Кавказ

15

Обещанные императором полки шли чрезвычайно медленно. Две конно-артиллерийские батареи, которые Алексей Петрович – коренной конно-артиллерист, – особенно ждал, отыскались не без труда возле Полтавы, но без лошадей и непонятно было, когда они смогут прибыть к корпусу.

Обо всем этом Ермолов пишет с горечью и нервным напряжением: “Вот положение моих дел и, конечно, не самое лучшее!”

Но когда полки стали наконец прибывать, то Алексей Петрович впал в ярость. Он пишет Закревскому: “Формальная бумага моя покажет тебе, каким образом укомплектовывается мой корпус людьми из вторых баталионов 1-й армии. Ты представить не можешь, какие поступают карикатуры, но на сие роптать не имею я права, ибо где бы то ни было, они будут еще годными, служить должны. Но ко мне поступило и в числе способных, все дряхлое, вялое, неопрятное и даже бывшие нестроевики. Как можно требовать от сих людей деятельной и живой службы, здесь поистине не менее необходимой, как и в 1-й армии”.

Несколько позже – в сентябре 1819 года:

Вы совсем загоняли меня упреками, что я пишу очень резко, так что я уже и без желания писать резко не знаю, как составлять мои по службе бумаги, а потому тебе только по дружбе скажу, что полки, идущие сюда из России, совсем не в том числе людей, как сказано в указе. Не знаю, кому было выбрать приказано полки, но выбор поистине чрезвычайный. Есть такие, что не сильнее одного баталиона по здешнему новому положению, но идут со множеством офицеров, ведут лошадей и тьму нестроевых людей, которые фуражом и провиантом разорят меня совершенно.

В 45-м егерском полку какая-то дрянь из гвардии полковник, который беспрестанно пишет рапорты на офицеров, а они на него жалобы, и я, не видав еще на грош от них пользы, должен уже начинать арестами и военным судом.

42-й егерский полк, теперь у меня находящийся, точно весь выпушен из школы, начиная с самих офицеров, между коими три или четыре имеют вид человеческий, солдаты же все дети и только что довольно чисто одеты, но о настоящей службе понятия не имеют. ‹…›

43-й егерский полк, как я слышал, состоит весь из рекрут и пренесчастный.

И тем не менее, через несколько лет из этих “пренесчастных” выработались под командованием Ермолова те самые “кавказцы”, храбрость, самоотверженность и выносливость которых ставили в пример всей армии.

Действовать, однако, надо было немедленно и решительно.

Алексей Петрович, уже достаточно вникнув в психологию своих противников, прекрасно понимал, что первое же поражение его войск, да еще во главе с самим командующим, станет сигналом ко всеобщему мятежу.

Любопытна стилистическая разница между письмами и описанием тех же сюжетов в воспоминаниях.

Ермолов писал в записках: “В течение августа Аварский хан начал собирать горские народы, обещая им не только препятствовать нам производить работы (речь идет об окончании строительства крепости Внезапная. – Я. Г.), но прогнать нас за Терек и разорить Кизляр; легковерные последовали за ним, и их составилось не менее 6 или 7 тысяч человек ‹…›. Чеченцы пришли ему на помощь; жители Кумыхских владений готовы были поднять оружие, из Андрея (аул Эндери. – Я. Г.) многие из узденей, отличнейший класс в городе составляющих, с ним соединились. Принадлежащие городу деревни, называемые Салотавскими, нам изменили, словом, все вокруг нас было в заговоре”.

“Римский стиль”, которым вполне сознательно пользовался Алексей Петрович в записках, давал ему возможность объективно представить реальную картину происходящего, не давая ей эмоциональной окраски. В противном случае результаты напряженной деятельности – победоносных экспедиций и организации жестокой блокады горных районов, – выглядели бы сомнительными. “Все вокруг нас было в заговоре”. Несмотря на явное военное преимущество русских, горцы отнюдь не теряли надежды своим самоотверженным упорством вынудить противника оставить их в покое…

Чеченцы сделали нападение на табуны нашего отряда и отогнали не менее 400 упряжных лошадей, артиллерии и полкам принадлежащих. Недалеко от лагеря повсюду были неприятельские партии, сообщение с Линиею удерживаемо было большими конвоями, от самого лагеря и до переправы на Тереке. Пост на Сулаке, при селении Казиюрте, должен я был усилить двумя ротами и с двумя орудиями, ибо дагестанцы угрожали пойти прямейшею на Кизляр дорогою.

Как только пришел из России первый из обещанных императором полков, – 42-й егерский, – Ермолов “выступил, чтобы атаковать Аварского хана”.

Следующий за этим рассказ для нас ценен, так как еще раз дает возможность понять уже прочно выработанную тактику Алексея Петровича при крупных столкновениях с горскими ополчениями.

Характерно и важно то, что в очередной раз горцы положившись на численное превосходство и воинскую доблесть, встретили русские батальоны в предгорьях, лишаясь таким образом преимущества горной войны и укрепив свои позиции только окопами и земляными валами.

Более того, Султан-Ахмет-Хан, опытный воин, вместо обороны, которая могла изнурить атакующие русские батальоны, выбрал наступательную тактику, не учитывая, как ни странно, наличия у русских грозной артиллерии.

И это свидетельствует о характернейшей черте горского традиционного сознания – его консервативности. Они дрались так, как привыкли драться их отцы и деды.

“Неприятель впереди позиции своей встретил мой авангард сильным огнем и бросился с кинжалами. Две роты 8-го егерского полка, удивленные сею, совсем для них новою атакою, отступили в беспорядке, но артиллерия удержала стремление нападавших. В сие время прибыли все войска, и баталион Кабардинского пехотного полка, ударив в штыки, все опрокинул, и если бы изрытые и скрытые места не способствовали бегству неприятеля, он понес бы ужасную потерю, но скоро мог он собраться позади своих окопов. Деревню Боутугай тотчас заняли наши войска. Я, избегая потери, не допустил атаковать окопы, но удовольствовался тем, что мог стеснить неприятеля в горах, отрезав сообщение с равниной, откуда получал он продовольствие, будучи уверенным, что не долго в таковом останется он положении. Перестрелки сначала довольно горячие, но артиллерия наводила величайший ужас, и неприятель смешным образом прятался от оной.

В ночи на 3-е бежал с неимоверною поспешностию и в беспорядке.

Вслед за ним сделал я один марш в горы, но уже догнать было невозможно. Аварский хан бежал в Авар, сопровождаемый проклятиями разорившихся”.

Взять Аварское ханство под российское управление Ермолов не решился по вполне явной причине – расположенное в труднопроходимых горах, оно было пока еще недоступно.

В 1847 году Алексей Петрович, уже будучи в опале и отставке, писал Воронцову, наместнику Кавказа: “…Не смешивай меня с теми из начальников, которые влезли далее в Дагестан. Никогда не мыслил я об Аварии, мне довольно было тогдашних там раздоров, и можно было смирять их без присутствия среди них войск, но отнимая средства делать набеги и увлекать благоприятствующие нам народы”.

Проконсул прибегнул к им разработанному методу.

Его Императорскому Величеству.

Преследуя всеми средствами изменника Аварского хана, чрез людей приверженных нам, отыскал я, между родственниками хана, молодого человека, которому по всем правам, и даже по закону мусульманскому, принадлежит управление ханством, коего лишен он коварством жены прежнего хана, находящейся в замужестве за теперешним изменником. Данные мною сему молодому человеку способы привлекли на сторону его большую уже партию людей значущих.

Что же это были за способы?

Аварским жителям пресечено сообщение с подданными В. И. В-ства, и они, лишенные торга, начинают чувствовать крайность. Наследнику дана от меня печать, и по билетам за оною признаются люди, ему приверженные, и принимаются в областях наших, что производит большое действие и делает его народу необходимым. Теперь он у меня при войсках, и я отправляю его обратно, дабы пользовался благоприятными обстоятельствами последнего поражения Аварского изменника; он награжден и одарен прилично, и я всеподданнейше испрашиваю Вашего Императорского Величества соизволения обнародовать его ханом, когда усилится его партия, дабы жители Аварского ханства видели его под Высочайшим Вашего Императорского Величества покровительством. Таким образом, без потери войск и трудов, наказан будет изменник, и подобные ему получат поучительный пример.

27 сентябре 1819 года.

Кр. Внезапная.

Давление на подданных Султан-Ахмед-Хана началось еще с весны 1819 года. 31 марта Ермолов приказал майору Пономареву: “Сближается время, в которое обыкновенно жители Аварского ханства приезжают в Нуху по торговым делам, а как изменник Султан-Ахмед-Хан не перестает делать возмущения в Дагестане, то предписываю всех подвластных ему аварцев брать под стражу и препровождать в Елисаветопольскую крепость, имуществу их составляя вернейшую опись, представлять ко мне оную и ожидать приказания о самом имуществе, которое должно сберегаемо быть как принадлежащее казне, повеление сие сохранить в тайне и тогда только о нем объявить жителям ханства к непременному исполнению, когда аварцы в самом г. Нухе уже будут схвачены”.

Город Нуха был центром Шекинского ханства, а майор Пономарев приставом при шекинском хане.

В тот же день Алексей Петрович предписал генерал-майору князю Эристову, командовавшему в Кахетии: “Вскоре для торговых дел будут приезжать в Кахетию жители Аварского ханства. Ваше сиятельство извольте сделать распоряжение, чтобы не давали им проезда, и тот, кто представит начальству взятого аварца, имеет право воспользоваться его товаром или другим имуществом беспрекословно.

Предписание сие некоторое время извольте сохранить в тайне, дабы они предупреждены быть не могли и тогда объявите, когда несколько аварских жителей возможно будет схватить”.

То есть, подданные Султан-Ахмед-Хана объявлялись вне закона. Их можно было безнаказанно грабить…

Алексей Петрович решил на примере Султан-Ахмед-Хана дать жестокий пример всем прочим владетелям. Назначенный ему преемником “молодой человек” получал максимальную поддержку русского командования.

6 июля 1819 года Ермолов отправил собственноручное предписание генерал-лейтенанту Александру Вельяминову, осуществлявшему административную власть в крае в отсутствие Ермолова, который строил крепость Внезапную под Эндери.

Известно в. пр., что Сурхай-бек Аварский, составив из жителей ханства партию, оспаривает у изменника Султан-Ахмед-Хана право на владение. Желая способствовать Сурхай-беку, прибегающему под покровительство наше, прошу в. пр. дать повеление во всех провинциях наших брать под стражу жителей Аварского ханства, приезжающих по торговым делам или другим надобностям, если не будут они иметь вида за печатью Сурхай-бека, которой препровождаю при сем несколько слепков, дабы повсюду была оная известна. По предмету задержания их было мною дано приказание прежде, которое усмотреть изволите в журнале. Главнейший торг Аварцев производится в Шекинском ханстве и там против них должна употреблена быть строгость и всякое прекращено с ними сношение. Бывают они частью в Кахетии и Кубинской провинции: я прошу дать приказание начальствующим там генералам.

Задержанных Аварцев употреблять в крепостные и прочие работы. Об имуществе их сказано в прежнем моем предписании.

После сих распоряжений, по мнению многих, нет сомнения, что жители Аварского ханства возьмут сторону Сурхай-бека, и бывший Аварский хан, изменник Султан-Ахмед, будет изгнан из ханства. Сего мошенника, бывшего виною всех беспокойств в Дагестане, надобно преследовать всеми способами, в пример многим другим, ему подобным, или готовым быть таковыми.

К жителям Аварского ханства была применена военно-экономическая блокада.

Очевидно, Алексей Петрович и в самом деле был уверен, что корень всех беспокойств в Дагестане именно в активности Аварского хана.

И ему, и его преемникам предстояло убедиться, что все обстоит куда серьезнее…

Через три года Алексею Петровичу снова пришлось прибегнуть к тем же драконовым мерам.

26 сентября 1822 года он предписал князю Мадатову:

Желая наказать аварцев и андреевцев, имевших доселе безвозбранную в границах наших торговлю, за разные неблагонамеренные их поступки, я предлагаю в. с. сделать распоряжение, чтобы никто из народов сих ни по чьим билетам в управляемых вами провинциях и ханстве Карабагском впредь до повеления принимаем не был; чтобы аварцы и андийцы, открыться теперь имеющие, были под арестом задержаны; товары, им принадлежащие, конфискованы, и мне в то же время донесено о том было, с приложением подробной описи оным, и чтобы сверх того подтверждено было, в особенности армянам и жидам, о неимении с ними тайного торга, под опасением строжайшей ответственности.

Сложность ситуации заключалась еще и в том, что многие из аварцев, несмотря ни на что, предпочли сохранить верность сыну изгнанного, а к 1823 году умершего Султан-Ахмед-Хана.

Горское правосознание не совпадало с логикой европейца Ермолова, и то, что казалось ему нелепым и преступным, для них было естественным и законным.

Горное ханство не могло жить без поставок продовольствия. И его жители оказались перед простым выбором – признание своим властителем ермоловского ставленника или голод. Это было куда рациональнее, чем тяжелый военный поход с неопределенным результатом. Большого опыта горной войны еще не было и у Ермолова. Даже его горы пугали. Один из известных кавказских мемуаристов – полковник Константин Бенкендорф, племянник Александра Христофоровича Бенкендорфа, офицер безукоризненной репутации и правдивости, сохранил горестный возглас Ермолова, взиравшего на горный хаос Дагестана: “Как бы избавиться от этих проклятых гор!”.

С ненавистными Алексею Петровичу ханами Южного Дагестана, правившими в местностях вполне доступных, все было проще.

Еще до решающего столкновения с ополчением Аварского хана, 2 августа 1819 года, Ермолов с удовлетворением писал Нессельроде:

Милостивый Государь Граф Карл Васильевич!

Прошедшего июля 24 дня, генерал-майор Шекинский Измаил-Хан, после восьмидневной болезни, умер; после него нет наследников, и я дал приказание ввести в ханстве Российское правление, подобно существующему в других, обращенных из ханств провинций.

О чем просить покорнейше честь имею Ваше Сиятельство доложить Его Императорскому Величеству.

По возвращению в Грузию, займусь я исправлением погрешностей прежнего злодейского управления, и народ, отдохнув от неистовств оного, будет благословлять благодетельнейшего из монархов.

С совершеннейшим почтением и преданностию имею честь быть и пр.

А. Ермолов.

Измаил-хан, прямо скажем, особого сожаления не заслуживал. Вскоре по прибытии в Грузию, ознакомившись с положением в ханствах, Алексей Петрович писал ему:

Г-н генерал-майор хан Шекинский!

Едва я приехал сюда, как уже закидан просьбами на вас. Не хочу я верить им без исследования, ибо в каждой из них описаны действия одному злонравному и жестокому человеку приличные. Я поручил удостовериться о всем том чиновнику, заслуживающему веры. Если только точно откроет он те жестокости, которые деланы по воле вашей, что могут доказать оторванные щипцами носы и уши, то я приказал всех таковых несчастных поместить в доме вашем до тех пор, пока вы их не удовлетворите. Чиновника вашего, который бил одного жителя палками до того, что он умер и тело его было брошено в ров, я приказал взять и по учинению над ним суда будет лишен жизни. Советую вам, г-н генерал-майор хан Шекинский, быть осмотрительнее в выборе чиновников, назначаемых для приведения в исполнение вашей воли; паче советую вам, чтобы воля ваша не была противна милосердию и великодушию государя, который управление ханством вверил вам совсем не в том намерении, чтобы народ, его населяющий, страдал в дни славного его царствования, и ручаюсь вам, что если найду жалобы основательными, я научу вас лучше исполнять намерения всемилостивейшего нашего государя. Знайте, что я ни шутить, ни повторять своих приказаний не люблю.

Однако до поры Ермолову приходилось терпеть хана Шекинского, поскольку внимание его было устремлено преимущественно на горские общества Чечни и Дагестана.

Измаил-хан, молодой изувер, был той самой “канальей, женатой на прекрасной женщине”, который к крайнему неудовольствию Алексея Петровича мог произвести кучу детей-наследников.

Он умер очень вовремя, никаких детей не произведя, и в Дагестане ходили упорные слухи, что он был отравлен одним из русских офицеров. Так это или нет – сказать невозможно, но трудно поверить, чтобы Ермолов при всей ненависти и презрении к Измаил-хану прибегнул к подобному способу разрешения проблемы. У него были другие возможности.

Дагестанские владетели остро ощущали ситуацию и понимали, к чему дело клонится. В этом отношении характерна судьба представителя одного из старейших владетельных домов – уцмея Каракайдакского.

Как мы помним, одной из ведущих идей Алексея Петровича была идея восстановить одни горские народы против других. Соответственно, он во время конфликтов требовал от владетелей активных действий против мятежников и решительно пресекал возможности нейтралитета.

1 августа 1819 года, когда Мадатов готовился усмирять Табасарань, Ермолов наставлял его: “Уцмей Каракайдакский не упустит вступить с вами в сношение, ибо он всеми пользуется случаями оказать нам преданность, когда не стоит ему ни труда, ни малейших пожертвований, и иногда надеется он, ничего более в нашу пользу не делая, сохранить к себе доверенность неприятелей наших. Ему вы, как человек посторонний, откровенно будете говорить, что не таким, как его, поведением доказывается верность государю, и что того не довольно, чтоб не участвовать явно в намерениях неприятелей, но должно верноподданному быть явно против них”.

Между тем в очередной раз восстали жители столицы уцмея города Башлы. Город был взят Мадатовым штурмом. И, как констатировал в записках Алексей Петрович: “Дом уцмея и весь город разрушен до основания”.

Отношения Алексея Петровича и Адиль-Хана уцмея Каракайдаского напоминают таковые же с Султан-Ахмед-Ханом Аварским.

Еще в октябре 1818 года Ермолов писал генералу Пестелю, оперирующему в Каракайдаке:

Нет сомнения, что уцмий есть человек самый неблагонамеренный и потому собственных его подвластных возбудить против него полезно, к чему они, конечно, могут быть наклонны, терпя от него большое утеснение. Если сходно cиe будет с обстоятельствами, вы извольте употребить в действие. Теперь возьмите с него объяснение: каким образом идут к нему в помощь Акушинцы, если он их не требовал и почему нужна ему сия помощь, если Российские войска ни ему самому, ни его подвластным обид не причиняют и что если только Акушинцы и Даргинцы придут к Башлам, извольте объявить ему, что действие cиe почту я за возмущение против Российского правительства и его самого за изменника, после чего тотчас другой возведен будет в достоинство уцмия.

Однако через месяц, 21 ноября он отправил ему весьма дружественное по тону письмо: “Еще не имею я повеления великого Государя моего, чтобы сын ваш заступил место ваше, а сам возвести его в cиe достоинство не имею власти. Могу однако же по-приятельски уверить вас, что вам не должно сомневаться, что никто другой в Каракайтаге владеть не будет и я не упущу из виду пользу вашего дома. Не ропщите на то, что сына вашего удерживаю я в Дербенте: того требуют обстоятельства, которые скоро кончатся и совершенно в его удовольствие. Теперь дал я предписание, чтобы назначен был ему дом в городе и он жил с своею супругою, а вас прошу дать ему совет, чтобы он не огорчался. Я еще повторю, что он скоро будет свободен и тогда, как не будет уже у него опасных неприятелей. Не думайте, чтобы помышлял я предпочесть ему Эмир-Гамзу, которого я столько же презираю, как покровителя его изменника, подлого Аварского хана, бывшего до сего времени ген.-майором и которого со всем мошенническим его семейством вогнал я в горы.

Полезно однако же, чтобы вы более полагали надежды на Русское правительство и знали, что не Дагестан сделает вам добро. Верьте мне и будете довольны”.

На следующий день он снова адресовался к Адиль-Хану:

Добрый приятель мой. Дав приказание ген.-м. Пестелю истребить Башлы, местопребывание мошенников, изменивших данной ими присяге, вам непокорных и приверженных вредному вам злодею Эмир-Гамзе, предписал я истребить и прочие, ему принадлежащие деревни и возвратиться в Дербент. Вас прошу по-приятельски уверить всех прочих жителей владений ваших, что они безбоязненно могут возвратиться в свои дома и что имущество их не будет подвержено опасности. Довольно злодеи наказаны за измену и более вреда им не случится. Прошу вас жить между ними, ибо таким образом придут они в спокойствие и порядок, что и для пользы великого Государя нашего и для вашей собственно необходимо. Последуйте доброму совету моему, ибо в нем ничего нет, кроме точных выгод для вас.

При этом Ермолов уже твердо решил, что ни его “добрый приятель”, ни сын “приятеля” властвовать в Каракайдаке не будут, равно как и вообще древнее достоинство уцмеев будет ликвидировано.

И дело не каком-то особом двуличии и коварстве Ермолова – оба они с уцмеем, как, впрочем, и с другими ханами, знали, что за игру ведут. А Адиль-Хан был столь же мало искренен, заверяя Ермолова в своей верности, как и Алексей Петрович.

Адиль-Хан оказался в тяжелейшем положении. В августе 1819 года он вынужден был направить некоторое число своих всадников на помощь Мадатову, но сам в разгроме собственной мятежной столицы участвовать отказался.

Положение осложнялось тем, что сын и наследник Адиль-Хана содержался в качестве аманата в Дербенте. Это оказалось неудобно и для Ермолова, который жаждал разрешить опасную неопределенность и заставить уцмея проявить свои истинные намерения. И тогда Алексей Петрович – патер Грубер – сделал точный ход. Он отпустил сына к отцу.

“Лишь только получил он его, – с удовлетворением писал Ермолов, – тотчас с ним и со всем семейством удалился в верхний Каракайдак, который не оказывал нам повиновения”.

Мадатов пытался уговорить уцмея вернуться к русским войскам, но безуспешно. Тот не доверял ни Мадатову, ни Ермолову.

“Вскоре потом, набрав партию, – вспоминал Алексей Петрович, – делал он набеги на дорогу между Дербентом и Тарку, грабил проезжих и торгующих и вошел в связи с явными врагами нашими, думая с помощью их удержать за собою свои владения.

Таковы были многих надежды на Дагестан и дотоле еще могущественных акушинцев. Генерал-майор Мадатов, делая с отрядом движения, не давал ему по близости верного убежища. Родственники его, во вражде с ним бывшие и сильную в народе имевшие партию, действовали против него вместе с нами. ‹…›. Вместе с сим лишился уцмей всех своих доходов. Не было средств наделять наградами приверженцев, не из чего было составить войск, и те, которые прежде обнадеживали в помощи, видя его ничтожество, к нему охладели. Прокламациею объявил я его изменником, и что никто из фамилии его впредь не будет уцмеем.

Таким образом, уничтожилось достоинство уцмея, несколько веков существовавшее в большом между здешними народами уважении”.

Эта операция предшествовала разгрому ополчения Аварского хана.

Затем наступила очередь Сурхай-хана Казикумухского и Мустафы-хана Ширванского.