мой жизненный опыт останется незавершенным — и я не испытаю всего, что предложено вошедшему в жизнь человеку испытать, если не попытаюсь разобраться с «вечными вопросами» собственного бытия.

Тот факт, что вопросы называются вечными, меня не смущал. По крайней мере, я надеялся выяснить, почему их так называют.

Если у тебя есть автомобиль, ты едешь.

Если у тебя есть билет на самолет, ты летишь.

Если ты способен думать, о чем думаешь и воспринимать жизнь как кино, а не только кино как жизнь, значит, ты рефлектируешь.

Кафка сказал, что незачем выходить в мир — сядь за стол, и мир начнет выдавать тебе свои тайны.

«Вселенная сама станет корчиться перед тобой» — сказал он буквально.

Друг обратил мое внимание на эти слова Кафки несколько дней назад, и они сразу же улеглись в моем уме на готовое место, будто давно ждавшее их.

Я испытываю именно то, о чем сказал Кафка — и, конечно же, передаю ему привет.

Не вижу ничего экстравагантного в передаче приветов на тот свет. Если того света, как вместилища умерших Личностей, нет, то Кафка живет во мне при посредстве сказанных им слов и вместе со мной стремится сделать жизнь вечной.

В сущности, слова перестают быть словами, как только вызывают физически регистрируемый взрыв электрической активности в мозгу.

Взрыв — метафора, способная ввести в заблуждение, поскольку в действительности происходит не разрушение, а созидание. В ответ на стимул, которым может быть, в частности, слово, в нервных клетках тут же включаются полномочные части Молекулы — так называемые немедленные ранние гены. В результате, слова и образы, запахи и звуки становятся не только частью внутреннего мира, но также и частью Молекулы.

В этом смысле мы все существуем друг в друге.

В этом смысле само существование — сексуальный процесс.

Непрерывный Акт Творения, оплодотворяющий нас миром и друг другом.

50. Третий Глаз

Мой друг по-прежнему неудовлетворен тем, что сказано в этом тексте о Метаязыке — и о том влиянии, которое Метаязык, в конечном итоге, окажет на Личность:

— Личность перестанет существовать, — заявлял я неоднократно, однако мой друг считает этот прогноз необоснованным. Он готов со мной согласиться, только если это сказано «в каком-то смысле» — но и тогда следует еще объяснить, что я имею в виду.

Я вынужден сделать признание: говоря то, что сказал, я думал, что неизвестный мне пока ответ уже есть у меня внутри.

Продолжая этот текст, я продолжал быть уверенным, что ответ найдется, что он выпишется и займет свое место в ряду других жужжаний.

Меня обнадеживали при этом разные факты.

В частности, большие надежды я связывал с тем обстоятельством, что, сливая за собой воду в туалете, гражданин объединенной Европы тратит при этом строго отмеренную евростандартом дозу воды: поток так устроен, что его эффективность максимальна.

Если я даже вспомню сейчас Лао Дзы, сказавшего, что «человек должен быть как вода», то в этом не будет ни малейшего поползновения к неуместной иронии: цивилизация стремится сделать жизнь более рачительной, безопасной и удобной.

Царство Слова берет всякую Личность на учет, не только присваивая ей номер, но и самими условиями жизни пытаясь ограничить мысли словами и цифрами, а поведение — поступками, предсказуемыми на судьбу вперед.

Порядок растет, однако важнейшими из лекарств становятся антидепрессанты, а самым дорогим товаром — если учесть цену последнего доллара в кармане — наркотики.

Это говорит о том, что Порядок в существенной степени чужд сущности смеющейся обезьяны.

Впрочем, можно думать, что это не беда, так как Царство Слова продолжает разбираться в строении Молекулы, собираясь, видимо, взять молекулярные кнут и пряник в свои руки. И не видно причин, почему ему не удастся исправить, в конце концов, нашу обезьянью сущность.

Рефлектируя, то-есть, заглядывая себе внутрь, сколько моя сущность позволяет, я предвижу трудности в разработке и внедрении лишенного непристойностей оргазма.

Но кто сказал, что трудности непреодолимы?

Для Прогресса полезно, чтобы Мы завидовали Тем, Кто Придет.

В другой своей жизни я занят, среди прочего, фармакологией.

Наверное, поэтому мой ум сочинил трогательную сказку о стае обезьян.

Как среди них объявилась особь, обнаружившая, что одна из трав помогает от колик в животе намного больше других. И особь указала на нее соплеменникам.

Не столь напуганный, как завороженный Глазом Акулы, продолжая этот текст, я вычислил внутри себя Всевидящее Око.

Пришло время осознать, что это такое:

— Око — орган сочувствия.

Кому хочется, пусть назовет его третьим глазом, но тогда я буду настаивать, чтобы только с больших букв: Третий Глаз.

— Третий, но очень, очень важный!

Спаситель объяснял, что видно этим Глазом — и учил смотреть.

Чтобы наука не забылась, Спасителя распяли на Кресте.

51. Кай неудовлетворен

Если забыть печаль об индивидуальных судьбах людей и зверей, становится заметной общая картина течения Реки.

Движение проистекает из самого факта жизни, в основе которого — эгоистическая Молекула. Совершенствуясь в новых воплощениях, она стремится себя сохранить, прирастить и приумножить.

Нетрудно проследить и убедиться, что воплощениями Молекулы — существами как сознательными, так и простейшими — движет Нужда: кнут и пряник.

С первыми проблесками сознания, как только появляются признаки Свободной Воли, Нужда становится Желанием.

Свободная Воля видит, что желания ограничивают ее свободу — и хочет от них освободиться. Очевидны два пути освобождения от желаний: избавляться и удовлетворять.

Молекула так меня устроила, что небытие, соответствующее отсутствию желаний, представляется мне не Светом, который светит, а Тьмой.

Я прекрасно понимаю, как не согласен со мной тот, кто хочет стать Буддой. Но я твердо знаю: если ему не все равно, что я говорю, он еще далек от своей цели.

«Много ли человеку надо?» — риторический вопрос.

Что ни приобретешь, сколько бы его ни было, умещается все в той же бедной, алчущей голове. Она ненасытна и, кто знает, возможно способна вместить весь мир.

Из этого следует, что накопительство абсурдно.

Да вот беда, в этом мире, что ни скажешь о Личности, отрицание сказанного так же верно.

И в самом деле, если мир может вместиться в голове, так пусть он моим и станет: любая ветка, с которой можно перелететь на любую крышу — весь теплый ветер — и весь мир!

Мне показалось, что ангелы — такое же волшебное прозрение, как и непорочное зачатие. Будущее за ангелами: что стоит Новой Биологии приделать человеку крылья?

Все тот же ряд желаний:

— Хотели — и смогли!

Мне приснилось сегодня, что картина, висящая, сколько я себя помню, на стене моего жилища, стала трехмерной. Я был в восторге и только ждал утра, чтобы нести это чудо к искусствоведу: я даже знал, к кому. Во сне у меня не было беспокойства, что к утру чудо пропадет.

На картине нарисован окруженный большими соснами залив реки. Выход из залива открывает вид на русло. Глядя под углом, я увидел прежде невидимые участки течения. Сон избавил меня от старческой дальнозоркости, так что, когда я подносил картину к глазам, поверхность воды мерцала.

Змея Жизни: мы давно уже кажемся мне мерцающими в солнечном свете чешуйками ее кожи.

Сейчас я вижу, как Змея извивается вдоль течения Реки, а ее хвост в это время каменеет и становится предметом исследования жрецов нашего времени — ученых. К примеру, жрецы Новой Биологии, изучая изменчивость генов, недавно вычислили, откуда родом Ева.

Сумма наших знаний — виртуальное единство с прошлым.

Как никогда раньше, сейчас мне очевидно, сколь малый участок течения открыт моему взору.

Я смиренно понимаю, что в доступном мне поле зрения невозможно разглядеть ни цель, ни направление Непрерывного Акта Творения.

Непонятно даже, на чем остановить взгляд в насыщенной бесконечным числом атрибутов картине Бытия.

Может, притягательная сила Веры в том и состоит, что на ней можно успокоиться внутренним взглядом — и не потеряться в бесконечном мире, в котором ты сам конечен?

Если чего не видишь, можно только верить, что невидимое существует.

На существование невидимого указывают видимые признаки.

К примеру, черная дыра, невидимая по определению, может проявить себя, искривляя лучи света.

На существование Бога призваны указывать чудеса.

На существование Братьев указывает независимый от моего сознания — то есть, от Меня! — открывающийся в рефлексии ход моих мыслей.

Надеясь, что Братья подскажут, спрашиваю себя:

— Что есть Я?

Отвечаю, как могу — в сознании неспособности самоопределиться:

— Всего лишь Кай, временный Участник Непрерывного Акта Творения.

Кай неудовлетворен своим статусом и хочет изменений.

Так он устроен.

52. Будущее принадлежит Бездне

Мне представилась модель «мы в этом мире».

Каждому из нас открыто свое Окно в Стене. Сквозь Окно с нами общается и за нами наблюдает пославшая нас в мир Сила. Она наделила нас логикой, и поэтому я думаю:

— А зачем за нами наблюдать? Значит, от нас чего-то ждут. Значит, мы посланы за чем-то.

Логика заставляет предполагать, что раз мы за чем-то посланы, значит, Силе чего-то не хватает.

Значит, пославшая нас Сила — не Бог?

Может, от того и Спасителю на Кресте стало страшно?

Я попытался поживей себе представить, как Сила измучилась вопросами — ей самой непонятно, откуда и зачем она — и послала нас искать ответы.

Однако у нас — всего по два глаза, и мы видим мир трехмерным, чего явно не хватает, чтобы проникнуть в суть вещей. Смотреть, куда хочешь, третьим глазом, чтобы увидеть нечто в многомерном пространстве, не в нашей власти.

Мне так и вовсе, уже не надо закрывать один из двух своих глаз, чтобы увидеть, чем истинный трехмерный мир отличается от воображаемого. С недавних пор этим глазом я плохо вижу, так что трехмерность складывается с трудом.

Мои подробности: надо было следить за здоровьем. Можно, впрочем, оправдываться тем, что предрасположенность к болезням — в генах, а гены я себе не выбирал. Зато теперь мне легко видеть разницу между языком и Метаязыком: достаточно пожаловаться кому-нибудь, каково это, когда не хватает глаза. Собеседнику нетрудно закрыть свой глаз и представить. Однако наши с ним впечатления будут отличаться.

Отличие выразимо только на Метаязыке, потому что Собеседник волен свой глаз открыть и снова им увидеть.

Мне пришла в голову сказка, что Молекуле обидно оттого, что Мир, отраженный в мириадах разных глаз, всё никак не собирается в картину.

Вдруг я понял, как это можно — изобретать, не называя себя Я, потому что называть некого.

Удивительно, почему у меня с этой мыслью были до сих пор такие трудности: ведь я и сам — не придумываю, а получаю свои мысли готовыми. И только если они меня не удовлетворяют, посылаю сигнал туда, откуда они пришли: сквозь Окно, за Стену.

Страшно подумать, как Бездна близко. Стучу себя по черепу: ах, если бы в Стену так же просто постучать!

Близкая Бездна действительно страшна: только ты попытался сознательно управлять ходом своих мыслей или вести автомобиль, как Окно закрылось и вот, ты уже тугодум, которому опасно жить — если грозит опасность, не успеешь придумать, как спастись.

В согласии с Законом Дарвина, будущее принадлежит умным.

— Будущее принадлежит Бездне, — хочется сказать.

Уже давно, может быть, всю жизнь, подозреваю, что я — Посланник.

Сейчас я в этом почти уверен.

Совсем не потому, что липкая моя Личность испугалась насмешек, совсем не потому, что «посланник» по-гречески — ангел, спешу сообщить — причем сообщить сугубо по секрету, что все — такие же Посланники, как и я.

Я сообщаю это всем по секрету, потому что секретам, с приходом Метаязыка, все равно конец. Так поспешим же насладиться маленькими радостями, пока Личности еще существуют, а с ними существует и тщеславие, рудимент павлиньего соревнования хвостов.

53. Вседозволенность мысленного бытия

Наблюдаемые реалии не оставляют сомнений, что Змея Жизни с нашей помощью стремительно вползает в Новый Мир. Для этого не надо даже вспоминать, как еще совсем недавно мы не были уверены, что думаем головой, а сейчас уже догадываемся, с помощью науки, что в голове происходит. К врожденной способности читать свои мысли готовимся добавить возможность читать чужие.

Находясь в заразившей меня атеизмом Эпохе, я вижу, что пришел сюда в гости.

Мой ум вполне мог бы принадлежать, например, античному строителю. Принося жертвы, я просил у Богов указаний по строительству храма.

Появлялось странное чувство догадки, что указание получено — и я знал, откуда: от Богов.

Впрочем, Боги соперничали и ссорились друг с другом, так что следовало опасаться злонамеренных советов.

Вопрос о Вере не стоял, потому что Боги существовали с самого рождения, и в детстве случалось играть в Зевса, разрушая камешком песочные города.

А что я сейчас?

Распятый между умом и глупостью, между верой и неверием, дрожу перед неправдоподобно доступной Бездной.

Боги молчат, а мне не подвластно выбирать, быть умным или глупым.

Я не решаю, верить или не верить.

Ничего не остается: хожу над Бездной и боюсь.

Я говорил, что мы «свободны на поводке».

Я рассуждал о единстве «да» и «нет».

Теперь я вижу, что все это значит: во мне едины стремление к свободе воли и надежда на крепость поводка.

Оставшись без надзора Дамы-покровительницы, улыбающаяся Сука тут же понесла. Узнав об этом, покровительница проделала неблизкий путь, чтобы забрать ее в город рожать. Я повстречал их вчера.

— От щенков придется избавиться — желающих нет, — сообщила мне Дама.

Взятая на поводок Сука была светски оживлена. Ее не мучили предчувствия: она понимает оттенки речи, но не язык.

Мы стояли втроем, наверное, минуту. Мой третий глаз видел, что на пустынной улице нас целая толпа. Минута длилась вечно.

Один приятель уподобил меня бьющемуся в окно шмелю.

А другой выразился категоричней. О моих попытках разобраться он сказал: «порочный круг».

Мне, тем временем, и горя мало. Модель «мы в этом мире» сейчас кажется еще проще. На этот раз я вижу нас зернами, зреющими в початке кукурузы.

И нет никакого противоречия в том, что одновременно мы — чешуйки Змеиной кожи.

К примеру, вчера я был отвлечен разными делами, но нашел минуту, чтобы сделать опыт: заглянул в этот текст.

Я обнаружил, что текст мне совершенно чужд, а значит, я не я.

При этом откреститься от себя в любой из ипостасей невозможно.

Значит, оставаясь обреченной к отпадению чешуйкой, можно быть и созревшим к падению в землю зерном.

— Вседозволенность мысленного бытия, — радуюсь я воображению и с его помощью примеряюсь к почками на ветках, а еще — к эмбрионам.

Всё это мы: сидим — может, на Змее, а может, на Древе Жизни — и связаны общей пуповиной.

Пуповине не обязательно соединять нас животами, как и вообще, совершенно не обязательно быть похожей на кишку, потому что находящаяся в ней субстанция не жидка и не тверда, а если уж и вовсе не бояться метафор, то скорее, непоколебима.

Для ее обозначения есть слово. Это слово — Дух.

Я увидел очевидное: по сути, жизнь и есть язык.

О чем тут думать, если жизнь построена на взаимодействии?

Что есть взаимодействие, если не общение?

А как общаться без языка?

Успевший стать первым сперматозоид сообщает яйцеклетке о себе.

Яйцеклетка сообщает продолжающим неистовствовать хвостатым собратьям, что игра уже сделана.

Молекулярный Дирижер управляет оркестром клеток эмбриона.

Рыбки кораллового рифа объединяются в стаю.

Жертва сообщает силу поедающему ее хищнику.

Мне снится мясо, когда я должен заболеть.

Между сном и этой фразой лежит чудо осознания, понять которое не представляется возможным.

Сейчас я осознал, что жужжу все время именно об этом.

Порочный круг — Стена, которая иногда кажется прозрачной.

Будет крайне забавным, если окажется, что сознательные мы — ошибка Природы, что-то вроде пены, не снятой вовремя с кипящего бульона.

Бездна дохнула на меня, но я сказал себе, что отчаяние неуместно, потому что я не одинок, а со всеми вместе.

Не могу не признать свою родственность, например, жуку-скарабею — или, чтобы без претензий, просто муравью. Каждый из нас несет свою ношу, преодолевая множество препятствий и надеясь донести.

Говорящий на Языке Жизни Дух объединяет все живое во Вселенском Акте Творения. С его же помощью Молекула существует отдельно от своих Воплощений: Воплощения приходят и уходят, а Молекула пребывает и совершенствуется.

Мы стоим с улыбающейся Сукой и смотрим в глаза друг другу.

Ее Друг погиб, но она не знает, что его уже нет — для нее он есть.

Если меня не станет, я для нее тоже продолжу быть.

А вдруг это значит, что я есть и буду?

Вдруг то, что мне кажется Бездной, на самом деле и есть настоящий Мир? Тогда слово бессмертие не имеет смысла. Как и смерть, это только слово.

54. И все?

Текст идет к концу, а мне так и не удалось избавиться от слова вдруг. Оно вводит в заблуждение, потому что вдруг ничего не бывает — нигде, кроме как в той части моего ума, где пока живу Я.

Так вот, вдруг я понял, что мир настоящий все-таки отличается от мира слов.

Я увидел очередную Душу, народившуюся на Свет, я увидел, как слова все тесней объединяют ее с нами по мере того, как образы превращаются в существительные, а существительные обретают с помощью глаголов вторую, внутреннюю жизнь.

И тут же я увидел, как сквозь ставшую словами картину мира всё с большей четкостью начинает проступать несказуемое начало.

Сколько бы ни маскировалась человеческая активность под заботу о насущном, на самом деле ее подлинные цели вполне и совершенно иррациональны.

Иррациональны, потому что как только насущное обеспечено, забота не уходит, а преобразуется, становясь игрой.

Социальный психолог скажет, что стремление к богатству — парафраз заботы о хлебе насущном, и, конечно же, будет прав.

Совокупный продукт игр в целесообразность называется культурой.

Динозавров не волновала радость полета. Они обрели крылья, потому что захотели съесть уже летавших насекомых.

А вот первобытные мы, только чуть наевшись, принимались рисовать мир на стенах своих пещер.

Несказуемое начало — вот что правит нами!

Архитектор хотел придумать храм. Он стремился к идеалу.

Несказуемым образом в нем родилась догадка о золотом сечении.

Несказуемым образом догадка родила эхо в нас.

В этом мире каждый хочет быть самим собой. Оставаясь каждый собой, вокруг догадки мы все вместе.

Мы все вместе в мире Метаязыка.

Мне сейчас кажется, что я стал писать, чтобы выписать слова — и освободиться от их рабства.

Пусть будет все просто: общение — больше чем язык, потому что это Метаязык.

Наша Общность — больше, чем просто Мы. Это ползущая из Прошлого в Будущее Змея Жизни.

Я понял роль сознательных нас: Посланники Молекулы.

Я сказал Посланники, потому что по-гречески это звучит особенно красиво. А надо бы сказать Слуги.

Я понял, что Сознание, говорящее на доступном нам сейчас языке — очередная форма Языка Жизни.

Жизнь пластична. Вот и наш язык готов принять любую форму. Я имею в виду не только азбуку глухонемых, но и конечно же, все виды искусства.

Заслуживают уважения, в виду своей трогательной наивности, наши непрекращающиеся попытки использовать слова, чтобы рассказать о музыке или описать картину — и при этом поделиться опытом экстаза.

Вроде бы давно уже признано, что восприятие искусства — процесс подсознательный и потому не понятный.

Однако что еще кроме искусства способно превратить нас в единую стаю? Разве что страх.

И вот, мы боимся себе сознаться, что общение между собой и с собой для нас столь же понятно, сколь и непонятно.

Взять меня: увидел Собор — и тут же, со старанием неофита, стал искать метафоры, пытаясь выразить словами объединяющее нас вокруг Собора общее чувство.

Тщета наивности. Забавно, что наивность встроена в меня. Этим я похож на сперматозоид.

Остается успокаивать себя, что только наивность не пускает умереть надежду на воздаяние, а значит, только наивность держит на этом свете: святая простота.

Остается успокаивать себя, что пусть я наивен и несамодостаточен, все же я — Личность, способная сказать себе «Я». Пусть я Посланник или Слуга, но все-таки не просто Раб.

Эти размышления снова потянули меня внутрь. Туда, где я существую в виде непонятной мне же самому совокупности Братьев.

Много лет назад я побывал в почти заброшенной буддистской деревушке, затерянной в лесистых горах острова Кюсю. На древнем кладбище Друг показал могилу своего пращура. Вокруг ущербленного временем камня вилась надпись.

— Что тут написано? — спросил я Друга?

— Написано, что этот человек был прекрасным егерем, проведшим весь свой век в заботах о зверях и деревьях.

Нас окружал прекрасный лес, мне почудилась возможность земного рая. Непостижимым для меня образом, рай вмещал в себя горечь существования, выраженную немым вопросом:

— И всё? — как будто кто-то обещал больше!

С тех пор этот далеко не новый вопрос обрел в моей жизни постоянное присутствие, будто я живу, сочиняя эпитафию самому себе.

Так чье же имя написать на камне? Если спросить, с кем из Братьев я себя отождествляю, не думая, скажу:

— Конечно, с Братом-Словом. Мое имя — Кай.

А потом задумаюсь и пойму, что вспоминать хочется только ту часть жизни, о которой можно сказать:

— Душа поет.

Потому что в словах нет успокоения.

— Так кто же ты, Брат-Слово, если не регистратор происходящих помимо тебя событий и возникающих помимо тебя мыслей?

Тут же я понял, что существуют истины, верность которых нужно доказывать себе даже не каждый день, а как бы постоянно.

При этом не скажешь, что эти истины недоказуемы. Напротив, сказанные словами, они как бы и вообще трюизмы. Вот, например, одна:

— Описать чувство невозможно, чувством можно только заразить.

А вот другая:

— Иже еси на небеси…

Я понял, что следующая смена Языка неизбежна.

Новые Мы продолжат ждать Бога, но будут ждать от него большего, чем слов.

Тут же я вспомнил, что Да и Нет — одно и то же, и модель «мы в этом мире» снова, в который раз, показалась мне простой.

Может, я просто пытаюсь поиграть в Зевса, но мне видна сейчас возможность радостного изгнания — из Мира обратно в Рай.

Я вижу, как Молекула напиталась через наше любопытство знанием и стала с нашей помощью такой, как хотела — всесильной.

В награду, мы были освобождены от неспособных успокоить слов, и отпущены к той Радости, которая способна длиться вечно:

— К ПЕНИЮ ПТИЦ