Кармилла [сборник]

Пролог

В записке, которая прилагалась к данной рукописи, доктор Хесселиус оставил довольно подробные комментарии. В ней он ссылается на свой трактат, посвященный той же странной теме, о которой идет речь в настоящей рукописи.

Доктор глубоко исследует сию загадочную тему с присущей ему проницательностью, однако нельзя не отметить удивительную прямоту анализа таинственных явлений. Причем данный трактат составит лишь один из томов в собрании трудов этого невероятного человека.

Поскольку я предлагаю историю благородной дамы широкой публике, мне кажется неуместным предварять повествование какими бы то ни было предисловиями. Посему, поразмыслив, я решил воздержаться от изложения краткого содержания рассуждений и выводов многоуважаемого доктора, а также цитирования его высказываний по теме, которую он описывает как «нечто, вероятно, затрагивающее сокровенные тайны нашего дуального существования и его промежуточных состояний».

Ознакомившись с текстом рукописи, я жаждал вступить в переписку, начатую доктором Хесселиусом много лет назад. Меня весьма привлекла личность дамы, обладающей, по всей видимости, незаурядным умом и внимательностью к деталям. Однако, к моему глубокому сожалению, оказалось, что ее уже нет в живых.

Впрочем, полагаю, она едва ли могла бы добавить что-то существенное к своему и без того обстоятельному и скрупулезному повествованию, которое изложено на следующих страницах.

I. Первый детский страх

Мы живем в Штирии[6]. Хоть мы и не принадлежим к знатному роду, но обитаем в замке, или, как здесь говорят, шлоссе[7]. Доход у нас скромный, но в этих краях его хватает на все с избытком. Восемь-девять сотен в год творят чудеса. Мой отец англичанин, и я ношу английскую фамилию, но на родине никогда не была. Там, среди богатых соотечественников, мы считались бы бедняками, а здесь слывем состоятельными людьми. Однако, честно говоря, я не знаю, как в этом уединенном и неприхотливом краю можно было бы жить более комфортно или роскошно, будь у нас больше средств. Здесь все невероятно дешево.

Мой отец служил в австрийских войсках. Уйдя в отставку, благодаря пенсии и наследству он весьма недорого приобрел феодальное владение с небольшим участком земли.

Невозможно себе представить более живописное и уединенное место. Замок стоит на небольшой возвышенности посреди леса. Перед подъемным мостом, который на моей памяти ни разу не поднимали, проходит очень старая и узкая дорога. Ров наполнен водой, в нем водятся окуни, плавают многочисленные лебеди и колышутся белые флотилии кувшинок.

Над всем этим возвышается замок-шлосс — многооконный фасад, башни, готическая часовенка.

Перед воротами замка лес отступает, образуя поляну неправильной формы, но очень живописную. Справа дорога продолжается по крутому готическому мосту над бурным ручьем, бегущим в густой чаще. Я уже упоминала, что место это весьма уединенное. Посудите сами: если стоять у парадной двери и смотреть в сторону дороги, вы увидите, что лес, посреди которого находится замок, простирается на пятнадцать миль вправо и на двенадцать влево. Ближайшая населенная деревня расположена примерно в семи ваших английских милях по левую сторону. Ближайший обитаемый замок, хоть как-то упоминаемый в истории, — это шлосс старого генерала Шпильсдорфа. Он стоит почти в двадцати милях справа от нас.

Я сказала «ближайшая населенная деревня», поскольку всего в трех милях к западу, то есть по направлению к замку генерала Шпильсдорфа, есть разрушенная деревня с причудливой часовней. У нее нет крыши, а в приделе находятся заброшенные гробницы ныне угасшего гордого рода Карнштайнов. Некогда этот род владел замком, который давно опустел, возвышаясь в чаще леса над молчаливыми руинами городка.

В чем же причина запустения красивейшего меланхоличного места? Как-нибудь в другой раз я поведаю вам эту легенду.

А теперь я должна рассказать о немногочисленных жителях нашего замка, которые собираются за трапезой, не упоминая прислугу и тех, кто живет в примыкающих постройках. Представляете, я и мой отец — вот и вся семья! Отец — добрейший из всех людей на земле, он уже немолод. А мне на момент событий было девятнадцать. С тех пор минуло восемь лет.

Моя мать, дворянка из Штирии, умерла, когда я была совсем малышкой, но ко мне, можно сказать, с рождения приставили чудесную гувернантку. Ее полное приветливое лицо было знакомо мне с тех пор, как я себя помню.

Ее звали мадам Перродон, она была родом из Берна. Ее забота и доброта частично возместили мне утрату матери, о которой я ничего не помнила, ведь я так рано ее лишилась. Мадам занимала третий стул за нашей трапезой. Была и четвертая персона, мадемуазель де Лафонтен, дама, которую, я полагаю, можно назвать «гувернанткой по светским манерам». Она говорила по-французски и по-немецки, а мадам Перродон — на французском и ломаном английском. Добавьте к этому еще наш с отцом английский, на котором мы говорили каждый день, чтобы не забывать язык и отчасти из патриотических побуждений. В результате происходило смешение языков, как в Вавилоне, над чем неизменно потешались посторонние. Конечно, я не буду пытаться воспроизводить нашу речь в моем повествовании. Еще у нас бывали две-три юные леди, мои подруги-ровесницы. Время от времени они гостили у нас, а иногда я навещала их.

Такова была наша общественная жизнь. Разумеется, периодически нас навещали соседи, которых от нас отделяли всего-то пять-шесть лиг[8]. Тем не менее, уверяю вас, жизнь моя была довольно уединенной.

Милые мудрые гувернантки старались контролировать меня, насколько это было возможно, учитывая, что я была единственным, довольно избалованным ребенком родителя, который предоставлял мне чуть ли не полную свободу.

Должна рассказать вам о случае, когда я впервые ужасно испугалась, — это воспоминание детства живо во мне до сих пор. Кто-то сочтет его настолько незначительным, что оно не стоит упоминания, но вы скоро поймете, почему я о нем рассказываю. Произошло это в моей детской — огромной комнате с высоким дубовым потолком, которая находилась на верхнем этаже замка. Мне было лет шесть, не больше. Однажды я проснулась среди ночи, села в кровати, огляделась. Горничной не было. Няня тоже отсутствовала, и я решила, что осталась совершенно одна. Я ничуть не испугалась, поскольку принадлежала к числу тех счастливых детей, которые благодаря стараниям взрослых не были знакомы с историями о привидениях или разного рода страшными сказками. В общем, со всем тем, что заставляет дрожать и прятаться под одеяло, когда внезапно скрипнет дверь или задрожит пламя гаснущей свечи, отчего тень от спинки кровати вдруг начинает плясать на стене перед нашими лицами. Именно поэтому мне стало всего лишь обидно, что меня все бросили, и я захныкала, готовясь зареветь во весь голос. Вдруг, к моему изумлению, я увидела строгое, но очень красивое лицо. У кровати на коленях стояла молодая женщина, положив руки под одеяло. Я прекратила ныть и смотрела на нее с радостным удивлением. Она погладила меня, легла в постель. С улыбкой притянула к себе и обняла. Я тут же успокоилась и задремала. Но вскоре проснулась от внезапной боли — словно две иглы одновременно и глубоко вонзились мне в грудь. Я вскрикнула. Женщина отпрянула, не сводя с меня глаз, а потом скользнула вниз, на пол, и, как мне показалось, спряталась под кроватью.

Вот тут я действительно испугалась и завопила со всей мочи. Няня, горничная, экономка вбежали в комнату, выслушали меня, принялись на все лады истолковывать случившееся, успокаивая меня что было сил. Но, даже будучи ребенком, я заметила, как они побледнели и непривычно встревожились. Они заглядывали под кровать, под столы, осматривали комнату, распахивали шкафы. Экономка шептала няне: «Потрогайте вмятину на постели — готова поклясться, там и вправду кто-то лежал, это место все еще теплое».

Горничная обнимала и целовала меня, и все трое осматривали мою грудь — место, где меня укололи. В конце концов они объявили, что никаких явных следов не обнаружено и, стало быть, ничего не произошло.

Они остались дежурить возле меня, бодрствуя всю ночь. С тех пор, пока мне не исполнилось четырнадцать, кто-то из слуг всегда ночевал в моей детской.

Нервы мои были расшатаны. Приехал доктор, бледный пожилой человек. Хорошо помню его длинное угрюмое лицо, слегка рябое от старых шрамов после ветрянки, и каштановый парик. Довольно долго через день он приходил и давал мне лекарство, которое я, конечно же, терпеть не могла.

В первое утро после того видения я была напугана до смерти и не соглашалась оставаться одна ни на минуту даже средь бела дня.

Отец поднялся наверх. Помню, как он стоял у кровати, весело говорил что-то, расспросил няню, громко рассмеялся над каким-то из ее ответов. Он похлопал меня по плечу, расцеловал и сказал, что все это был сон и бояться нечего, никто и ничто не причинит мне вреда.

Однако меня его слова ничуть не успокоили, ведь я знала, что визит той женщины не был сном, и мне действительно было страшно.

Горничная заверила меня, что это она легла в кровать рядом со мной, а я спросонья не узнала ее лица. И хотя ее слова подтвердила няня, я не была вполне удовлетворена этими объяснениями.

Помню еще, как в тот день в комнату ко мне в сопровождении няни и экономки зашел почтенный пожилой человек в черной сутане. Он немного поговорил с ними, потом со мной — очень ласково. Выражение лица у него было мягкое и доброе. Он сказал, что мы будем молиться, сложил мои ладони вместе и попросил повторять слова: «Господи, внемли всем молящим за нас во имя Иисуса Христа». Мне кажется, слова были именно такими, поскольку я часто повторяла их про себя, а няня многие годы регулярно твердила мне включать их в свои молитвы.

Я очень хорошо помню задумчивое, ласковое лицо этого седого человека в черной сутане. Он стоял в этой отделанной темным деревом комнате с высоким потолком, среди громоздкой мебели в стиле моды трехсотлетней давности. Скудный свет проникал в сумрачное пространство через маленькое окно. Священник преклонил колени, и три женщины опустились рядом. Мне казалось, он очень долго и громко молился дрожащим голосом. Я позабыла все, что происходило в моей жизни до этого события, и какой-то период после него тоже помню весьма смутно, но сцены, которые я описала, проступают из тьмы моего сознания, словно яркие картинки фантасмагории.

II. Гостья

Теперь я расскажу вам о событиях столь необыкновенных, что если вы не доверяете мне всецело, то примете мой рассказ за выдумку. Однако все происходило на самом деле, более того, я была участницей этих событий.

Стоял чудесный летний вечер. Отец предложил совершить небольшую прогулку. Мы порой гуляли с ним вдоль опушки леса, по той красивой лесной поляне перед замком, которую я уже упоминала.

— Генерал Шпильсдорф, к моему сожалению, не сможет приехать к нам в ближайшее время, — сказал отец, когда мы вышли из замка.

Генерал собирался погостить у нас несколько недель, и мы ожидали его прибытия на следующий день. Он должен был приехать в сопровождении племянницы, мадемуазель Райнфельдт, молодой леди, которую я раньше не видела. Однако по описаниям представляла себе очаровательную девушку и надеялась прекрасно провести время в ее компании. Юные горожанки или дамы, живущие в окружении многочисленных соседей, даже представить себе не могут, насколько я была разочарована. Я мечтала об этом визите и новом знакомстве уже несколько недель.

— И когда он приедет? — поинтересовалась я.

— Не раньше осени. Полагаю, месяца через два, — ответил отец. — Я рад, дорогая, что ты так и не познакомилась с мадемуазель Райнфельдт.

— Отчего же? — в замешательстве спросила я.

— Потому что бедняжка умерла, — ответил он. — Я совсем забыл, что не сказал об этом. Тебя не было в комнате, когда я получил письмо от генерала сегодня вечером.

Я была потрясена. В предыдущем письме шесть или семь недель назад генерал Шпильсдорф упоминал, что его племяннице нездоровится, но не было и намека на подобную опасность.

— Вот письмо, — отец протянул его мне. — Он не помнит себя от горя, кажется, им овладело такое отчаяние, когда он писал эти строки, что это похоже на помрачение рассудка.

Мы присели на грубо отесанную скамью под величественными липами. Солнце в меланхоличном великолепии опускалось над кромкой леса, а река, протекающая неподалеку от замка, проходя под крутым старым мостом, вилась среди могучих деревьев, плескалась почти у наших ног, и в ее водах отражался угасающий багрянец неба. Письмо генерала Шпильсдорфа было столь необыкновенным, неистовым и местами противоречивым, что я прочитала его дважды. Во второй раз вслух, отцу, и все равно не могла понять написанное. Единственным объяснением было только то, что горе помутило разум генерала, когда он писал эти строки.

Там говорилось:

На этом странное письмо заканчивалось. И хотя я никогда не видела Берту Райнфельдт, глаза мои наполнились слезами от столь неожиданного известия: я была поражена и расстроена до глубины души.

Солнце уже село, и наступили сумерки, когда я вернула отцу письмо генерала.

Был теплый ясный вечер, и мы медленно прогуливались, размышляя, что могли значить резкие и бессвязные фразы, которые я только что читала. Предстояло пройти еще около мили, чтобы выбраться на дорогу, пролегающую вдоль фасада замка. К тому времени луна ярко сияла над нами. На мосту мы встретили мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен. Обе с непокрытыми головами вышли полюбоваться чудесным лунным светом.

Приближаясь, мы слышали, как они оживленно переговаривались. Поднявшись к ним на мост, мы огляделись вокруг, чтобы насладиться чудесным видом.

Перед нами лежала поляна, по которой мы только что гуляли. Слева под сенью величественных деревьев, извиваясь, уходила в лесную чащу и терялась из вида узкая дорога. Справа она же вела к живописному горбатому мосту, вблизи которого стояла полуразрушенная сторожевая башня, некогда охранявшая проход. За мостом на крутой, поросшей деревьями возвышенности виднелось несколько скальных останцев, увитых плющом.

Над лужайкой и низинами, словно дым, стелилась тонкая пелена тумана, обволакивая даль полупрозрачной вуалью; то тут, то там в лунном свете мерцала река.

Невозможно было представить более приятной и умиротворяющей картины. Новости, которые я только что услышала, придавали ей меланхолический оттенок, но ничто не могло нарушить глубокую безмятежность, зачарованную красоту туманной панорамы.

Мы с отцом, ценителем живописных пейзажей, молча взирали на раскинувшийся перед нами ландшафт. Гувернантки, стоя чуть поодаль, восхищались прекрасным видом и придумывали для луны красноречивые определения.

Мадам Перродон, полная и романтичная особа средних лет, говорила и вздыхала на поэтический манер. Мадемуазель де Лафонтен, будучи по отцу немкой, а посему претендуя на некие познания в психологии, метафизике и отчасти в мистике, объявила, что столь интенсивный свет луны, как хорошо известно, указывает на особую духовную активность. Воздействие такой яркой луны весьма многообразно. Полнолуние влияет на сны, на сумасшедших, на нервных людей и удивительным образом сказывается на жизненно важных физиологических процессах. Мадемуазель поведала о своем кузене, помощнике капитана торгового судна, который однажды в такую ночь задремал на палубе, лежа на спине, и его лицо освещала полная луна. Он проснулся и обнаружил, что оно ужасно перекосилось, и с тех пор так и не обрело прежней симметрии.

— Луна в такие ночи наделена мистической, магнетической силой, — сказала она, — обернитесь, взгляните на замок: его окна вспыхивают и мерцают серебром, словно невидимые руки зажигают в комнатах огни в ожидании сказочных гостей.

Иногда находит такое праздное состояние духа, когда не хочется говорить, но чужая речь приятна нашим безучастным ушам — вот и я смотрела перед собой, наслаждаясь переливами голосов милых дам.

— На меня что-то нашла хандра, — наконец проговорил отец и процитировал Шекспира, которого он имел обыкновение порой читать вслух, чтобы не забывать английский:

Дальше я позабыл. У меня такое чувство, будто нам грозит какая-то большая беда. Полагаю, это имеет отношение к горькому письму бедного генерала.

В тот же миг наше внимание привлекли непривычные звуки: шум колес и топот множества копыт. Они, казалось, приближались со стороны возвышенности за мостом, и вскоре оттуда появился экипаж. Сначала мост пересекли два всадника, за ними проследовала карета, запряженная четверкой лошадей, а за ней ехали еще двое верховых.

По виду это был дорожный экипаж какой-нибудь знатной особы, и мы всецело переключились на столь примечательное зрелище. Через несколько мгновений события приняли совершенно неожиданный оборот: едва карета миновала вершину крутого моста, как одна из передних лошадей чего-то испугалась. Ее паника передалась остальным, и после пары резких рывков вся упряжка пустилась в дикий галоп, пролетела между ехавшими впереди всадниками и загрохотала по дороге прямо на нас со скоростью урагана.

Волнение, вызванное появлением экипажа, переросло в мучительную тревогу, когда мы отчетливо услышали протяжные женские крики, доносившиеся из кареты.

Мы все подались вперед, обуреваемые любопытством и ужасом: я — молча, остальные — издавая испуганные возгласы.

Напряженное ожидание длилось недолго. Прямо перед подъемным мостом замка на пути экипажа с одной стороны стояла величавая липа, а с другой — старинный каменный крест. При виде него лошади, мчавшиеся на бешеной скорости, резко свернули в сторону, и колесо кареты наехало на выступающие корни дерева.

Было ясно, что сейчас произойдет. Я закрыла глаза и отвернулась, не в силах вынести это зрелище, и в то же мгновение услышала, как закричали мои гувернантки, которые все видели.

Любопытство заставило меня открыть глаза. Я увидела полнейший хаос. Две лошади лежали на земле, карета опрокинулась набок, и два колеса вращались в воздухе; мужчины спешно отвязывали постромки. Статная, внушительного вида дама стояла возле экипажа, заламывая руки, время от времени поднося к глазам платок.

Тем временем через дверцу кареты извлекли девушку, не подававшую признаков жизни. Мой дорогой отец со шляпой в руках уже стоял рядом с дамой, очевидно предлагая ей воспользоваться всеми средствами, имеющимися в замке, для оказания необходимой помощи. Дама, казалось, не слышала его, все ее внимание было приковано к стройной девушке, которую уложили возле пригорка.

Я подошла. Девушка, по всей видимости, была оглушена, но определенно не мертва. Отец, гордившийся медицинскими познаниями, подержал пальцы на запястье пострадавшей и заверил даму, назвавшуюся ее матерью, что пульс слабый и неровный, однако все же явно различим. Дама сложила ладони и обратила взгляд вверх, словно благодаря Небеса, но тут же приняла скорбное выражение в той театральной манере, которая, полагаю, свойственна некоторым людям.

Она была, как говорят, миловидной для своего возраста и в юности, должно быть, слыла красавицей. Высокая, но не худая, одетая в черный бархат, она выглядела довольно бледной, однако вид у нее был гордый и внушительный, хоть и необычайно взволнованный.

— Когда же придет конец моим несчастьям? — заламывая руки, стенала она, когда я приблизилась. — Нельзя медлить ни часа, это может все погубить, моя поездка — вопрос жизни и смерти. Кто скажет, скоро ли мое дитя придет в себя, сможет ли продолжить путешествие, которое неизвестно сколько продлится! Мне придется покинуть ее: я не могу, не смею ждать. Подскажите, сударь, где находится ближайшая деревня. Я должна отвезти ее туда. Придется оставить мою дорогую девочку, расстаться с ней на три месяца, не видеть ее и даже весточек не получать!

Я потянула отца за рукав пальто и горячо зашептала ему в ухо:

— Папа, пожалуйста, попроси оставить ее у нас, это будет так чудесно. Умоляю, попроси.

— Если мадам доверит дитя заботам моей дочери и ее верной гувернантки, мадам Перродон, и позволит три месяца погостить под моей опекой вплоть до своего возвращения, она окажет нам большую честь, и мы примем обязательство прилагать все усилия, чтобы сберечь доверенное нам сокровище.

— Я не могу так поступить, сударь, безбожно было бы злоупотребить вашей добротой и благородством, — рассеянно ответила дама.

— Напротив, вы оказали бы нам величайшую любезность, когда мы особенно в ней нуждаемся. Моя дочь только что была ужасно расстроена из-за несостоявшегося визита, которого она так долго ждала в радостном предвкушении. Если вы доверите юную леди нашим заботам, это как нельзя лучше утешит мою дочь. Ближайшая деревня находится далеко, и там нет гостиницы, где можно оставить свое дитя. Позволить ей продолжать путешествие на длинное расстояние слишком опасно. Поскольку вы говорите, что ваша поездка не терпит отлагательств, придется расстаться с дочерью здесь, и, искренне уверяю вас, мы позаботимся о ней лучше, чем вы можете себе представить.

В облике и манерах дамы было что-то настолько изысканное и впечатляющее, что, даже не видя пышности ее свиты, можно было признать в ней особу высокого положения.

Тем временем карету уже поставили на колеса, присмиревших лошадей вновь запрягли.

Дама бросила на дочь взгляд, не показавшийся мне столь любящим, как можно было бы ожидать, судя по предыдущей сцене. Легким кивком она подала знак моему отцу, и они удалились вдвоем на несколько шагов, чтобы их не могли подслушать. Во время разговора лицо дамы было сосредоточенным и суровым, ничуть не похожим на то, каким выглядело минутами ранее. Меня поразило, что отец, казалось, не заметил этой перемены, однако мне не терпелось узнать, о чем она шептала отцу в самое ухо столь серьезно и поспешно.

Весь разговор занял у дамы две, самое большее три минуты. Затем она повернулась и прошла несколько шагов к лежавшей на земле дочери, голову которой поддерживала мадам Перродон. Дама быстро опустилась на колени и зашептала что-то девушке на ухо. Мадам предположила, что это было краткое благословение. Через мгновение дама спешно поцеловала дочь, резко встала и направилась в карету. Дверь за ней закрылась, лакеи в богатых ливреях вскочили на запятки, верховые пришпорили лошадей, форейторы щелкнули хлыстами. Лошади рванули с места и тут же внезапно перешли на бешеный галоп, угрожая снова понести. Экипаж улетел вдаль, сопровождаемый двумя верховыми, тоже скачущими на бешеной скорости.

III. Наши воспоминания

Мы провожали кортеж глазами, пока он не скрылся в туманном лесу. Вскоре стихли и топот копыт, и стук колес — воцарилась ночная тишина.

Ничего не напоминало о происшествии, за исключением самой юной леди, которая как раз открыла глаза. Я не могла разглядеть ее лица, но видела, что она подняла голову, растерянно озираясь. Раздался ее нежный жалобный голос:

— А где мамочка?

Наша милая мадам Перродон ласково отвечала ей, заверяя, что все будет хорошо.

— Где я? Что это за место? — вопрошала девушка. — Я не вижу экипажа и Матску. Где она?

Мадам, как могла, отвечала на все вопросы. Постепенно девушка вспомнила о несчастном случае, обрадовалась, что никто из экипажа и сопровождающих не пострадал. Услышав, что мама оставила ее здесь до своего возвращения на три месяца, она заплакала.

Я хотела подойти к ней с утешениями, но мадемуазель де Лафонтен положила руку на мое плечо:

— Погодите, ей по силам общаться только с одним человеком. Для нее даже легкое волнение сейчас чрезмерно.

Оставив нашу гостью заботам мадам Перродон, я решила, что, как только девушку уложат в постель, я поднимусь к ней повидаться.

Тем временем отец послал верхового слугу за доктором, жившим в двух лигах от нас. Для юной леди приготовили комнату.

Незнакомка поднялась, опираясь на руку мадам Перродон, медленно перешла через подвесной мост и вошла в ворота замка. Слуги, ожидавшие в зале, проводили ее в спальню.

Мы расположились в гостиной, длинной комнате с четырьмя окнами, выходившими на ров и подвесной мост. За ними открывался лесной пейзаж, который я уже описывала.

Гостиная была обставлена старинной мебелью из резного дуба с массивными шкафами и креслами, обтянутыми пунцовым утрехтским бархатом. Стены украшали гобелены в больших золотых рамах. Героев в причудливых старинных костюмах изобразили в полный рост в сценах охоты и пиров. Тем не менее комната не выглядела слишком торжественной и потому была весьма уютной. Обычно мы пили здесь чай, поскольку из патриотических чувств отец настаивал, чтобы национальный напиток наряду с шоколадом и кофе регулярно присутствовал на столе.

Итак, мы зажгли свечи и принялись обсуждать случившееся. Мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен разделили наше общество. Юная незнакомка едва добралась до постели и немедля провалилась в крепкий сон. Дамы оставили ее под присмотром служанки.

— Как вам наша гостья? — спросила я, как только мадам Перродон вошла в гостиную. — Расскажите мне о ней.

— Невероятно милая девушка, — ответила мадам, — прелестнейшее создание из всех, кого мне доводилось видеть. Она примерно вашего возраста, нежная и милая.

— Настоящая красавица, — подхватила мадемуазель, которая на минутку заглядывала в комнату незнакомки.

— А какой прелестный голосок! — добавила мадам Перродон.

— Заметили ли вы еще одну женщину в экипаже? — спросила мадемуазель. — Она так и не вышла, даже когда карету ставили на колеса. Только из окна выглядывала.

— Мы никого не видели.

Мадемуазель описала отвратительного вида чернокожую женщину, на голове которой было что-то вроде цветастого тюрбана. Она глазела из окна кареты, кивала, ухмылялась, сверкая белками огромных глаз, и стискивала зубы, словно в бешенстве.

— А вы заметили, как дурно выглядели слуги? — спросила мадам Перродон.

— Да, — ответил отец, входя в гостиную, — уродливый сброд, коего свет не видывал. Надеюсь, они не ограбят несчастную леди в лесу. Отъявленные мошенники, но дело свое знают: в минуту привели экипаж в порядок.

— Смею полагать, они просто устали после долгой дороги, — заметила мадам. — Мало того что они жутко выглядят, у них такие странные лица! Худые, темные, угрюмые. Признаться, очень интересно узнать, что с ними. Надеюсь, юная леди оправится к завтрашнему дню и все разъяснит.

— Вряд ли она будет что-то разъяснять, — возразил отец, загадочно улыбаясь и слегка покачав головой, словно ему было известно больше, чем он мог сказать.

Его недомолвки разожгли во мне любопытство. Как же мне хотелось узнать, что столь сдержанно и серьезно говорила ему перед скоропалительным отъездом дама в черном бархатном платье!

Едва мы остались наедине, я попросила отца рассказать обо всем. Долго упрашивать не пришлось.

— Нет особых причин скрывать от тебя. Дама выразила нежелание обременять нас заботами о своей дочери, ссылаясь на то, что девушка — создание нервное, слабого здоровья, однако не страдает припадками и наваждениями любого рода и находится в абсолютно здравом уме. Дама сама обо всем заговорила, я не спрашивал ни о чем.

— Как странно было упоминать такое! — отозвалась я. — Совершенно излишне.

— Тем не менее что сказано, то сказано, — рассмеялся отец, — и раз уж ты хочешь знать все подробности, то их осталось совсем немного. Дама сказала: «Я еду по делам жизненной важности». Она подчеркнула это: «По делам тайным и неотложным. Я вернусь за дочерью через три месяца, а до тех пор она не откроет вам, ни кто мы такие, ни откуда прибыли и куда направляемся». Вот и все. По-французски она говорила очень чисто. Сказав, что дела «тайные», она замолчала на несколько секунд и строго смотрела мне в глаза. Полагаю, поездка действительно очень важная. Ты сама видела, как поспешно она уехала. Надеюсь, я не совершил большую ошибку, приняв юную леди в нашем доме.

Что касается меня, я была в совершенном восторге. Мне не терпелось увидеть гостью, поговорить с ней. Я ждала, когда позволит доктор. Вам, городским жителям, не понять, каким большим событием в моей одинокой жизни стало бы появление новой подруги.

Доктор прибыл только к часу ночи, но как можно было лечь спать, когда у нас наверху была таинственная гостья? Уснуть я была не в состоянии настолько, насколько мне неподвластно было догнать пешком экипаж, на котором умчалась дама в черном бархатном платье.

Спустившись в гостиную, доктор сообщил нам благоприятные вести о состоянии пациентки. Она уже совершенно пришла в себя, выглядит здоровой, пульс ровный. Она не получила никаких телесных повреждений, небольшое нервное потрясение сошло на нет. Нет причин ограничивать общение с ней, разумеется, можно навестить ее, если мы обе этого желаем. Получив разрешение, я тотчас отправила горничную спросить, позволит ли гостья заглянуть к ней на несколько минут.

Горничная тотчас вернулась с ответом: незнакомка будет очень рада меня видеть.

Разумеется, я не заставила себя ждать.

Нашу гостью разместили в одной из красивейших комнат замка. Возможно, она была немного помпезной. На стене у изножья кровати висел темный гобелен, изображавший Клеопатру с аспидом у груди. Чуть поблекшие гобелены на других стенах также изображали классические сцены. Золоченая резьба деревянных рам и яркие краски прочего убранства уравновешивали мрачный колорит старинных гобеленов.

У изголовья горели свечи. Девушка сидела. Ее фигурку облегал мягкий, расшитый цветами шелковый шлафрок[10] на атласной стеганой подкладке. Это его мать набросила на ноги дочери, когда та лежала на земле в лесу.

Я подошла к кровати и хотела поприветствовать гостью, как вдруг отшатнулась и потеряла дар речи. Что случилось? Сейчас я вам расскажу.

Дело в том, что я увидела то самое лицо, которое с детства являлось мне ночами, о коем столько лет я с ужасом вспоминала, когда никто и не догадывался, о чем я думаю.

Девушка была прехорошенькая, ее даже можно было назвать красавицей, и в первый миг ее лицо выглядело таким же печальным, каким я его запомнила.

Но в следующее мгновение оно озарилось странной застывшей улыбкой: она узнала меня.

С минуту, наверное, мы молчали, затем гостья нарушила тишину. Я по-прежнему была не в силах говорить.

— Вот это чудо! — воскликнула она. — Двенадцать лет назад я видела твое лицо во сне, и с тех пор оно постоянно меня преследует!

— Действительно, чудо! — отозвалась я, с трудом оправляясь от ужаса, лишившего меня на какое-то время дара речи. — Двенадцать лет назад я тоже видела тебя — не знаю, во сне или наяву. Я не могу забыть твое лицо. Оно стоит у меня перед глазами.

Улыбка ее смягчилась. Странное выражение исчезло, у нее были восхитительные ямочки на щеках и умный взгляд.

Мне стало спокойнее, и я повела беседу в более гостеприимном ключе: искренне поприветствовала гостью, сказав ей, сколько радости доставил ее визит нам всем и мне в особенности.

Произнося свою речь, я взяла ее за руку. Я немного стеснялась, как это бывает с людьми, не привыкшими к обществу, но сама ситуация сделала меня красноречивой, даже смелой. Она пожала мои пальцы, положила сверху ладонь, и глаза ее сияли. Взглянув на меня, она улыбнулась и покраснела.

Она очень мило ответила на мое приветствие. Я села рядом с ней, все еще удивляясь происходящему, и она сказала:

— Я должна поведать тебе о своем видении. Это очень странно, что нам с тобой, каждой из нас, приснился столь яркий сон о другой. Что ты увидела меня, а я — тебя такими, какие мы сейчас, хотя тогда мы обе были детьми. Мне было лет шесть, я спала беспокойно и тревожно и проснулась в комнате, совсем непохожей на мою детскую. Она была обставлена громоздкой мебелью темного дерева. Там стояли шкафы, кровати, кресла, скамьи. Кровати, как мне показалось, были пусты, а в самой комнате никого, кроме меня, не было. Некоторое время я оглядывалась. Особенно меня восхитил кованый подсвечник с двумя рожками, который я бы точно узнала вновь. Я заползла под одну из кроватей, чтобы добраться до окна, но когда выбралась из-под нее, то услышала, что кто-то плачет. Я подняла глаза, не вставая с колен, и это точно была ты, такая, какой я вижу тебя сейчас. Там была красивая девушка с золотистыми волосами, большими голубыми глазами и нежными губами, такая, какая ты здесь, сейчас, передо мной. Ты была такая красивая, и я забралась на кровать, обняла тебя, и, наверное, мы обе уснули. Меня разбудил твой крик: ты сидела и кричала. Я испугалась, сползла на пол и, кажется, на миг потеряла сознание, а когда пришла в себя, то снова оказалась в своей детской, дома. Твое лицо я никак не могла забыть. И это не просто сходство. Ты та самая девушка, которую я видела в детстве.

Наступил мой черед поведать о подобном видении, что я и сделала, к нескрываемому удивлению моей новой знакомой.

— Даже не знаю, кому из нас стоит больше бояться, — сказала она, улыбнувшись. — Если бы ты не была такой красивой, я бы тебя испугалась, но ты такая, какая есть, и мы обе так молоды. Я чувствую лишь, что познакомилась с тобой двенадцать лет назад и мы очень близки. Во всяком случае, кажется, нам суждено было стать подругами с самого раннего детства. Интересно, испытываешь ли ты такие же странные чувства, как и я? У меня никогда не было подруги. Обрету ли я ее в тебе?

Она вздохнула, и ее чудесные темные глаза сияли.

По правде говоря, мои чувства к прекрасной незнакомке были смешанными. Я действительно ощущала, как она выразилась, что мы с ней очень «близки», но во всем этом также было что-то отталкивающее. В моих противоречивых чувствах, однако, притяжение к гостье, бесспорно, преобладало. Она заинтересовала и совершенно покорила меня — такая красивая и невероятно привлекательная!

Тотчас я заметила, что она изнемогает от усталости, и поспешила пожелать ей доброй ночи.

— Доктор рекомендует, — добавила я, — чтобы на ночь с тобой осталась горничная. Одна из них уже ждет, она исполнительная и спокойная, ты сама в этом убедишься.

— Очень любезно с твоей стороны, но я не смогу уснуть, если в комнате кто-то будет. Мне не нужна помощь, и я, прости великодушно мою слабость, всегда запираюсь изнутри. Наш дом однажды ограбили, двух слуг убили, и я ужасно боюсь воров. Я вижу в дверях ключ. Это уже вошло в привычку. Умоляю, не сердись.

Она порывисто обняла меня и прошептала:

— Спокойной ночи, дорогая. Как же трудно с тобой расстаться, но все же пора. Увидимся завтра утром, только не очень рано.

Она со вздохом откинулась на подушку и снова пробормотала:

— Спокойной ночи, дорогой друг!

В молодости мы часто импульсивно заводим друзей и влюбляемся с первого взгляда. Расположение гостьи льстило мне, хоть я и не понимала, чем оно вызвано. Нравилось, что она сразу же доверила мне тайну своего детства. Судя по всему, она была уверена, что мы станем близкими подругами.

На следующий день мы встретились вновь. Моя новая подруга казалась мне совершенно очаровательной. Черты ее при свете дня отнюдь не поблекли, я по-прежнему считала, что в жизни не встречала девушки красивее. Неприятные ассоциации, связанные с детскими воспоминаниями о ней, уже не были столь яркими, как в первые мгновения неожиданного узнавания.

Она призналась, что, впервые увидев меня, испытала не меньшее потрясение и смутную неприязнь. Теперь мы вместе смеялись над нашим мимолетным испугом.

IV. Привычки и прогулки

Я уже говорила, что она во многом восхищала меня.

Но было и такое, что мне не особенно нравилось.

Начну с описания ее внешности. Для женщины она была выше среднего роста, стройная и необыкновенно грациозная, с очень медленными и томными движениями. При этом ничто не указывало на нездоровье. Кожа у нее была ровная и сияющая, черты лица правильные и тонкие, глаза — большие, темные и лучистые. Когда она распускала по плечам свои роскошные волосы, я любовалась, какие они мягкие, темно-каштановые, с золотым отливом. Мне нравилось запускать в них пальцы, дивясь их густоте и тяжести. Говоря что-то нежным бархатистым голосом, она откидывалась в кресле, я заплетала ее, расправляла локоны, играла с ними. Боже мой! Если бы я только знала!

Как я и сказала, были в ней черты, которые мне не нравились. Конечно, в ночь нашей встречи она доверила мне тайну своего детства, и это меня покорило, однако с тех пор, стоило мне начать расспрашивать о ней самой, ее матери, ее прошлом, обо всем, что касалось ее жизни, планов, людей, она была настороже и уходила от ответов. Возможно, расспрашивала я слишком настойчиво, а стоило бы уважать торжественное обещание, взятое с отца статной дамой в черном бархатном платье. Однако любопытство имеет беспокойный и бесцеремонный нрав, да и какая девушка покорно вытерпит, если подруга все от нее скрывает? Я задавалась вопросами: что плохого случится, если она расскажет мне о себе, когда я так горячо хочу об этом знать? Или она не верит в мою порядочность? Почему она не доверяет мне, ведь я поклялась, что ни словом до последнего вздоха не обмолвлюсь о ее секретах!

Она грустно улыбалась, упорствуя и не давая мне ни лучика надежды, и было в ее меланхолии что-то не по возрасту холодное.

Нельзя сказать, что мы ссорились из-за этого — она вообще не ссорилась ни по какому поводу. С моей стороны, конечно, было весьма дурно и некрасиво настаивать, но я правда ничего не могла с собой поделать. Вот только мои расспросы были совершенно бессмысленными.

То, о чем она соизволила поведать, по моему мнению, было вопиюще мало, какие-то крохи.

Все расплывчатые ответы можно было свести к трем пунктам.

Во-первых, ее звали Кармилла.

Во-вторых, она принадлежала к древнему и знатному роду.

В-третьих, ее дом находится где-то на западе.

Она не сообщила ни родовых фамилий своей семьи, ни названия поместья, не описала изображения на их гербе, даже не назвала страну, откуда приехала.

Вы, наверное, полагаете, что я беспрестанно одолевала ее расспросами? Вовсе нет. Я выжидала удобного случая, старалась действовать исподволь, намеками. Пару раз я пыталась спрашивать напрямик. Однако какую бы тактику я ни выбирала, меня ждал полный провал. Не помогали ни лесть, ни упреки. Должна отметить, что, уходя от ответов, она мило, смущенно и меланхолично опускала ресницы, страстно заверяя, что я дорога ей и она верит в мою честность. А еще искренне обещала: когда настанет время, я все непременно узнаю, — и у меня не было сил долго на нее обижаться.

Бывало, она обнимала меня нежными руками, прижималась щекой к щеке и шептала:

— Дорогая, твое маленькое сердечко саднит от обиды, но не думай, что я жестока, ибо и в силе, и в слабости я подчиняюсь непреодолимому закону моего естества. Если твое сердечко ранено, то мое дикое сердце кровоточит вместе с твоим. В восторге от моего глубочайшего унижения я разделяю твою безмятежную жизнь, а ты умрешь, да, умрешь самой сладкой смертью, если разделишь мою. С этим ничего не поделать, и чем ближе я буду к тебе, тем сильнее ты станешь отдаляться от меня и стремиться к другим. Посему не пытайся до поры до времени ничего узнать обо мне, просто верь мне всей своей чистой душой.

После подобных высокопарных речей она еще крепче обнимала меня.

Ее порывы и слова были для меня непостижимы.

Я пыталась высвободиться из этих нелепых объятий, которые, надо признать, случались не слишком часто, и, казалось, силы мне изменяли. Ее бормотание лилось в уши, как колыбельная, я словно впадала в транс, из которого выходила, лишь когда она отпускала меня.

В таком загадочном настроении она мне не нравилась. Во время этих сцен я чувствовала волнение, приятное, но чаще смешанное со смутным страхом и отвращением. Я была как в тумане, испытывала приязнь, перерастающую в обожание, и одновременно отторжение и отвращение. Звучит парадоксально, но я не могу по-другому описать свои чувства.

Прошло уже более десяти лет, но рука моя дрожит, когда я пишу эти строки. Воспоминания о тех ужасных событиях, которые мне невольно пришлось пережить, путаные и смутные, но сама история живо и ярко предстает перед моим внутренним взором.

Полагаю, в жизни каждого из нас есть события, когда чувства находятся в бурном смятении, а страсти накалены до предела, и впоследствии происходит так, что именно эти эпизоды уходят на самое дно памяти и забываются быстрее всего.

Иногда загадочная подруга могла час просидеть неподвижно, а потом вдруг брала меня за руку, крепко сжимала и вглядывалась мне в лицо. Щеки ее вспыхивали румянцем, глаза горели, и она тяжело дышала. Она пугала меня этим странным поведением, я испытывала одновременно любопытство и отвращение. В какой-то момент она порывисто обнимала меня и шептала, чуть не плача: «Ты со мной, ты должна… мы всегда будем вместе». Затем резко откидывалась в кресле и закрывала глаза руками, а я едва не падала в обморок, трепеща.

— Разве мы родственницы? — с пылом спрашивала я. — Что ты такое говоришь? Может, я напоминаю тебе кого-то, кого ты любишь? Знай, мне это не нравится. Я тебя совсем не знаю и не понимаю, что происходит, когда ты так смотришь на меня и говоришь такие слова!

Она вздыхала, отворачивалась и отпускала мою руку.

Ее непонятные порывы не были похожи на притворство или шутку, и я словно блуждала в потемках, пытаясь найти хоть какое-то удовлетворительное объяснение. Это выглядело как внезапное выплескивание подавленных чувств или инстинктов. Не было ли у нее, несмотря на заявления матери, кратковременных припадков безумия? Или здесь таился какой-то обман и она скрывала свое истинное лицо? В старинных романах описывались подобные случаи. Может, юноша переоделся в женское платье и пробрался в наш дом с помощью хитрой опытной авантюристки. Однако хоть эта гипотеза и льстила моему тщеславию, слишком многое ее опровергало.

К тому же между редкими бурными порывами Кармилла вела себя совершенно обычно: то веселилась, то тосковала. Порой я ловила на себе ее взгляд, полный неизбывной грусти, а иногда мне казалось, что я для нее пустое место. Манеры ее были совершенно женственные, если не считать непонятных приступов. В движениях сквозила вялая томность, совершенно не совместимая с тем, как ведут себя мужчины в добром здравии.

Привычки ее в некотором смысле были странными. Возможно, городская дама не нашла бы в них ничего необычного, но нам они были в диковинку. Она спускалась в гостиную довольно поздно, не раньше часа дня, ничего не ела, выпивала только чашку шоколада. Мы шли на прогулку, очень короткую, поскольку она очень быстро утомлялась и возвращалась в замок или присаживалась отдохнуть на одну из скамеек среди деревьев. Однако усталость эта была чисто физического свойства, ум ее оставался ясным. Она была прекрасной и умной собеседницей.

Иногда она вскользь упоминала о своем доме или рассказывала какую-нибудь историю, случай из прошлого, где у людей были диковинные привычки и обычаи, о которых мы понятия не имели. Из этих обрывочных сведений я поняла, что ее родина гораздо дальше, чем я предполагала.

Однажды в полдень, когда мы сидели под деревьями, мимо прошла похоронная процессия. В гробу несли миловидную девушку, которую я хорошо знала, — дочь одного из лесничих. За гробом шел убитый горем отец, она была его единственным ребенком. Следом, напевая молитву, парами шли крестьяне.

Я встала почтить память покойной и запела вместе со всеми.

Моя спутница одернула меня, и я удивленно обернулась.

— Разве ты не слышишь диссонанс? — грубо спросила она.

— Напротив, они поют так трогательно, — ответила я, раздраженная тем, что меня прервали, и тревожась, что до людей из процессии долетели ее оскорбительные слова.

Я подхватила молитву, но меня снова прервали:

— Твое пение режет мне слух, — сердито заявила Кармилла, зажимая уши тонкими пальцами. — Кроме того, с чего ты взяла, что у нас с тобой одна религия? Ваши обряды причиняют мне боль, ненавижу похороны! Сколько шуму из-за ничего! Ведь и тебе суждено умереть, все рано или поздно умирают и после смерти становятся только счастливее. Пойдем лучше домой.

— Папа ушел на кладбище со священником. И я думала, ты знала, что ее хоронят сегодня.

— С какой стати? Мне дела нет до каких-то крестьян. Я знать ее не знаю, — сверкнула глазами Кармилла.

— Две недели назад бедняжке привиделся призрак, и с тех пор ей становилось только хуже, пока вчера она не скончалась.

— Не говори мне о призраках. Я уснуть не смогу после твоих рассказов.

— Надеюсь, это не чума и не горячка, — продолжала я, — всего неделю назад умерла молодая жена свинопаса. Она жаловалась, что нечто схватило ее за горло, когда она лежала в постели, и чуть не задушило. Перед этим она была совершенно здорова, а потом стала угасать — недели не прошло, как она умерла. Папа говорит, такие ужасные видения и симптомы бывают при некоторых формах лихорадки.

— Что ж, надеюсь, ее похороны уже прошли и заупокойные молитвы пропеты, а наши уши не будут страдать от этого дисгармоничного бреда. Он меня нервирует. Пойдем подальше.

Мы отошли немного в лес, где стояла еще одна скамья. Кармилла опустилась на нее.

— Присядь со мной, ближе, возьми меня за руку. Сожми крепко-крепко. Еще крепче.

Я в ужасе смотрела, как переменилось ее лицо: потемнело, стало мертвенно-бледным. Она сцепила пальцы, стиснула зубы, нахмурилась и, глядя себе под ноги, затряслась, словно в приступе лихорадки. Она задыхалась и напрягала все силы, чтобы подавить припадок. Наконец из ее горла вырвался судорожный стон, и истерика начала спадать.

— Видишь! Вот к чему приводят церковные песнопения! — наконец проговорила она. — Обними меня, обними крепче. Мне уже лучше.

Мало-помалу она пришла в себя. Возможно, чтобы сгладить мрачное впечатление от произошедшего, она необычайно оживилась и принялась весело болтать. Мы вернулись домой.

Так впервые проявились признаки слабого здоровья, о котором упоминала мать Кармиллы. И впервые я увидела что-то похожее на вспышку гнева.

Однако все эти впечатления улетучились, как летнее облачко. С тех пор я ни разу не замечала за ней ни малейших признаков злобы, за исключением одного случая. Расскажу о нем подробнее.

Как-то мы сидели у окна в гостиной. Через подвесной мост во внутренний двор вошел путник. Я хорошо знала его, он посещал замок пару раз в год.

Это был старый горбун с черной бородкой клинышком. У него были резкие черты лица, какие можно видеть у людей с подобным физическим изъяном, и он улыбался во весь рот, сверкая белыми зубами до клыков. На горбуне была черно-красная кожаная куртка с бесчисленными ремнями и перевязями, с которых свисала всякая всячина. Он нес волшебный фонарь и два ящика. В одном из них, как я помнила, находилась саламандра, а в другой — мандрагора. Отец всегда смеялся над этими чудищами. Они были сделаны из высушенных останков обезьян, попугаев, белок, рыб и ежей, искусно сшитых между собой. Выглядели эти чудища весьма устрашающе. Еще у горбуна были скрипка, ящик с какими-то принадлежностями для фокусов, пара рапир и масок, прикрепленных к поясу, и несколько загадочных футляров, болтающихся на ремнях. В руке он держал черный посох с медным наконечником. За стариком плелась тощая косматая собака. У подвесного моста пес задержался, подозрительно глядя в сторону замка, и жалобно завыл.

Тем временем этот скоморох остановился посреди двора, приподнял нелепую шляпу и церемонно поклонился, сыпля комплиментами на чудовищном французском и не менее убогом немецком.

Затем он достал скрипку и принялся играть какую-то бодрую мелодию, фальшиво подпевая и пританцовывая с такими нелепыми ужимками и проворством, что я рассмеялась, несмотря на заунывный вой собаки.

Горбун, держа шляпу в левой руке, со скрипкой под мышкой, приблизился к окну, беспрестанно улыбаясь и кланяясь. На одном дыхании он выдал хвалебную речь всем своим талантам и умениям, расписывая в красках те искусства, которые он готов продемонстрировать к нашим услугам, а также подвластные ему чудеса и развлечения.

— Не изволят ли высокородные леди приобрести амулет от упыря? Слышал я, он рыщет, словно волк, по этим лесам, — предложил он, уронив шляпу на землю. — Люди мрут от его укусов направо и налево, а мой амулет действует безотказно. Приколите его к подушке, и можете смеяться упырю в лицо!

Амулеты представляли собой полоски тонкого пергамента, испещренного каббалистическими знаками и диаграммами.

Кармилла тотчас купила один амулет, и я тоже.

Мы улыбались, глядя на горбуна. Меня, по крайней, мере, он весьма забавлял. Он смотрел на нас, и в его проницательных черных глазах мелькнуло любопытство. А затем он раскрыл кожаный саквояж, полный маленьких стальных инструментов.

— Взгляните, миледи, помимо других искусств, более или менее полезных, я владею зубоврачеванием, — показывая на инструменты, обратился он ко мне. И громко воскликнул: — Чума разрази этого пса! Смолкни, чудовище! Воет так, что ваши милости ни слова разобрать не могут… У вашей подруги, благородной леди, очень острые клыки. Длинные, как шило, тонкие, как иглы. Ха-ха! Я сразу это приметил, глаз-то у меня наметанный. Наверняка такие зубки причиняют юной леди много хлопот. Полагаю, я как раз тот, кто вам нужен, я могу помочь! Здесь у меня пилка, щипцы, долото, я сделаю клычки круглыми и ровными, если ее милость пожелает. Ведь молодой красивой леди негоже жить с такими зубами, как у рыбы. Ай-яй? Молодая леди сердится? Простите мою дерзость. Я обидел ее?

Молодая леди и правда разозлилась. Она отпрянула от окна.

— Как этот балаганный шут смеет нас оскорблять? Где твой отец? Я потребую навести порядок. Мой отец приказал бы привязать паршивца к колодцу, отхлестать кнутом и выжечь ему клеймо до костей!

Кармилла отошла от окна и опустилась в кресло. Едва она потеряла горбуна из вида, гнев ее угас так же мгновенно, как и вспыхнул. К ней вернулось ее обычное расположение духа, казалось, она забыла о горбуне и его глупой болтовне.

Отец мой в тот вечер был не в духе. Вернувшись домой, он рассказал нам, что заболела еще одна девушка и все симптомы схожи с теми двумя случаями со смертельным исходом, которые произошли совсем недавно. Тяжело заболела сестра молодого крестьянина, они жили всего в миле от замка. Она, как и ее предшественницы, уверяла, что видела привидение, и теперь медленно, но неотвратимо угасала.

— Все три случая, — сказал отец, — имеют рациональное объяснение. Эти бедные люди заражают друг друга суевериями, и им начинают видеться те же кошмары, что сгубили их соседей.

— Однако именно это обстоятельство и пугает больше всего, — заметила Кармилла.

— В каком смысле? — спросил отец.

— Я боюсь начать воображать себе что-то подобное. Мне кажется, это страшнее, чем увидеть привидение на самом деле.

— Все мы в руках Божьих, ничто не случится без его воли. Он отведет беду от всех, кто верует в него. Воистину он наш Создатель, что позаботится о детях своих.

— Создатель? Разве? Следует уповать на природу! — возразила Кармилла моему мягкому отцу. — Болезнь, распространяющаяся по стране, естественна. Природа. Все происходит от нее, не правда ли? Все, что на небе, на земле, под землей, действует и живет по предписанию природы. Я так полагаю.

— Доктор сказал, что сегодня придет, — помолчав, сказал отец. — Хочу знать, что он думает о происходящем. Пусть посоветует, что нам делать.

— В докторах нет никакой пользы, — отозвалась Кармилла.

— А ты болела когда-нибудь? — спросила я.

— Уверена, что так сильно ты никогда не болела, — ответила она.

— Давно?

— Да, очень давно. Я страдала от той самой болезни, о которой мы говорим, но выздоровела и позабыла все. Помню только боль и слабость. Есть на свете болезни и пострашнее.

— Ты была совсем маленькой?

— Можно и так сказать, но давай больше не будем об этом. Мне так тяжело вспоминать, ты же пощадишь подругу?

Она красноречиво посмотрела мне в глаза и нежно обняла за талию. Мы вышли из комнаты. Отец перебирал у окна какие-то бумаги.

— И почему твой папа так любит нас пугать? — передернув плечами, спросила моя прекрасная подруга.

— Что ты, милая Кармилла, он вовсе не собирался этого делать.

— Дорогая, тебе страшно?

— Я боялась бы, если, подобно этим бедняжкам, верила, что на меня может напасть призрак.

— Ты боишься умереть?

— Все мы боимся смерти.

— А что, если мы умрем вместе, чтобы на том свете быть неразлучными? Девушки, пока живы, подобны гусеницам. С наступлением лета они превратятся в бабочек, но до тех пор они лишь куколки, личинки со своим устройством, нуждами и пристрастиями. Так пишет месье Бюффон[11], его толстая книга лежит в соседней комнате.

Позже приехал доктор, и они, закрывшись с отцом в кабинете, о чем-то беседовали некоторое время.

Это был опытный врач шестидесяти с небольшим лет. Он носил пудреный парик, и его бледные щеки были чисто выбриты, словно гладкая тыква. Когда они вышли из кабинета, папа засмеялся и произнес:

— Просто диву даюсь, ведь вы такой мудрый человек. А что вы думаете о гиппогрифах и драконах?

— Как бы то ни было, жизнь и смерть — состояния загадочные, и мы слишком мало знаем об источниках того и другого, — улыбнулся доктор, покачав головой.

Они ушли, и я больше ничего не услышала. Тогда я не поняла, что имеет в виду доктор, но теперь, кажется, догадываюсь.

V. Поразительное сходство

В тот же вечер из Граца прибыл сын реставратора картин, хмурый смуглый парень. В его повозке было два больших ящика со множеством картин. От нашего замка до Граца — можно сказать, столицы здешних мест — почти десять лиг, и всякий раз, когда кто-то прибывает из города, все обитатели замка обступают путника, чтобы послушать новости.

В этот раз приезд сына реставратора наделал в нашем уединенном замке много шума. Ящики остались в зале, а гонца передали на попечение служанок, и они покормили его ужином. Затем, вооружившись молотком, стамеской и отверткой, он с помощниками вернулся в залу. Мы собрались, чтобы наблюдать за распаковкой ящиков.

Одна за другой на свет извлекались старинные картины, отреставрированные искусным мастером. Большинство из них представляли собой портреты, приобретенные моей матерью, знатной дамой из старинного венгерского рода. Теперь картины должны были вернуться на свои места в нашем замке. Кармилла равнодушно наблюдала за происходящим.

Отец читал названия картин по описи, а сын реставратора вычеркивал соответствующие номера в своем списке. Не могу судить о художественной ценности этих произведений, но они, несомненно, были очень старыми, а некоторые довольно занятными. Можно сказать, я видела их впервые: от времени, дыма и пыли они настолько потемнели, что до реставрации невозможно было понять, что на них изображено.

— Есть портрет, который я еще не видел, — сказал отец. — В верхнем углу указано имя, насколько я верно прочел, — Марсия Карнштайн. И дата — 1698 год. Любопытно, как он выглядит сейчас.

Я помнила эту картину. Она была небольшого размера, фута полтора в высоту, почти квадратная, без рамы. Едва ли не черная под слоем пыли и копоти — ничего не разберешь.

Мастер с нескрываемой гордостью показал нам ее. На портрете была девушка восхитительной красоты, изображение казалось поразительно живым. И это была Кармилла!

— Кармилла, дорогая, это невероятно! Чудо! На картине ты, живая, улыбающаяся, вот-вот заговоришь. Она прекрасна, правда, папа? Посмотри, даже родинка на шее такая же.

Отец рассмеялся:

— Действительно, сходство поразительное.

Казалось, он вовсе не удивился. Отец обратился к сыну реставратора. Юноша был начинающим художником, хорошо разбирался в искусстве и со знанием дела говорил о картинах, возвращенных к жизни его отцом. А я, глядя на портрет, изумлялась все сильнее.

— Позволь мне повесить этот портрет у себя, папа? — попросила я.

— Конечно, дорогая, — улыбнулся он, — рад, что ты видишь, как они похожи. Я и не догадывался, что здесь скрывалась такая красота.

Кармилла не реагировала на происходящее, словно не слышала восторженных речей в свой адрес. Она сидела, опираясь на спинку кресла, и смотрела на меня, порой взмахивая длинными ресницами. Поймав мой взгляд, она радостно улыбнулась.

— Имя, написанное в углу, теперь можно прочесть как следует, — сказала я, — оно словно выведено золотом. И это не Марсия. Здесь сказано «Миркалла, графиня Карнштайн», сверху небольшая корона, а под именем 1698 год. Мои предки из рода Карнштайнов. По материнской линии.

— Ах! — томно воскликнула Кармилла. — Я тоже из Карнштайнов, они мои дальние предки, это же очень древний род. Скажите, жив ли кто-нибудь из этой семьи?

— С такой фамилией мы никого не встречали, род Карнштайнов давно прервался, последние его представители погибли в гражданских войнах. Руины их замка находятся неподалеку, всего в трех милях отсюда.

— Как интересно, — без эмоций проговорила Кармилла. — Только взгляните, какая красивая луна сегодня!

Она выглянула в приоткрытую дверь.

— Не пройтись ли нам по двору? Полюбуемся на дорогу и реку.

— В такую же ночь ты попала к нам, — сказала я.

Она вздохнула и улыбнулась.

Обнявшись, мы вышли на мощеный двор, в тишине спустились к подвесному мосту, откуда открывался чудесный вид.

— Значит, ты вспоминаешь ту ночь, когда я появилась? — еле слышно спросила моя подруга. — Ты рада, что я здесь?

— Очень рада, дорогая Кармилла, — ответила я.

— И ты попросила повесить в своей спальне портрет той девушки, похожей на меня, — вздохнув, пробормотала она и еще крепче обняла меня.

— Какая ты сентиментальная, Кармилла, — отозвалась я. — Когда захочешь рассказать мне о себе, ручаюсь, ты поведаешь мне историю о своей большой любви.

Она вздохнула, не сказав ни слова.

— Кармилла, я уверена, твое сердце до сих пор не успокоилось.

— Я ни в кого не была влюблена. И никогда не полюблю, — прошептала она.

Какой красивой она казалась в лунном свете!

Она смутилась и странно посмотрела на меня. Потом, задыхаясь, чуть ли не рыдая, сжала мою руку дрожащими пальцами.

— Милый мой дружочек, — пробормотала она, — ты умрешь ради нашей дружбы, я так ценю тебя за это.

Я отшатнулась от нее.

Кармилла посмотрела на меня потухшими глазами. Для нее словно все потеряло смысл, лицо было бледным и ничего выражало.

— Похолодало, не находишь, дорогая? — будто в забытьи спросила она. — Я вся дрожу. Мне мерещится? Пойдем домой. Пойдем, пойдем скорее.

— Ты выглядишь больной, Кармилла, тебе дурно? Нужно выпить немного красного вина, — сказала я.

— Да, да. Мне уже лучше. Еще немного, и приду в себя. Пожалуй, капелька вина не повредит, — ответила Кармилла.

Мы подошли к двери.

— Давай постоим еще немного. Возможно, в последний раз мы вместе любуемся лунным светом.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая Кармилла? Тебе правда лучше?

Я начала тревожиться, не подхватила ли она ту странную болезнь, распространившуюся в окрестностях нашего замка.

— Папа безмерно огорчится, если ты даже слегка заболеешь и не дашь нам знать, — добавила я. — Неподалеку живет очень опытный доктор. Ты его видела, он сегодня беседовал с папой.

— О, ты так добра ко мне! Уверена, он хороший доктор, но, дорогая моя девочка, я совершенно здорова. Со мной ничего страшного не случилось, просто небольшой упадок сил. От природы есть во мне некая слабость, я быстро утомляюсь, не могу пройти больше, чем трехлетний ребенок. И время от времени даже этот небольшой запас сил иссякает, и со мной происходит то, что ты сейчас видела. Однако я очень быстро восстанавливаюсь и вмиг прихожу в себя. Видишь, я уже совершенно оправилась.

В самом деле, она выглядела гораздо лучше. Мы долго беседовали, Кармилла была весела и бодра. До конца вечера ее припадки больше не повторялись. Я имею в виду безумные речи и взгляды, которые приводили меня в смятение и даже пугали.

Но той ночью произошло событие, которое полностью изменило ход моих мыслей. И даже Кармилла на какой-то момент вышла из состояния своей обычной апатии.

VI. Очень странная болезнь

Мы вернулись в гостиную и сели выпить кофе с шоколадом. Кармилла ни к чему не притронулась, но выглядела вполне здоровой. Мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен присоединились к нам, мы сыграли партию в карты. В это время пришел папа, чтобы выпить, как он говорил, «блюдечко чая».

Когда мы закончили игру, он сел на диван подле Кармиллы и несколько обеспокоенно поинтересовался, не получала ли она известий от матери.

Она ответила, что нет.

Тогда он спросил, знает ли она, по какому адресу послать письмо.

— Не могу сказать, — туманно ответила она, — но думаю, что пора мне вас покинуть. Вы и без того были слишком гостеприимны и добры ко мне. Я доставила вам множество хлопот, так что завтра же найму карету и отправлюсь на поиски матери. Я знаю, где в конце концов отыщу ее, хоть и не смею пока открыться вам.

— Об этом не может идти и речи! — воскликнул отец, к моему огромному облегчению. — Мы не можем позволить нашей прекрасной гостье просто взять и уехать, ее должно передать только в руки матери, которая любезно разрешила оставить самое дорогое, что у нее есть, до своего возвращения. Я был бы рад узнать, что от нее приходят какие-то известия, более того, я надеялся, что вы переписываетесь, поскольку сегодня вечером получил новые тревожные сведения о загадочной болезни, распространяющейся в окрестностях. Посему повторюсь, что несу ответственность за вверенное нам сокровище и сделаю все, чтобы оградить его от опасности.

— Благодарю вас, сэр, тысячу раз благодарю вас за гостеприимство, — ответила она смущенно. — Вы слишком добры ко мне. Редко в моей жизни я была так счастлива, как в вашем прекрасном замке, под вашей опекой и в обществе вашей милой дочери.

Он был польщен ее словами и, улыбнувшись, со старомодной галантностью поцеловал ей руку.

Я, как обычно, проводила Кармиллу и сидела у нее, весело болтая, пока она готовилась ко сну.

— Как ты думаешь, — спросила я наконец, — сможешь ли ты когда-нибудь мне полностью довериться?

Она обернулась, но ничего не сказала. Просто стояла и смотрела на меня, улыбаясь.

— Ты не ответишь мне, верно? — вздохнула я. — Не можешь вежливо отказать, а мне не стоило и спрашивать.

— Ты вправе спрашивать о чем угодно! Не представляешь даже, как ты мне дорога. Не думай, что я тебе не доверяю, дело вовсе не в этом. Я связана обетами более суровыми, чем монашеские, и до определенного момента не могу рассказать свою историю даже тебе. Очень скоро придет время, когда ты узнаешь все. Ты сочтешь меня жестокой, самолюбивой. Но чувства всегда таковы. Чем жарче огонь, тем больше ты хочешь обладать им единолично. Ты не представляешь, какая я собственница! Ты должна испить эту чашу до дна, пойти со мной до самой смерти. Можешь возненавидеть, но все же пойдешь со мной. Будешь ненавидеть меня и умирая, и даже после смерти. В моей отрешенности нет безразличия.

— Кармилла, ты снова говоришь какую-то дикую чушь, — перебила я.

— Вовсе нет, но я, бедная глупышка, с прихотями и причудами, ради тебя стану говорить разные премудрости. Ты когда-нибудь бывала на балу?

— Нет, но ты расскажи. Там, должно быть, чудесно.

— Я почти забыла, как там бывает, прошло столько времени.

Я засмеялась.

— Ты не выглядишь старой. Вряд ли ты забыла свой первый бал.

— Конечно, можно вспомнить почти все, но это довольно трудно. Давние события смутны, я иду к ним сквозь завесу, плотную, но прозрачную. Так, наверное, ныряльщики видят то, что происходит под водой. Потом пришла ночь, и она перемешала все, краски поблекли. Меня практически умертвили в собственной постели, ранили вот сюда, — она прикоснулась к груди, — и с тех пор я никогда больше не стала прежней.

— Ты почти умерла?

— Да, меня почти убила жестокая любовь, странная любовь… она едва не лишила меня жизни. Любовь требует жертв. А без крови жертв не бывает. Уже поздно, пора спать. Ах, я так разнежилась, что нет сил встать и запереть дверь.

Она лежала на подушке, подложив изящные ладони под голову, укутанная облаком роскошных волнистых волос, и неотрывно следила за каждым моим движением сияющими глазами. На губах ее играла робкая улыбка, которую я никак не могла разгадать.

Пожелав подруге спокойной ночи, я с каким-то гнетущим чувством тихо вышла из комнаты.

Часто я задавалась вопросом, молится ли наша очаровательная гостья. По крайней мере, я ни разу не видела ее на коленях. Она спускалась вниз гораздо позднее наших утренних молитв, а по вечерам не выходила из гостиной, чтобы присоединиться к нам за вечерней.

Если бы однажды во время наших разговоров не всплыло, что она крещеная, я бы усомнилась, что она христианка. От нее я никогда не слышала ни слова о религии. Будь я более искушенной в жизни, такое пренебрежение и даже явная неприязнь вряд ли изумляли бы меня столь сильно.

Тревоги людей нервного склада очень заразительны, и если у вас схожий темперамент, то вы почти наверняка со временем начнете подражать им. Причуды и страхи Кармиллы, ее опасения по поводу полуночных грабителей и крадущихся по дому убийц запали мне в душу, и я переняла привычку запирать спальню. Я даже начала осматривать перед сном свою комнату, чтобы убедиться, что никакой убийца или грабитель не затаился в шкафу, за шторами или под кроватью.

В тот вечер, как обычно, приняв все меры предосторожности, я легла в постель. В комнате горела свеча. С ранних лет я спала при свете, и ничто не могло меня заставить отказаться от этой привычки.

Убежденная в своей безопасности, я крепко уснула. Однако для сновидений нет преград: они проходят сквозь каменные стены, озаряют тьму или погружают во мрак светлые комнаты. Пришельцы из снов являются и исчезают, когда захотят, и смеются над засовами и замками.

Той ночью мне приснился сон, ставший началом странной, мучительной болезни.

Вряд ли можно назвать это кошмаром, ведь я хорошо осознавала, что сплю.

Я также отчетливо понимала, что нахожусь в своей постели. Я видела или мне казалось, что передо мной привычная обстановка, за исключением того, что в комнате было очень темно. В ногах кровати что-то двигалось, и поначалу я никак не могла ничего разглядеть. Затем я все же различила черного как сажа зверя, похожего на огромную кошку. Из-за нее я не видела камина, стало быть, длина кошки составляла четыре-пять футов. Она двигалась взад и вперед с дикой грацией, словно загнанный в клетку зверь. Крик застрял у меня в горле, как вы понимаете, я была ужасно напугана. Кошка заметалась быстрее, и тьма в комнате становилась все гуще. Вскоре я не различала ничего более двух горящих глаз. Я почувствовала, как нечто прыгнуло на кровать. Два огромных глаза приблизились к моему лицу, и внезапно грудь мою пронзила острая боль, словно две толстые длинные иглы прокололи мне кожу на расстоянии дюйма или двух. Я закричала и проснулась.

Свеча была на месте, освещая комнату. У изножья кровати справа я увидела женскую фигуру в просторном темном платье, волосы ее рассыпались по плечам. Она была неподвижна, словно каменное изваяние. Казалось, она даже не дышит. Я смотрела не отрываясь, и она вдруг переместилась, оказавшись ближе к двери. Та распахнулась, женщина вышла, и дверь закрылась за ней.

Я с облегчением вздохнула. Первой мыслью было то, что я забыла закрыть замок и Кармилла сыграла со мной злую шутку. Я бросилась к двери, но та была, как обычно, заперта изнутри. Я боялась открыть ее, поскольку слишком испугалась. Прыгнув обратно в постель, я залезла с головой под одеяло и до утра лежала ни жива ни мертва.

VII. Исчезновение

Тщетно пытаться передать словами, с каким ужасом я до сих пор вспоминаю события той ночи. Страх мой не был мимолетным и не исчез, как обычно забываются дурные сны. Он становился все глубже, словно пропитывая собой комнату. Казалось, даже мебель источала его и напоминала о жутком видении.

На следующий день я была не в состоянии выдержать ни минуты в одиночестве. Я хотела было рассказать папе, но меня останавливали две противоположные причины. Сперва мне казалось, что он попросту посмеется, и было невыносимо представить, что он обратит мои страхи в шутку. Потом я стала беспокоиться, что он решит, будто у меня та самая странная хворь, унесшая в могилу многие жизни в нашем краю. Сама я была совершенно уверена, что болезнь не имеет отношения к происшествию, однако отец последнее время недомогал, и я не хотела понапрасну тревожить его.

Добрая моя мадам Перродон и жизнерадостная мадемуазель де Лафонтен заметили, что я не в духе, и засыпали меня расспросами. В конце концов я открыла им все, что тяжким грузом лежало у меня на сердце.

Мадемуазель рассказ развеселил, а вот мадам Перродон выглядела обеспокоенной.

— Кстати, — смеясь, проговорила мадемуазель, — по длинной липовой аллее, что за окном спальни Кармиллы, бродят привидения!

— Чепуха! — воскликнула мадам, нашедшая такую ремарку крайне неуместной. — И кто рассказывает такие истории, дорогая моя?

— Мартин говорил, он дважды вставал до рассвета, чтобы починить старые ворота. И оба раза видел одну и ту же женскую фигуру, идущую по липовой аллее.

— Что ж, он вполне мог видеть доярку, которая шла доить коров в поле у реки, — заметила мадам.

— Скорее всего, так и есть, но Мартин уверяет, что видел привидение. И этот дурак никогда раньше не выглядел таким испуганным!

— Не вздумайте сказать об этом Кармилле! Эту аллею хорошо видно из ее окна, — перебила я. — Она, возможно, еще большая трусиха, чем я.

Кармилла в тот день спустилась в гостиную даже позднее обычного.

— Я так перепугалась сегодня ночью, — сказала она, едва мы остались вдвоем, — уверена, случилось бы что-то плохое, если бы не амулет, купленный у того горбуна. Бедняга, я напрасно всякими словами отругала его. Мне снилось, что вокруг кровати носится черная тень, и я проснулась в ужасе! На минуту мне даже почудилось, что у камина кто-то стоит, но я нащупала под подушкой амулет, и в тот же миг темная фигура исчезла. Я совершенно уверена: если бы не амулет, нечто жуткое, что проникло в мою комнату, задушило бы меня, как тех несчастных, о которых мы слышали.

— А теперь послушай меня, — подхватила я и поведала о своем ночном происшествии.

Кармилла пришла в ужас.

— Амулет был с тобой? — с жаром спросила она.

— Нет, я положила его в фарфоровую вазу в гостиной, но сегодня обязательно возьму в постель, раз ты так веришь в его силу.

По прошествии времени мне уже не только трудно сказать, но и понять, как я собралась с духом в тот вечер лечь спать одна. Отчетливо помню, что приколола талисман к подушке. Я уснула практически мгновенно и спала всю ночь даже крепче обычного.

Следующая ночь тоже прошла спокойно. Спала я беззаботно, крепко и без сновидений.

Однако, проснувшись утром, я испытывала непонятную слабость и грусть, но не до такой степени, чтобы пролежать весь день в изнеможении.

— Ну что я тебе говорила, — заметила Кармилла, когда я описала ей свой сон. — Я сегодня тоже чудесно выспалась. Приколола амулет к ночной рубашке на груди. Прошлой ночью он лежал слишком далеко. Я совершенно уверена: нам померещилось все, кроме снов. Раньше я полагала, что сны насылают злые духи, но наш доктор разубедил меня. Он считает, что в кошмарах виновата лихорадка или подобные хвори. Они подлетают к нашим дверям, стучатся в них, но, не сумев проникнуть, отправляются дальше, оставляя нам неясную тревогу.

— А в чем, по-твоему, сила амулета? — спросила я.

— Его окурили или пропитали каким-то лекарством, противоядием от малярии, — ответила она.

— Значит, он воздействует только на тело?

— Определенно да. Ты ведь не думаешь, что злых духов можно испугать ленточками или аптечными ароматами? Нет, эти хвори, витающие в воздухе, прежде всего действуют на наши нервы и могут отравить мозг. Противоядие справляется с ними прежде, чем они проникнут в нашу кровь. Уверена, именно так амулет нам помог. В нем нет никакой магии, все объясняется естественными причинами.

Мне было трудно согласиться с рассуждениями Кармиллы, но чем больше я размышляла об этом, тем больше успокаивалась.

Несколько следующих ночей я прекрасно спала, однако наутро чувствовала ту же непонятную слабость и истому в течение дня. Со мной произошли странные перемены: меня снедала и обволакивала необъяснимая печаль, и я не желала выбираться из нее. В голову нет-нет да и закрадывались смутные мысли о смерти. Мне казалось, я медленно угасаю, причем нельзя сказать, чтобы эта мысль была мне неприятна. Печаль ощущалась невыразимо сладкой, и душа моя погружалась в нее все глубже.

Что бы это ни было, я смирилась со своим состоянием. Мне не приходило в голову, что я больна, я не хотела тревожить папу или послать за доктором.

Кармилла начала проявлять ко мне гораздо больше внимания, чем прежде, и ее странные приступы томного обожания случались все чаще. Чем слабее я становилась телом и душой, тем восторженнее она смотрела на меня. Меня пугали ее вспышки безумия.

Сама того не ведая, я страдала от самой загадочной из известных людям болезней, и уже в довольно запущенной форме. Поначалу я испытывала необъяснимое блаженство и не замечала, что все больше теряю силы. До определенного момента приятные ощущения нарастали, но постепенно к ним стали примешиваться смутные предчувствия чего-то ужасного. Они становились все глубже, пока не омрачили и не исказили все мое существование, о чем я далее расскажу вам.

Первые перемены не вызвали у меня тревоги. Я была довольно близка к той точке, за которой начинается нисхождение в преисподнюю.

Во сне меня преследовали странные ощущения. Самой отчетливой была приятная дрожь от прохладной воды, какую мы испытываем, плывя против течения реки. Вскоре к этому присоединились бесконечные сны, такие расплывчатые, что невозможно было вспомнить ни их героев, ни одной связной сцены. Но они оставляли тягостное впечатление, будто кто-то высасывал из меня все соки. Я просыпалась словно истерзанная долгими душевными муками.

Наутро в памяти оставалось лишь то, что я была в каком-то очень темном месте, говорила с людьми, не различая их лиц. Особенно четко я слышала бархатный женский голос, медленно говоривший откуда-то издалека, вызывая во мне ощущение торжественности и страха. Иногда мне казалось, что шею и щеку мою гладит невидимая рука. Иногда теплые губы прикасались к моей коже, спускались к горлу и застывали там. Сердце билось быстрее, дыхание становилось частым и глубоким, из груди вырывались всхлипы, начиналось удушье, и я корчилась в страшных судорогах. Затем чувства оставляли меня, и я проваливалась в забытье.

Вот уже три недели я находилась в этом необъяснимом состоянии.

Ночные страдания отразились на моей внешности. Я стала бледной, осунулась, под глазами появились темные круги, движения стали вялыми и замедленными.

Отец часто спрашивал, не заболела ли я, но с необъяснимым упорством я продолжала настаивать, что со мной все хорошо.

В некотором смысле так и было. Я не испытывала боли, не могла пожаловаться на какой-то телесный недуг. Недомогание мое, как я полагала, было связано с игрой воображения, расстройством нервов, поэтому я с упрямой стойкостью держала свои ужасные душевные страдания при себе.

Я не связывала свои мучения с той напастью, которую крестьяне называли «упырем», ведь я страдала уже три недели, а те бедняжки редко могли продержаться более трех дней и скоропостижно умирали.

Кармилла жаловалась, что ее преследуют дурные сны и терзает лихорадка, но она не выглядела такой изможденной, как я. Должна сказать, мое состояние было весьма тревожным. Будь я способна осознать, что со мной происходит, я бы на коленях молила о помощи. Дурман чуждого влияния, о котором я даже не подозревала, поработил меня, и чувства мои притупились.

Теперь расскажу вам сон, за которым последовали неожиданные открытия.

Однажды ночью далекий голос, который я уже привыкла слышать во тьме, прервался, и я уловила другой, ласковый и нежный и в то же время пугающий. Он произнес: «Я, твоя мать, предупреждаю тебя: рядом убийца!»

Вспыхнул свет, и я увидела стоящую у подножия кровати Кармиллу. Ее белая ночная сорочка от воротника до пят была залита кровью.

Я закричала и проснулась. В мыслях было только одно: Кармиллу убивают. Я вскочила с постели, и следующее, что помню, — как стою в коридоре и взываю о помощи.

Там было светло, поскольку всегда горела лампа. Мадам и мадемуазель выбежали в испуге из своих комнат и, увидев меня, быстро поняли причину моего ужаса.

Я настаивала, чтобы мы немедленно шли к Кармилле. На наш стук в дверь никто не ответил.

Мы стали яростно колотить в нее, звали Кармиллу, но все было тщетно.

Нас всех охватил страх, ведь дверь была заперта. В панике мы бросились в мою комнату и принялись неистово дергать шнурок звонка. Если бы комната отца была неподалеку! Но увы, его спальня располагалась в другом крыле, и докричаться до него было невозможно, а у нас не хватило духу бежать к нему через весь замок.

Вскоре, однако, по лестнице побежали слуги. Тем временем я уже надела халат и домашние туфли, мои спутницы тоже успели одеться и обуться. Узнав голоса слуг в коридоре, мы вышли к ним. А потом предприняли новую попытку достучаться до Кармиллы — но тщетно. Наконец я приказала мужчинам сломать замок. Дверь распахнулась, и мы, высоко держа лампы, остановились на пороге.

Мы позвали ее, но ответа не последовало. Осмотрели комнату — вещи лежали на своих местах нетронутые. Все было совершенно так же, как накануне вечером, когда я заходила пожелать подруге спокойной ночи, за исключением одного — Кармиллы. Она исчезла.

VIII. Поиски

При виде комнаты, куда явно не вторгался никто, кроме нас, мы немного успокоились, пришли в себя и отпустили мужчин. Мадемуазель осенило: возможно, Кармилла испугалась нашего дикого стука в дверь и в панике спряталась в гардеробной или за шторой, откуда, разумеется, не решалась показаться на глаза, пока не уйдут дворецкий и прислужники. Мы принялись обыскивать комнату, продолжая звать Кармиллу.

Поиски наши не увенчались успехом. Мы были в полном замешательстве. Проверили окна — ставни были заперты изнутри. Я взывала к Кармилле, умоляя прекратить так жестоко шутить и выйти из укрытия, но все было бесполезно. Я убедилась своими глазами, что ее не было ни в спальне, ни в гардеробной, дверь которой была заперта снаружи. Она никак не смогла бы выйти через нее. Я была совершенно обескуражена. Неужели Кармилла обнаружила забытый потайной ход, один из тех, о которых рассказывала старая экономка? По ее словам, таких ходов в замке было несколько, но сведения об их точном местонахождении были утеряны. Однако я убедила себя, что через какое-то время все, несомненно, прояснится, как бы мы ни были сейчас озадачены.

Было уже четыре часа утра, и до рассвета я предпочла оставаться в комнате мадам. Наступивший день тем не менее отнюдь не приблизил нас к разгадке.

Наутро все обитатели во главе с моим отцом обыскивали замок. Мы тщательно проверили все уголки, осмотрели сад. Нигде не было никаких следов пропавшей девушки. Было решено даже ощупать дно реки шестами. Мой отец был в отчаянии: что он скажет матери бедной девушки, когда та вернется? Я тоже была вне себя, однако горе мое было несколько иного свойства.

Утро прошло в тревогах и волнениях. Было уже два часа пополудни, а мы так ничего и не выяснили. Я поднялась в комнату Кармиллы. Она как ни в чем не бывало стояла у туалетного столика. Я застыла. Глазам своим поверить не могла! Она молча поманила меня к себе изящным пальчиком. На лице ее был неподдельный испуг.

Не помня себя от радости, я бросилась к ней, обняла и расцеловала. Потом принялась изо всех сил дергать шнурок колокольчика, чтобы немедленно сообщить всем добрые вести.

— Милая Кармилла, где ты пропадала все это время?.. Мы места себе найти не могли, душа изболелась в тревоге за тебя! — воскликнула я. — Где ты была? Как сумела вернуться?

— Этой ночью творились чудеса, — проговорила она.

— Ради всего святого, объясни, что ты имеешь в виду.

— Было уже больше двух часов ночи, — сказала она, — когда я уснула в своей постели. Прежде, как обычно, я заперла обе двери: в гардеробную и в коридор. Спала я крепко, без сновидений, но только что проснулась в гардеробной на диване. Я обнаружила, что обе двери открыты, а у входной сломан замок. Как все это произошло, а я даже не проснулась? Должно быть, стоял такой шум, но я ничего не слышала, хотя сплю очень чутко! И каким образом меня перенесли с кровати на диван, не потревожив мой сон, ведь я вздрагиваю от малейшего шороха!

Тем временем в комнату вбежали мадам, мадемуазель, отец и несколько слуг. Кармиллу, разумеется, засыпали приветствиями и расспросами. Однако она, казалось, менее всех присутствующих была способна объяснить, что произошло.

Отец в раздумьях прохаживался по комнате. Я заметила, как Кармилла несколько мгновений украдкой смотрела на него недобрым взглядом.

Затем отец отослал слуг, мадемуазель удалилась поискать пузырек валерьянки и нюхательную соль. В комнате остались лишь мы с Кармиллой, мадам и мой отец. Он подошел к Кармилле, осторожно и ласково взял ее за руку и усадил на диван, а сам присел рядом.

— Простите ли вы меня, моя дорогая, если я выскажу некое предположение и задам вопрос?

— Вы вправе задавать любые вопросы, — ответила девушка. — Спрашивайте, о чем угодно, я поведаю все, что знаю. Хотя сообщить мне совершенно нечего, я помню лишь темноту и сумятицу. Задавайте любые вопросы, но, несомненно, вам известны пределы моей откровенности, установленные моей матерью.

— Разумеется, дорогое дитя. Я не буду касаться тем, о которых вам велено молчать. Итак, прошлой ночью произошло нечто загадочное: не разбудив, вас подняли с постели и вынесли из комнаты, при этом ставни были закрыты, а обе двери заперты на ключ. У меня есть одна теория, но сперва я прошу ответить на один вопрос.

Кармилла со скучающим видом оперлась на ладонь. Мы с мадам затаили дыхание.

— Итак, вопрос вот какой: не замечалось ли за вами хождения во сне?

— Нет, с детства со мной такого не было.

— Но в детстве вы ходили во сне?

— Да, случалось. Моя няня рассказывала мне об этом.

Отец улыбнулся и кивнул.

— Полагаю, произошло следующее: вы встали во сне, отперли дверь, но не оставили ключ в замке, как обычно, а взяли его с собой и закрыли снаружи. Затем вытащили ключ и ушли с ним в одну из двадцати пяти комнат на этом этаже, а может быть, поднялись на этаж выше или спустились по лестнице. В нашем замке столько комнат и кладовых, так много массивной мебели и громоздкой рухляди, что для тщательного осмотра потребуется не меньше недели. Понимаете, что я имею в виду?

— Понимаю, но не совсем, — ответила она.

— Папа, но как ты объяснишь, почему Кармилла очнулась на диване в гардеробной, которую мы ранее столь тщательно обыскали?

— Она вернулась туда уже после ваших поисков, будучи все еще во сне, а затем внезапно пробудилась. Увидела, что лежит в гардеробной. Желал бы я, чтобы все тайны объяснялись так легко, как твоя загадочная история, Кармилла, — со смехом закончил отец. — Итак, мы можем поздравить себя, что нашли этому происшествию вполне естественное объяснение. Очевидно, что отравители, взломщики, разбойники и ведьмы здесь совершенно ни при чем, и вам, Кармилла, как и всем остальным, нет повода тревожиться о своей безопасности.

Кармилла была прелестна. Кожа ее сияла. Красоту подчеркивала грациозная томность, присущая только ей. Отец, судя по всему, сравнил про себя ее пышущий здоровьем облик с моим и вздохнул:

— Кажется, моя бедная Лора выглядит не так, как обычно.

Итак, наши тревоги счастливо закончились, и Кармилла вернулась к своим друзьям.

IX. Доктор

Кармилла и слышать не желала о том, чтобы в комнате ее оставалась служанка. Тогда отец нашел выход из положения: горничная должна была спать в коридоре у дверей и в случае повторной ночной прогулки задержать юную леди на пороге.

Ночь прошла спокойно. Рано утром приехал доктор: отец, не сказав ни слова, вызвал его, чтобы он осмотрел меня.

Мадам прошла со мной в библиотеку, где уже ждал доктор. Я о нем рассказывала прежде: пожилой невысокий мужчина с белым париком и в очках. Мы стояли напротив друг друга в нише одного из окон.

Я все подробно рассказала ему, и, слушая меня, он становился все мрачнее и мрачнее. Когда я закончила свое повествование, он прислонился к стене, всматриваясь в мое лицо. В его глазах проглядывался неподдельный интерес с долей ужаса.

После минутного раздумья он спросил мадам Перродон, можно ли увидеть моего отца.

За ним тотчас же послали. Войдя в библиотеку, отец с улыбкой произнес:

— Осмелюсь предположить, доктор, вы сейчас спросите, зачем я, старый дурак, заставил вас приехать сюда? Очень надеюсь это услышать.

Однако при виде мрачного выражения лица доктора улыбка отца мгновенно померкла. Доктор подозвал его к себе, и они удалились в ту нишу, где мы только что разговаривали.

Они о чем-то серьезно и жарко спорили. Библиотека у нас большая, и мы с мадам Перродон, сгорая от любопытства, ждали в дальнем конце помещения. Мы не могли разобрать ни слова, потому что говорили они тихо, к тому же толстая стена глубокой ниши полностью скрывала доктора из виду и приглушала голоса. Видно было носок отцовской туфли и иногда плечо и руку, когда он что-то горячо доказывал.

Через некоторое время отец выглянул к нам. Он был взволнован и бледен.

— Лора, дорогая, подойди к нам на минуту. Мадам, вы можете идти, доктор считает, что вас пока не стоит беспокоить нашими разговорами.

Я подошла, впервые испытывая беспокойство, ведь ранее, несмотря на слабость, я не чувствовала себя больной. По всеобщему мнению, нет ничего проще, чем собраться с силами — они появятся откуда ни возьмись, стоит только захотеть.

Отец протянул мне руку, не сводя глаз с доктора, и произнес:

— Все это, несомненно, весьма странно. Я толком ничего не понимаю. Лора, дорогая, подойди ближе к доктору Шпильсбергу и постарайся в точности ответить на его вопросы.

— Вы упоминали, что в ночь, когда вам впервые приснился кошмар, вы испытали острую боль, словно в шею вонзились две иглы. Ощущается ли еще в том месте какая-то болезненность?

— Нет, ничего не болит, — ответила я.

— Можете показать, где именно возникло ощущение?

— Вот здесь, чуть ниже горла, — я притронулась пальцами к верху утреннего платья, закрывающему место, о котором мы говорили.

— Теперь вы сможете сами во всем убедиться, — сказал доктор. — Не возражаете, если отец немного опустит ворот. Необходимо подтвердить симптомы заболевания, которым вы страдаете.

Я согласилась. Нужно было опустить воротник всего на дюйм или два. Отец побледнел.

— Господи помилуй! Так и есть! — воскликнул он.

— Теперь вы всё видите своими глазами, — с мрачным удовлетворением произнес доктор.

— Что там такое? — с тревогой спросила я. Мне стало не по себе.

— Ничего страшного, милая юная леди, всего лишь синячок величиной с подушечку вашего мизинца. А теперь, — доктор обратился к отцу, — вопрос в том, что нам следует предпринять?

— Мне что-то угрожает? — в сильном волнении пролепетала я.

— Уверяю, вы в безопасности, дорогая, — ответил он. — Я совершенно убежден, что вы поправитесь. Ваше здоровье начнет улучшаться немедленно. Скажите, пожалуйста, ощущение удушья исходит именно из этого места?

— Да, — ответила я.

— И… вспомните как можно точнее… Именно здесь возникает чувство, которое вы описали? Легкая дрожь, словно вы находитесь в прохладной воде и плывете против течения.

— Пожалуй, да, так и было.

— Ну что, вы видите? — доктор повернулся к отцу. — Могу я поговорить с мадам?

— Разумеется, — ответил отец.

Он позвал ее.

— Нашей милой Лоре сильно нездоровится, — обратился к ней доктор. — Надеюсь, никаких серьезных последствий не будет, однако необходимо срочно принять некоторые меры. Чуть позже я дам подробные указания, а сейчас, мадам, прошу вас ни на минуту не оставлять мисс Лору одну. Это пока единственная рекомендация. Ее необходимо соблюдать неукоснительно.

— Мадам, я знаю, что мы можем на вас положиться, — добавил отец.

Та горячо заверила его, что сделает все, что должно.

— А тебе, дорогая Лора, необходимо неукоснительно соблюдать указания врача.

— Попрошу вас, доктор, также высказать свое мнение о состоянии другой пациентки. Симптомы ее некоторым образом напоминают те, что описала моя дочь, однако выражены значительно слабее. Полагаю, причины схожие. Вы говорили, что вечером будете проезжать мимо нашего замка, поэтому разрешите пригласить вас на ужин. Тогда вы сможете увидеть эту юную леди, нашу гостью. Она не встает раньше полудня.

— Благодарю, — сказал доктор. — Тогда я навещу вас около семи вечера.

Они повторили указания мне и мадам, и отец пошел проводить его. Я выглянула в окно и увидела, как они, увлеченно беседуя, прогуливаются по зеленой лужайке между дорогой и рвом.

Доктор сел на коня, откланялся и поскакал через лес на восток.

Вскоре я увидела, как со стороны Дранфильда показался почтальон. Он спешился и вручил отцу пакет с письмами.

Тем временем мы с мадам обсуждали причины странного указания доктора и моего отца. Отчего они оба так настаивали на его безоговорочном выполнении? Позднее мадам призналась, что при словах доктора похолодела от ужаса: она подумала, что тот боится внезапного приступа, из-за которого я могу серьезно навредить себе или даже лишиться жизни, если немедленно не оказать помощь.

Ее объяснениям я не удивилась. По моему разумению, доктор просто желал, чтобы рядом со мной всегда была спутница, которая не позволит мне переутомляться, будет следить, чтобы я не слишком волновалась, не ела неспелые фрукты, и не даст мне совершить ни одну из множества глупостей, к которым столь склонна молодежь.

Через полчаса вернулся отец с конвертом в руке и сказал:

— Я получил письмо от генерала Шпильсдорфа, оно задержалось в пути. Генерал мог приехать вчера, а может, будет здесь завтра или даже сегодня.

Он протянул мне открытый конверт. Выражение его лица при этом нельзя было назвать воодушевленным, хотя обычно он радовался прибытию гостей, особенно таких долгожданных, как генерал. Но сейчас отец выглядел так, будто желал, чтобы генерал очутился на дне Красного моря. И делиться своими мрачными мыслями со мной он явно не собирался.

Я положила ладонь на его руку и посмотрела ему в глаза умоляющим, как мне казалось, взглядом:

— Папа, милый, прошу! Ты можешь объяснить мне, что происходит?

— Вероятно, да, — ответил он, ласково убирая выбившуюся прядь с моего лба.

— Доктор считает, что я серьезно больна?

— Нет, милая. Он полагает, что если принять необходимые меры, то через день-другой ты полностью выздоровеешь или по крайней мере пойдешь на поправку, — суховато ответил он. — Хотел бы я, чтобы наш друг генерал выбрал для визита другое время, когда ты сможешь встретить его в добром здравии.

— Но, папа, скажи мне, — не унималась я, — что со мной происходит? Как считает доктор?

— Ничего и никак. И не приставай ко мне с расспросами, — отрезал отец. Я никогда прежде не видела его в таком раздражении. Он заметил, что я обиделась, поцеловал меня и добавил: — Ты узнаешь обо всем через день-два. Больше сейчас я ничего не могу сказать. А пока не забивай себе голову понапрасну.

Отец развернулся и вышел из комнаты, но не успела я толком подумать о странности происходящего, как он вернулся и сообщил, что отправляется в Карнштайн повидать по одному делу священника, живущего неподалеку. Карета будет подана в полдень, мадам Перродон и я должны поехать с ним. Кармилла, после того как проснется и спустится, может последовать за нами. Она никогда не видела эти живописные развалины, ей будет интересно на них полюбоваться. Мадемуазель отправится с ней и привезет с собой все необходимое для пикника, ведь так называют подобные вещи в Англии. Мы устроим пикник на развалинах замка.

Соответственно, к двенадцати часам я была готова. Отец, мадам Перродон и я отправились в запланированную поездку. Проехав подвесной мост, мы повернули направо и по крутому готическому мостику двинулись по дороге на запад к заброшенной деревне и развалинам замка Карнштайн.

Сложно представить себе более красивую лесную дорогу, чем та, по которой мы ехали. Равнины сменялись пологими холмами и лощинами, поросшими густыми лесами. Природа в своей свободе и великолепии была лишена здесь той выверенной искусственности, которая отличает ухоженные и затейливые парки с аккуратно подстриженными кустами и деревьями.

Неровности рельефа заставляли дорогу изящно петлять вокруг склонов и лощин, по крутым бокам холмов среди многообразия пейзажей.

За одним из поворотов мы внезапно увидели старого друга, генерала, который ехал нам навстречу в сопровождении верхового слуги, а следом за ними в наемной повозке везли багаж.

Заметив нас, генерал спешился. Обменявшись приветствиями, мы пригласили генерала сесть к нам в карету. Он с легкостью согласился, поручив слуге доставить в наш замок свою лошадь и поклажу.

X. Скорбь

С тех пор как мы виделись с генералом последний раз, прошло десять месяцев, но как же он постарел за это время! Он похудел, его привычное спокойное радушие сменилось мрачной решимостью и тревогой. Темно-голубые глаза, всегда такие проницательные, сурово сверкали из-под седых кустистых бровей. Такие перемены трудно объяснить лишь горечью утраты — явно более жгучие страсти внесли свою лепту.

Едва мы снова тронулись в путь, как генерал со свойственной ему солдатской прямотой заговорил о постигшей его трагической утрате — кончине любимой племянницы и подопечной. Затем он яростно обрушился на «дьявольские козни», с горечью проклиная тех, чьей жертвой она пала. Он взывал к Небесам, но не с благоговением, а гневно, недоумевая, как они могут проявлять снисходительность к столь чудовищному воплощению сатанинской злобы.

Отец мой, поняв, что произошло что-то из ряда вон выходящее, попросил друга, если это не причинит ему слишком много боли, поделиться подробностями случившегося, которое он наделил столь крепкими выражениями.

— С превеликим удовольствием поведаю вам все, — ответил генерал, — но вы не поверите.

— Отчего же? — удивился отец.

— Оттого, что вы не верите ничему, что выходит за рамки ваших предрассудков и иллюзий, — сварливо заметил генерал. — Прежде я тоже имел подобные предубеждения, но вынужден был пересмотреть свои взгляды.

— Прошу, расскажите, — сказал отец, — я вовсе не такой догматик, каким вы меня считаете. К тому же я хорошо знаю вас, вы ничего не принимаете на веру без доказательств, следовательно, я склонен считаться с вашими выводами.

— Вы правы, предполагая, что я нелегко пришел к вере в сверхъестественное. То, что я пережил, иначе как сверхъестественным не назвать. Необычайные обстоятельства вынудили меня считаться с фактами, которые идут вразрез со всеми моими теориями. Я стал жертвой заговора потусторонних сил.

Я видела, что отец, несмотря на заверения считаться с проницательными заключениями генерала, подозрительно взглянул на собеседника, явно сомневаясь в его здравом рассудке. К счастью, генерал ничего не заметил. Он мрачно и с любопытством глядел на поляны и леса, мимо которых мы ехали.

— Вы направляетесь к развалинам замка Карнштайн? — уточнил генерал. — Какое счастливое совпадение. Знаете ли вы, что я как раз собирался попросить отвезти меня туда? Мне необходимо осмотреть это место. У меня особый объект исследования. Имеется ли там разрушенная часовня с многочисленными захоронениями пресекшейся династии?

— Да, все так, как вы говорите, невероятно интересное место, — ответил отец. — Не намереваетесь ли вы заявить о своем праве на титул и поместья?

Отец хотел немного развеселить генерала, но тот не только не засмеялся, даже не улыбнулся, как это полагается в ответ на шутку друга. Напротив, он помрачнел еще больше, в его лице даже появилась некая свирепость, словно тяжкие мысли только распаляли в нем гнев и ужас.

— Намерения мои совершенно иные, — угрюмо произнес он. — Я собираюсь вытащить на свет божий одного из представителей этой славной семейки. Надеюсь, Господь простит мне благочестивое святотатство, которое избавит наши земли от жутких чудовищ, и порядочные люди смогут впредь спать спокойно в своих постелях, не опасаясь нападений и мучительной смерти. Я расскажу вам удивительные вещи, мой друг. Какие-то пару месяцев назад я бы сам не поверил, что такое возможно.

Отец снова посмотрел на него, но на сей раз в глазах его не было подозрительности, напротив, взгляд преисполнился тревоги и горячего желания понять, о чем говорит друг.

— Род Карнштайнов, — сказал отец, — давным-давно ушел в небытие: по меньшей мере сто лет назад. Моя дорогая покойная жена по материнской линии происходила из этого рода. Но фамилия и титул давно перестали существовать. Замок лежит в руинах, в деревне никто не живет. Не осталось ни одной целой крыши на постройках, последний раз дым из трубы видели пятьдесят лет назад.

— Совершенно верно. С тех пор как мы с вами последний раз виделись, я узнал об этом месте много такого, что приведет вас в изумление. Однако лучше я расскажу все в том порядке, в коем все произошло, — сказал генерал. — Вы видели мою дорогую племянницу, я любил ее как собственное дитя. Не было на свете создания прекраснее, но три месяца назад она совершенно расцвела.

— Бедняжка! Когда я видел ее последний раз, она была так очаровательна, — произнес отец. — Не выразить словами, как я был потрясен известием и скорбел, мой дорогой друг. Понимаю, каким ударом это стало для вас.

Он с сочувствием пожал генералу руку. В глазах старого солдата стояли слезы. Он не пытался их скрыть.

— Мы с вами давние друзья, — проговорил генерал, — я знал, что вы поймете меня, бездетного старика. Она стала таким родным для меня человеком и отвечала на мою заботу нежной привязанностью, наполняя дом радостью. Я был так счастлив! Но теперь я все потерял. Возможно, осталось мне не так уж много лет на этом свете, но надеюсь, что по милости Божьей я успею выполнить свой долг перед родом людским, прежде чем умру, и стану орудием возмездия над извергами, сгубившими мое бедное дитя в самом расцвете надежд и красоты!

— Вы только что обмолвились, что намерены поведать обо всем по порядку, — напомнил отец. — Молю, расскажите. Уверяю, мной движет отнюдь не праздное любопытство.

К этому времени мы приблизились к развилке, где дорога на Дранстолл, по которой приехал генерал, ответвлялась от той, что вела к замку Карнштайн.

— Как далеко до руин? — осведомился генерал, с тревогой вглядываясь в даль.

— Около полулиги, — ответил отец. — Прошу вас, поведайте нам ту историю, которую обещали рассказать.

XI. История

— Буду предельно откровенен, — с усилием произнес генерал и, собравшись с мыслями, приступил к самому странному повествованию, которое мне доводилось слышать. — Моя дорогая девочка с нетерпением ждала дня, когда мы должны были отправиться к вам в гости, мечтала познакомиться с вашей очаровательной дочерью.

Генерал галантно поклонился, и в жесте его сквозила печаль.

— Тем временем мы получили приглашение от моего старого друга, графа Карлсфельда. Его замок расположен примерно в шести лигах от нас, по ту сторону от Карнштайна. Мы отправились посетить празднества в честь высокопоставленного гостя, великого герцога Чарльза, которые, как вы помните, устраивал граф.

— Да, полагаю, празднества были пышные, — заметил отец.

— Роскошные! А гостеприимство графа оказалось поистине королевским. У него есть волшебная лампа Аладдина, не иначе. В ту ночь, с которой начались мои страдания, граф устроил грандиозный маскарад. Ворота в парк были открыты, деревья украшали разноцветные фонарики. Для гостей устроили фейерверк, какого Париж не видывал. А музыка… Вы знаете, музыка — моя слабость. Какие пленительные лились мелодии! Играл, возможно, лучший инструментальный оркестр мира, и пели самые выдающиеся певцы, каких можно было собрать во всех оперных театрах Европы. Представьте: вы прогуливаетесь по полянам с фантастической иллюминацией, замок освещен луной, и из его окон льется мягкий розовый свет. Вдруг из тихой рощи или из лодок, скользящих по озеру, доносится чарующее пение. Гуляя и слушая эти волшебные голоса, я словно перенесся в атмосферу романтики и поэзии своей юности.

Когда фейерверк закончился и начался бал, мы вернулись в роскошные залы, отведенные для танцев. Маскарад, как вы знаете, прекрасное зрелище, но такого великолепия я прежде не видел никогда.

Здесь собрался весь цвет аристократии. Пожалуй, я был единственным без громкого имени на этом празднике.

Моя дорогая племянница выглядела прелестно. Маски на ней не было. Восторг и радость придавали ее и без того прекрасному личику невыразимое обаяние. Вдруг я заметил, что за моей девочкой с неподдельным интересом наблюдает роскошно одетая молодая леди в маске. В начале вечера я видел ее в парадной зале, затем она, внимательно глядя на мою Берту, несколько минут прогуливалась неподалеку от нас по террасе под окнами замка. Ее сопровождала богато одетая дама, тоже в маске. Величественная осанка выдавала в ней высокопоставленную особу.

Если бы на молодой леди не было маски, я мог бы определенно ответить на вопрос, действительно ли она следит за моей бедной девочкой.

Сейчас я совершенно в этом уверен.

Мы зашли в один из салонов. Моя дорогая девочка немного утомилась танцами и присела отдохнуть на стул возле двери. Я стоял поблизости. В салон вошли упомянутые дамы. Младшая присела на стул возле моей племянницы, а ее спутница встала рядом со мной и какое-то время тихо переговаривалась со своей подопечной.

Пользуясь тем, что лицо ее было скрыто маской, она повернулась ко мне, заговорила тоном старой знакомой, назвав меня по имени, и завела беседу, весьма раззадорившую мое любопытство. Дама упоминала ситуации, при которых не раз встречала меня как при дворе, так и во многих домах высшего света. Она вспоминала незначительные события, о которых я давно забыл, но, судя по всему, они хранились где-то в глубинах памяти и с легкостью оживали от изящных описаний моей собеседницы.

С каждой минутой желание узнать, кто она такая, возрастало, однако дама весьма ловко и искусно уклонялась от расспросов. Я недоумевал, откуда ей известны подробности моей жизни, а она, казалось, с каким-то нездоровым удовольствием наслаждалась моим замешательством, видя, как я мечусь от одной догадки к другой.

Тем временем юная леди, к которой дама обращалась пару раз, называя ее странным именем Милларка, легко и непринужденно вступила в разговор с моей племянницей.

Представившись, она сказала, что ее мать, дама в маске, была моей старой знакомой. Юная леди говорила дружеским тоном, с непосредственностью, которая возможна только на маскараде. Она восхищалась платьем Берты и ее красотой. Она забавляла мою девочку шутливыми замечаниями в адрес гостей, заполнивших бальный зал, и смеялась вместе с Бертой. Юная леди была остроумна и очаровательна, и вскоре девушки подружились. Незнакомка опустила маску. Она оказалась невероятной красавицей. Прежде я никогда ее не видел, как и моя племянница. Но, несмотря на это, мы были очарованы незнакомкой и тотчас прониклись к ней симпатией. Незнакомка, казалось, с первого взгляда была совершенно покорена моей Бертой.

Тем временем я, как дозволяли правила маскарада, осыпал мать юной леди вопросами.

— Вы крайне озадачили меня, — говорил я со смехом. — Разве вам недостаточно? Не хотите ли теперь побеседовать на равных, сделать мне одолжение и снять маску?

— Какое нелепое предложение! — парировала она. — Просить даму отказаться от своего преимущества! Кроме того, отчего вы так уверены, что непременно меня узнаете? С годами люди меняются.

— Как видите, да, — я поклонился и меланхолично засмеялся.

— Так утверждают философы, — возразила она, — однако неужели вы считаете, что лицо мое осталось прежним?

— Я бы хотел убедиться в этом своими глазами, — ответил я. — Вы напрасно пытаетесь выдать себя за пожилую особу, ваша фигура говорит об обратном.

— Тем не менее прошло много лет с нашей последней встречи, вернее, с тех пор, как вы видели меня, ведь речь сейчас именно об этом. Милларка — моя дочь, стало быть, я не могу быть молодой даже по мнению людей, которых время научило быть снисходительными. К тому же мне не хочется, чтобы вы сравнивали меня с юной девушкой, какой, вероятно, меня помните. Более того, на вас нет маски, вы ничего не можете предложить взамен.

— Взываю к вашему милосердию, снимите маску.

— А я молю оставить все как есть, — ответила она.

— Скажите тогда, по крайней мере, француженка вы или немка. На обоих языках вы говорите превосходно.

— Не думаю, что мне стоит вам это раскрывать, генерал. Вы явно замыслили удар исподтишка и выжидаете удобного момента.

— Во всяком случае, коль скоро вы удостоили меня милости беседовать с вами, — сказал я, — мне следовало бы знать, как к вам обращаться. Называть вас «госпожа графиня»?

Она засмеялась, вероятно придумывая очередную отговорку. Теперь я понимаю, что все реплики в нашем диалоге были тщательно спланированы с хитростью и коварством и продуманы до мелочей, даже если бы разговор перетек в другое русло.

— Что касается этого… — начала она, но тут ее на полуслове прервал господин в черном.

Он выглядел на редкость элегантно и представительно, однако вид портил единственный изъян: лицо его было мертвенно-бледным, такое можно увидеть разве что у покойников. Он был не в маскарадном наряде, а в обычном вечернем костюме. Церемонно и необычно низко поклонившись, без тени улыбки он произнес:

— Госпожа графиня, позвольте сказать вам несколько слов, которые могут вас заинтересовать.

Дама быстро повернулась к нему, приложила палец к губам, призывая к молчанию, затем обратилась ко мне:

— Придержите для меня местечко, генерал, я вернусь, как только джентльмен скажет мне несколько слов.

Дав мне это шутливое указание, дама отошла в сторону и несколько минут беседовала с джентльменом в черном. Разговор был, очевидно, серьезный. Затем они медленно пошли прочь и смешались с толпой. На несколько минут я потерял их из вида.

Все это время я ломал голову, пытаясь догадаться, кто эта таинственная дама, которая столь хорошо меня помнит. Я уже подумывал присоединиться к беседе, которую вели моя очаровательная племянница и дочь графини, чтобы к возвращению дамы выведать имя, титул, название замка и поместья и в итоге преподнести моей новой знакомой сюрприз. Однако в тот момент я заметил ее в конце зала: она подошла к нам в сопровождении бледного мужчины в черном. Он произнес:

— Я вернусь и доложу, когда ваш экипаж будет подан, госпожа графиня.

Поклонившись, он удалился.

XII. Просьба

— Стало быть, нам придется расстаться с госпожой графиней, но, надеюсь, всего на несколько часов, — отвесив поклон, произнес я.

— Может, часов, а может, и несколько недель. Как некстати он заговорил со мной сейчас. Вы узнали меня?

— Я заверил ее, что нет.

— Что ж, узнаете, — пообещала она, — но не сейчас. Мы с вами куда более давние и близкие друзья, чем вы полагаете. Покуда я не могу вам открыться. Через три недели я проеду через ваш прекрасный замок, о котором я наводила справки и много наслышана. Я загляну к вам на час-другой, чтобы возобновить нашу дружбу, о которой храню тысячи теплых воспоминаний. Дело в том, что прямо сейчас я получила весть, поразившую меня как гром среди ясного неба. Я должна немедленно отправиться в дорогу и проехать окольными путями почти сотню миль, должна добраться до места назначения как можно скорее. Все слишком сложно и запутанно. Если бы не вынужденная необходимость скрывать свое имя, я могла бы обратиться к вам с весьма необычной просьбой. Моя бедная дочь еще слишком слаба. Недавно она поехала полюбоваться охотой, и ее лошадь упала. Девочка еще не оправилась от нервного потрясения, и доктор сказал, что ей ни в коем случае нельзя переутомляться. Сюда мы ехали довольно неспешно, не более шести лиг в день. Теперь мне придется гнать экипаж день и ночь, ведь дело, по которому я еду, не требует промедления, это вопрос жизни и смерти. При нашей следующей встрече, которая, надеюсь, состоится через несколько недель, мне больше не будет нужды утаивать от вас что-либо, и я сумею объясниться.

Она говорила тоном человека, для которого просить об услуге скорее значило делать одолжение, чем умолять о милости. Судя по всему, эти манеры бессознательно сказывались на ее речи, ибо то, о чем она просила, можно было назвать унизительным. По сути, просьба заключалась в том, чтобы я просто согласился взять на попечение дочь на время ее отсутствия.

Если принять во внимание обстоятельства, просьба эта выглядела по меньшей мере странной, по сути, бесцеремонной. Графиня в некотором роде обезоружила меня, озвучив и приняв против себя все доводы, какими я мог бы ей возразить, и полностью положилась на мои рыцарские чувства. В тот же миг словно сама судьба предопределила мое решение и все, что случилось вслед за ним: племянница подошла ко мне и тихо попросила пригласить в гости свою новую подругу, Милларку. Дескать, та сказала, что будет очень рада, если мама ей позволит.

При ином стечении обстоятельств я предложил бы немного подождать, пока мы не узнаем, кто они такие. Однако у меня не было ни минуты на раздумья. Дамы осаждали меня с двух сторон, и, должен признаться, к окончательному решению меня склонило утонченное и прелестное лицо юной леди. Было в нем что-то необычайно привлекательное, а нежные и одухотворенные черты выдавали высокое происхождение. Я сдался и чрезвычайно легко принял на себя заботы о девушке, которую мать называла Милларкой.

Графиня подозвала дочь кивком, и та с огорчением выслушала известие о том, что матери необходимо безотлагательно и поспешно отправиться в путь. Далее графиня сообщила, что генерал — один из ее давних бесценных друзей, который любезно согласился принять ее дочь под свою опеку.

Разумеется, я произнес любезные, приличествующие случаю слова, осознавая, однако, что ситуация эта мне совершенно не по душе.

К нам вернулся джентльмен в черном и, церемонно раскланявшись, сообщил, что все готово к отъезду. Почтительность, которую джентльмен оказывал ей, вселила в меня уверенность, что графиня занимает куда более высокое положение, чем можно было судить по ее скромному титулу.

На прощание она взяла с меня слово не пытаться до ее возвращения выяснить о ней больше, чем я уже мог бы предположить. Она также заверила меня, что достопочтенный хозяин замка, по приглашению которого она здесь находится, оповещен о причинах ее таинственности.

— Однако мне и моей дочери, — добавила она, — крайне опасно здесь оставаться даже на день. Около часа назад я по неосторожности сняла маску, и мне показалось, что вы меня увидели. Поэтому я решила при первой возможности поговорить с вами. Если бы обнаружилось, что вы узнали меня, мне пришлось бы полагаться на ваше благородство и просить сохранить мою тайну в течение нескольких недель. Теперь же я убедилась, что вы не видели моего лица. Однако если вы догадаетесь, поразмыслив, кто я такая, мне остается опять же всецело полагаться на вашу честь. Моя дочь будет свято хранить тайну, а вы напоминайте ей время от времени об этом, чтобы по неосторожности она не раскрыла ее.

Графиня шепнула несколько слов дочери, торопливо поцеловала ее в обе щеки и в сопровождении джентльмена в черном смешалась с толпой.

— В соседней комнате, — сказала Милларка, — есть окно, выходящее на парадный подъезд. Я хотела бы послать маме прощальный воздушный поцелуй.

Разумеется, мы проводили ее в соседнюю комнату. Выглянув в окно, мы увидели великолепный старомодный экипаж с верховыми и лакеями на запятках. Худощавый бледный джентльмен в черном набросил на плечи дамы плотную бархатную накидку и поднял капюшон. Она кивнула ему и едва коснулась его руки. Он низко поклонился в ответ, закрыл за ней дверцу кареты и вновь отвесил поклон. Экипаж тронулся.

— Она уехала, — вздохнула Милларка.

— Уехала, — повторил я про себя. Прошли считаные минуты с момента моего согласия, и я впервые задумался о безрассудстве и глупости своего поступка.

— Она даже не взглянула на меня, — жалобно произнесла юная леди.

— Возможно, графиня сняла маску и не хотела открывать лицо, — предположил я. — Она не могла знать, что вы стоите у окна.

Милларка вздохнула вновь и посмотрела мне в глаза. Она была прекрасна, и сердце мое смягчилось. Я укорил себя за недостойные мысли, сожалея, что на мгновение забыл о гостеприимстве, и решил впредь вести себя более учтиво.

Юная леди снова надела маску, и обе девушки принялись уговаривать меня пойти в сад, где должен был вскоре возобновиться концерт. Мы прошли на террасу, прогуливаясь под окнами замка.

Милларка держалась так, словно мы были давно знакомы. Она развлекала нас красноречивыми описаниями и подробностями из жизни знатных особ, которых мы видели на террасе. С каждой минутой эта девушка нравилась мне все больше. Милые беззлобные сплетни весьма забавляли меня, давно не выходившего в свет. Мне подумалось, что она оживит наши долгие одинокие вечера в замке.

Бал продолжался до тех пор, пока солнце не показалось на горизонте. Великий герцог изволил танцевать до рассвета, а потому никто из гостей и помыслить не мог, чтобы покинуть замок и лечь в постель.

Мы прошли через переполненный гостями салон, и племянница спросила меня, куда подевалась Милларка. Мне казалось, я только что видел ее рядом с Бертой, а она считала, что подруга идет рядом со мной. Оказалось, девушка пропала.

Поиски успехом не увенчались. Я опасался, что она в суматохе потеряла нас из вида, приняла за нас каких-то посторонних людей, вышла с ними в сад и заблудилась в огромном парке.

Я тотчас вновь осознал, как глупо было брать на себя ответственность за юную леди, ничего не зная о ней. Связанный обещаниями, причины которых мне были неизвестны, я не имел возможности расспросить о ней окружающих, ведь это значило бы сообщить всем, что она дочь графини, неожиданно уехавшей несколько часов назад.

Наступило утро. Когда я прекратил поиски, было уже совсем светло. И до полудня мы ничего не знали о пропавшей незнакомке.

Примерно в это время в комнату, где спала моя племянница, постучал слуга. Он сообщил, что к нему обратилась юная леди в сильном расстройстве, настоятельно требуя найти барона Шпильсдорфа и его дочь, под опекой которых ее оставила мать.

Несмотря на неточность моего титула, озвученного юной леди, у нас не возникло сомнений, что это именно она. О, какое счастье было бы тогда потерять ее навсегда!

Итак, она нашлась и поведала моей дорогой девочке, где она пропадала так долго. Оказывается, она тоже в отчаянии искала нас, а потом, обессилев, заснула в спальне экономки: она так утомилась после бала!

В тот же день Милларка отправилась с нами в замок. Тогда я мог только радоваться, что у моей дорогой девочки появилась чудесная подруга.

XIII. Дровосек

Вскоре в поведении нашей гостьи обнаружились некоторые странности. Прежде всего Милларка жаловалась на чрезвычайную вялость, последствие недавней болезни, и не показывалась из своей комнаты до позднего полудня. К тому же она всегда запирала дверь изнутри и не вынимала ключ из замка до прихода горничной, помогавшей ей одеться. Случайно выяснилось, что рано утром и иногда днем ее не бывает в комнате. Она исчезала тайком, и в дымке раннего утра ее неоднократно видели из окон замка. Она шла словно под гипнозом меж деревьев куда-то на восток. Я решил, что она страдает хождением во сне. Однако это предположение не разрешало загадку: как Милларка покидала свою комнату, оставляя ее запертой изнутри? Как выбиралась из замка, не открывая затворы на дверях и окнах?

Вскоре к моему недоумению присоединились куда более насущные тревоги.

Моя дорогая племянница внезапно занемогла. Она теряла силы и таяла на глазах. С каждым днем ей становилось хуже, и мы не могли понять, что происходит. Таинственная болезнь ужасно пугала меня.

Поначалу Берту мучили кошмары: ей виделся призрак, порой похожий на Милларку, порой напоминавший дикого зверя, — едва различимый, он кружил возле ее кровати, метался из стороны в сторону.

Позднее появились странные ощущения. Берта рассказывала, что одно из них было отчасти даже приятным: ее грудь словно обливало потоком холодной воды. После одной из ночей Берта пожаловалась на острую боль, будто чуть ниже горла вонзилась пара длинных игл. А несколько ночей спустя она начала биться в судорогах от удушья, после чего теряла сознание.

Коляска ехала по мягкой траве, и я отчетливо слышала каждое слово старого доброго генерала. Мы приближались к заброшенной деревне, где на домах не было крыш и более полувека дым не поднимался из труб.

Можете себе представить, какие чувства я испытывала, узнавая в болезни несчастной племянницы генерала, которая сейчас могла бы гостить в нашем замке, симптомы своей хвори? Можете ли вообразить, каково мне было услышать, что загадочные привычки и образ жизни таинственной незнакомки до мелочей совпадают с поведением нашей прелестной гостьи Кармиллы!

Лес расступился, перед нами открылись развалины заброшенной деревни: хребты крыш, лишенные перекрытий, остовы дымоходов, а немного поодаль, на невысоком холме, в окружении могучих деревьев, возвышались башни и укрепления разрушенного замка.

Я вышла из кареты, испытывая непонятное чувство страха. Мы молчали, ибо каждый из нас погрузился в свои размышления. Вскарабкавшись по крутому склону холма, мы вошли в замок с просторными залами, винтовыми лестницами и сумрачными коридорами.

— Когда-то это была парадная резиденция Карнштайнов, — генерал подошел к огромному окну, глядя на деревню, за которой простирался непроходимый лес. — Дурной был род, здесь писались его кровавые летописи. Хуже всего, что и после смерти они продолжают мучить и терзать род людской. Вот она, внизу, домашняя часовня Карнштайнов.

Он указал на серые стены готического здания, едва различимые сквозь кроны деревьев на крутом склоне.

— Слышите топор дровосека? — сказал генерал и тут же добавил: — Лес рубит где-то неподалеку. Возможно, он поведает нам что-нибудь о предмете моих поисков и покажет могилу Миркаллы, графини Карнштайн. Простой люд хранит предания о знатных семьях, а знать забывает историю рода сразу после смерти последнего отпрыска.

— У нас дома есть портрет Миркаллы, графини Карнштайн. Не хотите ли взглянуть на него? — спросил отец.

— У нас будет на это время, дорогой друг, — ответил генерал. — Сдается мне, я встречался с оригиналом. Вот почему я приехал в ваши края раньше назначенного времени, мне необходимо обследовать часовню.

— Как? Вы видели графиню Миркаллу? — воскликнул отец. — Но она мертва более ста лет!

— Не так уж мертва, как вы полагаете, — ответил генерал.

— Признаюсь, генерал, вы весьма меня озадачили, — произнес отец. Мне показалось, что в его глазах мелькнуло недавнее сомнение в здравом уме друга. Однако хоть генерал и демонстрировал гнев и отвращение, говоря о предмете своих поисков, в его манерах не было и намека на помешательство.

— Немного мне осталось, — сказал он, когда мы прошли под массивной сводчатой аркой готической церкви, ибо это величественное сооружение было скорее церковью, чем часовней. — Но я надеюсь, этих лет будет достаточно, чтобы выполнить мою миссию и обрушить возмездие на проклятую голову. Благослови меня Господь, да не ослабеет моя рука!

— О каком возмездии вы говорите? — изумленно переспросил отец.

— Я обезглавлю чудовище, — с яростью крикнул генерал и топнул ногой. Готические своды отозвались гулким эхом. Генерал потряс кулаком над головой, словно вздымая карающий меч.

— Что? — в совершенном замешательстве воскликнул отец.

— Снесу ей голову с плеч.

— Отрубите ей голову?!

— Так точно, рассеку глотку убийцы топором, саблей — всем, чем угодно, — прорычал генерал. Его трясло от ярости. Он устремился вперед. — Здесь обрубок дерева, послужит нам скамьей. Ваша дочь утомилась, пусть отдохнет, а я завершу свой печальный рассказ.

Я была рада присесть на квадратный деревянный брус, лежавший на поросшем травой каменном полу часовни.

Генерал позвал дровосека, который обрубал ветки у древних стен. Опустив топор, кряжистый старик приблизился и встал перед нами.

Сам он ничего не мог рассказать о надгробиях, но, по его словам, в доме священника в двух милях отсюда живет здешний лесничий. Он, дескать, знает все памятники семейства Карнштайн. И за небольшое вознаграждение дровосек согласен, если мы одолжим ему лошадь, через полчаса доставить лесничего сюда.

— Давно ты работаешь в этом лесу? — спросил старика отец.

— Сколько себя помню, — ответил тот на местном наречии, — расчищаю лес под началом лесничего. И отец мой, и дед, и все предки, насколько я знаю, были дровосеками. Я могу показать каждый дом в этой деревне, мы все отсюда родом.

— Отчего деревня опустела? — спросил генерал.

— Покойники замучили, сэр. Некоторых выследили до самых могил, опознали и уничтожили, как полагается: отрубили головы, вогнали в сердце кол, сожгли тела на костре. Но прежде эти твари многих людей лишили жизни. Все было сделано по закону и обрядам. Много могил вскрыли, многие вампиры кончили свое гнусное существование, но все равно деревня не обрела покой. Как-то проезжал мимо моравский дворянин, он был сведущ в таких делах, как и многие в краях, откуда он родом. Услыхал он, что с нами творится, и предложил избавить деревню от напасти. Вот что он сделал: в полнолуние, сразу после заката, забрался на колокольню в этой часовне. Оттуда видно кладбище. Вон оно, глядите из того окна. И вот он смотрит и видит: встает из могилы вампир, расстилает саван, в котором в гробу лежал, и летит в деревню пить кровь поселян.

Храбрец наш спустился с колокольни, схватил саван и унес на верхушку башни. Вампир-то, когда вернулся, не нашел савана и принялся вертеться и озираться. Заметил моравца на колокольне, да как завизжит в бешенстве! А тот ему помахал: иди, мол, и забери свою одежу. Вампир-то и полез на колокольню. Едва он добрался до бойницы, моравец взмахнул саблей и раскроил твари череп надвое, сбросил на каменные плиты, потом спустился по винтовой лестнице и отрубил чудовищу голову. На другой день жители деревни, как водится, воткнули вампиру кол в сердце и сожгли тело на костре. Тот моравский дворянин имел поручение от главы рода сровнять с землей могилу Миркаллы, графини Карнштайн, и он это сделал столь успешно, что вскоре все забыли, где она находилась.

— Можешь показать, где стояло надгробие? — с жаром спросил генерал.

Дровосек покачал головой и усмехнулся:

— Ни одна живая душа не помнит. Окромя этого, говорят, тело ее достали из могилы и куда-то перенесли, но никто не знает наверняка куда.

С этими словами старик бросил топор наземь и поспешил за лесничим, оставив нас слушать завершение истории генерала.

XIV. Встреча

— Моей дорогой крошке с каждым днем становилось все хуже, — продолжил генерал. — Врач не мог ни вылечить ее, ни даже облегчить недуг. Видя мою тревогу, он предложил обратиться за консультацией к более опытному специалисту, и я вызвал доктора из Граца.

Он смог приехать через несколько дней. Он был добрый, благочестивый и ученый. Осмотрев мою племянницу, оба доктора удалились на совещание в библиотеку. Ожидая их заключения, я сидел в соседней комнате и слышал, как они спорят о чем-то на повышенных тонах. Голоса становились громче, и это было вовсе не похоже на профессиональную дискуссию. Я постучал в дверь и вошел. Пожилой доктор из Граца отстаивал свою версию. А наш доктор, не скрывая насмешки, опровергал ее, то и дело разражаясь взрывами хохота. При моем появлении они закончили прения.

— Сэр, — сказал наш семейный доктор, — мой ученый коллега, судя по всему, полагает, что вам нужен не врач, а колдун.

— Прошу прощения, — недовольно перебил его пожилой доктор из Граца. — Я выскажу свою точку зрения по данному вопросу в другой раз. Сожалею, месье генерал, но я со своими знаниями и опытом здесь совершенно бесполезен. Прежде чем я удалюсь, позвольте мне дать вам некоторые рекомендации.

В задумчивости он сел к столу и начал что-то писать.

Глубоко разочарованный, я поклонился и уже было направился к выходу, когда наш семейный доктор показал украдкой на коллегу, склонившегося над листом бумаги, и красноречиво похлопал пальцами по лбу, явно сомневаясь в его здравомыслии.

Консилиум, таким образом, не принес никаких результатов. Сам не свой я вышел прогуляться по парку. Через десять-пятнадцать минут меня догнал доктор из Граца. Он извинился, что докучает мне, но объяснил свой поступок тем, что не мог уехать, не обменявшись со мной парой слов. По его мнению, ошибки быть не могло: симптомы племянницы не объяснялись ни одной из телесных болезней. Кончина ее близка, ей осталось жить не более одного-двух дней. Если удастся предотвратить последний смертельный удар, при надлежащем уходе силы ее могут восстановиться. Сейчас она на волоске от необратимых последствий. Еще один приступ может погасить в бедняжке последнюю искру жизни.

— Какова же природа приступа, о котором вы говорите? — спросил я.

— Я изложил свое мнение целиком и полностью в этой записке, передаю ее из рук в руки, — он протянул мне письмо. — Вам следует немедля послать за священником и открыть конверт в его присутствии. Ни в коем случае не читайте письмо без него, ибо вы сочтете мои слова вздором, а речь идет о жизни и смерти. Но если священника не окажется поблизости, тогда, конечно, придется прочесть в одиночку.

На прощание он спросил меня, не желаю ли я встретиться с человеком, обладающим весьма глубинными познаниями о предмете нашей беседы. Доктор заверил, что после прочтения письма предмет этот не сможет не заинтересовать меня, и настоятельно рекомендовал согласиться на знакомство.

Священник был в отъезде, и посему я прочитал письмо сам. В другое время и при других обстоятельствах оно могло бы разжечь любопытство. Но человек, доведенный до отчаяния, испробовавший все обычные средства, ради спасения дорогого существа готов на любые крайности.

Вряд ли можно представить себе что-то более абсурдное, чем письмо ученого мужа.

За такие чудовищные мысли его следовало упечь в сумасшедший дом. Он утверждал, что больная страдает от нападений вампира! Уколы игл, которые по ее описаниям возникали в области ниже горла, были не чем иным, как укусами длинных тонких клыков, присущих вампирам. При внимательном осмотре больной были обнаружены небольшие лилово-синие отметины, оставленные, вне всякого сомнения, губами чудовища, а все испытываемые симптомы в точности согласовались с описаниями известных схожих случаев.

Сам я никогда не верил в существование подобных тварей, а потому сверхъестественная теория доктора подтверждала, по моему мнению, общеизвестный факт, что ученость нередко сочетается с заблуждениями. Однако я был в таком отчаянии и не мог ждать кончины моей бедной девочки сложа руки. Посему я решил последовать указаниям из письма доктора.

Я спрятался в гардеробной, выходящей в спальню племянницы, и дождался, пока она уснула. Горела свеча. Я стоял возле приоткрытых дверей, а сабля лежала рядом на столе, как было велено. Через некоторое время, где-то после часа ночи, я заметил, как у изножья кровати появилось нечто черное, бесформенное, еле различимое. Вдруг тень взметнулась, припала к горлу бедной девочки и стала, пульсируя, раздуваться.

На несколько мгновений я оцепенел. Затем, очнувшись, схватил шпагу и ринулся в комнату. Черная тварь отскочила к изножью, перевалилась через спинку и распрямилась в шаге от кровати. Это была Милларка. Она стояла, не спуская с меня свирепого, полного ярости взгляда. В беспамятстве я пронзил ее шпагой, но в следующее мгновение Милларка стояла уже у двери, целая и невредимая. В ужасе я снова бросился к ней, но она словно в воздухе растворилась, а моя сабля вонзилась в дверь и разлетелась на куски.

Словами не описать, что творилось в замке в ту кошмарную ночь. До утра никто не спал. Милларка исчезла, а ее жертва слабела на глазах и скончалась еще до рассвета.

Старый генерал дрожал от волнения. Мы молчали. Отец принялся изучать надписи на надгробных камнях и, переходя от могилы к могиле, зашел в дверь бокового придела. Генерал стоял у стены, утирая слезы и тяжело вздыхая. Я обрадовалась: послышались голоса Кармиллы и мадам Перродон. Но они были еще далеко.

Мне стало не по себе в тишине часовни среди титулованных мертвецов, чьи надгробия покрыла пыль и увил плющ. Кроны деревьев за древними стенами закрывали солнечный свет и поглощали звуки. Мрачная обстановка, невероятный рассказ дровосека, странное повествование генерала, таинственным образом столь перекликающееся с моей историей, — все это складывалось в одну зловещую, леденящую кровь картину. Сердце мое замерло при мысли: вдруг спутницы мои еще долго не войдут сюда, и мне придется еще какое-то время находиться в этом жутком уединенном месте.

Генерал опирался ладонью на покосившееся надгробие, вперяясь в каменный пол невидящим взглядом.

И тут, к моей радости, в узком сводчатом проеме, увенчанном по готической моде гротескной скульптурой отвратительного демона, появилось знакомое прелестное лицо — в часовню вошла Кармилла.

Я готова была уже броситься ей навстречу, улыбаясь в ответ на ее ласковую улыбку, как вдруг генерал вскочил и схватил брошенный лесорубом топор. При виде старика лицо Кармиллы исказила звериная злоба. Прелестная девушка в секунду превратилась в мерзкую фурию. Пригнувшись, она отскочила назад. Я вскрикнуть не успела, как генерал со всей силы обрушил на ее голову тяжелый топор, но она ловко увернулась от удара и схватила его за запястье крохотной ручкой. Он попытался выдернуть ее, но тщетно, пальцы его сами собой разжались, и топор упал на землю. А девушки и след простыл.

Тяжело дыша, генерал привалился к стене. Седые волосы встали дыбом, на лбу выступила испарина, он был бледен, словно при смерти.

Жуткая сцена заняла одно мгновение. Первым, что вспомнилось мне впоследствии, было лицо мадам Перродон. Она стояла напротив меня и повторяла одно и то же: «Где мадемуазель Кармилла?»

В конце концов я ответила:

— Я не знаю… не могу сказать… она ушла туда. Минуту или две назад.

Я показала на дверь, в которую только что вошла мадам.

— Но я стояла здесь, в дверях. Мадемуазель Кармилла не выходила обратно.

Она принялась звать Кармиллу, распахивать двери, выглядывать в окна. Ответа не последовало.

— Она называла себя Кармиллой? — взволнованно спросил генерал.

— Да, Кармиллой, — ответила я.

— Точно, — сказал он. — Это Милларка. Та же самая особа, что много лет назад звалась Миркаллой, графиней Карнштайн. Уезжайте прочь из этого проклятого места, мое бедное дитя, прочь, как можно скорее. Скачите в дом священника и оставайтесь там, пока мы не приедем за вами. Скорее! Дай вам Бог больше никогда не увидеть Кармиллу, здесь вы ее более не найдете.

XV. Суд и казнь

Пока генерал говорил, в часовню вошел человек совершенно удивительной наружности, коей мне еще не доводилось встречать. Высокий, сутулый, с впалой грудью, высокими плечами, он был одет в черное. Иссушенное смуглое лицо его испещряли глубокие морщины. Из-под старомодной широкополой шляпы до плеч ниспадали темные с проседью волосы. Шел он медленно, нелепо шаркая подошвами, и то поднимал глаза к небу, то высматривал что-то на земле. На носу блестели очки в золотой оправе, а губы растянула застывшая улыбка. Старик размахивал длинными тощими руками в непомерно широких для них черных перчатках, совершая замысловатые жесты, словно в забытьи.

— А вот и он! — воскликнул генерал, не скрывая восторга. — Мой дорогой барон, как я рад вас видеть!

Генерал сделал знак отцу, который к тому времени закончил свои исследования надгробий, и познакомил его с экстравагантным джентльменом. Официально представившись друг другу, оба вместе с генералом тотчас погрузились в увлеченную беседу.

Барон достал из кармана бумажный свиток и развернул его на потертой плите ближайшей к нему гробницы. В пальцах он держал пенал для карандаша и чертил им воображаемые линии на свитке. Все трое следили за его движениями, то и дело отрываясь от свитка, и обращали взгляды то в один, то в другой угол. Посему я сделала вывод, что на бумаге барон изобразил план часовни. Старик при этом что-то рассказывал, сопровождая свою, так сказать, лекцию выдержками из потрепанной книжки с мелко исписанными пожелтевшими страницами.

Продолжая беседовать, они неспешно направились к противоположному от меня боковому нефу, затем отмерили шагами некоторое расстояние и остановились напротив боковой стены. Они стали тщательно осматривать ее, срывая цепкие густые заросли плюща, затем принялись тростями сбивать штукатурку. Наконец им открылась широкая мраморная плита с выгравированной надписью.

С помощью подоспевшего лесничего они вскоре расчистили надгробие, на котором все увидели большой резной герб. Оказалось, это и была утраченная и позабытая могила Миркаллы, графини Карнштайн.

Старый генерал воздел руки, произнося благодарность Небесам, хотя, полагаю, настроение у него в тот момент было отнюдь не набожным.

— Завтра, — услышала я его голос, — сюда прибудут представители закона и святая инквизиция. И да свершится правосудие.

Затем он повернулся к старику в золотых очках и с жаром пожал его руки:

— Барон, как мне отблагодарить вас? Как нам всем отблагодарить вас? С вашей помощью мирные жители этих мест наконец будут избавлены от чумы, терзавшей их более ста лет. Слава богу, мы нашли чудовище.

Отец мой отвел барона в сторону, туда, где мы с мадам не могли их слышать. Генерал присоединился к ним. Отец о чем-то рассказывал, поглядывая на меня, и я поняла, что они обсуждают мое состояние.

Затем он подошел ко мне, расцеловал и, выводя из часовни, сказал:

— Пора возвращаться домой, но прежде мы должны заехать за священником. Он живет немного дальше отсюда, и мы уговорим его навестить наш замок.

Священник не отказал нам, и я была счастлива вернуться домой, ибо несказанно устала. Однако радость сменилась смятением: я узнала, что о Кармилле нет никаких вестей. Никто не мог дать мне объяснений по поводу происшествия в разрушенной часовне, и было ясно, что здесь кроется какая-то тайна, а отец в тот момент не собирался ее раскрывать.

Было в отсутствии Кармиллы что-то зловещее, тревоги из-за воспоминаний о недавнем жутком происшествии не отпускали меня. Отец отдал необычные распоряжения: в моей комнате до утра должны сидеть две горничные и мадам Перродон, а сам он со священником расположился в примыкающей к спальне гардеробной.

Священник всю ночь проводил некие торжественные обряды, назначения которых я не понимала, как и смысла мер чрезвычайной предосторожности, принятых перед моим отходом ко сну.

Все прояснилось через несколько дней.

После исчезновения Кармиллы мои ночные мучения прекратились.

Вы, несомненно, слышали о зловещем поверье, широко распространенном в Верхней и Нижней Штирии, Моравии, Силезии, турецкой Сербии, Польше и даже России. Жители всех этих мест непоколебимо верят в существование вампиров.

Если опираться на показания многочисленных свидетелей, взятые со всем тщанием и в соответствии с законом в присутствии компетентнейших комиссий, состоявших из людей, известных своей честностью и умом; если многотомные отчеты о подлинно свершившихся событиях чего-то стоят, то невозможно отрицать существование такого необычайного явления, как вампиризм.

Что касается моего мнения, то я не могла найти ни одного более подходящего объяснения своему недугу, чем дают старинные, укоренившиеся в наших местах поверья.

На следующий день в часовне замка Карнштайн приступили к надлежащим обрядам.

Могила графини Карнштайн была вскрыта; генерал и мой отец опознали в покойной свою вероломную красавицу-гостью. Черты лица графини, похороненной сто пятьдесят лет назад, не тронули время и тлен, она была полна жизни. Глаза ее были открыты, из гроба не исходило тошнотворного могильного запаха. Графиню осмотрели два врача: один официально входил в состав комиссии, другой был приглашен инициаторами расследования. Оба доктора засвидетельствовали поразительный факт: присутствие слабого, но отчетливого дыхания и сердцебиения. Члены тела оставались гибкими, плоть — упругой. Тело графини было погружено в кровь, наполнявшую свинцовый гроб на глубину семи дюймов.

Все эти признаки неоспоримо свидетельствовали о вампиризме. Тело в соответствии с древними обычаями извлекли из гроба. В сердце вампира вогнали осиновый кол, и чудовище издало пронзительный вопль, похожий на предсмертный крик человека. Чудовищу отсекли голову, и из перерубленной шеи хлынула кровь. Тело и голову положили на груду дров и сожгли дотла, а пепел бросили в реку. С того дня никто и никогда больше не слышал о вампирах в наших местах.

Отец мой хранит копию отчета Императорской комиссии, скрепленную подписями всех присутствующих на экзекуции. Именно из этой официальной бумаги я почерпнула сведения о последней жуткой сцене и развязке всех событий.

XVI. Заключение

Вероятно, вам кажется, что я описываю свершившиеся события обстоятельно и хладнокровно. Отнюдь. Я до сих пор не могу без волнения вспоминать о том, что произошло. Только ваши настойчивые горячие просьбы смогли вынудить меня взяться за повествование, одна мысль о котором приводила в смятение. Не представляете, сколько долгих лет тень пережитых кошмаров преследовала меня, и даже днем мне невыносимо страшно было оставаться в одиночестве.

Позвольте добавить несколько слов по поводу загадочного барона Форденбурга, чья глубокая осведомленность привела к обнаружению могилы графини Миркаллы.

Он был уроженцем Граца и жил на скромный доход от поместий, доставшихся ему от некогда обширных богатых владений его рода в Верхней Штирии. Он всецело посвятил себя скрупулезному изучению достовернейших сведений и преданий о вампиризме. Он знал как свои пять пальцев все более или менее значительные труды в этой области, такие как «Посмертная магия»[12], «Флегонт о чудесах»[13], «О почитании усопших» Августина[14], «Философские и христианские размышления о вампирах» Иоганна Кристофа Харенберга и тысячу других трактатов. Я помню лишь те, что он давал почитать отцу. У него хранились многотомные отчеты о юридических процессах, связанных с вампирами. На их основе он вывел некую систему принципов, управляющих поведением упырей. Причем некоторые из них проявляются всегда, а некоторые редко. К слову, мертвенная бледность присуща далеко не всем вампирам, посему это всего лишь мелодраматическая выдумка. Напротив, и в могиле, и при появлении в обществе вампиры создают впечатление здоровых, пышущих жизнью людей. Когда гробы извлекают на свет божий, обнаруживаются все те признаки, которые перечислены в отчете при описании давно умершей графини Карнштайн.

Совершенно невозможно объяснить, каким образом вампиры покидают могилы и возвращаются в определенные часы дня, не раскапывая землю и не сдвигая крышки гробов. Для поддержания двойственного существования вампирам необходим ежедневный сон в могиле. Жуткая тяга к живой крови проявляется в бодрствующем состоянии. К некоторым своим жертвам вампиры испытывают горячую привязанность, напоминающую страсть или навязчивую идею. Преследуя желанный объект, вампиры проявляют неистощимое терпение и идут на изощренные хитрости, одолевая сотни всевозможных препятствий. Они никогда не отступят, пока не добьются желаемого, и вместе с кровью высасывают из жертвы саму жизнь. Порой вампир, искусно обхаживая, с утонченностью эпикурейца холит и лелеет предмет своего обожания, растягивает удовольствие медленного убийства. В этих случаях он как будто питает к жертве что-то вроде симпатии или сердечной привязанности. Однако чаще всего он идет к цели напрямик, нападает, душит и высасывает из жертвы всю кровь в один присест, устраивая себе пир.

Существование вампира, очевидно, сопряжено с соблюдением определенных условий. На примере случая, описанного в данной рукописи, мы видим, что графиня Миркалла, судя по всему, была обязана брать себе имя, анаграмматически составленное из букв ее настоящего имени, без добавлений и пропусков. Так возникли имена Кармилла и Милларка.

Барон Форденбург остался погостить у нас на две или три недели. Отец как-то пересказал ему историю о вампирах на кладбище замка Карнштайн, о моравском дворянине и поинтересовался, каким образом барону удалось отыскать точное местонахождение скрытой долгие годы могилы графини Милларки. Уродливое лицо барона расплылось в таинственной улыбке. Он опустил глаза и повертел в руках потертый футляр для очков. Затем поднял взгляд на отца и ответил:

— У меня хранятся записные книжки и разные бумаги того дворянина, удивительный он был человек. Самые занятные записи относятся как раз к визиту в замок Карнштайн. Народная молва, как водится, слегка искажает события. Человека того в реальности назвать моравским дворянином можно с натяжкой, просто он поселился в той местности и имел благородное происхождение. Однако родом он был из Верхней Штирии. Дело в том, что в ранней юности он пылко и преданно любил красавицу Милларку, графиню Карнштайн. Ее ранняя смерть потрясла его, он безутешно горевал. Вампиры могут порождать себе подобных, однако увеличение их численности подчиняется законам потустороннего мира.

Предположим, некоторая область чиста от этой заразы. Откуда взяться вампирам? Я вам расскажу. Однажды человек, более или менее порочный, накладывает на себя руки. При определенных обстоятельствах труп самоубийцы может сделаться вампиром. Эта тварь нападает на беззащитных людей во сне, жертвы умирают и в могиле перерождаются в вампиров. Так случилось с несчастной Милларкой, умерщвленной одним из таких демонов. Мой предок, Форденбург, титул которого перешел мне по наследству, вскоре обнаружил это. Он всерьез занялся изучением предмета, посвятив ему все свое время и силы. Ему открылись удивительные вещи.

Среди прочего он пришел к заключению, что подозрение в вампиризме рано или поздно падет на графиню, которая при жизни была его божеством. Он пришел в ужас, представив, что обезумевшая толпа подвергнет ее останки, кем бы она ни была, жестокому осквернению и уничтожению. Он написал любопытную статью, доказывающую, что при обнаружении и по окончании такого двойственного существования вампира ждет еще более чудовищная участь, а посему решил спасти возлюбленную Миркаллу от поругания.

Он приехал сюда, сделал вид, что раскопал и уничтожил останки, а на самом деле снес надгробный памятник. На склоне лет, оглядываясь на прошлое, он переосмыслил содеянное и ужаснулся. Он письменно признался и покаялся в своем злодеянии, а также оставил записи и план, которые должны были привести к могиле графини. Возможно, он и сам собирался исправить то, что натворил, но смерть помешала ему, и лишь по прошествии многих лет это сделал его потомок — слишком поздно для многих я проследил путь к логову зверя.

Мы поговорили еще немного, и среди прочего барон рассказал:

— Одним из признаков вампира являются необычайно сильные руки. Когда генерал схватил топор, тонкие пальцы Миркаллы сжали его запястье как стальные тиски. Но сила эта не только в мертвой хватке: после того как вампир разожмет пальцы, конечность жертвы немеет. Онемение проходит очень медленно или остается навсегда.

Весной отец взял меня в поездку по Италии. Мы путешествовали больше года. Прошло много времени, прежде чем пережитые мной ужасные события стали потихоньку сглаживаться в памяти. До сих пор Кармилла всплывает у меня перед глазами в разном своем обличье: то она веселая томная красавица, то страшный призрак на развалинах часовни. И до сих пор временами за дверью гостиной мне мерещатся ее легкие шаги.