Кавказ. Выпуск XVIII. Трагедия изгнания

Иван Дроздов. Обзор военных действий на Западном Кавказе с 1848-го по 1856 год[79]

I

Кавказская война, как и всякая народная война, да притом в местности, огражденной почти неприступными горами, представляла много затруднений для более быстрого завоевания края, чем это совершилось, и лишь такой гигант, как Россия, в состоянии был одолеть воинственных дикарей Кавказа и твердыни, охранявшей их. Заключение, что продолжительность Кавказской войны есть последствие ошибок предводителей войск наших на Кавказе, опровергается живыми примерами: Черногория и Швейцария, защищаясь горной природой, отстояли свою независимость при средствах более слабых, чем на Кавказе.

Деятельность главнокомандующих наших, от Цицианова до Его Императорского Высочества Великого князя Михаила Николаевича включительно, у каждого порознь, ознаменована каким-нибудь важным историческим событием, ускорить ход которых не представлялось возможности. Завоевание Кавказа совершалось постепенно, последовательно. Сначала завоеваны были мусульманские провинции Закавказья, затем Восточный Кавказ и, наконец — Западный. Для единовременного завоевания этого края понадобились бы средства, над которыми могла задуматься даже такая могущественная держава, как Россия. Военные действия хотя велись и одновременно на всех театрах войны, но не с одинаковой настойчивостью; это происходило вследствие обширности края, неудобства путей сообщения с Россией и отсутствия таковых на Кавказе, что служило препятствием для содержания большого числа войск.

Наступательные действия в Чечню и Дагестан были столько же решительны и настойчивы, сколько вялы и нерешительны на Западном Кавказе, что, без сомнения, надо отнести столько же к системе должной последовательности, сколько к разности политического значения этих двух частей Кавказа. Водворение власти нашей в закавказских мусульманских провинциях могло считаться обеспеченным лишь с покорением смежных с ними воинственных горцев-мусульман Дагестана и Чечни, сопротивление которых, вследствие развившегося между ними учения мюридизма, последним и опаснейшим представителем которого был Шамиль, потребовало и с нашей стороны особенного внимания и усилий для более успешного завоевания Восточного Кавказа.

Западный Кавказ по географическому положению своему с русским вооруженным казачьим населением и с Черным морем, охраняемым еще грозным в то время Черноморским флотом, не мог иметь местного серьезного политического значения, вследствие чего война на этом пункте ограничивалась обороной передовых наших линий да изредка набегами на неприятельские аулы и хутора.

План завоевания Западного Кавказа был начертан еще генералом Вельяминовым. План этот, вполне основательный в определении наступательных действий в неприятельские земли от Лабы и Кубани, был ошибочен в идее блокировать горцев непрерывным рядом укреплений по берегу Черного моря, от Анапы до Сухума, на протяжении нескольких сот морских миль. Не говоря о том, что блокада на таком громадном пространстве невозможна, осуществление этого проекта, помимо больших издержек в деньгах и людях, отвлекло 16 батальонов пехоты от более важных военно-операционных пунктов — Лабы и Кубани. Усиленное крейсерство Черноморского флота вдоль кавказских берегов принесло бы более пользы, чем береговые укрепления, гарнизоны которых бесполезно гибли от лихорадок и цинги. Прекратить контрабанду и сношения горцев с политическими авантюристами Запада было трудно, даже невозможно, вследствие доступности кавказских берегов Черного моря для приставания маленьких турецких фелюг и кочерм, которые легко входили в устья впадающих в море рек и речонок или вытаскивались на берег; да, в сущности, контрабанда и какие-нибудь выходцы вроде Чайковского не могли иметь серьезного влияния на военные действия наши. Горцы были слишком умны, чтобы верить одним словам, а сотня ружей и столько же пудов пороху — слишком ничтожное пособие для борьбы с таким великаном, как Россия.

Строго оборонительный характер военных действий, выставляя нас в глазах неприятеля слабыми, вместе с тем позволял ему быть безгранично наглым и дерзким. Дикий человек понимает и признает только силу, а ее-то в глазах его мы и не имели, ибо великодушие, которое лежало в основании отношений наших к горцам, принималось ими за бессилие.

Сосредоточенное внимание и военные действия на Восточном Кавказе, имя Шамиля, прогремевшее из конца в конец по России, и стремление лучшей русской молодежи испытать там боевое счастье — все сложилось так, что невольно брошена была тень на Западный Кавказ, что, впрочем, нисколько не умалило боевых достоинств и заслуг героя-солдата на этом театре войны, и ежели в деле завоевания Дагестана и Чечни было много блеска, то сравнительно скромные действия на Западном Кавказе увенчались более основательными результатами.

О том, кто был главным виновником завоевания Кавказа, сказать нетрудно, ибо причину его надо искать во времени и средствах России; касаясь же главных деятелей войны, должно прийти к заключению, что начало завоевания Кавказа принадлежит князю Цицианову, а конец, то есть окончательное водворение русской власти и распространение в крае просвещения, всецело принадлежит великому князю Михаилу Николаевичу, 18-летнее управление которого составляет важнейшую из эпох в летописях Кавказа.

Трудно было завоевать Кавказ, но еще более труда предстояло великому князю в деле водворения гражданственности и просвещения в только что завоеванном крае между населением, воспитанным на боевых традициях.

Такое заключение, не противореча фактам, совершившимся на глазах наших, не может умалить значения и заслуг предместников Его Высочества.

Князь Барятинский не был инициатором новой системы войны, он продолжал то, что было подготовлено временем и трудами его предместников. Население Восточного Кавказа продолжительной упорной войной было достаточно истощено, чтобы уступить давлению сильно развитых военных средств при князе Барятинском. Пленение Шамиля было событие весьма эффектное, но значения решающего в будущем оно не имело при условии, в котором оставлено население Восточного Кавказа, прочным завоеванием которого можно было считать лишь окончательное переселение горцев с тех мест, на которых они оставлены князем Барятинским; политическая неблагонадежность их, а следовательно, и непрочность завоевания выразились в последнюю турецкую войну, когда вслед за отступлением войск наших от Зивина вспыхнуло поголовное восстание в Дагестане и Чечне.

Сделав предварительный общий взгляд на характер Кавказской войны, перехожу к описанию Западного Кавказа и военных действий наших там.

Западный Кавказ, гранича на юге с Черным морем, на западе — с Керченским проливом и Азовским морем, на севере — с землей войска Черноморского и Ставропольской губернией, и на востоке — с Кубанью, от верховьев ее до станицы Барсуковской, где река круто поворачивает течение свое на запад, состоял из трех вполне самостоятельных театров военных действий: правого фланга — от верховьев Кубани до Усть-Лабы; Черноморской кордонной линии — от Усть-Лабы до Варениковской пристани и Черноморской береговой линии — от Анапы до Сухум-Кале.

В 1848 году на обширном пространстве этом боевые средства для наступательных и оборонительных действий состояли: на правом фланге — из 31/2 линейных батальонов, 5 батальонов Ставропольского егерского полка, 12 конных казачьих полков, 2 полевых батарей 19-й артиллерийской бригады, конно-казачьей № 13 батареи и взвода конной № 14 батареи, в составе: пехоты около 9 тысяч штыков, кавалерии 19 897 сабель и 26 орудий; в Черномории — из 9 пеших казачьих батальонов, 12 полков кавалерии и 3 конных батарей, в составе: пехоты 7920 штыков, кавалерии 9156 сабель и 22 орудий и на Черноморской береговой линии — из 16 черноморских линейных батальонов, численностью около 18 тысяч штыков. Итого на Западном Кавказе находилось ЗЗ1/2 батальона пехоты, числом 34 920 штыков, 24 полка кавалерии, числом 29 053 сабли, и 6 полевых батарей артиллерии, числом 48 орудий, не считая военно-рабочих рот, милиции и гарнизонной артиллерии.

Черномория и правый фланг подчинялись командующему войсками на Кавказской линии генерал-лейтенанту Завадовскому, а Черноморская береговая линия — генерал-адъютанту Будбергу; деятельность обоих была вполне самостоятельна и имела мало связи между собой, вследствие географического положения местностей, которыми они управляли.

Недоступный в то время Кавказский хребет гор, разделявший Западный Кавказ на северный и южный склоны, не допускал и мысли о возможности встречных наступлений войск с севера и юга, параллельно хребту, чему немало способствовало сильное раздробление войск по пограничным укреплениям, так что для наступательных действий, из всей массы войск, бывших на Западном Кавказе, могли составляться лишь незначительные отряды.

Характер военных действий на Западном Кавказе, в силу естественного хода событий, был демонстративный. Все усилия главным образом были устремлены на то, чтобы не дать возможности слиться горцам Западного Кавказа с восточными, охраняя при этом наши передовые линии; но и демонстрации, при всем их пассивном значении, в руках искусных давали результаты более положительные, чем это было на Западном Кавказе.

Командующий войсками генерал Завадовский и его ближайшие сотрудники генерал Ковалевский — на правом фланге, и генерал Рашпиль — в Черномории, относились к делу чересчур спокойно, не замечая ни весьма важных недостатков в оборонительных линиях, ни событий, совершавшихся между горскими племенами.

Левый фланг передовой Лабинской линии оканчивался на плоскости, вследствие чего неприятельские партии беспрепятственно проходили горными дорогами в тыл передовой линии до Кубани, беспрестанно тревожа население и заставляя, таким образом, войска быть постоянно под ружьем. Укрепления и посты из саманного кирпича и плетня находились в самом жалком состоянии, не имея достаточной связи между собой и не представляя ни прочной обороны, ни приюта от непогод.

Небрежный взгляд командующего войсками на жалких дикарей-горцев был причиной появления между ними Магомет-Амина, который и без того трудную и сложную войну еще более усложнил, придав действиям горцев более единства и энергии.

По политическим отношениям нашим к горцам они делились на мирных и немирных. К первой категории относились мелкие племена: ногайцы, хатюкаевцы, темиргоевцы, егерукаевцы, махошевцы, баракаевцы, баговцы, кизилбеки, тамовцы, беглые кабардинцы и бесленеевцы, общим числом 20 300 душ. Племена эти живут по рекам Кубани и Лабе и притокам их: Урупу, Зеленчукам, Андрюку, Псефиру, Фарсу, Губсу, Ходзу, Тегеням, Кефару и Геаге. Ко второй категории, то есть к немирным, принадлежали: абадзехи, жившие по рекам Белой, Пшехе, Пшишу, Псекупсу и притокам их, племя многочисленное, зажиточное и воинственное. Далее, против Черномории, находились: бжедухи, шапсуги и частью натухайцы. По южному склону Кавказского хребта, начиная от Анапы, жили натухайцы, малые шапсуги, убыхи, враждебные нам, и джигеты, абхазцы и цебельдинцы, почти покорные. Абадзехи и убыхи, сильные по численному составу и воинственности своей, составляли центры, около которых группировались во время военных предприятий или политических переворотов остальные племена, и потому влияние первых на северном склоне Кавказского хребта, а вторых — на южном было значительное.

Оборонительные линии наши, как уже сказано, не имели ни достаточной связи, ни вполне законченного вида, вследствие чего смельчаки-горцы частенько делали набеги на наши поселения, вызывая этим необходимость и с нашей стороны отплачивать им тем же, и потому война наша с горцами на Западном Кавказе с 1848-го по 1856 год представляет ряд блестящих джигитовок, в которых бесшабашная удаль горцев соперничала с храбростью и мужеством нашего солдата.

Кавказский сборник. Тифлис, 1866. Т. 10; 1887. Т. 11.

Иван Дроздов. Последняя борьба с горцами на Западном Кавказе[80]

I

Прежде чем приступить к описанию некоторых военных действий при завоевании Западного Кавказа, до сих пор малоизвестных или изложенных не всегда верно, желательно было бы познакомить читателей с сущностью Кавказской войны и с характером Кавказской армии.

Таких соседей, каковы кавказские горцы, иметь было неудобно. Наши сообщения с востоком подвергались многочисленным случайностям. Хотя ближайшее к Кавказу население, с небольшими пограничными отрядами, могло бы отстаивать само себя, но присоединение Грузии, жалобы грузин на частые и дерзкие набеги горцев принудили нас иметь отдельный корпус войск на Кавказе для того, чтобы сдерживать воинственные порывы черкесов и умиротворить их. Употреблялись различные способы для достижения этой цели, но отсутствие правильной системы не приводило к желаемым результатам.

Война обратилась в хронический недуг, лечение которого требовало слишком дорогих пожертвований. В то время как мы бродили ощупью и наудачу; когда военные действия стали бесконечным турниром, где мы соперничали с горцами в отваге; жизнь последних приобретала все более и более осмысленный вид; действия их являлись решительными и до того опасными, что для Кавказа потребовалась целая армия.

Удары, которыми предполагалось совершить завоевание края, кончались неудачами, поражениями, таковы: Ахульго, Ичкеринский лес, Дарго и дела на восточном берегу Черного моря. В горцах наши неудачи поселили самоуверенность, но мы становились опытнее, действия наши не были уже случайными.

Наместник Кавказа фельдмаршал князь Барятинский, начертав общий план военных действий, установив правильную и прочную систему постепенного движения вперед и заселения пройденного пространства казачьими станицами, подарил России Кавказ так неожиданно, что это поразило даже нас, кавказцев. И теперь, когда край умиротворен, когда вводится русское судопроизводство и учреждаются школы; когда горцы до того освоились со своим положением, что не чувствуют тягости русского владычества, казавшегося им прежде страшным, когда они приобрели свойства мирных, оседлых жителей, не веришь, что когда-то это были заклятые враги наши, что это были воины по преимуществу. Но таков ход исторических событий: там, где прежде разыгрывались кровопролитные дела, теперь проходит плуг пахаря.

Кавказская война, как война малая, не выработала никаких тактических правил, которые могли бы изменить устав и были применимы в большой войне. Как Алжир не был военной школой для Франции, так Кавказ не был тем же для России: но заслуга его все-таки велика, он дал образцовую армию.

Кавказский солдат[81] получил такое прочное воспитание, что можно быть уверенным и в будущем за его честную и толковую деятельность.

С одной стороны, борьба за существование, с другой — уничтожение соседа отважного, неутомимого в наездах и грабежах, беспощадного в мести, с фантастической ненавистью даже к имени христианина, эта вековая борьба, этот своеобразный, требовавший подвижности, смелости, сметливости и порядочного запаса энергии и терпения род войны не мог отразиться на характере кавказского солдата и не привиться к нему.

Разбросанность пунктов военных действий, разобщенное положение частей армии. Различный характер местности и племен, с которыми приходилось иметь дело, без сомнения, различно отражались в кавказских полках и придавали каждой части какую-нибудь особенность, в ней преобладавшую, например: один полк отличался своими атаками, другой стойкостью при встречах с конницей, третий мастерским знанием рассыпного строя, четвертый сторожевой службой и так далее. Подобное одностороннее развитие могло бы быть неудобно в армии сосредоточившейся, и могло быть пригодно, если и атака была поведена на полк, умеющий отражать нападение. Но дело в том, что всем полкам Кавказской армии присуще одно общее свойство — необыкновенная смелость.

Армия Наполеона I была необходима, но только в его искусных руках. Он составлял ее душу, ее жизнь, и когда он умер, французская армия превратилась в бессильное тело.

Кавказская армия обязана своей славой не личности, не единичному человеку, а самой себе. Она самостоятельно выработалась до степени совершенства, на которой застаем ее в момент завоевания Кавказа.

Баш-Кадык-Лар и Кюрюк-Дара красноречивее всего говорят за личные достоинства Кавказской армии. Сражения эти выиграны благодаря самостоятельности, умению смекать, быть вовремя там, где требуют обстоятельства, хотя бы то и нарушило красоту боевой линии. Трудно, даже невозможно, главнокомандующему предвидеть все моменты сражения и своими приказаниями приготовить каждую часть отдельно.

Если нет связи в действиях полков, если полки не следят друг за другом, если часть не в силах понимать важности взаимного положения и рутинно не расстраивать вида боевых линий — броситься, тогда как им приказано стоять, такая армия хотя и побеждает, однако, по совести, она признается, что не знает, как победила, и где надо искать источник ее победы.

Личная самостоятельность полков Кавказской армии и многие другие качества составляют ее могущество. Связь между полками Кавказской армии так сильна, что, невзирая на разобщенность положения, они коротко знают друг друга. Кабардинскому полку, также дороги Куринский, Ширванский и прочие полки, как дороги ему его 15-я или 20-я роты. Вся Кавказская армия — это дружная военная семья. Такая-то рота не бежала от вчетверо сильнейшего неприятеля, теряя на половину состава в людях, она страшилась не гибели остальных, она боялась позора. Контроль в таких случаях был очень строгий; презрение товарищей было страшнее смерти.

Одиночное развитие, но не в смысле казарменной выправки, было доведено почти до совершенства. Солдат способен был думать не только за себя, но иногда, в случае надобности, и за офицера. Разве это не идеал солдатского образования? Шестьдесят лет постоянной войны, бивачная жизнь сблизили офицера и солдата. И горе, и радость были их общим достоянием, которым и поделились честно. Солдат отдал офицеру свою силу, офицер солдату — свои сведения. Они дополнили друг друга. Солдат сознательно повиновался старшему. Он видел в повиновении порядок в настоящем и залог чести в будущем. Власть не давила его. Он ее не чувствовал. Отсюда — безграничное уважение к ней, соперничество в военных доблестях, сыновняя любовь к начальству, слова «отец и командир» были выражением искренним, неподобострастным. Разумная свобода отношений служила основанием администрации Кавказской армии. Солдат отрекся от себя. Он весь, душой и телом, принадлежал делу, на которое обрек себя, и начальнику, который им руководил.

Ошибочно мнение тех, которые нарисовали себе кавказца пьяницей, буяном. Нет! Кавказец шел суровым путем, нес тяжелый крест. Некогда ему было пьянствовать и буянить. Может быть, нигде эти пороки не вызывали такого презрения, как в среде кавказских солдат. Не доест, не доспит, сегодня сорок, завтра шестьдесят верст пройдет, послезавтра вволю наработается штыком, прольет слезу над убитым товарищем, помянет его сухарем; и так в продолжение всей длинной службы, пока не свалит его горская пуля или не умрет он в лазарете.

Вот завал. Чудовище какое-то, которое ощетинилось тысячью винтовок. Его надо взять. Ротный командир перекрестился, указал на завал. «С Богом, ребята! Ура!» Грянул залп им навстречу, и не прошло мгновенья, как рота уже за завалом, гордая не победой, а честным исполнением долга. Встретился овраг. Пехота перейдет, а кавалерия и артиллерия не двинутся. Надо пролагать дорогу, устраивать мост, вырубать деревья. Поэтому нет в мире солдата, которого нельзя было бы назвать работником. Вот он, этот чудный кавказский солдат, с топором в одной руке, с винтовкой в другой, в оборванном полушубке, живой, вечно шутливый, грозный и бесконечно великодушный.

Война Кавказская — война лесная и горная. Эта величаво мрачная природа сама по себе производит впечатление тяжелое. Прибавьте к этому ловкого, отважного неприятеля и невозможность угадать время и место встречи с ним. Вступили в лес, и лес, будто очарованный, ожил. Каждый куст, каждое дерево, каждый камень грозят смертью. Людей не видно, слышны только выстрелы, вырывающие из фронта солдат. Не знаешь, как силен неприятель, но, избави Бог, смутиться хотя бы на мгновение! Враг из-за кустов зорко следит за этим. Шашки вон — и тогда от роты обыкновенно не оставалось ничего, так быстры и решительны бывали в таких случаях натиски горцев… Человек, приучивший себя спокойно идти на опасность невидимую, но, тем не менее, ожидаемую, может быть назван воином. Таков склад Кавказской армии. Таков кавказец; это его характеристика. И недаром он облил своей кровью каждый аршин завоеванного края. Почва, им приготовленная, уже вырастила поколение молодцов, которые гордятся своим происхождением и стараются сравняться со своими предками, пока еще в гражданских доблестях.

Кавказские войска измеряли степень заслуг своих количеством потерь. Бывало очень много движений, весьма серьезных и важных по результатам достигаемых, но если они совершались без потери, то глядели на них вскользь. В Кавказской войне была цель общая — завоевание Кавказа. В различных пунктах военных действий оно совершалось различно. Так, например, история завоевания Левого крыла вся переполнена блестящими схватками, кровопролитными делами.

Сюда было устремлено общее внимание, это крыло сильнее действовало на воображение. Наоборот, на Правом крыле те же самые результаты и с такой же быстротой достигались с весьма незначительными пожертвованиями.

Давая весьма невыгодное понятие о доблестях неприятеля, это обстоятельство вместе с тем умаляет заслуги войск. Поэтому стремление к схваткам, чувство гордости при виде большого числа раненых и убитых ради громкой реляции простительны воину, который, не входя в политико-экономические расчеты, заботится о блеске именно той части, в которой служит.

Неприятель, с которым мы имели дело, был не слабее и не трусливее горцев Левого крыла, но условия местные и превосходное оружие ставили его почти в невозможность открыто бороться с нами. Встреч неожиданных благоразумие заставляло нас избегать.

Правильная система войны, короткие движения вперед, не иначе как с целью укрепиться, отсутствие всяких военных порывов — вот причины, вследствие которых завоевание Западного Кавказа совершилось относительно с меньшими пожертвованиями и не придало блеска последним дням войны.

II

Восточный Кавказ покорился. Шамиля взяли в плен. Оставался Западный Кавказ, с племенами которого был заключен в 1859 году весьма сомнительного свойства мир, который не мог служить ручательством за спокойствие в будущем. Никакими убеждениями нельзя было довести их до безусловной покорности. Польские эмиссары, рассыпавшись между горцами, превратно толковали им намерения русских, указывали на то угнетенное положение, в котором они будут находиться в подданстве России, на злоупотребления чиновников — словом, польские авантюристы не поскупились на клевету, зная, что запугают тем воображение впечатлительных полудиких племен. Укрепляя их в уверенности, что они сами собой сильны для борьбы с Россией, поляки обещали горцам помощь и от ференги (французов), и от энглиз (англичан), в случае надобности, говорили, что ференги и энглиз принимают живейшее участие в судьбе воинственных обитателей Кавказа, тайно готовятся отомстить русским и не давать хода завоевательным видам России. Могли ли не поддаваться таким уверениям люди, географические познания которых оканчивались границами аулов, где они жили, а политические тем, что в Стамбуле живет султан, что он великий и могущественный падишах, что этот великий падишах сжалится, наконец, над кавказскими мусульманами и накажет русских за все зло, которое они сделали черкесам.

Население взволновалось, начало втайне готовиться к войне, но наружно поддерживало приязненные отношения. Продолжались сатовки на рынках укреплений, старшины по-прежнему приезжали побеседовать с местным начальством о том, как появился по позволению Аллаха Адам, и как от Адама родились черкесы, которые и составляют настоящую эссенцию рода человеческого. Но русские не дремали; не втайне, а совершенно открыто делались приготовления нанести горцам удар, который разом покончил бы все и был бы сильнее красноречия польских авантюристов. Одной 19-й пехотной дивизии было слишком мало для решительных военных действий, а потому на усиление ее были присланы из Грузии, из Дагестана и с Восточного Кавказа все стрелковые роты полков гренадерских 20-й и 21-й дивизий, стрелковые батальоны тех же дивизий, три драгунских полка и вся резервная дивизия Кавказской армии.

Горцев на Западном Кавказе считалось до двухсот тысяч; против этого населения собраны были войска: 20 стрелковых батальонов, 20 батальонов резервной дивизии, 20 батальонов 19-й пехотной дивизии, 5 линейных батальонов, 5 пеших казачьих, дивизия драгунских полков, 20 казачьих полков и 100 полевых пеших, горных и конных орудий. Эта грозная армия была вверена генерал-адъютанту графу Евдокимову. Четыре года борьбы этой отборной армии красноречиво говорят о трудах, перенесенных ей при завоевании Западного Кавказа. Рыцарский образ ведения войны, постоянно открытые встречи, сборы большими массами ускорили окончание войны. Если бы способный руководитель в состоянии был растолковать горцам их бессилие и, вооружась им, из-за угла встречать наступление русских отрядов, то, вероятно, война не окончилась бы так быстро. Происки польской пропаганды, не внеся ничего лучшего, заставили их изменить прежним традициям и быстро довели до падения. Войска были разделены на отряды; каждому из них была начертана программа действий.

III

…С занятием Хадыжинских высот быстро стал приближаться конец Кавказской войны. На Пшише собралось все население Белой и Пшехи. Далее отступать горцам было некуда. С запада — черноморские отряды, с севера и востока — Пшехский и Даховский, сближаясь все более и более, составляли железное кольцо, которое теснило, давило горцев. Страшная болезненность от голода и тесноты помещения, постоянно бивачная жизнь с женами, детьми и стариками — эта грозная и неумолимая действительность заставила горцев призадуматься над своим положением и решиться на что-нибудь: или гибнуть всем до единого, или покориться безусловно. Они выбрали последнее с надеждой на великодушие победителя. Все лето прошло в переговорах; они окончились желанием одних остаться в России и поселиться на местах, которые им будут указаны; желанием других — переселиться в Турцию. Последние, составляя сильнейшую часть населения, пылали ненавистью к нам до последней минуты, нисколько не стараясь скрывать своего чувства, выражая его проклятиями и щедро осыпая ими нас — невольную причину их переселения. Горцы, оставшиеся у нас, при действительно заботливом попечении окружных начальников, забыли прошедшее горе и сожалеют, что ранее не предались великодушию России. Вероятно, о том же думают горцы, попавшие в руки султанских пашей. Срок для приготовления к переселению дан был горцам по 20 февраля 1864 года.

Лето 1863 года войска провели в занятиях по устройству кордона по Пшишской линии, по проложению дорог и постройке станиц. С горцами открылись мирные отношения; в лагерях учредились рынки, на которых горцы сбывали нам по весьма низким ценам все, что могло стеснять их в дальней дороге, а переселяющиеся в Турцию — все свое хозяйство. Цены дошли до невероятно низких цифр. Например, быка можно было купить за 1–2 рубля, барана — 20–25 копеек. За работу взялись горячо, но скоро однообразие занятий прискучило. Журналы, и в особенности газеты, были единственным развлечением: мы их поглощали едва не в буквальном смысле. Газетные новости нас, как и всю Россию, также очень интересовали. Одновременно с окончанием Кавказской войны вспыхнуло восстание в Польше.

Серьезного значения этой неравной борьбе никто не придавал; но она нас живо занимала, тем более что польская пропаганда явилась и на Кавказе — конечно, не между войсками, где всякая ляхетская прокламация произвела бы смех, между разгромленными горцами. Мы узнали, что с горцами, приезжавшими в лагерь, являлись иногда поляки. От скуки солдаты на рынках отыскивали и поляков; но поиски их, разумеется, бывали безуспешны. Ловить поляков можно было только зная черкесский язык, солдатам неведомый. Кавказскую войну мы считали оконченной; но все, происходившее на наших глазах, было еще не так осязательно, чтобы каждый мог сказать это с уверенностью. Только ступив на берег Черного моря и оглянувшись назад, мы могли бы сказать, что за нами осталась Россия, а не Кавказ. Все желания наши сосредоточивались на Понте Эвксинском: у горцев мы расспрашивали, далеко ли до него, какова там местность. Нас утешали близостью этого обетованного моря, и в доказательство привозили в бутылках морскую воду.

Отряд все ближе и ближе продвигался к укреплению Хадыжи, которое было базисом для предстоявшего движения в горы, а там — и на море. Осенью Пшехский и Даховский отряды соединились в Хадыжах, откуда двинулись к Гойтхскому ущелью. Приехал командующий войсками генерал-адъютант граф Евдокимов. Ущелье занято было без сопротивления. Близ водораздела отряды остановились и приступили к работам. Шанцевый инструмент заменил винтовку: саперы и офицеры путей сообщения занялись проведением дорог. Войска заготовляли запасы провианта, сухарей, сена, овса, устраивали магазины для предстоящей экспедиции на южный склон Кавказских гор. Небо нахмурилось; пошли дожди; земля превратилась в кисель. По вновь разработанной дороге ни проехать ни пройти не было возможности. Лошади вязли в грязи по уши. В батальонах пало более половины лошадей; солдаты по необходимости заменяли вьючных животных. Сообщение с Хадыжами сделалось крайне затруднительным: пространство в сорок верст проходили почти неделю. Лагерь утопал в грязи. Казалось, сама природа вооружалась против нас. Холод, голод, бессонные ночи, тяжкие работы, постоянные движения в горы на поиски, и все это — не дни и недели, а месяцы. Но мы не унывали, лагерь был оживлен по обыкновению; больных солдат было очень мало; испытание тяжкое, но последнее… В перспективе являлось море, вечно голубое небо и честь окончить войну. Но не всем удалось увидеть плоды понесенных трудов. Вечно напряженное состояние поддерживало нас; но едва окончилась война, и батальоны разошлись по домам, изнурительный поход сказался в губительном тифе, от которого человек сгнивал почти заживо. Юноши возмужали в течение нескольких месяцев, старики ранее приблизились к могиле, остальные преждевременно состарились.

В конце ноября Пшехский отряд под начальством Его Императорского Величества генерал-майора Граббе двинулся на поиски к верховьям речки Саже. По дороге было забрано семейств сорок горцев в плен. От вершины Саже отряд перевалился на Пшеху и верстах в двадцати от Гойтх, выше его, расположился на ночлег. На следующий день, в два часа пополудни, мы снялись с позиций и двинулись к Гойтху. В арьергарде находился в числе прочих и 19-й стрелковый батальон. Сверху валилась какая-то каша: холодно, мокро, ветер пронизывал насквозь. Пленные, следовавшие при отряде, едва прикрытые лохмотьями, падали от изнурения; матери сбрасывали с рук окоченевших младенцев. Сердце сжималось от боли, глядя на несчастных, но помочь не было возможности. Дорога шла дном ущелья, где часто надо было переправляться вброд через Пшиш; вода прибавлялась ежеминутно. Уже стемнело, когда мы подошли к такому месту, где дорога обрывалась у переправы через Пшиш. Попробовали брод, но лошадь с места пошла вплавь. Двигаться далее не было возможно. Солдаты ощупью нашли несколько плетней, сломали их, наложили в костры; дело остановилось за огнем: спички отсырели, трут замок, а холод все усиливался. Кое у кого нашлись сухие носовые платки, которые натерли порохом, и хотя с трудом, однако, успели зажечь костры. До чего люди промерзли, можно судить по тому, что многие только на следующий день заметили, что они около костров обожгли себе лица и руки до пузырей. Подобного рода экспедиции хотя и нечасто, но бывали на Кавказе. Приятно после такого похода расположиться в сухом, теплом помещении, но каково вместо комнаты прийти в палатку, где надо ложиться в холодную грязь и обогревать ее собственной теплотой!..

В январе выпал снег. Ущелье занесло так, что сообщение совсем прекратилось, пока не проложили тропу, по которой можно было пробираться по одному человеку. Теперь, когда война окончена, вспоминая прошедшее, удивляешься выносливости человека. В конце февраля Пшехский отряд двинулся к речке Мартэ, чтобы наблюдать за выселением горцев, а если понадобится, так и силой выгонять их. Постепенно, двигаясь то вправо, то влево, то вверх и истребляя по пути брошенные аулы, отряд достиг верховьев Псекупса, откуда перевалился через Кавказский хребет на южный склон его и остановился при впадении речки Чилипс в реку Туапсе. Отсюда оставалось только тридцать верст до Черного моря. Поразительное зрелище представлялось глазам нашим по пути: разбросанные трупы детей, женщин, стариков, растерзанные, полуобъеденные собаками; изможденные голодом и болезнями переселенцы, едва поднимавшие ноги от слабости, падавшие от изнеможения и еще заживо делавшиеся добычей голодных собак… Живым и здоровым некогда было думать об умирающих; им и самим перспектива была неутешительней; турецкие шкиперы из жадности наваливали, как груз, черкесов, нанимавших их кочермы до берегов Малой Азии, и, как груз, выбрасывали лишних за борт, при малейшем признаке болезни. Волны выбрасывали трупы этих несчастных на берега Анатолии… Едва ли половина отправившихся в Турцию прибыла к месту. Такое бедствие и в таких размерах редко постигало человечество, но только ужасом и можно было подействовать на воинственных дикарей и выгнать их из неприступных горных трущоб.

Двадцать восьмого мая 1864 года окончилась Кавказская война. Кубанская область была не только завоевана, но и очищена. От прежнего довольно большого населения осталась горсть людей, которых поселили на Кубани. Конец 1864 года и весь 1865 год отряды прошли вновь по всем завоеванным участкам, выгнали оставшихся случайно там горцев-бродяг, разгромили на южном склоне, в Хачакучах, последний разбойничий притон и, наконец, сняв доспехи бранные, приступили к занятиям мирным. Теперь в горах Кубанской области можно встретить медведя, волка, но не горца.

Так окончилась долгая, упорная и кровавая борьба на Кавказе. Тяжелое было время, но в такого рода трудах приятно было испытать свои силы… И небессмысленно проходила жизнь: много было прелести в лихих схватках, и сухой короткий звук горского выстрела хватал за душу сильнее, чем звуки голоса итальянского тенора. Чувствуешь невольное уважение к неприятелю, который при своей относительной малочисленности мог столько десятков лет бороться с исполином и умереть без единого звука жалобы.

Кавказский сборник. Тифлис, 1877. Т. 2.

Константин Гейнс. Пшехский отряд с октября 1862-го по ноябрь 1864 года[82]

С 1861 года начался новый и последний период Кавказской войны.

Если по характеру своему он и не слишком резко отличался от предыдущих, то все-таки имел замечательные особенности, благодаря которым нам удалось блистательным образом окончить эту трудную и продолжительную войну.

Заселение вновь покоренных мест огромными массами охотников было одним из капитальных дел в последние четыре года.

В 1861 году наместник Кавказа фельдмаршал князь Барятинский приказал выселить за реку Лабу весь 1-й Хоперский казачий полк в полном составе и 771 семейство Ейского округа. Но так как распоряжение это, не достигнув желаемых результатов, повело к некоторым недоразумениям, то признано было необходимым обратиться к жеребьевой системе и к вызову охотников как из казаков, так и из регулярных войск Кавказа. Однако и этим способом устранить затруднения было невозможно, ибо Кавказ был не совсем богатым для сего источником. Оставалось одно — обратиться к России и вызывать желающих оттуда.

Между тем не было ни данных, которые могли бы объяснить переселенцам ожидавшую их будущность, ни твердого основания, на которое упирались бы рассчеты людей, живущих далеко от Кавказа, а потому не было и охотников. Кто пойдет в отдаленный уголок ловить неизвестные ему выгоды? Кто променяет свое бедное хозяйство на темные надежды будущих благ?… Надо было осветить эту тему — и свет вылился из того же источника, который беспрерывно, в продолжение десяти лет, освещает неразъясненные вопросы нашего отечества.

Его Императорское Величество рескриптом своим на имя графа Евдокимова вполне разрешил этот вопрос, точно определив права, вспомоществования, даруемые переселенцам на подъем, и льготы в течение нескольких лет по водворении их на завоеванных землях.

После этого земледельцы тех мест, где жить было тесновато, имея твердую опору в царском документе, могли заранее рассчитать выгоды и невыгоды предлагаемого переселения и яснее понять все ожидавшее их впереди. И вот целые вереницы обозов потянулись из России, и уже к концу 1861 года явилось на Кавказе 1763 семейства, сгруппировавшихся в одиннадцати вновь возведенных станицах.

Введение колонизации в обширных размерах имело в свою очередь благотворное влияние на ход военных действий. Заселение пространства, пройденного нашими войсками, изменило способ войны: тыл, защищаемый жителями и казаками на кордонах, давал возможность войскам не повторять задов, а беспрерывно двигаться вперед. Однако для предстоящего движения в горы одной 19-й пехотной дивизии было недостаточно, почему из Дагестана, из Терской области и из мест формирования резервов начали стягивать войска к западной части Кавказа.

1861 год был замечателен в военном отношении еще и тем, что с этого времени началась особенно энергичная деятельность: несмотря ни на сильные летние жары, ни на суровые зимы, войска в продолжение всех четырех лет не сходили с боевых позиций и не знали других жилищ, кроме палаток, перенося их за собой все далее и далее в глубь ущелий, ни на неделю не прекращая своих занятий, тогда как прежде отряды выступали для военных действий только на короткие периоды времени в так называемые экспедиции, по окончании которых расходились по своим штаб-квартирам, сменив или усилив предварительно все гарнизоны, стоявшие по укреплениям. С этого же года, вследствие местных и племенных условий еще непокоренной части Кавказа, военные действия разделились на два театра: один — к западу от реки Псекупс, где главным отрядом был Адагумский, действовавший между устьем Кубани и берегом Черного моря; другой — к востоку от этой реки, где было несколько значительных отрядов, направлявших свои наступательные действия от Лабы к Главному хребту гор. Сильнейшим из них и действовавшим постоянно по главной операционной линии был Пшехский отряд.

Так как круг военных действий этого отряда не выходил из района, лежащего к востоку от Псекупса, то я брошу предварительно самый общий взгляд на все происходившее здесь с 1861-го до конца 1862 года, то есть до того времени, когда судьба сделала меня свидетелем славного конца долголетней Кавказской войны.

Если б племена, живущие между Лабой и Белой, как то: бесленеевцы, баракаевцы, махошевцы, егерукаевцы, темиргоевцы и в горных ущельях — абадзехи, были с нами в открытой вражде, то действия отрядов и в особенности колонизация шли бы очень медленно; но благодаря предыдущим действиям генерала Филипсона, заключившего почти со всеми вышеупомянутыми племенами мирные договоры, успешность того и другого была более чем быстра.

Пользуясь этой предварительной подготовкой, частные начальники продолжали по наружности поддерживать мир, стараясь даже не замечать некоторых наглых выходок горцев и, не теряя времени, успели трудами Абадзехского отряда соединить Майкоп со станицей Лабинской, посредством так называемой Абадзехской линии, а в конце июня, трудами войск Лабинского отряда, выстроить ограды для одиннадцати станиц. Прикрывшись таким образом Лабинской и Малолабинской кордонными линиями и заселив русскими переселенцами все пространство между Лабой и Белой с одной стороны, Урупом и Ходз — с другой, мы так прочно установились между горскими племенами, что начальство наше нашло возможным прекратить прежнюю политику и по окончании только что упомянутых работ объявить всем туземцам, в занятом нами пространстве, о необходимости выселения их к известному сроку. Переселение началось. Большая часть горцев пошли за Белую, а остальная в Прикубанские степи. С абадзехами же мир не прекращался.

Обстоятельства, в которые поставлены были эти племена, показали им всю бесполезность сопротивления, вследствие чего они молча покорились своей судьбе, кроме многочисленного племени бесленеевцев, которое не трогалось с места. Чтобы не дать их протесту развиться до фанатизма и дабы избавиться от жертв с нашей стороны, утром 20 июня 1861 года аулы их были внезапно окружены, и все четырехтысячное племя выведено на правый берег Урупа, под сильным прикрытием наших войск. Впрочем, желавшим переселиться в Турцию дано было разрешение, вследствие которого все племя изъявило намерение к этому переселению, исключая 110 семейств, оставшихся в наших владениях и водворенных в Нижнекубанском приставстве. Пример бесленеевцев подействовал на медливших с выселением: вскоре вышли все беглые кабардинцы, которым отводились места по левому берегу Ходз, близ Лабинской станицы. Часть шахгиреевцев, не успевших выселиться в Турцию, подалась вверх по ущельям, где провела зиму с 1861-го на 1862 год; весной же часть из них вернулась и поселилась близ беглых кабардинцев.

По возведении станиц около укрепления Хамкеты 20 июня был собран Верхнеабадзехский отряд с целью занять все течение Фарса и приготовить места для новых поселений. Усилиями этого отряда осенью 1861 года была окончена просека вниз по Фарсу до теперешней Нижне-Фарсской станицы и устроено прямое сообщение по Псефиру, между укреплением Хамкеты и Абадзехской кордонной линией.

Дальнейшие зимние действия обоих абадзехских отрядов состояли в разработке дорог вверх по Белой, Фюнфту к Хамкетам и другим пунктам, в постройке станиц и промежуточных постов, предположенных в этом крае.

Абадзехи, видя готовность нашу перенести военные действия в горы, пришли в сильное волнение. Численно усиленные выходцами племен, передавших уже нам все свои земли до гор, они решились дать отпор и отмстить за изгнанных. Значительные партии убыхов и ачипсхойцев, прибывшие с берега, усердно поддерживали их воинственное настроение. Смотря на все это, можно было предполагать, что абадзехи не ограничатся только обороной своих ущелий, но будут нападать и на наши новые поселения. Предположение это получило тем более вероятия, что пространство между реками Белой и Малой Лабой, со стороны Ходз, не было еще замкнуто укрепленной линией, вследствие чего дорога к передовым пунктам 8-й и 7-й бригад была для них открыта. В то же время в ущельях Пшиша, Пшехи, Курджипса и других рек кишели огромные партии.

Еще с февраля 1862 года начались приготовления к предстоящей горной войне. Так из состава обоих абадзехских отрядов, средоточие которых было на Белой у Ханского брода (где теперь Ханская станица), сформирован был Пшехский отряд, назначение которого состояло в действии по реке Пшехе; почему он должен был открыть предварительные работы для проложения просеки от Ханской на Пшеху. Это и было началом вторжения в горные места.

Заметив движение наше вперед, абадзехи после бесполезных переговоров решились наконец заявить враждебные к нам отношения уже не мелкими стычками, как прежде, а открытым восстанием в значительных массах. Первая попытка была 2 марта. Апшеронский стрелковый батальон шел из Майкопа к устью Фюнфта по вновь разработанной дороге. При подъеме на так называемую Семиколенную гору его встретила весьма сильная партия горцев. Загорелся страшно неравный бой. Штык и шашка работали безостановочно в продолжение нескольких часов; неумолкаемая пальба заглушала воинственные вопли горцев, до двухсот раненых и убитых своей кровью обмывали скаты этой горы. Противник, однако, уступил горсти храбрецов, остатки которой пошли дальше, оставив убитых на поле битвы, не будучи в силах подобрать их. Через несколько времени был прислан на это роковое место отряд войск, который и подобрал оставшиеся трупы, изувеченные горцами самым оскорбительным образом.

Этот случай вывел нас из неопределенного положения: известие, что между нападавшими были горцы из числа переселившихся по левую сторону Ходз, принудило наше начальство объявить всем туземцам, жившим между верховьями рек Лабы и Белой, требование о немедленном очищении занимаемых ими мест и о переселении на Кубань; в противном случае им угрожали силой. Ни верхние абадзехи, ни махошевцы, ни егерухаевцы, ни баракаевцы не послушались этой угрозы, почему приказано было очистить от населения все вышеупомянутое пространство и уничтожить их жилища, хлеб и все запасы. С 8 марта наши войска начали приводить этот приговор в исполнение, и к 27-му все было кончено. Солдаты, которым памятен был вышеописанный случай 2 марта, не знали усталости, преследуя горцев по сильно пересеченной местности. Разбежавшиеся жители частью ушли за Белую, частью подались к верховью ее, в трущобы снеговых гор. Войска же, преследовавшие их, принялись за постройку постов и станиц, дабы окончательно отрезать эти места от гор и не давать возможности отдельным партиям возвращаться.

21-го числа по условию сошлись абадзехские старшины: от верхних абадзехов прибыл хаджи Измаил, от махошевцев — Багарсуков и Дауров, от нижних абадзехов — Хозь-хаджи-бей, Шецеюк и Джембулат.

В этот съезд от имени всех абадзехов они высказали следующее решение: доведенные действиями русских войск до крайности, они не в силах держаться более с оружием в руках и должны уступить нашему требованию — очистить страну от населения; но, чтобы приступить к этому, просили разрешения начать переговоры об условиях для желающих выселяться как в наши пределы, так и в Турцию, через посредников, по их выбору, причем назвали: полковников Мамат-Гирея Лова, Адиль-Гирея Капланова-Ничева и Фиц-Абдеррахманова.

Для успешного же ведения переговоров они обещались прекратить враждебные действия, прося и нас ничего не предпринимать до окончательного решения вопроса. В последней просьбе слышалась выговоренная ими для себя выгода в отсрочке времени военных действий, которая могла для них во многих случаях быть полезной. На это полковник Гейман объявил, что если военные действия и будут остановлены, то работы все-таки не прекратятся, что он с этого же дня со своим отрядом не будет переходить Пшехи до получения ответа от графа Евдокимова и будет просить генерал-майора Зотова заключить перемирие хотя на шесть дней. Абадзехи со своей стороны обещались: не пропускать убыхов чрез свои земли, слагая с себя, впрочем, всякую ответственность за тех, которые будут пробираться землей шапсугов, и в течение шести дней послать к мезтаевцам, догуоховцам и хамышеевцам, как к абадзехским племенам, известие о своем решении, прибавляя, что если они не согласятся, то судьба их будет передана в наше распоряжение.

Весть об этом желании абадзехов полетала в Ставрополь. В ожидании ответа генерал-майор Зотов и полковник Гейман прекратили военные действия, не останавливая работ, и абадзехи показали чистосердечно, что они желали переговоров более, чем можно было ожидать.

Положение этого племени становилось, действительно, невыносимым; абадзехи еще до начала переговоров просили помощи у убыхов и получили согласие. Уже значительный отряд двинулся к перевалу под начальством хаджи Догомукова, как абадзехи, узнав о начатых переговорах, просили их вернуться немедленно назад, угрожая, в случае неисполнения их предложения, заставить к тому силой. Убыхи вернулись, но не назад, а направились к верховью реки Шахе и, разделившись там на мелкие партии, начали в отмщение грабить соседние абадзехские аулы. После нескольких схваток абадзехи устроили наблюдательные посты, служившие продолжением постов, занимаемых 27-м полком. Однако большинство убыхов было очень довольно начатыми переговорами и даже прислало к абадзехам старшину с пожеланием счастливого окончания, обещая вслед за ними немедленно приступить к переговорам с русскими.

В период времени ожидания ответа от графа Евдокимова у нас случилось с абадзехами неприятное столкновение: около станицы Егерукаевской абадзехи отбили до тридцати лошадей, пасшихся, конечно, под слабейшим присмотром по случаю перемирия. Полковник Гейман собрал в тот же день старшин и начал укорять их в несоблюдении условий перемирия, грозя немедленно открыть военные действия. Старшины извинялись, обещая нарядить одного из своих товарищей для разыскания воров и принять меры к предупреждению подобных случаев. Вторичное доказательство, как дорого они ценили наше согласие на переговоры. Впрочем, вскоре дело объяснилось в пользу абадзехов. Перед начатием переговоров подполковник Пистолькорс во время набега отбил около трехсот штук баранты. Двадцать семь хозяев этого стада дали клятву отмстить нам нападением на какой-нибудь из оплошных пунктов; появление их перед некоторыми постами заставило наших быть осторожными. Не встречая долго удобного случая к выполнению своего намерения, они спустились по Белой и там, около станицы Егерукаевской, удовлетворили свое мщение.

Наконец прибыл ответ, ожидаемый от графа Евдокимова, в котором было сказано:

«Что просимые абадзехами посредники прибудут, и что из них, под председательством полковника Геймана, составлена будет комиссия для окончательного разрешения вопроса о выселении абадзехов, причем предлагалось объявить им, что желающие остаться в наших пределах будут водворены на Лабе, на одних основаниях с кабардинцами, и посоветовать им переселяться как можно скорее, чтобы они могли, пока есть еще полевые работы в станицах и в находящихся там аулах, заработками приобресть средства к существованию на зиму.

Чтобы переходящие к нам владельцы и не думали о возвращении им тех из холопов, которые перешли к нам раньше их, и что крепостное право будет иметь место только в тех случаях, когда владелец добровольно перейдет к нам со всем своим семейством, холопами и имуществом.

На мезмаевцев, догуокаевцев и хамышеевцев, если только они не прислали старшин в течение назначенных ими шести дней, не надо обращать внимания, а только объявить, что если они не последуют примеру абадзехов, то будут лишены права получать места на Лабе, и желающих потом переселяться будут водворять на тех местах Прикубанских степей, где будет указано.

Абадзехи, желающе выселяться в Турцию, должны предварительно собираться таборами в тех местах, где будет указано полковником Гейманом».

Утром 9-го числа получено было известие, что на фуражировке близ Самурской станицы ранен офицер. (Достоверно, что он был ранен беглым кабардинцем.)

Перед вечером прибыли человек до 30 абадзехов, в числе других были: от верхних — Хось-хаджи и от нижних — Шецеюк. Некоторых из влиятельных старшин не было, потому что они отправились разбирать случившуюся в этот день ссору на сходке, где были Хатук-хаджи и хаджи Измаил Османов. Хаджи Измаил приехал поздно, к концу беседы. Ясно, что подобный съезд был не для начатия переговоров о выселении, хотя старшины и обещали начать его с 9-го числа. Полковник Гейман встретил их опять неласково и вслед за укоризнами о случившемся начал выговаривать за пустую проволочку времени; говорил, что принужден будет приказать не давать никому из горцев пощады на правой стороне Пшехи; потом прибавил: «Кажется, придется совсем покончить ни к чему не ведущие переговоры». Шецеюк, обладающий замечательным красноречием, начал изливаться в извинениях вроде таких: что в семье не без урода, что у них есть негодяи и недоброжелатели, за которыми трудно усмотреть народу, не имевшему полицейских учреждений. Понемногу Шецеюк добрался-таки до главного и стал просить, чтобы трехдневное перемирие, заключенное с Пшехским отрядом, было продолжено.

Полковник Гейман как прежнее письмо к начальнику Пшехского отряда о трехдневном перемирии, так и в ответ на теперешнюю просьбу абадзехов писал только для утешения горцев, потому что знал хорошо о занятиях Пшехского отряда и о предполагаемых работах, не позволявших ему двинуться вперед раньше августа. Но чтобы хорошенько припугнуть старшин, с целью поторопить их к сбору для разрешения вопроса о выселении, он решительно отказал в последней просьбе Шецеюка и объявил, что Пшехский отряд пойдет туда, куда уже ходил, и намекал об общем наступлении обоих отрядов, но вместе с тем отчасти успокоил их, сказав, что враждебные действия не будут начаты, и если они не подадут к тому повода, то им нечего опасаться за свои жилища, имущество и семейства. Старшины, видя неподатливость председателя комиссии, просили для успокоения народа написать в Пшехский отряд, чтобы тот при движении не начинал без особенной причины военных действий. Полковник Гейман согласился.

На другой день старшины обещались собраться выслушать наши условия.

«Вообще, — замечает полковник Гейман в журнале переговоров, — из разговоров старшин я совершено убедился, что если нет действительного, единодушного желания на выселение всей массой, то все-таки дух народа поколеблен и лишен всякой энергии; если и не последует немедленного общего выселения, то оно тотчас же начнется само собою по частям, что, разумеется, приведет к тому же результату».

Угрозы для народа, и без того напуганного, хотя считаются мерой крутой, но, тем не менее, в деле переговоров приносят иногда пользу.

Десятого июля, в четыре часа пополудни, степенные старшины, большей частью на отличных конях, окруженные наездниками, запестрели цветами своих черкесок в воротах Ширванской станицы; между ними особенно резко выдавалось значительное количество белых чалм, означающих хаджи.

Их пригласили в редюит, где и открылись совещания. Главными из старшин были: от верхних абадзехов — хаджи Измаил, а от нижних — Шецеюк. Не отступая от восточного обычая и желая как-нибудь загладить проволочку времени до 10-го числа, они начали извиняться в том, что, ожидая приезда старшин от убыхов и шапсугов, невольно замедлили появлением в полном сборе, и что даже сегодня нет многих из них. После некоторого колебания, кому начать говорить, Шецеюк заговорил первым; в голосе его далеко не видно было прежней уверенности. С самого начала рассыпался он многословием, произнося всю речь тоном нерешительным, как будто был чем-нибудь сконфужен. Первая мысль, которую он высказал, были вопросы: «Почему именно хотят выселения абадзехов? Почему не могут позволить им, при условии спокойной жизни, оставаться на своих местах?» При этом говорили и другие абадзехи; но инициатива оставалась за Шецеюком. Многоречие растягивало мысль. Передавая ее даже вкратце, невольно останавливаешься перед бесполезностью вступления.

Вот главная мысль всего сказанного:

«До тех пор пока государственная граница шла по реке Кубани, горцы, вторгаясь в русские пределы, производили сильное беспокойство, вследствие чего мы должны были, для обеспечения своих границ, держать значительное число войск. Затем Отоманская Порта по Адрианопольскому трактату, засвидетельствованному уполномоченными всех европейских держав, признала за Россией все земли между рекой Кубанью и Черным морем. Все старания русского правительства были тогда — обеспечить пределы государства умиротворением этого края. И вот наконец, видя безуспешность этих мер, Россия начала действовать войной, поселять по границам казаков, а вытесненных горцев водворять на задних линиях, предоставляя им все возможные удобства к жизни. Эта мера относительно части горского населения уже приведена в исполнение» и т. д.

Эти исторические данные, бесполезно введенные, начали понемногу переходить к настоящему вопросу, который все остальное время развивал очень обширно хаджи Измаил, вертясь, преимущественно, около мысли, что они, принужденные силой оружия, хотя и сознают необходимость выселения на Лабу или ухода в Турцию, но что очень жестоко принуждать их к тому, не дав необходимого для того времени. Выразив сомнение, чтобы государь и высшее правительство знали меры, употребляемые против их народа, прямо и намеками говорили, что в их судьбу после последней войны вмешались даже европейские государства.

На все это полковник Гейман, отвечал: «Что сами они, постоянно волоча время, не решаясь ни на что положительное, вынудили правительство прибегнуть к таким крутым мерам, что теперь им только и остается одно — как можно скорее выселяться, чтобы бедные люди могли до наступления холодов как-нибудь устроиться на новых местах; что есть еще достаточно времени для выселения в Турцию; оставаясь же на местах, все население подвергнет себя неизбежной гибели; наконец, что нелепо и смешно предполагать, будто государь и правительство не желают предпринимаемых мер». Что же касается до вмешательства в судьбу их посторонних государств, то полковник Гейман просил хаджи Измаила, как бывшего в Турции и прошлый год ездившего в Англию, определительно объяснить, в чем именно выразилось это вмешательство. Но старшины снова заговорили о том, как трудно подняться в короткое время такому многочисленному народу, даже выразили сомнение, есть ли у русских столько земли, чтоб водворить их. На это ответили, что численность их народа нам известна не хуже их и что земли хватит на всех. Видя, что разговор переходит в полное пустословие, и желая положить конец скучным монологам, полковник Гейман объявил, что сам выведет их из затруднения и покажет, как начать дело; затем, попросив у старшин внимания выслушать условия о переселении, которое поручил командующий войсками Кубанской области передать им, начал читать следующее:

«1. Добровольно выселяющиеся абадзехи водворяются на Лабе, Нижнем Фарсе, Чахрахе и Белой по указанию полковника Фиц-Абдеррахманова, на одних условиях с кабардинцами.

2. Выселение по воле господина командующего войсками Кубанской области должно быть начато и кончено в две недели. (Я беру на себя ответственность назначить для того трехнедельный срок.)

3. Желающие переселиться в Турцию должны в этот срок, если пожелают, распродать свое имущество и скот, делая это или на местах, или на Линии, для чего, получив пропускной билет, отправляются туда без оружия и потом, возвратясь, берут билеты на отправление и уезжают, все в тот же вышеозначенный срок. До окончания продажи скота и отправления каждый оставляет у меня сына.

4. Те, которые хотят переселиться в Турцию спустя более продолжительное время, должны также в означенный срок выселиться на указанные места, где могут оставаться сколько угодно времени.

5. Вышедшие в срок с холопами сохраняют на них прежние права.

6. Все долговые и другие обязательства, если нельзя кончить их теперь же, до окончания срока, покончены будут на новых местах по обычаям или по шариату.

7. Кто в означенный срок не выселится, не получит места, где сказано, а водворен будет на Кубани.

8. Холопы, вышедшие раньше срока или принужденные к выселению силой оружия, приобретают свободу и водворяются на одних условиях с их прежними господами.

9. Если нежелающие выселяться в предложенный срок отнимут что-либо из имущества выходящих теперь добровольно или будут препятствовать им выселяться угрозами и силой, то по указанию последних в то время, когда будут принуждены и остальные к выселению силой оружия (а это будет через несколько месяцев), должны будут из своего имущества возвратить все отнятое и сами, кроме того, подвергнутся взысканиям по русским законам.

10. Те, которые находятся по сю сторону Пшехи (по правому берегу), должны выселиться в трехдневный срок, по истечении которого против них откроются неприязненные действия»[83].

Шецеюк и хаджи Измаил, выслушав условия, опять заговорили о том, что все эти строгости хороши были, когда они еще не мирились, что теперь они прекращают войну; затем последовали просьбы, надежды на ходатайство, милосердие; наконец, видя, что все это не приносит желаемых результатов, старшины стали угрожать, что ежели условий изменить нельзя, то им все равно погибать.

Эта неприличная выходка сделала то, что полковник Гейман, прервав их, сказал: «Вы выслушали от меня все, что мне было приказано вам сообщить; после этого я не скажу ни слова».

Тогда, видя смущение поверенных старшин, полковник Магомет-Гирей Лов, желая их успокоить, обстоятельно объяснил старшинам, что все им сказанное не есть произвол полковника Геймана или графа Евдокимова, а есть непременная воля государя, и потому ни в чем существенно изменена быть не может. Потом полковник Лов очень ловко объяснил им, как неосновательна одна из главных просьб — о дозволении увеличения срока для переселения. Он сказал абадзехам, что они, обманывая нас, обманывают и себя; пусть начнут только безостаночное выселение большими массами, тогда правительство, конечно, не затруднится увеличить срок, видя, что все единодушно выходят.

Желая подтвердить свою догадку, что абадзехи обманывают нас, он представил им то обстоятельство, что они выселялись же при наступлении наших войск минут в десять и не находили этого невозможным; почему же не могут выселиться в течение трех недель, не подвергая себя опасности опять выбираться из жилищ, при появлении наших войск, в четверть часа и скрываться с имуществом по лесам. Этот разговор принес свою пользу, и старшины, кажется, сознали, что решение изменено быть не может и что нужно привести его в исполнение, по возможности, скорее.

Они спросили еще раз, на каких условиях позволено им будет продавать скот; уезжая же сказали, что завтра дадут решительный ответ.

Вслед затем полковник Гейман получил сведение, что утром на сборе абадзехов происходили сильные споры между верхними и нижними: первые стояли за немедленное выселение, а вторые были далеко не все согласны на это предложение. Представитель же верхних абадзехов, хаджи Измаил, был совершенно одного мнения со своими земляками, а если и говорил на совещании другое, так больше для очищения своей совести.

На этой сходке абадзехов едва не был убит Хось-хаджи за то, что тайно от других один приезжал к русским; однако, имея многочисленных приверженцев, он с самоуверенностью говорил, что убить его не посмеют, а что касается до того, что он ездил один к русским, то этого он и не думал скрывать, потому что не выдавать своих и не сообщать вредных для них сведений ездил он к начальнику Нагорного военного округа, но за тем, что, будучи уверен в бесполезности всех их совещаний, хочет сам, помимо их, устроить судьбу как свою, так и своих приверженцев, и, наконец, если его считают человеком вредным для общественных интересов, то ни он и никто из его единомышленников не пойдут на переговоры.

Эти волнения во время совещания абадзехов и были причинами того, что на переговорах в Ширванской станице не присутствовали ни Осман Хатуков, ни Хось-хаджи.

Надо заметить, что полковник Гейман конфиденциально получил сведение, что абадзехи ежели и тянули время, то вследствие письма Магомет-Амина, уже полученного, и другого, ожидаемого, где он советовал им по возможности не предпринимать против нас военных действий, а употреблять все усилия остаться на своих местах, намекая, что участь их переменится к лучшему после ожидаемых политических переворотов.

Одиннадцатого числа опять явились старшины, в числе которых были Хатук-хаджи и Шецеюк.

Приезд Хатук-хаджи всегда обещал более точные сведения; и теперь он привез следующую весть: что абадзехи, желая определительнее и скорее покончить свои дела, решили разделиться по фамилиям: каждая из них должна выбрать себе старшину, вроде наиба, и присягнуть ему в полном повиновении; что эти выборы произойдут у них сегодня же вечером, а завтра по окончательном между собой совещании выборные явятся и с окончательным ответом. Шецеюк же начал опять свою песню, что все-таки они твердо рассчитывают на изменение условий, особенно касательно срока.

Вести переговоры энергически, с угрозой, начать наступление во время идущих покосов и проложения дорог было нельзя, а потому нам самим выгодно было продолжать предначертанные работы, обеспечивая их перемирием; почему полковник Гейман начал показывать вид, будто поддается на обман горцев и верит их доводам о необходимости увеличить срок для выселения; потом, как бы сочувствуя этим просьбам, обещал ходатайствовать о деле и, так как ему самому необходимо было съездить в Ставрополь по своим делам, то он воспользовался этим случаем, обещая лично отправиться в Ставрополь к командующему войсками Кубанской области. Таким образом, замаскировав истинную причину для просрочки нужного нам времени, полковник Гейман прекратил на время переговоры, с намерением открыть их при начале наступательных движений.

На следующий день съезд был полнее: между старшинами были Шецеюк и Хось-хаджи, и Хатук-хаджи. Этот съезд объявил от имени всех выборных, которым присягнули выбравшие их семейства, что все они, имея в виду выселение большинства семейств в Турцию, решаются просить ходатайства об увеличении срока на выселение. Принимая эти слова за интриги старшин, желавших задержать абадзехов на одном месте, полковник Гейман сказал им, что невозможно допустить, чтобы большинство отправилось в Турцию, потому что на это нужны хорошие средства, что это не более как отговорка старшин, чтоб задержать на местах народ, который за то жестоко поплатится; что же касается до ходатайства об увеличении срока, то может согласиться на это тогда только, когда заметит какой-нибудь успех из всех переговоров, потому что до сих пор, кроме пустой проволочки времени, ничего не видно. Слова эти были подробно развиты полковниками Адиль-Гиреем Каплановым-Ничевым и Магомет-Гиреем Ловым. Хатук-хаджи отвечал, что они не намерены задерживать желающих немедленно выселиться к нам и что готовы сделать все, что мы хотим, лишь бы заставить нас поверить единодушному искреннему желанию прекратить войну и выселиться или в Турцию, или на указанные нами места. Старшины предлагали комиссии, чтобы она сейчас же послала от себя доверенного человека вызвать глашатого, который бы с дерева прокричал всему обществу: «Кто хочет, пусть немедленно выходит на Лабу или переселяется в Турцию!». «Но все-таки, — прибавляли они, — для этого необходим продолжительнейший срок, на время которого, если таковой будет дан, согласны выдать аманатов сколько и кого мы пожелаем, чтоб те отвечали за все, что случится». В последних предложениях не слышалась, как прежде, задняя лукавая мысль; просьба звучала теперь чистосердечно. Затем начался горячий разговор старшин с посредниками, по окончании которого каждый из них начал передавать председателю комиссии то, что узнал из этого разговора. Соображая все сказанное, полковник Гейман пришел к заключению, что трудно объяснять просьбу горцев одним желанием тянуть время, и еще такое, которое служит самым удобным для их действий, и что скорее можно поверить в небывалое единодушное желание народа прекратить с нами войну и начать исподволь выселение. Имея в виду, наконец, и ту выгоду, какую приобретали наши войска на мирных работах от продолжения перемирия, он объявил старшинам, чтобы они, как только возвратятся, тотчас же прокричали перед собранием следующее:

1. Кто хочет, пусть выходит немедленно к нам или переселяется в Турцию.

2. На выселение и переселение дается трехнедельный срок.

3. О продолжении срока ходатайствуется.

4. В продолжение трехнедельного срока не производить неприязненных действий.

5. Русские войска в это время будут мирно двигаться, производя назначенные им высшими властями работы.

6. Когда будет разрешен довольно продолжительный срок, то все семейства должны дать русским, по их назначению, аманатов, которые будут отвечать за все случившееся.

Старшины, видимо, обрадованные такими условиями, немедленно уехали, чтоб объявить об этом народу, и обещались сегодня или завтра прийти с окончательным ответом.

Скоро успели справиться с объявлением вышеприведенных пунктов и вечером того же дня возвратились в Ширванскую станицу Осман, Хатук и Шецеюк. Этот последний в разговоре наедине убеждал полковника Геймана поверить вполне единодушному желанию абадзехов мириться с нами и просил его об исходатайствовании им более продолжительного срока на выселение, прибавляя, что все живущие поблизости расположения отряда выселятся в течение трехнедельного срока; что же касается до живущих по верховьям рек, то они, посеяв кукурузу, которая поспевает поздней осенью, не будут иметь для сбора ее достаточного времени. Когда же уберут хлеба, то начнут переселение, чтобы весной быть на новых местах. В удостоверение того, что к ранней весне не останется ни одного абадзеха на прежних местах, они согласны дать аманатов по нашему выбору, которые будут отвечать за всякий вероломный поступок.

Ловкий Шецеюк очень искусно развил пред полковником Гейманом, что для него понятна и наша нужда в продолжительном мире, что сам он видел, как наши работы шли несравненно успешнее, не встречая никаких препятствий, и как самое сильное доказательство единодушного желания помириться с нами Шецеюк привел то обстоятельство, что старшины ведут переговоры в самое лучшее время для военных действий и по уговору не предпринимают ничего враждебного.

Полковник Гейман, выслушав мысли посредников, которые вывели они из разговоров с абадзехами, и сверив их с тем, что было высказано и ему самому горцами вообще, а потом Шецеюком, пришел к убеждению, что согласие на просьбу абадзехов может принести нам только одну пользу: при продолжении перемирия летние работы пойдут успешнее; если же часть абадзехов, оставшаяся на зиму, не будет оказывать нам препятствия, то все пространство до самого перевала будет занято без выстрела. Затем, став в середине населения горцев, имея уже разработанные сообщения, нам нетрудно будет силой оружия принудить их к выселению, если бы они вздумали нарушить свои обещания.

Поэтому 13 июля, после непродолжительных разговоров со старшинами, комиссия условилась с ними в следующем:

1. Начиная с завтрашнего числа дается трехнедельный срок, в продолжение которого кто хочет пусть беспрепятственно выходит к нам или в Турцию.

2. В продолжение трехнедельного срока, во время движения и производства работ, наши войска не будут начинать неприязненных действий, если не подадут к тому повода абадзехи.

3. Если в продолжение трехнедельного срока горцы, живущие между реками Пшехой и Белой, не выселятся или к нам, или за Пшеху, то им не дозволено будет пользоваться ходатайствуемым для них разрешением убирать хлеба.

4. Абадзехи немедленно посылают к мезмаевцам и хамышеевцам известие, что комиссия не хочет иметь с ними никакого дела за их вероломство.

Но старшины начали убедительно просить об исходатайствовании и им тех же прав. Имея в виду, что их, живущих в неприступных трущобах, выселять силой будет много хлопот, полковник Гейман и комиссия согласились на просьбы старшин; почему сделано предложение: в трехнедельный срок выселиться или к нам, или за Пшеху, объяснив, что только в этом случае будет им предоставлено пользоваться ходатайствуемым временем для уборки хлеба.

5. В случае несогласия хамышеевцев и мезмаевцев теперь же немедленно прислать аманатов, неприязненные действия против них прекращаться не будут.

6. Затем, посылая донесение командующему войсками Кубанской области обо всех веденых переговорах, полковник Гейман сам, когда увидит, что дело принимает серьезный вид, поедет ходатайствовать у графа Евдокимова о нижеследующем.

Всем абхазцам, не успевшим выселиться в трехнедельный срок, дозволить оставаться до ранней весны на таких условиях:

а) живущие между Пшехой и Пшишем, к которым принадлежат и все вышедшие из пространства между Пшехой и Белой, располагаются в двух местах большими таборами, под наблюдением и ответственностью выбранных и нами утвержденных старшин;

б) живущие между Пшишем и Псекупсом остаются как есть. Старшины их тоже отвечают за все случившееся;

в) ранней весной все абадзехи должны выселиться или на указанные нами места, или в Турцию;

г) мы производим движения и работы, когда и где нам угодно, не прибегая только к неприязненным действиям, если абадзехи не подадут к тому повода; в противном случае мы принуждены будем действовать силой оружия, не считая обязательным все то, что будет исходатайствовано для народа;

д) абадзехи в случае получения разрешения на все, о чем теперь ходатайствуется, выдают аманатами сколько и кого нам угодно, которые отвечали бы за все случившееся в тех семействах, в поручительство которых аманат выдан, и эти аманаты остаются до окончательного выселения ранней весной;

е) все выговоренные условия должны быть обнародованы старшинами.

Спустя несколько часов старшины вернулись и объявили, что все условия, заключенные между ними и старшинами, обнародованы, и представили тут же от восьми обществ выборных в аманаты.

Приведенный здесь ход переговоров был неважен по своим результатам и, кажется, был предпринят рано.

Как ни плохо было положение абадзехов, но они не были доведены до крайности: у них оставались еще места между Пшишем и Псекупсом и по ущельям, куда они не ожидали русских осенью, да куда мы, может быть, и не пошли бы, если б нас не понудили к скорейшему окончанию войны усиленные интриги эмиссаров, поддерживаемых Турцией. Оказалось, что нижние абадзехи фактически покорились, когда Пшехский отряд прошел по всему пространству между Пшишем и Пшехой, а верхние абадзехи — когда отряды наши появились в трущобах и заключили мир на позиции Малью-шеп.

Но нельзя не обратить внимания на ловкость ведения переговоров и на хорошее знание приезжавшими старшинами нашего положения.

Один, Хатук-хаджи, пользуясь своей положительностью, почтенными летами и уважением к нему всех, выпрашивает то, чего не удается другим. Другой, Шецеюк, сказав с первого раза, что главная цель их просьбы заключается в отсрочке времени для переселения, стоит на этой мысли все время с уверенностью, что исполнят эту просьбу, и затем блестящим образом поддерживает свою уверенность. Он знал о нашей невозможности привести угрозы в исполнение по случаю покосов и постройки дорог. Узнав, что начальникам нашим известно о письме, где Магомет-Амин упрашивает их оттягивать время, до крайности усиленными доказательствами, направленными в противоположную сторону, он старается уничтожить прежнее настроение и расположить в пользу новых данных, служивших основанием этой просьбе. Наконец, первое слово у него становится последним и так для него выгодно решенным, как только он мог ожидать.

Окончательные же условия, выговоренные, по-видимому, крайне выгодно для нас, связывали горцев только в одном случае — когда будет выпрошена у графа Евдокимова такая отсрочка для выселения, какая им желательна. Во всех других случаях ни один из пунктов не имел значения.

Все искусство Шецеюка, как видно, заключалось в отличном понимании дела и в сознании, что наши интересы во многом сходились с интересами абадзехов.

…В течение 4-го и 5 сентября отряд не переменял своего лагеря, а отправлял только колонны в разные стороны для фуражировок. Также посылались они и для того, чтобы большая часть остававшихся в этих местах горцев собственными глазами видели прогулку наших войск по их владениям, потому что это производило несравненно лучшее впечатление. Приезжавшим же абадзехам полковник Граббе объявлял, чтобы они торопились с выселением, и что он очень скоро пришлет колонну для сожжения аулов.

Между тем весть о появлении наших войск пронеслась по всей окрестности, почему надежда их на оттягивание времени для переселения была окончательно уничтожена, и это-то подвинуло мирные переговоры вперед, как ни одно из прений в Ширванской станице. Выселение началось очень быстро. Горцы поминутно съезжались к полковнику Граббе, толковали о своем переселении и не торговались более о протягивании времени. Ласковым и дружественным тоном начальник отряда внушал к себе их доверенность, и они охотно слушали его советы.

Четвертого сентября одна из колонн, отправленных на фуражировку, нечаянно наткнулась в своих поисках на жилой аул и была свидетельницей, какое впечатление производила на горцев необходимость выселения. В несчастном ауле, предавшем сначала судьбу свою воле Аллаха или русскому «авось», поднялись такой вопль, крик и плач, что начальник колонны, желая хотя сколько-нибудь успокоить несчастных жителей, не доходя до аула, остановил колонну и до тех пор не подходил к нему, пока оттуда не выбралось все население со своими пожитками. Потом явился к начальнику колонны один из стариков, прося, чтобы при фуражировке оставили ему хотя немного сена. Конечно, просьба его была выполнена. В другом же ауле хозяин был более горячего темперамента, и при появлении наших войск он подбежал с требованием, чтобы не смели трогать его имущества и сейчас же возвратились назад, иначе он грозил стрелять; но, видя, что ультиматум его не уважен, и отряд разбирает его сено, горец пришел в такой азарт, что с криком кинулся было один на всех, но, к его счастью, был остановлен и обезоружен другими горцами.

…Выступив рано утром, колонна наша шла больше правой стороной реки Сеже. По отлогим высотам берега реки было разбросано множество аулов. Все шло своим порядком. В командах, наряженных для сжигания аулов, опытом проученные солдаты осторожно подходили к ним, оцепляли кругом и после тщательного осмотра наружных саклей отправлялись к следующим. Пока осматривались внутренние сакли, крайние были уже в огне. Так было сожжено в этот день значительное количество аулов, брошенных неприятелем. Наконец одна из очередных команд подошла к довольно хорошему аулу. При осмотре его внутренних саклей вдруг какой-то солдат во все горло крикнул:

— Жители живут!

— Взять их! — было ответом.

Вслед за этим приказанием команда мигом сбежалась к жилой сакле и, наклонив штыки в двери, скрылась внутри ее; вскоре затем раздались отчаянные вопли испуганных женщин. Для возможного успокоения горянок немедленно был послан туда переводчик с обещанием, что их никто не обидит, лишь бы мужчины оставались покорными. Между тем крайние сакли начали уже куриться; еще немного, и дым покрыл внутренние сакли аула; из-за него по-прежнему слышались то плач детей и женщин, захваченных врасплох войсками, то увещевания переводчика, передаваемые во все горло, чтоб перекричать отчаянные их возгласы. Наконец охраняемые конвоем горцы вышли из пожара. Между тем в густом дыме пожара мелькали еще неясные, темные фигуры, с пламенем в руках, быстро перебегающие от сакли к сакле разгорающихся зданий аула… Вскоре море огня охватило весь аул. Такова безусловная необходимость, таковы были неумолимые требования войны — с целью водворения вечного мира в неспокойных трущобах Кавказа.

Более уже не встречалось жилых аулов — все было пусто — и колонна продолжала свое движение, оставляя за собой пылающие аулы, оставленные населением.

…Постепенно подвигаясь вперед, они наткнулись совершенно неожиданно на целые семейства женщин и детей, которые расположились среди своего имущества, сваленного в кучи. Спасаясь от колонны Даховского отряда, который шел вверх по Пшишу, они попали в руки другой. Несколько мужчин бросились защищаться, и, конечно, одни легли на месте, другие были взяты в плен. Один убитый, один смертельно, а два легко раненные составляли нашу потерю.

Конвоируя огромное количество пленных и большие стада, весь отряд спустился по промоине маленькой речки Хапс в долину реки Пшиш, где и расположился на левом берегу реки, в виду лагеря Даховского отряда, который во все это время шел вверх по Пшишу и тоже набрал множество пленных.

Непривлекательна была картина той части лагеря, где были расположены пленные: три небольших костра едва обогревали окоченелые их члены. Сырой воздух, мокрая земля, легкое платье женщин невольно возбуждали сочувствие в положении захваченных горцев. Этим трем группам все, за очень малым исключением, помогали чем могли: хлеб, масло, чай приносили со всех сторон. Не говоря об офицерах, у которых такой взгляд и сочувствие к несчастным есть прямое требование нравственного развития, следует с полным уважением упомянуть и о солдатах, которые очень охотно таскали для пленных дрова, делились с ними своими сухарями; даже некоторые давали им деньги, уделяя из своих ограниченных достатков.

…Дождь между тем шел с прежним ожесточением. Дрожащие от холода пленные жадно кидались к кострам; но ночью не могли найти много дров, и костры были невелики. Пленные и пленницы кружками теснились вокруг огней. Около одного из них сидела жена старшины, молодая женщина, рядом с другой, должно быть, своей родственницей; они были почти одних лет. Княгиня (как называли солдаты первую), по-видимому, ослабела и горько плакала, ни на минуту не осушая глаз; легкое ситцевое платье не защищало ее от холода, и члены ее дрожали. Пожилые женщины совершенно изнывали от такой погоды, и стоны их, прерываемые дрожью, походили скорее на сдержанные глухие крики, раздававшиеся около всех костров.

Но одна из пленниц отличалась от всех остальных: наружность ее не походила ни на одну из окружающих: бронзовый ровный цвет кожи, черные волосы и хорошо очерченные глаза, в которых трудно было отличить зрачки, придавали ей вид типичной цыганки; покрытая одной промокшей сорочкой, она, наклонившись, прикрывала собой от дождя маленькое дитя свое. Несмотря на страшную дрожь и видимые страдания, она не только не уронила ни одной слезы, не издала ни одного стона, но даже лицо ее выдерживало постоянно спокойное выражение. Она была или истинная фаталистка, либо женщина-герой.

…На другое утро страшная буря пробарабанила колышками палаток по головам спящих солдат слишком раннюю повестку; по ней отряд поднялся раньше обыкновенного. Часов в восемь войска выступили и направились к хребту Котх с целью перевалить на южную его сторону. Но природа и тут помешала этому намерению: лошади драгунов, прокладывавшие впереди дорогу, проваливались уже не по брюхо, как вчера, а уходили в снег так глубоко, что едва могли выскакивать. Не удалась борьба с природой: нужно было вернуться назад. Быстро шли мы по прежней же дороге; буря к полудню достигла такой силы, что с каждым порывом ее не только целая масса людей, но и лошади, как курицы, гонимые ветром, сбегали в сторону от дороги. Если приходилось кому-нибудь разевать рот против ветра, тот решительно захлебывался напором воздуха. Поправив и очистив местами дорогу, 17-го числа мы опять были подле устья Воцепси. Правда, снова мороз, снег, дождь и буря, как аккуратные часовые, сменяли друг друга, да все-таки беда эта переносилась на позиции легче, чем в походе. Склад сухих дров, найденный нами здесь, был для нас неоценим. Видя такое изобилие их и зная, что вблизи не было много жилых аулов, некоторые старались разузнать об этом немного поподробнее.

— Уж давно, ваше благородие, мы разбираем аулы версты за три отсюда.

Отвечал спрошенный солдат на вопрос: «Издалека ли приходится носить дрова?».

— Да ведь там живут еще.

— Они выселяются понемногу: как очередь приходит разбирать аул на дрова, они подаются дальше.

— Разве вы получили право выгонять их силой?

— Никак нет, ваше благородие! Это они, значит, сами знают, что нам без дров нельзя быть… Вот анадысь, ваше благородие, как разбирали тот аул, что стоял на горе, пришли мы, а навстречу к нам и выходит старичок с клюкой, да и начал словно фатеры отводить: вот эту саклю, говорит, разбирайте, вот эту можно, говорит; какую покажет, ту и берем.

— Значит, те сакли, где живут, вы не трогаете?

— Всяко быват, ваше благородие! — проговорил солдат.

— Кто же вам позволил растаскивать жилые сакли?

— Как можно, ваше благородие! Мы не трогаем те горницы, где они живут. Вот примерно, ваше благородие, вышел, евто, вчера к нам хозяин да и говорит, что у него марушка коп, баранчук коп, и просит, чтобы не трогали его саклю; а она осталась одна, новых местов, стало, мы еще не знаем: откелева добыть нам дров? Ну, мы и начали растаскивать…

— Эту саклю?

— Никак нет, ваше благородие, не всю: ту горницу, куда они собрались, мы оставили, а забрали только порожнюю половину. Ваше благородье! Да ведь начальство им велит выселяться: чего же они не выселяются? — закончил солдат…

Положение абадзехов в течение этой зимы было крайне нехорошо. Смертность горцев по Псекупсу доходила до огромных размеров. Густое население этих плодоносных долин до того увеличилось приходом абадзехов, удалившихся из мест, занятых нашими войсками, что в одной сакле проживало по четыре, иногда и по пяти семейств. При тесноте опасные простуды, которым подверглись горцы во время переселений с одного места на другое, при страшной распутице зимы, содействовали сильному распространению тифа. Тяжкая болезнь вместе с пленными перешла и к нам на Лабу.

Бедность горцев дошла между тем до крайней степени, и число просящих хлеба удесятерилось; даже женщины, «марушки», как называли их солдаты, появлялись за подаянием. Не только взрослые, но и двенадцатилетние дети, имея в виду заработать хлеб, стали таскать бревна. В это время солдаты обращались с горцами очень ласково, хотя не могли удерживаться, чтобы не выкинуть какого-нибудь коленца, с целью посмешить товарищей. Так, например, один солдат, услышав во фразе просителя хлеба слово «баатыр»[84], обратился к товарищам с вопросом:

— Видали, братцы, какие у них богатыри?

— Так ты богатырь? — спросил он исхудалого горца.

Вопрос этот, обращенный к жалкой фигуре горца, возбудил общий хохот.

Ободренный смехом остряк подошел к горцу со словами:

— Так твоя богатырь, а моя — солдат, урус. Давай, кто кого одолеет? — и, схватив удивленного абадзеха в охапку, повалил его на землю. Лицо горца, поднявшегося с земли среди общего смеха, выражало полное недоумение. Не понимая, что он был невольным представителем абадзехских богатырей, горец, оправившись после борьбы, намеревался уже бежать, но был остановлен своим бывшим соперником и получил от победителя добрую краюху хлеба.

Случалось иногда видеть престранное отношение некоторых из этих бедняков к солдатам. Между горцами встречались такие, которые приносили дрова постоянно одной и той же части войск и, не торгуясь, складывали их около костра, а сами садились без церемонии около солдат, справедливо считая, что услугой они купили себе право сидеть с ними у огня. Солдатам такие горцы особенно нравились: они с ними охотно сходились, весело встречали их, когда они появлялись с обычной ношей, давали им хлеба, водки и борща с салом. Горцы мало-помалу как бы прикомандировывались на довольствие к той части, куда носили дрова, и солдаты называли их обыкновенно «прикомандированными землячками». Недешево, впрочем, обходилось горцам такое сближение с нашими солдатами: прочие абадзехи смеялись над ними и не принимали их к себе, преимущественно за нарушение адата: не есть сала. Один из таких горцев, придя раз на позицию и не застав там выступившего накануне в поход отряда, подстерег колонну, прибывшую за провиантом, и пошел было с ней, но был остановлен другими абадзехами.

Однажды какой-то несчастный горец, с потухшими глазами, полунагой и с совершенно красной и изуродованной морозом грудью, едва ступая дрожащими ногами, подошел к костру. Все солдаты были поражены его наружностью.

— Тоже воин, подумаешь, — сказал кто-то, осматривая горца. — Есть нечего, а ружье, небось, бережет.

Вскоре затем говоривший принес свой старый полушубок и, подойдя к бедняку, начал бесцеремонно стаскивать с него последние отрепья. Горец хотел было оказать сопротивление, но по слабости сил не мог; когда же на него надели полушубок, он апатично посмотрел кругом и, подобрав свои прежние тряпки, накинул их сверх полушубка. Как груба оболочка и как благородно содержание этого поступка! Не жесток русский солдат, хотя иногда странно выражаются его благородные чувства!

Страна между Пшишем и Псекупсом представляла слегка всхолмленную местность, перерезанную бесчисленным множеством горных ручьев и реченок. По качеству своему грунт земли мог равняться с черноземом. Конечно, не удивительно после этого, что все балки, где едва только протекали струйки воды, были застроены сплошными линиями аулов. Мы в первый раз встретили следы такого огромного населения. Грустно было горцам оставлять эти места. Случалось видеть, что огонь уже охватывал сотни аулов, а в следующих едва только начинали выбираться для выселения или на Лабу, или в «Стамбул». Ни одна пуля не была послана в защиту чудных мест: до такой степени горцы были проникнуты убеждением в необходимости беспрекословного переселения.

Дальнейшее движение продолжалось по-прежнему без выстрела. Какая-то непонятная робость заставляла горцев бежать от наших войск без попытки на сопротивление; не дождавшись обещанной помощи и не веря в свои силы, абадзехи даже избегали встречи с нами; оставляя аулы, они исчезали бесследно. Несколько дней тому назад начавшиеся туманы были так сильны, что в пятидесяти шагах фигура человеческая обращалась в неопределенную тень; густота тумана, скрывая от нас окрестности, спасла много аулов от истребления.

Первое, что встретилось нам на пути — это целый лагерь балаганов из хвороста, где недавно ночевали переселенцы. Путь их отгадать было легко как по этим признакам, так и по трупам лошадей, встречавшимся по дороге чуть не через каждые пятьдесят шагов. Чем далее мы шли, тем более признаков свидетельствовали, что целая армия переселенцев от нас недалеко; наконец начали встречаться и люди, да только в таком виде, что лучше бы их никогда и не видеть: сначала нашли мы недалеко от дороги умершего старика, не погребенного горцами; затем встретили молодую женщину, сидевшую перед бродом. По расспросам оказалось, что муж бросил ее потому, что у нее болит нога и что она не может скоро идти.

— Как же не подумал твой муж о том, что с тобой будет, если ты останешься одна? — спросили ее через переводчика.

— Он взял с собой сына, а мне сказал, что кто-нибудь возьмет меня и уведет на Кубань.

— Куда же отправился твой муж?

— В Стамбул.

Эти простые ответы без жалоб, выражавшие полное убеждение, что с ней не случилось ничего особенного, и что это была только воля мужа, которому она должна покоряться с молчаливостью рабыни, расположили к ней всех окружающих. Многие давали ей деньги, а один из женатых батальонных командиров взял ее под свое покровительство.

Нельзя не упомянуть о жестоком эгоизме горцев и о крайне грубом взгляде их на женщину. В ночь с 30 ноября на 1 декабря, описанную в предыдущей главе, когда под ужасной погодой пленные горцы коченели без помощи, потому что кроме костров ничего нельзя было им предложить, и когда, благодаря запасливости денщика, офицеры, согревшись чаем, начали поить горских детей, тогда мужчины, в особенности старики, показали, с каким нечеловеческим эгоизмом обращаются они со слабейшими. Они бессовестно отнимали чай у детей и женщин и выпивали его сами, так что офицеры были принуждены поить эти слабые существа из своих рук. При переселении горцы бросали ослабевших женщин, если нельзя было рассчитывать получить за них хорошую выручку при продаже; молодых же и красивеньких девушек и женщин они возили даже больных. Старость женщин не имела значения при таких расчетах. Немного далее мы встретили едва живую старуху, брошенную в одном из балаганов без всякой помощи.

Путь наш шел сначала по широкому ущелью, которое потом постепенно суживалось. Наконец надо было оставить берег речонки и подняться на небольшую площадку, где, сделав привал, мы начали взбираться на вершину главного хребта, который здесь еще не очень высок. Подъемы были весьма круты, и дорога по покатости, высушенной солнцем, тянулась не более четырех верст. Тяжел, но не изнурителен был наш путь. По дороге мы по-прежнему встречали большие лагеря балаганов. Палых лошадей было так много, что местами приходилось обходить дорогу. Наконец, после нескольких остановок и отдыхов войска последовательно начали всходить на вершину хребта и, не останавливаясь на ней, продолжали спускаться по широкой промоине, служившей одним из верховий реки Туапсе. Через несколько времени перед нами открылось извилистое ущелье этой реки, окаймленное каменными обрывистыми горами, характеризующими свойства южных отрогов. Вид этот был оживлен такой оригинальной и веселой обстановкой, какой мы не встречали еще до сих пор: оба ската ущелья были покрыты группами отдыхающих и идущих переселенцев. Пестрота женских костюмов, мелькавших в разных местах, движущиеся фигуры конных и пеших мужчин, небольшие стада, пасущиеся в разных местах, до того оживляли картину, что даже восхищали солдат, бродивших до сих пор по диким и безлюдным местам.

Пройдя по спуску версты две, голова колонны остановилась, и растянувшийся отряд начал стягиваться. Расположившись на привал в соседстве с отдыхающими переселенцами, наши начали вступать с ними в разговоры. Одна из таких групп была расположена на косогоре и состояла из пяти взрослых женщин, трех мужчин и множества детей обоего пола. Красивая пестрота костюмов издали носила вблизи признаки бедности. Шагах в четырех ниже группы лежала мужская фигура, покрытая буркой, из-под которой слышались тихие и глухие стоны; высунувшиеся из-под бурки сухие, босые ноги по временам вздрагивали и вытягивались. Видно было, что несчастный страдалец доживал последние минуты. Папаха с белой чалмой говорила, что это был хаджи. Сначала солдаты не замечали его, но чрез несколько времени он был окружен ими, и, конечно, не обошлось без замечаний.

— А что, братцы, ведь это у них мулла так-то пропадает; мычит-то как?…

— А гляньте-ко, братцы, — перебил другой, — ведь вот совсем значит помирает, а ружье-то под ним.

— Ты, значит, и не слышал, что без ружья они не помирают. Вот выдерни ты ружье из-под него, будет он тебе хоть пять годов так-то мычать, а все не помрет как след, — заметил какой-то остряк.

— Стыдно, братцы, шутить над умирающим, — сказал им один из офицеров, и солдаты замолчали.

— Да и народ-то чудной какой-то, — начал опять вполголоса один из неугомонных наблюдателей, — мы пропадаем, как взбираемся на гору, а они — уже при спуске.

— Не все нам горе, — заметил один из толпы, — стряслась беда и на их голову.

Колонна продолжала стягиваться довольно долго. При этом каждый пробегавший солдат считал непременным долгом отпустить остроту либо насчет марушки, либо насчет кого-нибудь из сидящих. Между другими пробегал один солдат, который, увидев кучу горцев, остановился и, вынимая из кармана сухари, начал кидать их детям, приговаривая за каждым из них: «Гайда! Гайда!..» и т. д. Дети стали ловить сухари, а матери улыбками благодарили его; но солдат, не замечая ничего, пресерьезно продолжал свое занятие, как будто отправлял службу. Набросав таким образом значительное количество сухарей, он хотел было удалиться; но сидевший тут горец, желая, вероятно, в свою очередь отблагодарить его, произнес несколько раз, гладя его по рукаву:

— Якши!.. Джигит!.. Якши!..

— Я тебе, чертова кукла, дам такое якши, что расскочится твоя бритая голова, — произнес неожиданно солдат и побежал дальше.

Как трудно разобрать иногда чувства нашего солдата! Бесспорно, он сделал больше добра, чем все только ахающие о бедных; но чем объяснить столь грубую выходку?

Всего любопытнее была амбаркация переселенцев на три кочермы, готовившиеся к отходу в Турцию. Едва только возвращалась к берегу лодка, сдавшая своих пассажиров на судно, как на нее кидались горцы, давно ожидавшие на берегу счастья попасть в число отъезжающих. Конечно, большая часть из них оставались только при своих ожиданиях. Но были и такие, которые с каким-то отчаянием бросались в воду и, несмотря на крики, а иногда и побои, сыпавшиеся на них от сидевших в лодке, не выпускали из рук борта уже отчалившей от берега лодки и взбирались-таки на нее, и без того переполненную народом.

Переселение обходилось горцам дорого: запрещение брать с собой оружие и скот лишило их значительной части имущества; необходимость заставляла продавать свое имущество за бесценок. Обыкновенную винтовку можно было по этому случаю купить от 50 копеек до 1 рубля 50 копеек серебром; шашки и кинжалы продавались иногда дешевле стоимости на них серебра, не считая ценности клинков и работы. Очень многими было, однако, замечено, что старики даже в крайности не продавали оружия, и подобной торговлей занимались преимущественно молодые люди. Один старик, опоздав, догнал верхом уже отчалившую лодку, соскочил в нее, сорвал с лошади уздечку и бросил в море, а лошадь пустил на волю; потом выстрелил из винтовки и с эффектом бросил ее в воду; то же сделал он с пистолетом, за которым в свою очередь последовал и кинжал. Казалось, что, покидая родину, старик вырвал сердце над своим оружием, которое в его руках не остановило сильного завоевателя.

Лошадь очень порядочную можно было купить за 15 рублей серебром; солдаты же двухгодовалых жеребят, конечно, измученных голодом и перевозкой, покупали даже по 50 копеек серебром, за которых впоследствии брали рублей по 18.

Полтораста штук баранты приобретались многими за 8 рублей. Некоторые же горцы поступали иначе: придя со всем имуществом к берегу и узнав, что при переселении нужно бросать или продавать за бесценок все свое имущество, они повернули оглобли назад от такой услуги и на вопросы солдат: «Знаком, куда садись?» отвечали: «Стамбул яман! Кубань якши! Кубань садись!».

Настал вечер. Косвенные лучи заходящего солнца ярче позолотили поверхность моря и еще резче оттеняли черный корпус вдали стоявшего нашего военного парохода, который перестал разводить пары, потому что граф Евдокимов отложил свою поездку до другого дня. Кочермы, набрав пассажиров, тихо подвигались к югу под слабо натянутыми парусами, а прочие оставались у берега. Скоро солнце нырнуло в море, а взошедшая полная луна обманула наше ожидание: вместо того, чтобы в натуре показать нам те чудные переливы света в воде, какие встречаются в ночных видах Айвазовского, она осветила только поднявшийся невысоко над морем густой белый туман, который, как опущенный занавес, свидетельствовал, что представления того дня были кончены. Только где-то вдали светился слабый огонек.

Прошла холодная ночь. Рано утром пароход сделал поворот и, распустив по небосклону светлый столб дыма, повез командующего войсками Кубанской области по направлению к Новороссийску.

Затем открылась торжественная церемония дальнейшего движения Даховского отряда из долины Туапсе в долину Псезуапе, где находились остатки форта Лазаревского. Разделенный на три колонны, отряд двинулся тремя отдельными дорогами: одной — по берегу моря, другой — по первому ущелью, параллельному берегу моря, третьей — по тому же направлению и по второму ущелью от берега; а чтобы и море не было праздным, то на двух баркасах азовской флотилии разместились стрелки Севастопольского полка, которым велено было держаться несколько впереди головы прибрежной колонны. Так началось наступление в землю убыхов. Все утро 4 марта наш отряд оставался на берегу.

Здесь прибывшие офицеры могли запастись некоторыми предметами для разнообразия своих незатейливых обедов, приобретая все крайне дешево в сравнении с ценами в отряде, хотя товар и не отличался хорошей добротой. Но что удивляло нас более всего, так это появление в такое время множества яблок, апельсинов, груш, картофеля, капусты и пр.

Тысяча различных сцен занимали нас: некоторые кочермы начинали собираться к спуску в море; между переселенцами везде видны были прощания, а местами слышен был плач. После утреннего туалета резче виднелась разница между костюмами женщин. Как везде, так и здесь богатство служило для наблюдателя средством к определению разных сословий и кружков; достаток, дающий досужее время и возможность производить тяжелые работы руками наемных или крепостных, выражался и у них в более нежном цвете лица, в менее загорелых руках и даже в лучших манерах. Тут в первый раз мы могли рассмотреть большое стечение типичных горянок, между которыми встречались очень красивые женщины и девушки.

Пятого июля опять рабочая колонна выступила к большому кургану. Не доходя его, мы ясно увидели порядочное собрание вооруженных горцев, которые при нашем появлении подняли какой-то гам. Посланный вперед Амчуков, на предложение начать переговоры, услышал только одни крики негодования.

— Как же вы сказали, что придете для переговоров, а пришли с войском? — укоряли нас горцы.

— Войска пришли для расчистки дороги, а не против вас, — утешал их переводчик.

Наконец, после некоторого упорства, два человека начали мало-помалу спускаться вниз, а наш переводчик шаг за шагом приближаться к ним. Сошлись, и началась дипломатическая болтовня. На предложение, чтоб горцы отказались от напрасного пролития крови, получен был ответ, что им хорошо известна сила русских и малочисленность их общества и что, несмотря на возможность скоро покорить их, они все-таки решились биться до невозможности.

— Отчего же не хотите вы выселиться на Лабу или в Турцию? — спросил их Амчуков по приказанию полковника Мерхилевича.

— В Турцию не выселяемся потому, что все наши поля засеяны и при выселении приходится много терять, а как живут переселившиеся на Лабу, нам еще неизвестно.

— Да вот я живу с семейством на Лабе и доволен этой жизнью, — сказал Амчуков. Потом по приказанию начальника отряда прибавил: — Если вы объявите желание поселиться на Лабе, то ваши поля останутся неприкосновенными, вам позволят беспрепятственно убирать хлеб и перевозить имущество.

На это хакучинцы обещали ответить, посоветовавшись со старшинами, из которых, как они говорили, не все еще были дома, причем просили начальника отряда не производить рубку леса, но, разумеется, получили отказ.

Много лжи и мало хитрости проглядывало в переговорах со стороны хакучинцев. Старшин у них никаких не бывало, а старики не имели особенного голоса. Общество это было скорее разбойничья республика, без признаков правления, чем общество на патриархальных началах.

Система войны, принятая в этих местах, действительно была лучшая: истребление насущного пропитания перед зимой в лишении возможности достать его даже покупкой в обезлюженных окрестностях сломила-таки непреклонность одичалых хакучинцев, которые начали выбирать уполномоченных, чтобы вступить с нами в переговоры.

Генерал Гейман в письме своем начальнику Пшехского отряда от 13 августа писал:

«Движение наше для истребления хлебов, как кажется, послужит к лучшему результату.

Сегодня, в 12 часов утра, приходил почетный старшина-абадзех с просьбой на получение билета на десять семейств для переселения в Турцию. Старик этот отправился обратно и прибудет послезавтра. К вечеру сегодня приходил шапсугский старшина и объявил, что он завтра придет со стариком своего аула за получением билета для выселения на Лабу…»

Пятнадцатого августа на позицию нашего отряда тоже понаехали горцы с той же целью. Часа в три после обеда подполковник Иванов принял их для обсуждения условий, облегчавших выселение.

Действия отряда, однако, не прекращались: заботливо собирая сведения об аулах и засеянных полях, мы не оставляли без внимания и бродящих жителей; для разыскания их во всех частях были сформированы мелкие охотничьи партии, которым с этой целью действовать было удобнее, чем большим массам; вдобавок, занимаясь специально только преследованием противника, они давали возможность отрядам не прерывать своих занятий. Итак, против горцев открыт был тот же способ действий, которым они надоедали нам вначале; теперь в свою очередь охотники стали сильно донимать их: тихо подкрадывались они к местам их сбора и смертью некоторых из собеседников поканчивали интимные беседы. Заметив производящиеся на полях работы, они накрывали неожиданно рабочих и препровождали их пленными в отряд; заметив следы стада, они не оставляли его, и последняя надежда горцев на пропитание отбивалась нашими молодцами; шныряя по всем направлениям, они не давали противнику покоя, не позволяя ему оставаться долго в неизвестности, а, сообщая обо всем, знакомили начальников с положением хакучей, которое с каждым днем становилось все хуже и хуже. Вот два эпизода из похождений охотников.

В упомянутый срок началась последняя облава. Выступив с Адлера, генерал-майор Гейман едва-едва одолевал преграды, представляемые природой: разлившиеся реки беспрерывно перегораживали путь; войска выбивались из сил. Наконец он остановился и повернул отряд на Белореченский перевал. Гора Псегашко в это время была недоступна; поэтому и предполагаемое последнее всеобщее наступление в Хакучи было приведено в исполнение несравненно позже, а с 1 ноября все войска были уже по своим квартирам, оставив ненавистные Хакучи.

Никто, конечно, не поручится за то, что там не осталось жителей, хотя колонны наши исходили эти места по всем направлениям; но могли ли они перебывать во всех ущельях и заглянуть во все бесчисленные промоины? Наконец, пройдя по всем уголкам этой страны, можно было и не встретиться со скитающимся противником, так как он постоянно скрывался при нашем приближении. Остались ли еще неистребленными аулы и посевы, определить было трудно по той же причине…

* * *

Кончилась Кавказская война, кончились и сопряженные с ней тяжелые труды; только болезни как последствия недавних чуть не сверхъестественных усилий еще продолжали вырывать молодцов из наших рядов. Живые рассказы и ярко рисующиеся в воображении случаи связывали нас с недавним прошедшим, а кавказский офицер, видя, что кончилась его боевая карьера, с какой-то любовью отзывается о прошедшем: им живет он еще на яву и во сне.

Спит, и представляется ему походная землянка, в которой беспечно сидит он с товарищами за зеленым столиком. Вдруг раздается тревога. «После доиграем!» — говорит, бросая карты… хватает шашку и бежит среди толпы, издающей крики, между которыми слышнее других слова «Татары!.. Татары!..» Вот подбежали к какой-то высокой горе и начали подыматься по страшной тропинке… вот раздался внезапно отчаянный крик, и один несчастный полетел в кручу, за ним — другой, там — третий…

Иному грезится, будто он сидит перед кучей насыпанных угольев в палатке, которую страшно теребит зимняя вьюга, и при слабом мерцании свечи ждет обычного известия о распоряжениях на завтрашний день. Но вот дунул ветер со снегом из распахнувшейся полы палатки, и вошел фельдфебель.

— Что за приказание? — спрашивает офицер.

— Завтра, ваше благородие, из отряда назначаются две колонны…

— А мы назначены?

— Назначены, ваше благородие.

— Куда?

— Не на касировку дороги, а так себе[85]…

— А где идем?

— В заднем аленгарде, ваше благородие[86].

— Апшеронцы с нами?

— Никак нет, ваше благородие: они назначены в колонну, которая пойдет с планщиками, а потом пойдут на касировку дороги.

— А как рано?

— С рассветом, ваше благородие.

Фельдфебель ушел, и вот офицер начинает ворочаться на постели; его тревожит мысль о возможности проспать время выступления, и, наконец, действительно, просыпается… Как-то странно осматривается он кругом… начинает понемногу сознавать непривычную ему обстановку деревянной хаты; потом, улыбнувшись, с некоторым удовольствием произносит: «Не пойдем мы завтра ни на касировку дороги, ни так себе, а будем спать». И с приятным впечатлением снова засыпает в завоеванной и усмиренной стране, где провел он много тревожных дней, где нередко изнывал от потери сил, где тысячу раз видел перед собой смерть и смело шел ей навстречу, ведя за собой таких же молодцов, как сам. Прошло все… не повторится прошедшее! Но кавказцы во всю жизнь не забудут пройденных ими военных уроков и, пока живы, будут представлять собой незаменимый источник для добывания отличных партизанских начальников.

Впрочем, так или иначе, а Кавказской войне больше не повториться…

Как ни крута была система обезлюживания края, принятая для окончательного покорения Кавказа, но, согласуя ее с характером полудиких жителей, нельзя не признать громадную ее выгоду относительно спокойствия России.

Оставить горцев на прежних местах, поддерживая с ними мир разными договорами, значило вечно воевать: долголетние опыты показали, как хранят они данное ими слово, на что указывает до сих пор положение Терской области, где горцы оставлены и где поэтому от времени до времени раздаются выстрелы и находят убитых.

Употребив же другой способ — поселять между ними русских — можно ли было ручаться за безопасность новых жителей? Можно ли было не держать страну, еще бог знает сколько времени, на военном положении, тратясь на содержание лишних войск? Наконец и таким способом можно ли было удержать от разных беспорядков покоренные племена, фанатически враждебные к пришельцам?

Просьба горцев о дозволении им выселиться к своим единоверцам в Турцию дала возможность нашему правительству разрешить этот вопрос и, выполняя их желание, исполнить также свое: именно, очистив страну от горских поселений, заменить их русскими переселенцами.

Военный сборник. СПб, 1866. Т. 47–48.

Сергеи Духовскии. Даховскии отряд на южном склоне Кавказских гор в 1864 году[87]

I

Вельяминов справедливо говорил, что война на Кавказе — это осада обширной и сильной крепости, где с успехом можно подаваться вперед только шаг за шагом. Дело подтвердило слова его. Успех войны на Кавказе сделался очевиден только тогда, когда линиями станиц и укреплений, связанных повозочными дорогами, как бы параллелями и батареями, мы отрезали у неприятеля кусок за куском и становились везде твердой ногой. Таким порядком, как известно, занята была большая часть Западного Кавказа.

Многие обстоятельства заставили с осени 1863 года, когда почти весь северный склон и часть южного до реки Ту были уже в наших руках, эту медленную систему действий оставить и приступить к другой, более быстрой.

Так, в письме к командующему войсками Кубанской области графу Евдокимову от 4 сентября 1863 года начальник Главного штаба Кавказской армии генерал-лейтенант Карцев между прочим писал:

«Военный министр в предвидении политических затруднений, которые могут вспыхнуть с новой силой, а может быть, и доведут нас до войны (весной 1864 года), просит великого князя о возможном усилении действий в Кубанской области» и т. д.

Сведения с гор, собранные ранней осенью, были такие:

«Абадзехские старшины возвратились из Константинополя с письменными увещеваниями к горцам от Магомет-Эмина и Карабатыра не изъявлять покорности русскому правительству, не переселяться в Турцию, убеждая, что в самом непродолжительном времени объявится европейская война, в начале которой будут отправлены турецкие войска на восточный берег Черного моря. Сильный десант подкрепит всех враждующих с русскими горцев и поможет им занять свои места, завоеванные в настоящее время русскими. В этих же письмах Магомет-Эмин, для большего убеждения в справедливости своих обещаний, сообщает, что те из горцев, которые отправились в нынешнем году на переселение в Турцию, остановлены турецким правительством в Трапезонде, где собраны турецкие войска, из которых предполагают отправить десант в Сухум-Кале или же в Новороссийск. В ожидании распоряжения войска совершенно готовы к выступлению с большим запасом провианта и боевых припасов.

«Иностранный офицер, сошедший с парохода, пристававшего к берегу Черного моря, на сборе убыхов сообщил, будто он прислан от своего правительства для убеждения горцев, чтобы они держались против русских во враждебных отношениях, и что в самом непродолжительном времени все горцы, оставившие свои земли, увидят себя на прежних местах, которые им помогут возвратить союзные армии, дав им войско и все необходимое для ведения войны с русскими. Сообщив эти сведения убыхам, офицер возвратился обратно к пароходу в сопровождении партии и самого хаджи-Догомукова»[88].

«Вследствие этих обстоятельств горцы, вдохновленные надеждами, приостановили переселение в Турцию, и все, отправившиеся через Туапсе, в настоящее время, в ожидании результата распространенных слухов, остаются на берегу, не продолжая своего путешествия в Турцию.

Натухайский народный эфенди Куштануков, находившийся в Турции, возвратился через Джубгу обратно к месту своего жительства и со своей стороны подтвердил увещания народу, абадзехам и шапсугам не покоряться русским и не переселяться в Турцию, а оставаться во враждебных отношениях к русским, насколько позволит возможность; не обессиливать себя военными действиями в больших размерах, а держаться лишь в оборонительном положении. Он же уверял народ, что от правительства турецкого выдан для горцев порох, 160 ящиков, который принят им и сложен в Трапезонде и в скором времени будет доставлен в горы; в доказательство же справедливости своих слов показал народу ключ, под которым будто бы хранится порох».

«В ожидании возвращения Магомет-Эмина убыхи устраивают мехкеме[89], собирают старшин для приведения всего в порядок к его приходу…» и т. д.

Сведения эти препровождены были командующим войсками Кубанской области, в числе прочих лиц и начальнику действовавшего в горах Даховского отряда, полковнику Гейману, при следующем предписании от 29 августа 1863 года № 1, 425:

«Из прилагаемой при сем копии сведений с гор… ваше высокоблагородие усмотрите, как серьезны меры противодействия, подготовляемые нашим неприятелем под влиянием внешнего вмешательства. Теперь, больше чем когда-нибудь, нам нужно стремиться быстро осуществить предположенные предприятия, а потому я счел себя обязанным, призвав ваше внимание к настоящему положению дел, просить обратиться с полной энергией к исполнению указанных мною действий и, не теряя благоприятного еще времени, не жалея труда, спешить окончанием предположенных движений, работ и других предприятий. По моему мнению, каждая потерянная теперь минута будет искупаться впоследствии дорогой ценой, если только быстрыми и настойчивыми действиями мы не успеваем обставить себя таким образом, чтобы быть вне всякой зависимости от слагающегося противодействия».

В подтверждение и дополнение к приведенным сведениям командующему войсками и начальнику Даховского отряда доставлялись разного рода воззвания и письма, полученные и распространяемые в горах в конце лета и осенью 1863 года.

Они исходили частью от прежних выходцев с гор, живших в Турции, частью от различных и преимущественно убыхских старшин.

Вот более интересные из них: а) Письмо к абадзехам из Турции. Перевод с арабского[90]:

«Всем обществам абадзехским, ученым и разумным людям и прочим мусульманам почтение!

Я действительно уже вступил в суждения о ваших делах, то есть относительно оставления за вами земель, на которых вы живете. Мусульмане! Если вы желаете опустошить ваши земли, то переселяйтесь в Турцию; если желаете быть покорными неверным, переселяйтесь к ним. Но если не желаете ни того ни другого, то подождите, пока мы увидимся с вами лицом к лицу. Мы прибудем к вам скоро, если угодно будет Богу. Уже в совете держав положено: а) чтобы русские держались в прежних границах и оставили бы черкесам занятые ими места; б) чтобы черкесы вошли в состав подданных турецкой державы и в) чтобы все державы были врагами русских.

Итак, если одолеют русских, то заставят их уступить вам все ваши земли; но если русские останутся победителями, то тогда уже, конечно, они сделают с вами что захотят, без всякого участия со стороны держав. Вскорости увидим, что будет! Откроется война или нет, но мы все-таки придем к вам; до того же времени не спешите, мусульмане, не забывайте свои стесненные обстоятельства! Если русские будут идти с войском к вашим деревням, чтобы овладеть ими, то удаляйтесь от них далее в ущелья и на вершины гор. Клянемся Великим Богом, что земля ваша останется вам. Если вы этому не верите, то клянемся Истинным Богом, что все сказанное нами, без сомнения, сущая истина. Будьте уверены в этом так, как уверены в том, что единство Всемогущего Бога несомненно.

Сообщите о всем вышесказанном русским властям, когда они будут заключать с вами договор. Они все это знают, однако продолжают воевать с вами. Все их поступки очень ясно известны всем державам. Неужели вы не понимаете, что ни одна из держав не может ничего сделать без согласия других?

В заключение извещаем вас, что все просьбы наши и желания приняты на совете держав, занимавшихся обсуждением ваших дел, и уже утверждены общим подписом. Если начнется война, то вы не торопитесь кончать дел с русскими и старайтесь продлить их на год или более, потому что поддержать вас — это есть общее желание всех держав, и это дело — дело великое! Как же вы так поспешны и нетерпеливы, что не хотите подождать до нашего к вам прибытия? Бог сказал: «Не отторгайтесь от милости людей! Я вездесущ и бойтесь Меня! Я окажу вам милость, и вы увидите ее; Я воззову к вам, и вы услышите зов Мой; Я дам вам ум, и вы будете мудры».

Мы не замедлим подать вам помощь не раньше как через месяц. Русские уверяют вас, что воевать с вами им разрешено всеми державами; не верьте этому: это неправда и сущая ложь». Печати нельзя было разобрать[91].

б) Перевод с арабского письма старшин из Турции к убыхам[92]:

«Любезные братья, юноши и старцы народа убыхского! Посылаем вам наше приветствие.

Уведомляем вас, что мы старались и стараемся непрестанно о том, что для нас полезно и что может избавить нас от врагов наших.

Мы представляли жалобы великой державе, министрам и агентам всех дворов; посылали депутатов в Париж, Лондон и Египет. Мы не забываем ни на один день ваших стеснительных обстоятельств и не можем забыть их. И если мы писали державам о том, что видели и слышали, прося средств к нашему избавлению (в чем встретили полное сочувствие), то не для того только, чтобы узнали об этом народы. Мы не можем вам выразить, с какой готовностью были приняты всеми дворами наши просьбы. Результат наших стараний превзошел наши ожидания.

Итак, братцы, мы скоро нагрянем к вам и принесем с собою все то, что полезно для нас и может успокоить нас в этой жизни. Все державы уже слышали о вашей отличной храбрости и мужестве; о вашем желании сохранить земли и жилища и быть независимыми от русских; вашу любовь к войне; стеснительные обстоятельства ваши; знают о том, сколько лет вы проливали кровь свою безызвестно, без всякого участия и помощи со стороны других держав. Им известны силы русских и ваши как нельзя быть лучше. Теперь эти державы подадут вам скорую помощь, дадут возможность открыто воевать для того, чтобы избавиться от врагов ваших и быть независимыми. Не полагайте своих надежд на русских, как это делали вы прежде; не уходите в чужие земли до тех пор, пока мы придем к вам. Вы увидите скоро чудо от Бога.

Настанут времена нашей славы; придет день, когда русские дадут тыл и обратятся в бегство. Вы увидите, что мы сделаем для вас в этой жизни при помощи Милосердного Бога! Не переставайте же быть мужественными против врагов ваших.

Желаем вам здоровья и избавления от всех бед. Печати приложили: Карабатыр, Хассан, Кам-Гирей, Сулейман (фамилии неизвестны), Измаил Абреков и Беслан Азазиев».

в) Письмо Догомукова к Куфтовым и Хатуковым (абадзехским старшинам).

«К друзьям и братьям нашим Куфтовым и Хатуковым после всех приветствий.

Да будет известно вам, что в Трапезонд прибыл пароход с большим числом войска и пушками большого калибра. Начальник его в настоящее время приехал в горы и гостит у нас и говорит нам весьма приятные вещи, кои должны радовать всех мусульман, вследствие чего просим вас не переходить пока на сторону русских, а оставаться в настоящем отношении к ним, имея в виду, что через месяц они, как говорит начальник этот, должны очистить земли горские. Вы же должны идти к нам, где будете жить и довольствоваться всем, чем довольствуемся мы, если вы исполняете закон мусульманский».

г) Перевод с арабского письма убыхских старшин к абадзехским[93]:

«Любезным братьям нашим хаджи-Магомеду и хаджи-Измаилу почтение. Да будет на вас милость и благословение Божие!

Уведомляем вас, что посланный наш, Измаил сын Барак-Зефш, уже прибыл при помощи Господа-мздовоздателя, с пятью орудиями, множеством пороха и свинца и с военными припасами на 5000 человек. Все это сделано по распоряжению… Уверяем, что это сведение верно. Скоро мы будем спокойны так же, как были прежде, если будет угодно Богу.

В заключение да будет мир и благословение на всех следующих истине. Подписали: Шемит, Хассан, Осман и Измаил-эфенди. 1281 года (от г. М.). Месяц рабиул-ахира, 3-го дня.

P. S. Прибыло к нам пять человек англичан и пять французов, которые будут руководить нами».

д) Перевод с арабского: «От народа убыхского, старшин и почетных людей хаджи-Керендукова и других к абадзехскому народу наше задушевное приветствие[94].

Известившись о милости… мы спешим с отправлением к вам этого письма и желаем соединиться с вами в один народ, для чего нам и нужно собраться в одно место.

Уведомьте нас в скорости по получении вами этого письма, где нам лучше собраться: в вашей ли земле — в таком случае мы приедем к вам — или же в другом месте.

Братцы, не медлите! Уведомьте нас об этом поскорее, если же пройдет время, то мы повредим сами себе. Советуйте всем оставаться, а не отправляться за море (в Турцию). Да, впрочем, никто теперь не может отправиться, потому что мы стережем все бухты, в которые входят суда.

Старшины, приехавшие из Турции вместе с Измайл-пашой, привезли пушки, порох и сформировали много войска. Пушек числом пять, пороху 60 ящиков; кроме того, много одежды, которую мы даже и назвать не имеем знаков.

Да будет же мир и благословение на тех, кто следует истине» и т. п.

Большая часть писем и воззваний, распространяемых по горам, сообщались полковнику Гейману еще на дороге из Турции или от старшин и потом неслись и раздавались по назначению.

В действительности, разумеется, поддержка горцев извне была далеко не такова, какой ее выставляли подстрекатели. В августе 1863 года командующий войсками Кубанской области был извещен по телеграфу, что из Константинополя вышел пароход с баржей, который везет оружие и авантюристов для высадки к кавказским берегам. Сделав распоряжение о посылке крейсеров для воспрепятствования высадке и поступления с пароходом согласно утвержденной для крейсерства инструкции, он поручил полковнику Гейману, в случае если упомянутому пароходу удастся достигнуть своей цели, узнать: а) что за люди прибывшие, и в чем начала проявляться их деятельность; б) сколько привезено оружия и припасов и каких именно и в) что с оружием и припасами делается. Через несколько дней (27 августа) в ответ полковник Гейман послал графу рапорт (№ 1,414), следующего содержания:

«Через верных лазутчиков получены мною следующие сведения:

Пароход с баржей прибыли на убыхский берег, однако чуть не попались в руки наших крейсеров. Убыхи встретили их с пальбой и радостными криками.

На этих судах привезено пять нарезных пушек, ящики с оружием, порохом, платьем и артиллерийскими снарядами и при них восемь авантюристов.

Из восьми авантюристов шестеро поляки и французы, седьмой — их слуга и восьмой — турок, который прежде здесь проживал. Все они живут у Баракая[95]. который с ними приехал, и обещают, что придет много войск к ним на помощь, что им будут отданы все земли, и что Россия не справится, потому что со всеми державами будет иметь войну. Сколько и какое привезено оружие, а также снаряды и мундиры, нельзя пока узнать, потому что они сложены в больших сундуках и под замком у Баракая.

Пушек привезено пять: две большие, которые можно возить только по хорошей дороге, две горные и одна совсем маленькая; как говорят, последние три можно на лошади возить, на вьюке. Все они совершенно снаряжены для действия.

Оружие пока не раздается.

Ключи от сундуков находятся у Баракая, который женат на дочери хаджи Догомукова. Брат ее обещал мне украсть ключи и доставить по одному экземпляру оружия и снарядов к пушкам, а также мундир и шапку, привезенные из Константинополя.

Убыхи всеми силами стараются восстановить против нас абадзехов, но пока в этом еще мало успевают».

Вообще, положение дел в горах к концу лета 1863 года видимо было такое, что без сильной поддержки, при энергических действиях с нашей стороны все оставшееся горское население должно было пасть скоро. Но, повторяем, при энергических действиях с нашей стороны.

К этому времени на северном склоне оставалась только часть абадзехов; из них верхние абадзехи, жившие прежде от Фарса до Белой, по Белой до Майкопа, по всему течению Курджипса, верхним течениям Пшехи, Пшиша и между этими реками были стеснены в особенности сильно: течение Пшехи было занято Даховским отрядом до Маратуковского поста; на этой реке строились станицы: Самурская, Ширванская, Апшеронская и другие ниже по реке; на Пшише Пшехский отряд доходил до Хадыжей и возводились станицы: Тверская, Кубанская и другие. С севера были заняты низовья Пшиша, а с запада наши войска доходили близко к Псекупсу.

Видя себя в крайне стесненном положении, абадзехи начали вести переговоры, а некоторые из них стали выходить в Турцию. Но, подстрекаемые извне и убыхами, они колебались, избегали всякого решительного шага и только тянули время.

Тогда было занято остальное течение Пшиша, построено укрепление Гойтх и занят перевал по направлению с Пшиша к Туапсе. Абадзехи вынуждены были отказаться окончательно от сопротивления. В уважение того, чтобы народ, и так уже разоренный войной, не подвергся самым ужасным бедствиям, неизбежным при переселении зимой, им дан срок по 1 февраля.

Таким образом, осенью на северном склоне не стало более неприятеля, исключая немногих самых горных ущелий в верховьях Пшехи, Пшиша и их притоков, проникнуть в которые прямо с севера, вверх по ущельям по свойству местности, невозможно. Вся масса оставшихся абадзехов столпилась на небольшом пространстве Псекупса; да и здесь, занятые войной, они не успели с осени вспахать землю. Поэтому единственным средством не умереть в будущий год с голоду им оставалось выселиться. Между тем желающих идти на Лабу все-таки было мало, а в Турцию не пускали убыхи и шапсуги. Следовательно, все дело стало за тем, чтобы нанести удар жителям южного склона и тем открыть путь к выселению абадзехам.

В то же время как жители южного склона гор, и в особенности убыхи, неутомимо подстрекали абадзехов держаться до последнего, сами они, до тех пор не тронутые русскими, постепенно слабели и готовились к распадению.

Шапсуги были сильно потрясены действиями Джубского и Адагумского отрядов. Убыхи, без абадзехов и других закрывавших их от русских племен, стали совершенно бессильны. Люди более умные, в том числе почти все старшины, ясно видели, каков будет исход; многие из них сознавали, что слухи о поддержке из-за границы крайне ненадежны, если не совершенные басни, и потому были против войны, в пользу окончания дела путем мирным. Но самолюбие воинственных народов, как говорится, зажимало им рот. В пользу войны была в горах сильная партия, которой всякий, поднимающий голос против, представлялся изменником родине. Поэтому многие старшины сочли за лучшее, для спасения обществ от разорения и для обеспечения лично себя, вступить заблаговременно в сношения с русскими и содействовать тому, чтобы занятие края войсками состоялось по возможности без пролития крови, без разорения края. Подстрекательства к войне в глазах их представлялись как бы последними, безотчетными, судорожными усилиями отдалить еще хотя несколько время своего окончательного падения. Между тем масса населения южного склона молчала и колебалась; она была в таком положении, что если не дать ей опомниться и нагрянуть на нее вдруг, она падет разом. Известия о покорении абадзехов, об успешных экспедициях в самые неприступные в глазах горцев трущобы, и в самое суровое время, об экспедициях зимой с Гойтха на Кушу и потом в Тубу (в истоках Пшехи) навели на жителей южного склона гор чуть ли не панический страх. Единства в народе уже не было вовсе: он видимо расшатался.

Все эти обстоятельства заставляли в основание предстоящих действий на Западном Кавказе положить быстроту и решительность. Останавливаться и укрепляться на каждом шагу; устраивать повозочные сообщения уже некогда. Передовые пристройки огромной крепости все взяты; северный склон и часть южного до реки Ту заняты; в главном вале пробита брешь — занят перевал. Не ясно ли, что пора делать штурм, что пора, собравшись с силами, ринуться во внутренность крепости и стараться разом сломить все, что осталось?

Но это быстрое вторжение в земли южного склона, этот штурм мог иметь верный успех только в том случае, ежели будет начат как можно скорее.

Когда распустится лист, начнут подниматься хлеба, явится подножный корм, все оживает, и средства горцев к войне удесятеряются. Леса дают им защиту, теплое время дозволяет иметь убежища вне селений; скот для пищи оправляется, и его можно держать при себе. Зимой, напротив того, уничтожение запасов и селений действует гибельно; горцы остаются совершенно без крова, с меньшими средствами для защиты и крайне стеснены в пище.

Кроме того, оставляя свою прежнюю землю ранней весной, переселенцы имеют возможность устроиться на новых местах еще до лета, а к осени могут получить свой собственный хлеб. Имея это в виду, всякий, конечно, скорее решится на выселение ранней весной, чем летом.

Далее: сношения с нами партии противников войны не могли понемногу не открываться. Партия эта, довольно многочисленная, для своей безопасности нуждалась в помощи русских и молила о скорейшем наступлении.

Наконец, если бы под влиянием современных политических событий разыгралась внешняя война, то она началась бы весной и летом 1864 года, и, следовательно, к этому времени полезно было бы сделать свободными несколько лишних десятков тысяч штыков.

Вот что говорил между прочим влиятельнейший из шапсугских старшин в письме (получено 12 февраля 1864 года, в лагере у поста Мирного, на Пшише) полковнику (тогда уже генерал-майору) Гейману:

«Одним словом, по всему видно, что от поспешного вашего действия все придет в ужас в этих местах, и никто не решится встать на дороге противоречия, потому что убеждены в своем бессилии; если же что будет против своего же благополучия и спокойствия, то это нисколько не помешает. Теперь убедительнейше просим поспешить приити к нам и успокоить весь край…» и т. д.

Также один из шапсугских старшин в письме к графу Евдокимову (в начале 1864 года[96] говорил:

«Если вам благоугодно будет знать о нашем положении, то я скажу вам следующее: если только вы пойдете на Туапсе, то, не встречая сопротивления, вы можете спокойно прийти и расположиться. Но не нужно медлить, потому что с весною, когда распустятся деревья и вырастет трава, последний горец, не имеющий ни черкески, ни рубашки, и тот подымется, тогда как все это можно покончить в марте месяце…» и т. д.

Вот почему поход на южный склон необходимо было начать сколь возможно раньше и, если можно, даже еще зимой.

II

…Ночью в лагерь приехал влиятельнейший из приморских шапсугских старшин — хаджи Каспулат-Сау. Он жил близ берега моря, недалеко от устья Туапсе, на правом берегу этой реки. Представитель одной из самых почетных фамилий, умный, богатый, он ворочал всеми окрестными жителями. Хорошо понимая, что у него и его единоплеменников не станет силы сопротивляться русским, он решился покончить дело путем мирным. Явившись к генералу Гейману, хаджи с первых же слов объявил, что он и все приморские у устьев Туапсе шапсуги отказались от всяких притязаний на землю и считают ее уже собственностью русского государя. Он просил только дать им возможность с семьями и имуществом в безопасности сесть на суда и уехать в Турцию. Хаджи беспрестанно вспоминал про абадзехов, говорил, что они сами, упорствуя в исполнении требований русских, разорили себя, и прибавлял, что если это богатое воинственное и многочисленное племя не в состоянии было устоять, то им, шапсугам, нечего и пробовать бороться. В довершение всего он упоминал про свое влияние на народ, про то, что уговорил соседей не поднимать оружия, и обещал завтра выехать с почетом навстречу.

Ночлег с 22-го на 23 февраля был уже в той прибрежной полосе, где снегу почти не бывает. Бивук первой колонны помещался в котловине, представлявшей собой один большой сплошной сад, с множеством ореховых и других фруктовых деревьев. На рассвете, когда пробили генерал-марш, все было подернуто легкой изморозью. Батальоны собрались и выстроились как-то особенно скоро. Вьюки также на этот раз не заставили дожидаться. На лицах всех можно было прочесть если не радость, то по крайней мере полное спокойствие и удовольствие. Видно было, что настоящий переход выдается из прочих.

Дорога к морю вела вдоль течения Туапсе. Ущелье от места ночлега вниз версты на четыре очень тесно; река прорыла себе русло между крутыми высокими горами. Туземная тропа беспрестанно переходила с одного берега на другой, обходя скалы. У горцев не было средств пробить тропу в отвесном камне, да и некому было взяться за работу. На этом самом месте, три месяца спустя, была готова вдоль правого берега отличная широкая дорога. При следовании же отряда надо было несколько раз переходить через воду.

Если увидать Туапсе, как и всякую горную реку, впервые среди лета, то трудно даже представить себе, что делается с ней весной, когда тают снега. Из тихой и мелководной она обращается в шумную, глубокую, пенящуюся. То и дело подмываются берега, сворачиваются камни; быстротой уносится все, что ни встретится. Переправа тогда становится весьма трудной. Стремительность течения сшибает с ног людей и коней. На дне из крупных камней и обломков скал нужны большие усилия, чтоб удержаться, особенно с тяжелой ношей, или, ведя, разумеется, неохотно поддающуюся лошадь под вьюком. Глубина бродов на Туапсе в некоторых местах доходила до груди. Привычные солдаты, подняв кверху ружья и патронташи, и большая часть разувшись, потихоньку, осторожно, помогая друг другу, перебирались через бурливую реку. Одного снесенного рядового Севастопольского полка не было возможности удержать. Его закрутило и затопило.

Начальник отряда, со штабом и с конвойной командой, ехал впереди всех.

Еще рано поутру человек тридцать почетных шапсугских старшин, в парадных одеждах и на лучших своих конях, выехали навстречу. Они были представлены генералом графу и, следуя все время потом в конвое начальника отряда, сами показывали дорогу. С детским любопытством разглядывали недавние наши враги теперешних спутников.

Но вот наконец сделан последний поворот по ущелью, и завиделось вдали давно желаемое море. Горы не позволяли раскрыться разом большому пространству: сначала показалась только частица в глубине длинного ущелья Туапсе. Все вдруг повеселели; начальник отряда въехал на ближайший бугор и остановился подождать батальоны. За ним последовал штаб, и один за другим поздравили генерала с занятием моря, а друг друга с совершением события, которого все ожидали с нетерпением. Это была одна из минут, которые забываются нескоро. Небольшой в ту пору штаб, составленный исключительно из коренных чинов Даховского отряда, испытывал как бы семейное, домашнее празднество. Многие прослезились; все искренно сочувствовали делу. «Так вот наконец мы к морю пришли», — сказал начальник отряда. «Мы не сами пришли, а вы нас привели», — отозвался кто-то. Шапсугские старшины, видя всю эту сцену, слезли с лошадей и, подойдя к генералу, протягивали руки и также поздравляли. «С чем же вы-то поздравляете?» — возразил он. «Нам приятно, что ты, а не кто другой пришел к нам первый», — отвечали шапсуги. Подошел головной, Севастопольский стрелковый батальон. Перед каждой ротой были впереди песенники. Звонкая русская песня, с бубнами и кларнетами, раздавалась по ущелью Туапсе. При виде моря громкое «ура!» заглушило звуки, и полетели вверх папахи. Радость была общая, непритворная.

Хаджи-Каспулат, с ассистентами, выехал близ самого моря. Масса сопровождавших начальника отряда туземцев чем дальше, тем становилась больше.

Через час устье Туапсе и бывший форт Вельяминовский были в наших руках.

Все это время шел дождь и с моря дул сильный порывистый ветер. Небо заволокло тучами; ближайшие горы то открывались, то закрывались. Волнение и прибой были очень сильны. На горизонте моря не было видно ничего. Несколько турецких кочерм стояли возле берега, вытянутые на сушу. На них грузились горцы, отъезжающие в Турцию. Возле устроился целый табор переселенцев, с женами, детьми и имуществом. Это было на широкой поляне, образованной наносами из гор при самом устье Туапсе.

Форт Вельяминовский находился на небольшой плоской возвышенности, сейчас возле моря, на правом берегу Туапсе, в нескольких стах саженях от реки. Когда-то он был отделан, как игрушка, полон постройками для помещения гарнизона, с небольшим садом снаружи и аллеями тополей по спуску к морю и в середине. В 1854 году все это было взорвано и разрушено. Десять лет спустя, 23 февраля 1864 года, Даховский отряд застал на месте форта только ничтожные следы его. Видны были места разрушенных стен, ров перед ними, наполовину засыпанный, да кое-где едва сохранившийся фундамент зданий. Обломки тесаных камней, из которых были сложены постройки, валялись всюду. Внизу у самого моря, где приставали кочермы, из камня был сложен наскоро ряд сараев. Прежде в сараях этих помещались приезжие из Турции с товарами торговцы, а теперь здесь укрывались от непогоды семейства переселенцев. В разных местах найдено шестнадцать наших старых чугунных испорченных орудий.

На месте бывшего форта, при приближении войск, не было ни души.

Отряд стянулся в лагерь в балку, близ устья Туапсе. В ущелье, в одиннадцати верстах от моря, оставлена колонна полковника Габаева: два батальона со взводом горной артиллерии.

Таким образом, все течение Туапсе и бывший форт Вельяминовский были заняты почти без потери. Мало того, как увидим ниже, прямым последствием занятия Туапсе было покорение пространства почти до Псезуапе. И все это произошло, повторяем, оттого, что, во-первых, наступление начато еще зимой, во-вторых, что оно ведено было решительно.

III

Между тем занятый край понемногу очищался. Срок, данный шапсугам на выселение, исходил, и они исполняли данное слово. Табор на берегу, где приставали турецкие кочермы, с каждым днем разрастался и ко времени выступления отряда дошел до огромных размеров. Сроки шапсугам назначались самые короткие. Впрочем, горцы были к тому приготовлены. Еще осенью с северного склона им давали знать несколько раз, что при наступлении войск, от тех, кто не оставит края заблаговременно, будет требоваться немедленное выселение. В то же время как к берегу собирались массы шапсугов, приходили с северной стороны гор целые толпы абадзехов. Срок, данный им осенью, окончился 1 февраля, и Пшехский отряд уже действовал в верховьях Псекупса. Переселенцам дозволено в ожидании отправления останавливаться на пространстве на две версты от устья Туапсе вверх по течению и на версту в стороны. Кто мог и успел, устроили себе из досок балаганы. У самого места погрузки на суда ежедневно собирался многолюдный базар.

Рассудительные, расчетливые горцы распродали свое имущество заранее; большая же часть тянула до последнего и сильно поплатилась. Некоторые, кому было удобно, прогоняли скот и лошадей на северный склон, к станицам и прочим отрядам, и продавали их по цене сходной. Многие же согнали все, что имели, к берегу моря, и тут единственным покупщиком был отряд Даховский. Предложение большое, спрос ограниченный. Цены упали баснословно. Хороший бык в восемь пудов продавался за рубль серебром, баран — за двугривенный или четвертак. «Просто беда, — жаловался через несколько дней по уходе отряда артельщик, прибывший из Туапсе к ротному командиру, кажется, в Лазаревское, — приступу нет теперь к мясу, цены страшно возвысились: за пару волов спросили с меня два целковых без гривны». Один офицер купил сорок овец за четыре абаза — восемьдесят копеек. Лошади были едва ли еще не дешевле; рогатый скот и бараны требовались для пищи, а кони за неимением фуража служили только бременем. Но как не увлечься дешевизной? Многие офицеры завели себе по нескольку лишних коней; частные начальники старались вознаградить большую потерю подъемных лошадей в предыдущих походах. Впрочем, горские рублевые лошади оказывались малонадежными: правда, по горам карабкались хорошо, но были худы и слабы до крайности. Порядочную лошадь, с седлом и полным убором, покупали рубля за четыре или за пять. Попадались и хорошие, породистые лошади; их ценили рублей в двадцать, тридцать и даже дороже. Зато простые горские кони доставались весьма легко: им цену считали копейками. Солдаты особенно разохотились покупать лошадей. Иной сам не знает зачем, а тоже придет и торгует. Горец пальцами силится показать, что хочет получить за коня своего рубль или два, а солдат ему предлагает абаз, даже пол-абаза (гривенник). Вдруг, к общему удивленно, продавец соглашается. «Ну куда ты коня купил, — говорит как-то фельдфебель солдату, — что ты с ним станешь делать?» — «Да перееду через речку и брошу», — отвечает тот, не задумавшись.

Но продажа скота и лошадей далеко не представляла собой главного дела. Она производилась в сторонке, где попросторнее; собственно на базаре картина была поразительная. С раннего утра до позднего вечера толпилась масса народа в несколько тысяч: абадзехи, шапсуги, греки, турки, наши солдаты и офицеры перемешались. Главным предметом торговли было оружие: горцы знали, что в Турции его носить не позволят. Дорогие шашки в богатой обделке отдавались за бесценок. То, что прежде ценилось в 200–300 рублей, здесь можно было приобрести за 30 и 40. Иногда один набор портупеи или одна ручка на вес стоили больше, чем просили за всю шашку. А про клинки и говорить нечего. Некогда они составляли главное богатство у горцев. За древний, хороший клинок отдавали десятки холопов, сотни баранов. Теперь же все пошло прахом. Изящные, в серебряной оправе кинжалы — лучшее украшение в горском костюме, ружья, пистолеты — всего было много. Едва ли в отряде найдется один человек, который не купил бы себе чего-нибудь из оружия горского. Казаки и милиционеры особенно поживились. Иной повез на Линию десятки кинжалов и ружей: «У нас-де дома спрос большой на них». Кроме оружия, серебряные принадлежности туалета черкешенок, иногда железные кольчуги и многие другие предметы ходили по рукам на базаре. Иногда горцы, в особенности офицерам, навязывали свою продажу. Большое затруднение было в размене денег. Горцы брали не иначе как серебром. В кредитных билетах они толку не знали; зато на блестящую мелочь у них глаза разбегались.

С каждым днем новые кочермы нагружались и отходили за море. Почти всегда, как только отходит от берега кочерма, начинается стрельба пассажиров из ружей. Это горцы прощаются с родиной, где проливали кровь их отцы и братья. Некоторые, выстрелив в последний раз вблизи кавказской земли, с отчаянием бросали дорогие ружья свои в море.

Решившись однажды на выселение в Турцию, горцы спешили прибыть на новые места заблаговременно, чтобы весной вспахать и засеять земли. Кочермы, эти небольшие суда, которые, кажется, при первой сильной качке рассыпятся, были привилегированным способом для переезда горцев. Только их они и видывали прежде у своих берегов, только им поэтому и вверялись. Горцам говорили о пароходах, которые должны были согласно с контрактом, заключенным с керченским купцом Штейном, вскоре прибыть; но они не хотели и слушать. Между ними был слух, что пароходы их повезут силой вовнутрь России, а там тотчас же всех отдадут в солдаты. Едва ли не турки-кочермщики выпускали подобные вести.

Цель достигалась: охотников на кочермы была бездна. Цены за проезд брали различные, иногда довольно высокие. На кочерму перевозчики, желая выручить поболее денег, сажали огромное количество пассажиров. Кажется, судно едва подымает несколько десятков людей, а туда набьют 200, 250, 300 человек, да еще с багажом. Как усадятся на палубе один возле другого, так и надо сидеть все время. Нет места не только пройтись, даже лечь, протянуться. Матросы рассказывали, что, когда при противном ветре достается быть в море дней пять или шесть, на палубе воздух становится так тяжел, что они поневоле влезают на мачты и сидят там. Можно представить себе, что делалось с такими судами в море, когда поднимется буря.

Разумеется, такие возмущавшие душу картины не могли не обращать на себя всеобщего внимания. Тотчас же по приходе войск к морю были приняты меры. На посту Вельяминовском назначен особый офицер заведовать ходом переселения. Кочермщикам запрещено брать более сперва 3, после 2 рублей, и для каждого судна определялось наибольшее число пассажиров. Их обязывали запасаться надлежащим количеством пресной воды. Поборы в пользу людей, которые приискивали для кочермы пассажиров — а таких аферистов расплодилось немало — строго запрещены. При распределении людей на суда велась очередь, чтобы не приходилось одним долго прождать, а другим уезжать сейчас по приходе, отбив себе силой судно. С тех пор на Туапсе пошло лучше.

К сожалению, меры, принятые на Туапсе, не могли много помочь делу. Горцам всюду рассылалось сказать, чтобы они стекались по преимуществу к Туапсе. Но исполнения этого нельзя было и думать добиться. Самые вопиющие злоупотребления происходили в районах, еще не занятых нашими войсками, где многие торопились убраться до появления русских. В стране неприятельской мы, конечно, не могли ничего сделать, тем более что пунктов, откуда отходили кочермы, было множество. По мере дальнейшего занятая края, горцам, правда, назначались новые сборные пункты, но часто случалось так, что подойдет кочерма куда-нибудь, не успеет вытянуться на сушу, как уже окрестные горцы атакуют ее и чуть не силой заставляют везти их скорее. Растянуть же войска вдоль всего берега, да еще по тогдашнему положению дел в значительных массах, оказывалось положительно невозможным.

Сведения из окрестностей, чем дальше шло время, тем более были благоприятные. В первые дни пребывания отряда на Туапсе никаких старшин не являлось. Строй общества у черкесов таков, что редко встретишь в чем бы то ни было полное единодушие. Эта раздробленность, это разномыслие и служили, как известно, главным пособием действиям наших войск на Западном Кавказе. Например, при вступлении на южный склон Даховского отряда уже было занято все течение Туапсе, в соседних ущельях старики ясно видели необходимость покориться и даже прислали начальнику отряда следующее письмо:

(Перевод с арабского) «Начальнику войск русских в горах (мир и благословение над тем, кто следует по прямому пути).

Весь народ Мокопсе (Мокопсе и окрестностей), переселяющийся в Турцию, приносит тебе всенижайшую просьбу: суда турецкие, как вам известно, уже готовы для перевозки переселенцев; но перемены погоды и сильный ветер мешают нам отправиться в путь. Кроме этого, мы только сегодня узнали, что вы пришли к устью Туапсе. Поэтому собрались старшины и придут к тебе за советом: что прикажешь для нашего успешного отправления. Мы готовы теперь отправиться в путь безотлагательно и всевозможно будем стараться отстранить малейшее непослушание и не скроем никого, кто решится принести вам вред. Да будет тебе известно, что абадзехи, живущие в ближних аулах от моря, готовы также сесть на суда и отправиться с нами. Клянемся тебе и перед Богом, что мы забыли наши неприязненные отношения и никогда не войдем во вражду с тобою, и, без всякого сомнения, мы все готовы бросить свои жилища». Приложили печати старшины: Хум-Аль-Карзачий, Саид-Гирей, хаджи-Карзачий и другие из переселенцев.

Несмотря на то, что старшины прислали это письмо, молодежь все еще хорохорилась. Уже многие семьи поспешно уехали в Турцию, а старшины не решались выезжать с покорностью: не имели полномочия от своих обществ. К тому же убыхи, последнее непокорное племя, пределов которого до сих пор не касалось русское оружие, подстрекали оставшихся шапсугов. Как народ более промышленный, умный, убыхи по возможности силились удержать перед собой стену из соседних племен. Они называли шапсугов бабами, грозились убить хаджи-Каспулата и клялись умереть все до единого, а не пустить русских в свою землю. Небольшие партии убыхов бродили по шапсугской земле.

Происки убыхов и настояния молодежи сделали то, что на Шепсы собралась небольшая партия, в полной готовности действовать с оружием в руках. Раз начальник отряда объезжал окрестности лагеря с целью удостовериться, исполняются ли приказания относительно соблюдения чистоты, что особенно важно в здешнем климате для здоровья людей. Объехав весь лагерь, генерал направился к устью Туапсе выбрать удобнейший брод для переправы отряда при предстоящем движении. Встречается группа шапсугов. «Откуда вы?» — «С Шепсы». — «Что нового?» — «Там стоит партия». — «Большая?» — «Огромная, страшная», — говорил шапсуг. Он, как оказалось впоследствии, был один из ярых поборников молодежи. — «Ну а сколько числом?» — «Шестьсот человек», — ответил он с важностью.

Все расхохотались. «Ну а как ты полагаешь, сколько у нас войска?» — «Да у вас мы хорошо знаем: тридцать пять тысяч». — «Правда», — сказали ему и оставили в приятном убеждении.

Наконец, 1 марта остатки шапсугов одумались, и старшины с речек Шепсы, Мокопсе и Ашше большим сбором прибыли в лагерь. Им объявлено, что до тех пор пока партия в сборе, мирных переговоров нет никаких. На другой день старшины приехали снова. Они говорили, что бывший сбор имел целью не войну, а только суждения о собственных делах, и просили дозволения, если не сойдемся, ехать в Тифлис ходатайствовать об оставлении их на месте настоящего жительства: «А вы тем временем не входите в нашу землю». Начальник отряда ответил, что они могут отправляться куда им угодно, но он действий своих не остановит и от данных ему приказаний не отклонится ни на волос. Шапсугам пришлось согласиться на все. Им приказано собираться к берегу моря и обещано, что до 7 марта жилища их останутся неприкосновенными. Более тысячи семейств пожелали выйти на Кубань; им тотчас же были выданы билеты на свободный проезд.

IV

Шестого марта, на дневке под постом Лазаревским, походный обеденный стол начальника отряда удостоили разделить моряки черноморского флота. Это было первое знакомство офицеров отряда с офицерами-моряками, знакомство, обратившееся вскоре в чувство взаимной симпатии. Даховский отряд и начальник его гордились тем, что у большинства черноморцев, людей, смотревших на все, что происходило в горах, со стороны, что у большинства моряков постоянно встречались и искреннее сочувствие успехам отряда, и справедливая оценка трудов и дел его. За столом, между прочим, пили за здоровье шкуны «Псезуапе», именинницы, как ее называли, придираясь к тому, что командиру и офицерам ее досталось впервые быть на берегах реки Псезуапе. После обеда вместо десерта гостям доставили случай присутствовать при первых переговорах с убыхами. «Убыхские старшины подъезжают, — разнеслась весть по лагерю часу в третьем пополудни, — убыхи, те самые, которых давно все ждут с нетерпением». Абадзехи, шапсуги уже надоели. Судьба их решилась. Об участи убыхов никто не знал ничего.

— Что-то будут делать убыхи, как к ним подойдут русские? — рассуждали между собой офицеры.

— Драться, разумеется, — решали молодые, искавшие боя и славы.

— Ну, Бог весть: ведь они видят свою обстановку, — возражали опытные и хладнокровные.

Убыхи были последнее серьезное племя, с которыми осталось покончить на Западном Кавказе. Было известно, что численность их значительно менее шапсугов и абадзехов; но в то же время большинству они представлялись особенно сильными и могучими.

Знакомство с убыхами начальства и войск Кубанской области началось задолго до вторжения в их землю. Да и как было не интересоваться убыхами, когда от них исходили все поддержки как нравственные, так и материальные? Про убыхов и горцы отзывались с особенным уважением; убыхи и русским войскам, когда они подходили к ним с юга, показали себя немалосильными. Неужели в самом деле племя это так страшно? — вот вопрос, который желательно было разрешить с самого начала знакомства с убыхами.

Факт за фактом постепенно доказывал, и наконец прибытие старшин на место подтвердило, что убыхи далеко не такие, как их малевали. Действительно, убыхи не то, что шапсуги и абадзехи; действительно, есть основание называть их головой западно-кавказских горских племен. Но спрашивается: опасна ли голова, когда от нее отрезали туловище и конечности?

Особенность убыхской природы дала жизни этого племени направление, отличное от жизни шапсугов и абадзехов. Шапсуги и абадзехи были земледельцы и скотоводы. На покатых скатах северного склона и сравнительно невысоких горах южного, от Новороссийска до Туапсе и несколько дальше, было где разгуляться сохе. Там беспрестанно встречались богатые посевы, а на верху гор нередки пастбища, где на чудной траве могут свободно пастись десятки тысяч скота.

У убыхов иное: местность пересеченнее, закрыта горами от северных ветров; климат благодатнее. Виноград, всевозможные фрукты, тутовые деревья растут превосходно. Хотя во многих местах в одно лето можно собирать, и собирали, две жатвы, но здесь выгоднее во всех отношениях разводить сады, покупая или выменивая хлеб у соседей. Скотоводства не может быть вовсе; если и имелись у убыхов стада, то пасли они их на землях абадзехских. Богатство даров природы, меньшая потребность в труде удешевили рабочие руки и способствовали развитию в высокой степени элемента аристократического, в ущерб классу холопов. У убыхов владельцы были богаче, чем где-либо у соседей, а холопы беднее. Море действовало со своей стороны: из убыхской аристократии большая часть по нескольку раз бывала в Турции; очень многие состояли в родстве с именитыми турками. Торговля, ничтожная, вообще, у горцев Кавказа, была развита больше всего в убыхской земле. Вообще, не убыхский народ, а убыхские владельцы, или, как мы назвали их, аристократы, особенно отличались богатством и развитостью. Им легче, чем кому-нибудь, доставались власть и сила. К ним скорее, чем к кому-нибудь, в случае нужды обращались за советами. Влияние их было распространено в горах далеко. Со своей стороны убыхский богатый класс кичился и важничал, придавая себе весьма часто гораздо больше значения, чем заслуживал.

Между тем материальной силы у убыхов было немного. Они одни, отдельно, по численности и средствам не только не были в силах противиться неприятелю, столь настойчивому и сильному, как русские, но даже не могли бы существовать. С покорением абадзехов и шапсугов они лишились хлеба и скота. Хорошо понимая свое положение, убыхские старшины постоянно заботились, чтобы по возможности дольше поддерживать закрывавшие их от русских племена. Иногда они сами принимали начальство над партиями абадзехов и шапсугов, по временам высылали на помощь большие и малые партии. Разумеется, в партиях участвовал цвет населения. На глазах у соседей самолюбивые убыхи действительно сражались отлично; оттого приобрели они громкую известность как храбрецы и наездники, несмотря на то, что масса народа, как оказалось, вовсе не такова. Но убыхи не столько поддерживали соседей, сколько подстрекали их. Всевозможные ходившие по горам письменные воззвания, слухи и извещения распространялись и выпускались убыхами. Наконец, видя, что абадзехам и шапсугам становится плохо, убыхи первые хватаются за последнее средство: ищут помощи за границей. Письма и обещания от разных личностей прежде всех получались убыхами и от них уже расходились. Авантюристы-европейцы, прибывавшие к кавказскому берегу, получали пристанище у убыхов. На их же берегах ждали горцы высадки какого-то европейского войска.

Таким образом убыхи выдерживали роль свою до последнего момента. Им самим и людям, имевшим о положении дел у них сведения верные, было ясно, что силы их начали падать давно, а с изъявлением покорности шапсугами южного склона, сделались ничтожны. Но они не в состоянии были забыть свою прежнюю громкую славу, рассчитывали на то же в других и в русских, и все еще надеялись, что их никак нельзя сравнить и не сравнят с какими-нибудь, как они выражались, шапсугами.

Чем ближе подходили русские к убыхской земле, тем более беспокоились убыхи. Но беспокойство это проявлялось различно. Люди умные видели, что русских не пересилить; они понимали, что сопротивление с оружием в руках поведет только народ к разорению, а исход дела не изменится, и потому более и более склонялись против войны. Но заявлять гласно о необходимости покориться без боя не решался никто: это прямо противоречило понятиям о самолюбии и о чести. Большая часть таких людей молчали и выжидали. Некоторые действовали гораздо эгоистичнее: не заботясь о народе, думали о себе, вступали тайно в сношение с нами, вызывались устраивать дела в пользу русских и нахально просили себе за это плату.

Так, например, еще 16 сентября 1863 года, в лагере на реке Шекодзе было получено полковником Гейманом письмо, где между прочим говорилось (перевод с арабского):

«Когда мы увидели нашего посла Исмаила Баракая, приехавшего недавно из Турции, который сообщил нам различные известия, то поняли, что в нашей земле должны быть большие перевороты. Весь народ принял с радостью весть об оставлении за нами земли, которой мы владеем, и советовался долго между собой об этом деле. Нам известно все, что они желают предпринять против вас.

Посылаем вам подателя сего письма с тем, чтобы вы успели уничтожить все их замыслы против вас. Мы также можем противодействовать, если получим от вас за это плату. Тогда мы разделили бы эти деньги между теми старшинами, которые стараются вредить вам в делах с нашим народом, и тем заставили бы их молчать и не принимать никакого участия в народных делах и совещаниях…» и т. д.

Подобного нахального продажничества не встречалось ни в одном из племен горских.

В письме, посланном им в ответ 30 сентября 1863 года, между прочим сказано:

«Вы, я думаю, знаете, что воина украшает слава, а не деньги; поэтому победа, купленная деньгами, есть для воина бесчестие, и Бог никогда не благословит его оружия…» и т. д.

Вообще из всех убыхских владельцев наиболее влиятельны в то время были трое представителей фамилии Берзеков: 1) хаджи Керендук Догомуков, 2) хаджи Алим-Гирей Бабуков; 3) Эльбуз-бек Хапакх и представитель фамилии Зефш Исмаил Баракай. Меньше всех дорожили честью убыхского народа Бабуков и Эльбуз, люди более богатые. Они заботились преимущественно лично о себе. Баракай, имевший много родных в Турции, проповедовал без устали о помощи из-за границы; он привез в убыхскую землю авантюристов-европейцев; у него они имели убежище и вместе с ним уехали. Наконец, Догомуков был главным подстрекателем к войне, часто начальствовал над партиями абадзехов, убыхов и шапсугов и до последней минуты отстаивал необходимость сопротивления.

Молодежь убыхская составила партию с противоположными убеждениями. Она только кричала о войне. Она думала, что одно имя убыхов уже значит много, а сил их достаточно для удержания русских. Впрочем, некоторые из партии войны говорили: если действительно русские пересилят, сдадимся тотчас же, чтобы не допустить себя до разорения. Но как же покориться, не померившись силами?

Тотчас по приходе отряда на Псезуапе, 5 марта, к убыхам послано было следующее письмо на арабском языке:

«От начальника русских войск, генерала Геймана, убыхскому народу приветствие.

Вы очень хорошо знаете, что народы абадзехский и шапсугский безусловно покорились нашему оружию и свободно переселяются в Турцию; те же, кто пожелал, выходят к нам и получают землю на Лабе и Кубани. Теперь, убыхи, вы остаетесь последние. Если хотите знать наши требования относительно вас, то вот они: немедленно выдать всех русских пленных; сейчас же, без означения срока, те, кто желают идти в Турцию, должны собраться табором на берегу моря в трех пунктах: 1) у устья Шахе, 2) у Вардане и 3) у устья Сочи. Туда переносить все имущество и, у кого есть, хлеб. За безопасность вашу тогда я отвечаю. К этим пунктам могут приставать турецкие кочермы и пароходы, на которых вы можете ехать в Турцию. Лишние ваши вещи можете продать войскам — это будет дозволено. Те же, кто хочет идти к нам, должны сейчас же выселяться на Кубань, где им будет отведена земля. На свободный проезд я дам билеты. Если вы этого не захотите исполнить и с вашей стороны будет сопротивление, тогда да рассудит нас Бог.

Я знаю, что между вами есть люди умные, и вы не допустите себя до разорения, как абадзехи, потому что силой оружия я освобожу ваших холопов, закрою путь в Турцию, и вы будете поселены на берегу Азовского моря. Вспомните, что вы подняли против нас абадзехов и заставили несчастный народ дойти до нищеты».

Шестого марта, после обеда, в ответ на письмо приехали для переговоров до пятнадцати убыхских стариков. Почти все они жили по соседству с шапсугами, около низовий Шахе; на них, следовательно, должны были обрушиться первые удары нашего оружия. Во главе был один из Берзеков — Эльбуз Хапакх; с ними приехал и другой Берзек — хаджи Бабуков.

Начальнику отряда заранее сообщили, что они приехали не с изъявлением покорности, а только для переговоров, имея в виду выговорить отсрочку для вторжения в их земли русских войск. Им нужно было дотянуть до лета: тогда будет во сто крат более шансов на успех войны, и, может быть, они думали, при успехе согласятся оставить убыхов на занимаемой ими земле. Генерал Гейман, зная лучше, чем кто-нибудь, о настоящем положении дел у убыхов, решился с первых же слов посбавить их гордость, показать им, что в глазах русских убыхи не только не страшны, но ничтожны и даже презренны. Для убыхов, как оказалось впоследствии, не могло быть удара сильнее.

— Ну что же, убыхи? — сказал, выходя к старшинам, генерал. — Зачем вы пришли ко мне? Где же войска ваши в европейских мундирах, о которых вы столько кричали? Где нарезные орудия и снаряды? Где союзники ваши?

— Мы уже убедились, — отвечали старшины, — что все надежды наши на постороннюю помощь — мечта; мы видим, что остались одни, и все, кто прежде заискивал в нас, отворачиваются. Но мы все-таки остаемся убыхами, мы все-таки целый народ и, кажется, можем для своего блага вступать в сношения и заявлять свои требования.

— Вам ли, убыхам, переговоры вести? Победите нас, прогоните войска. Ведь вы сильны, могучи.

— Трудно теперь нам надеяться на победу. Мы можем биться до крайности, можем нанести вам много вреда, но, конечно, разоримся и сами. Чтобы избавиться от подобных невзгод, мы желали бы покончить дело мирным путем. Мы хотим только срока месяца три; мы все желаем выйти в Турцию; у нас есть больные, есть имущество; многие живут далеко от берега. А до тех пор мы просим не вводить войска в нашу землю.

— Об участи вашей вы знаете давно от шапсугов. Кто хотел, успел приготовиться к выселению. О вреде русским я не беспокоюсь: здесь ведь нам не будет труднее, чем когда мы покоряли абадзехов и шапсугов. Но о милости и жалости к вам вы и не думайте. Кто, как не вы, бесчеловечно, безжалостно поступал с абадзехами? Кто поджигал их на войну с русскими? Кто рассказывал им басни и распускал ложные слухи? Ваши жены и дети были спокойны, ваше имущество цело; а на то, как по вашему наущению попусту лилась ручьями кровь ваших единоверцев, вы смотрели хладнокровно. Вам, убыхи, несчастные, нищие теперь, разоренные до тла абадзехи должны сказать спасибо за все. Если бы не вы, они спокойно, в довольстве давно уже жили бы в Турции. Так стоите ли вы хотя какой-нибудь милости? Знайте же, что более переговоров с вами я не хочу вести никаких. Требования мои я сказал вам в письме, а не хотите исполнить — я с войсками приду помогать вам.

— Мы знаем, — заговорил Эльбуз, — что требования русских мы должны исполнять. С теми, кто победил Шамиля, кто подчинил своей власти весь Дагестан и Чечню, кто покорил многочисленных абадзехов и шапсугов, нам не по силам сражаться. Мы и теперь народ уже падший, но, лежа, просим у вас милости. Великодушию и благородству свойственна милость.

— Нечего рассказывать сказки! Я знаю вас насквозь, ничтожные и надменные убыхи! Вы еще счастливы, что я не сейчас иду к вам: еще есть время всем выйти на берег. А кто не знает, как идти к берегу, пусть спросит у шапсугов и абадзехов. Уступок с моей стороны нет и не будет вперед. Мало того: денег от меня никто из вас не получит ни гроша; я помогал и давал награды людям честным и верным, а не таким, как вы.

Убыхские старики понурили головы и сконфузились. Они привыкли видеть, что с ними обращаются как с людьми важными и именитыми, ласкают и лелеют их и тем, как говорится, подливают в пламя масла, а тут выражаются так круто. В довершение же всего, когда генерал отвернулся и ушел, Заурбек, старшина шапсугского общества Гои, сказал им: «Напрасно, убыхи, вы еще хорохоритесь. Ничего вы не сделаете с вашей глупой спесью. Вздумаете драться — будет вам худо: вспомните мое слово. Вы знаете, что в свое время, когда было нужно, я был всегда впереди вас, первый против русских. То время прошло, и я без стыда покорился. Я достаточно приобрел себе славы военной, чтобы стыдиться своего поступка, а между тем спас целость семейств и имущество всего общества. Не думаете ли вы, что если убьете двести-триста русских солдат, сделаете тем вред правительству? Вместо них пришлют тысячи. Тех истребите вместе с начальниками, вышлют опять еще больше, а от вас не отстанут».

Картина переговоров была необыкновенно эффектная; группа почетных убыхов, и впереди них хромые от русских пуль Эльбуз и еще какой-то старик, была весьма живописна. В осанке, во взгляде каждого читались яркими буквами сознание полного достоинства и необузданная свобода. Ни капли унижения, ни капли боязни. Между тем было ясно, что такие минуты, быть может, в первый и в последний раз у них в жизни. Видно было, что они задеты за самую слабую струну — за самолюбие. Гордые и богатые, залитые в галуны и серебро убыхи вынуждены были признать себя гласно бессильными.

Из предложенного убыхам в приведенном письме чувствительнее всего была угроза освободить холопов. У многих было их по нескольку сот: понятно, что людям разумным и расчетливым это приходилось не очень-то по нутру. Холопам, конечно, хотелось войны, и потому сначала они были на стороне молодежи. Но потом им объявлено, что если владельцы сражаться не будут, а они поднимут оружие, им нечего и думать об освобождении.

По отъезде убыхских старшин остался один Бабуков. Он просил дозволения у генерала переговорить о собственных своих делах. Войдя в палатку, он понизил тон совершенно. Он говорил, что не сомневается в успехе нашем против убыхов, что бы они ни предприняли; повторил, что он лично будет содействовать всему в пользу нашу и просил дозволения отправить имущество для продажи через Белоречинский перевал в станицы. Все же, что возьмет с собой в Турцию, он намерен был вывезти на берег моря и просил, если войска застанут его транспорты еще в движении, не трогать их.

У поста Вельяминовского сбор горцев, выселявшихся в Турцию, был по-прежнему большой. По сведениям, собранным заведующим переселением, с 23 февраля по 9 марта с устья Туапсе отправилось 59 кочерм с 14 тысячами горцев. 9-го числа отряд застал здесь еще 13 кочерм, готовых к отплытию, и турецкий пароход «Хидасти-бахри», направленный сюда трапезондским консулом нашим. Вообще трудно было представить себе, чтобы переселение целых народов могло идти так быстро, как это было весной 1864 года. В особенности громадно количество отплывших от Туапсе: тут была главная пристань шапсугов; сюда направлялась с северного склона большая часть абадзехов. К 1 мая с 23 февраля от Туапсе отправились до 60 тысяч горцев, а всего в 1864 году в районе Даховского отряда, то есть от Туапсе до Хосты и Мзымты, около 140 тысяч. Впрочем, эти цифры приблизительные, и, конечно, они менее того, что было действительно: значительная масса уехала до занятия края войсками, да и после занятия нельзя было усмотреть, чтобы суда отходили только от пунктов, где находятся гарнизоны; нельзя было добиться, чтобы о всех отплывающих между постами судах получались хотя приблизительные сведения.

Упомянутой пароход был первый, на который решились сесть горцы, да и то благодаря хаджи-Каспулату. Хаджи-Каспулат, отправив семью, холопов своих и имущество, был приглашен остаться до тех пор; пока не прибудет какой-нибудь пароход: он должен был показать пример; сел первый, и только за ним пошли прочие. Конечно, впоследствии горцы поняли разницу и сами рвались на пароходы.

Трапезондский консул наш, не зная обстоятельно, где находится даховский отряд, когда явилась возможность направить для перевозки черкесов «Хидасти-бахри», указал ему прийти в Сухум и оттуда уже следовать, куда окажется нужным. Из Сухума пароход этот отправили со шкуною «Туапсе» вдоль берега, также не зная наверное, где теперь находится даховский отряд. Легковерные горцы, видя пароход с матросами в фесках, вообразили, что к ним едет давно ожидаемое заморское войско на помощь. Закопошились переселенцы на берегу; поднялась у них тревога. Разумеется, вскоре все обнаружилось.

Пользуясь случаем, трапезондскому консулу нашему было сообщено, что, несмотря на запрещение горцам вывозить с собою русских пленных, несмотря на возможное наблюдение за исполнением этого, многих пленных увозят в Турцию насильно. Через несколько времени консул уведомил, что он предупредил просьбу и многих переслал уже в Россию.

V

Переселенцы-шапсуги, собравшиеся в таборы у берега моря, сколько можно было заметить, во время дела вели себя честно. Они держались в стороне и нашими войсками не тронуты. Во многих местах стояли совсем уже нагруженные кочермы; они ждали попутного ветра для отплытия в Турцию.

По прибытии на Чухукх явились с покорностью местные шапсугские старшины. В то же время от Эльбуза Хапапх, старшины убыхов, живущих около низовий Шахе, получено следующее письмо:

Перевод с арабского: «От почетного старшины Эльбуз-бека начальнику русских войск генералу Гейману. (Да продлит Бог Великий дни его жизни до будущего пришествия и да наградит его в этом мире самыми лучшими дарами).

Первое мое желание послать тебе это письмо состоит в том, чтобы ты не считал нас виновными в теперешнем собрании горцев из народа убыхского и общества Ахчипсху, которые все поклялись умереть, но сражаться с вами. Что касается до меня и живущих в моем участке, то мы совершенно согласны на твои предложения и не поступим подобно первым. Доказательством этому служит то, что я готов теперь с моими родственниками выйти на берег моря и явиться к вам с семействами, но не раньше, как когда вы придете на реку Шахе. Раньше не в состоянии выселиться, потому что остальной народ старается разъединить наши семейства и смотрит на меня злонамеренно.

Но я надеюсь видеть в тебе верного заступника и поручителя в деле моем, потому что ты видишь и знаешь все лучше нас. Писавший эти строки, Исхак-эфенди также уже в полной готовности отправиться в счастливый путь, как он сам хорошо понимает, что это остается последнее.

Как я, так и он решились не идти против своих обещаний. Когда же вы придете на Шахе, я хочу поговорить и посоветоваться с тобой о своем деле. Итак, приветствую тебя счастливым успехом надежд твоих»[97]. Подписал Эльбуз-бек.

Это было первое официальное заявление, хотя частью убыхов, в полной покорности.

Ему (Эльбузу) тотчас же отвечали:

«Почетному старшине убыхского народа Эльбуз-беку от начальника русских войск в горах, генерала Геймана, приветствие.

Кто поступает честно и крепко держит свое слово, тот всегда может рассчитывать на все доброе с моей стороны. Сегодня убыхи и ахчипсхувцы, которые поклялись умереть, дрались с нами. Многие из них умерли, а остальные постыдно бежали, вероятно, умирать дома. Желающие драться с нами пусть дерутся: это не остановит моих действий. Я буду тоже сражаться и уже не пощажу их как тех, кто хочет исполнять мои требования.

Я на Шахе буду послезавтра, и мне приятно будет видеть тех, кто следует моему совету»[98].

…Около обеда 20-го числа приехали в лагерь Эльбуз и с ним несколько почетных убыхов из живших ближе к Шахе. Они подтвердили также все только что сказанное и прибавили, что весь убыхский народ, что называется, растерялся. Страх, наведенный решительным поражением сбора, распространялся по горам далее и далее. Все оставшиеся племена теряли надежду на сохранение независимости. Внимание их обратилось на целость семейств и имущества, на то, чтобы не довести себя до нищенского положения, в котором они видели абадзехов. Партия, наиболее ненавидевшая русских, партия войны, расшаталась, и происки хаджи Догомукова не имели успеха. Молодежь, проученная, слушалась его неохотно. Люди богатые отказались от войны, и многие, в том числе и Бабуков, начали выходить к берегу моря. Наконец, несколько сот прибрежных семейств, понимая, что каждый лишний день войны может породить только кровопролитие, наняли кочермы и поспешно отправились за море. Эльбуз и товарищи говорили, как велики последствия от того, что хаджи Догомуков опоздал к делу, опоздал к тому времени, когда разбитая наголову партия, разбежавшись в разные стороны, навела всюду ужас, и уверяли, что убыхский народ теперь в таком положении, что если войска русские вступят в его землю сейчас же, то падение его неизбежно. Этого мало: приезжие убыхи просили, как милости, не откладывать наступления. «Нас, — говорили они, — народ обвиняет за преданность русским; нас считают виновниками теперешнего положения дел. Отправиться сейчас же мы не можем: мы рискуем, что жены, дети и имущество наше подвергнутся грабежу своих же ожесточенных единоплеменников. Все, кто выходит к морю — а таких уже становится немало, — того и гляди будут разорены; придите защитить и спасти нас».

VI

…Через несколько минут из ущелья показалась группа убыхов, все в бурках и башлыках. Она медленно приближалась навстречу.

— Здравствуй, хаджи, — сказал начальник отряда, когда Догомуков подъехал и несколько секунд простоял молча. — Очень рад с тобой познакомиться.

— А я, по правде сказать, очень не рад знакомству с тобой, — отвечал тот.

— Ты, я слышал, хотел быть у меня[99]; да ведь вы, убыхи, больно спесивы: так я сам первый приехал.

— От таких гостей нам очень-очень невесело, — отвечал Догомуков.

— Что же ты скажешь? С чем ты приехал теперь? — спросил генерал.

— Мы желаем оставить нашу землю, — отвечал Догомуков, — хотим ехать в Турцию; нам нужно собрать имущество, продать скот.

— А чем же вам кормить войска, которые приедут на помощь из-за моря? — спросил генерал.

— Какие войска теперь! — со злостью проговорил гордый горец.

Дождь, разом усилившийся, заставил прекратить разговор; все двинулись к месту, где была назначена ставка генерала, и там слезли с коней. Через несколько времени беседа возобновилась.

Догомуков, от имени убыхского народа, изъявил полную покорность и был готов исполнить все, что только прикажут. Некогда грозный и сильный, бывший руководитель абадзехов, тот, перед которым дрожали целые племена, теперь просил, как милости, нескольких дней срока для выселения. Много грустного и неприятного, но вместе правдивого приходилось ему выслушать.

— Помнишь, хаджи, — говорили ему, — не дальше, как два года назад, когда вам предлагали окончить дело мирным путем, помнишь, как ты уговорил всех не слушать и решил перед графом Евдокимовым: «Так пусть рассудит нас Бог»? Вот Бог рассудил нас. Кто же выиграл, кто проиграл?

Слова эти закончили переговоры горских старшин осенью 1861 года и затянули войну еще на два с лишком года. Эти же слова были повторены в письме к убыхам, приведенном нами выше, в своем месте.

— Ты знаешь, хаджи, — также говорили ему, — до чего в последнее время дошли абадзехи: богатый народ разорился до крайности. Кто тут виноват больше всех? Ты, хаджи. Кто больше всех подстрекал их к войне, кто их обманывал, обнадеживал разными баснями? Ты был источником всего. Так тебе больше всех они должны быть благодарны.

— Нет, — возразил на это Керендук Догомуков, — они меня не слушали, и в том-то все горе. Если бы они делали так, как я их учил, было бы совершенно иное. Вот и здесь должна бы литься кровь ручьями, а теперь ни с кем ничего не поделаешь!

Таким образом, убыхи как отдельный народ пали. Страшные только из-за абадзехов, они, когда остались одни, лицом к лицу с войсками, завоевавшими огромные и густо населенные пространства северного склона, сами сознали свою ничтожность. Итак, 18 марта 1864 года, в день пятидесятилетней годовщины взятия союзными войсками Парижа и окончания кровавой драмы 1812, 1813 и 1814 годов, суждено было быть последней открытой борьбе горцев против русских, последнему вздоху умирающего, непокорного Кавказа.

…Убыхи, сколько можно было судить по сведениям, готовились к выселению. В лагерь отряда каждый день приезжали с разных сторон старшины, изъявляя покорность и высказывая полную готовность исполнить немедленно все наши требования. 26-го числа, под вечер, приехали депутаты от джигетов. На вопрос: «С чем они приехали?» Бывший в главе их Геч-Решид обратился к начальнику отряда со следующими словами:

«Мы джигеты; мы народ вольный; никогда ни с кем открыто не воевали и никогда никому не подчинялись. Теперь мы видим, что все кругом нас покоряются русским, и мы уже считаем землю нашу собственностью российского императора. Услышав, что ты здесь, генерал, мы приехали к тебе спросить приказание: как ты скажешь, так и будет. Дозволишь оставаться, не скроем, это будет нам особенно приятно; прикажешь выселяться, мы, вместе с другими мусульманами, уйдем в Турцию».

«Я, — ответил им генерал, — ни дозволить вам оставаться, ни приказать выходить самовольно не могу; я исполняю распоряжения высшего моего начальства и могу вам только передать желание старших. Окончательный ответ на вопрос ваш я сообщу вам, когда получу на то приказание».

…Войска с нетерпением ждали, когда покажется пароход под великокняжеским флагом. К сожалению, подул свежий ветер, море заколыхалось, и обстоятельство это, конечно, должно было замедлить прибытие Его Высочества. Наконец, поутру 1 апреля, еще издалека была замечена, по большим кожухам над колесами, императорская паровая яхта «Тигр». Вот как рассказано о поездке великого князя к Даховскому отряду в газете «Кавказ» № 28, 9 апреля 1864 года:

«В Сухуме (по приезде туда Его Высочества) получено было положительное известие, что отряд генерала Геймана уже занял устье реки Сочи (бывшее укрепление Навагинское). Относительно убыхов сведения были совершенно разноречивы: по одним — народ этот готовился к сбору для ожесточенного сопротивления нашим войскам, по другим — они совершенно покорились своей участи, спешат распродавать свое имущество и все идут к берегу, чтобы отправиться потом в Турцию. Противоречия эти могли быть разъяснены только на месте, а потому Его Высочество в тот же вечер отплыл к устью реки Сочи.

Прибой от зыби и здесь заставил простоять на якоре почти целые сутки, в одной миле от берега и в виду нашего отряда, который частью занимал бывшее укрепление, частью расположен был вокруг него биваками. Отряд этот состоял из 13 батальонов, эскадрона драгунов, одной сотни казаков и четырех горных орудий. Утром 2-го числа прибой настолько уменьшился, что уже представилась возможность спустить с берега барказ, и командующие войсками Кубанской области, генерал-адъютант граф Евдокимов, вместе с начальником отряда, генерал-майором Гейманом, явился на пароход и доложил Его Императорскому Высочеству, что после поражения, которое было нанесено партии убыхов 18 марта, у развалин монастыря на реке Голиехт, Годликх, народ этот отказался от всякой надежды на успех сопротивления; что старшины убыхские явились в наш отряд с изъявлением полной покорности и что примеру убыхов последовали также джигеты и ахчипсхувцы, старшины которых ожидают в лагере прибытия Его Императорского Высочества, чтобы просить только об одной милости — назначения некоторого срока для выселения из гор.

Отпустив графа Евдокимова к отряду, Его Императорское Высочество в полдень изволил сесть на катер и, несмотря на довольно сильный еще прибой, благополучно вышел на берег в сопровождении начальника Главного штаба армии, кутаисского генерал-губернатора, командующего войсками в Абхазии и других лиц, составлявших свиту его.

Здесь Его Высочество был встречен командующим войсками Кубанской области, начальником отряда, наказным атаманом Кубанского войска, начальником Натухайского округа и начальником артиллерии Кубанской области. Отряд был выстроен в линию колонн на поляне, у подошвы высоты, занимаемой укреплением.

Его Императорское Высочество, объехав войска сперва вдоль фронта, потом в середине между рядами колонн, благодарил всех за службу и подвиги, обнял перед фронтом генерал-адъютанта графа Евдокимова и генерал-майора Геймана и затем пропустил все части войск мимо себя церемониальным маршем, благодаря еще раз каждую из них. Милостивые слова высокого начальника, казалось, изгладили в солдатах и самые воспоминания перенесенных трудов. Смотря на стройное движение колонн под звуки музыки, в эту минуту трудно было представить, что это были те самые люди, которые совершили в феврале переход через Главный Кавказский хребет, а в течение марта прошли почти безостановочно от Туапсе до Сочи, то поднимаясь к снеговым горам, то спускаясь к морю по тропинкам, считавшимся доселе недоступными для регулярных войск. Ряды батальонов, правда, были не сильны числом; но нельзя было без особого уважения смотреть на них, нельзя было не видеть, что не в числе их сила, и что если б перед этими людьми встал новый Кавказ, они не остановились бы перед ним.

VII

Осмотрев войска, государь великий князь прибыл в укрепление, где уже приготовлены были палатки для Его Высочества и для всего штаба и где ожидали его старшины шапсугов, убыхов, джитетов и Ахчипсху. Великий князь принял их по племенам, одних после других. Все они объявили, от имени всего народа, безусловную покорность и готовность исполнить все приказания, с единственной просьбой дать им возможность переселиться в Турцию как страну, ближе им известную, нежели те земли, которые предназначены для водворения их на Кубани. Его Высочество изволил отвечать им, что согласен на их просьбы и дает им месяц сроку для того, чтобы они могли приготовиться к переселению и выйти на берег со своими семействами; что по истечении месяца со всеми, которые не исполнят этого требования, будет поступлено как с военнопленными, для чего и будут к тому времени присланы еще новые войска. Слова Его Высочества старшины приняли с видом полной покорности и повторили обещание в точности исполнить их. В искренности слов шапсугов нет сомнения, потому что большая половина их племени уже переселилась в Турцию; остальные почти все без исключения вышли с гор на морской берег и под наблюдением наших войск живут во временных таборах, ожидая только судов для переезда. Влиятельнейшая из убыхских фамилий, со всеми своими подвластными, также перешли на берег, уничтожив сами свои аулы. Джигеты, по своей слабости и по близкому соседству с нами, без помощи убыхов не могут оказать никакого сопротивления. Только жители Ахчипсху и Псху, занимающие труднодоступные ущелья по верховьям рек Мзымты и Бзыби, по своей дикости и в надежде на недоступность местности, может быть, еще будут пытаться отстаивать свои трущобы; но как численность этих племен не достигает и 1000 семейств, то сопротивление их едва ли будет продолжительно.

Таким образом, сопротивление последних и самых непримиримых во вражде к нам неприятелей одолено. И если нельзя сказать, что война Кавказская совершенно окончена, если еще и остаются в неприступных складках горных ущелий, в соседстве с вечными снегами, несколько сотен семейств, упорствующих в непокорности, то на эти остатки никак не следует смотреть как на серьезных неприятелей, сколько-нибудь для нас опасных. Для того же, чтобы по возможности очистить край даже и от мелких хищников и чтобы предотвратить возможность нарушения обязательств, данных убыхами и джигетами, Его Императорское Высочество приказал войскам продолжать предположенные прежде движения с двух сторон: из Кубанской области через Главный хребет в верховья Мзымты и Бзыби и навстречу им из Кутаисского генерал-губернаторства, от устий этих рек.

Проведя ночь в лагере, Его Императорское Высочество утром 3 апреля изволил обозреть окрестности и после полудня отплыл обратно к укреплению Гагры, осмотрел батальон, составляющий гарнизон этого укрепления, лазарет и казармы. На следующий день (4 апреля), в восьмом часу утра, Его Высочество изволил снова прибыть в Поти, а 6-го, в половине второго часа утра, благополучно возвратился в Тифлис».

VIII

…Необыкновенное зрелище представлял вновь покоренный край в конце мая, в июне и после. Случалось, смотришь с высокой горы во все стороны: видно множество чудных долин, хребтов гор, рек и речек; среди старых, похожих на лес фруктовых садов то там, то здесь следы бывших жилищ. Но все это было мертво, нигде ни души. Местами свежие всходы хлебов еще свидетельствовали о недавнем присутствии населения; но большей частью пахотные поля заброшены и заглохли, и только обрезки стеблей прошлогодней кукурузы указывали, что и здесь некогда жили и работали люди. Не хотелось верить, чтобы на громадном пространстве, на сколько видит глаз сверху высокой горы, не было никого; между тем это было так, и все живописные виды и роскошные дары богатой природы, обезжизненные, невольно производили на зрителя впечатление более тяжелое и грустное, чем приятное.

При объезде края Его Высочеством главнокомандующим земля убыхов и вообще район, пройденный Даховским отрядом, был пуст; оставались не уехавшими в Турцию только очень небольшое число семейств, преимущественно больных горцев; но и те были собраны к берегу моря. Несколько иначе было к востоку от Сочи. Джигеты и псхувцы почти не начинали выселяться; ахчипсхувцев ушло немного.

Как только разошлись отряды с урочища Кбаада, пространство к востоку от Сочи до Гагр и гор Дзыхра и Ахца присоединено к району, вверенному генералу Гейману, и войска кавказской гренадерской дивизии (восемь батальонов), составлявшие высадившийся у устья реки Мзымты ахчипсхувский отряд, временно подчинены командующему войсками Кубанской области и введены в состав отряда Даховского. Таким образом, численность отряда Даховского, включая части, разбросанные по гарнизонам постов, дошла более чем до тридцати батальонов.

Но недолго гренадерам пришлось послужить с войсками Кубанской области. В начале июня переселение джигетов и ахчипсхувцев пошло быстро; при первой возможности отчислен от отряда гренадерский стрелковый батальон, а к 15 июня в районе генерала Геймана остались только коренные даховские войска, и упомянутое пространство к востоку от Сочи очищено от населения.

Впрочем, в то самое время, как на горах и в долинах в районе, пройденном войсками, не было ни души, в трущобах под Главным хребтом, куда до наступления лета нельзя было и думать пуститься, встречались люди, которые, по выражению горцев же, «сами не знали, чего хотели». Без крова и без постоянного убежища они бродили с места на место и поддерживали себя, вырывая из земли запасы, зарытые прежними жителями. Бродяги эти были остатки шапсугов, ахчипсхувцев и преимущественно абадзехов; но ни одного убыха, ни одного джигета. Два последние племени выселились как нельзя более добросовестно, можно сказать, разом, дочиста. Наконец, в верховьях реки Псезуапе, в котловинах, обставленных со всех сторон горами, суровыми в высшей степени, оставалась невыселившейся небольшая масса хакучей.

С 18 марта прошло почти три месяца, как в районе, занятом Даховским отрядом, не раздавалось выстрелов. Туземцы, находившиеся при войсках, объясняли, что происшествие 11 июня не стоит внимания; горцы, принимавшие участие в перестрелке, говорили они, байгуши, полудикие бедняки, с которыми добром нельзя сделать ничего. Тем не менее происшествие это дало повод думать, что, может статься, горсть оставшихся в горах и собравшихся около хакучей туземцев вызовет возобновление открытых военных действий.

Хакучи в то время заинтересовали всех в отряде; особенно много расспрашивали и рассказывали об их оригинальной жизни и обстановке. Впрочем, трудно было добиться до сведений подробных и верных. «Вот выложи хакучинцу хоть сто рублей, да все мелким серебром, — говорили, бывало, шапсуги и убыхи, — он и тогда не решится передать, что и как у них делается». Обстоятельно знали только то, что хакучи вовсе не составляли самостоятельного племени: это был сброд отовсюду из гор людей, которые по разным причинам не могли ужиться в прежней среде. Здесь было много беглецов абадзехов, шапсугов, наших казаков и солдат. Удалившись в котловины, обставленные горами, суровее которых трудно себе что-нибудь представить, они издавна образовали как бы отдельное гнездо и жили совершенно особой жизнью. С соседями сношений дружеских у них не было никаких; напротив, вечная вражда беспрестанно выражалась кровавыми столкновениями. Но и столкновения эти были не лихие набеги, не открытая борьба, а разбойничьи выходки. Убыхи, шапсуги и абадзехи утверждали, что против хакучей они держали кордон более бдительный, чем против русских, и до того ненавидели их, что давно упрашивали двинуть в землю хакучей войска, многие вызывались сами, безвозмездно, быть проводниками и заранее высказывали удовольствие при виде хакучей побежденных и разоренных. Вообще, не участвуя в войне против русских, не вступая ни с кем ни в какие союзы, они тщательно соблюдали строжайшую замкнутость: не выходя сами из пределов своих, никого и к себе не впускали. Ни христиане, ни магометане, они в одно и то же время ставили на полях и на кладбищах кресты и исполняли различные магометанские, даже языческие обряды. Одним словом, чтобы охарактеризовать хакучей, достаточно сказать, что убыхи, шапсуги и абадзехи называли их «хищниками», «голыми».

Понятно, что при такой обстановке у хакучей не могло быть особенного влечения в Турцию, тем более что они опасались там мщения бывших соседей-горцев. Выйти же на плоскость, на Кубань или на Лабу, то есть променять добровольно разбойничью жизнь на мирную, гражданскую, казалось для них большим стеснением. Понятно также, что пока мы имели дело с многочисленными и важными племенами, хакучи не могли и не должны были обращать на себя большое внимание.

Положение дел в землях абадзехов, шапсугов и убыхов было коротко известно хакучам. Видя в русском оружии силу, перед которой преклоняются все, поколебались и они. Еще в марте приезжали к генералу Гейману на пост Даховский несколько представителей хакучей и просили дозволить им уехать вместе с «мусульманами» в Турцию. С тех пор начали выходить отдельные семейства. Лучшая часть выбыла, и численность хакучей много ослабла. Но зато некоторые, надеясь, как не пускали прежде к себе абадзехов или убыхов, не пустить теперь и русских, упорно, с угрозами настаивали на том, чтобы сколь возможно больше людей оставалось на месте.

Между тем несколько обстоятельств одно за другим способствовали тому, что в оставшихся немногих хакучах надежда удержаться в горах постепенно увеличивалась. Так, взамен выбывших в Турцию семейств к ним стали прибывать остатки переселенцев. Встреченные сначала недоброжелательно, они мало-помалу сжились с хакучами и наконец составили с ними одну горсть. Многие из пришельцев устроились в земле хакучей, а многие около, в верховьях Ашше и в окрестностях. Большая часть их была уже на берегу моря, в готовности отплыть в Турцию; но или израсходование всего продовольствия, ожидая судов, или ссоры с единоплеменниками, или, что чаще всего, слухи о том, что в Турции не предстоит ничего привлекательного, что земли там скудны, обращение властей дурно и требования правительства велики, заставили их возвратиться. Таким образом, в нагорном пространстве под Водораздельным хребтом, центром которого может служить верховье реки Хакучипсе, мало-помалу собралась довольно значительная масса горцев. С другой стороны верхи гор освободились от снега; леса густо распустились; явился всюду подножный корм, и представилась возможность в случае нужды удаляться в места самые суровые, по-видимому, совершенно недоступные. Отправление на северный склон нескольких батальонов из войск Терской и Дагестанской областей породило слух об уходе с южной стороны гор наших войск. В то же время несколькими возвратившимися из Турции горцами выпущено известие, будто там переселившиеся хакучи страшно преследуются правительством за убийство какого-то турецкого сановника; будто там переселенцам вообще теперь уже нет мест: все они делятся поровну между несколькими европейскими государствами и тотчас же зачисляются в солдаты, и что, вероятно, в судьбе горцев будет скоро новая, большая перемена.

Несмотря на все это, генерал Гейман долго надеялся покончить дело без пролития крови. Неравность борьбы, когда весь Кавказ был уже в наших руках, казалось, была слишком очевидна. Еще в начале лета послано к хакучам следующее письмо (на арабском языке):

«От начальника русских войск в горах, генерала Геймана, хакучам.

Вы очень хорошо знаете, что все народы, жившие кругом вас, покорились нашему оружию и свободно уезжают в Турцию или переселяются на Кубань и Лабу. По соглашению нашего государя с султаном турецким наши и турецкие пароходы перевозят желающих ехать в Турцию даром. Остались непокоренными одни вы, думая, что горы и леса защитят вас, и что мы не решимся к вам прийти. Так знайте, что если вы не исполните наших требований, вам отлично известных, то наши войска, теперь свободные, со всех сторон войдут в ваши горы, и тогда не будет вам пощады: или вы будете уничтожены, или выселены вовнутрь России. Лучше опомнитесь и обдумайте свое положение. Зачем вы будете гибнуть напрасно! Ваших сил не хватит остановить нас! Обсудите хорошенько. Между вами есть люди рассудительные: пусть приедут ко мне — решим, как лучше дело устроить. Иначе не рассчитывайте на нашу милость».

Результаты письма мы уже видели.

Во время переселения начальником отряда нарочно были задержаны несколько отправлявшихся в Турцию убыхских и шапсугских старшин и почетных людей, известных хакучам; их посылали и до происшествия 11 июня, и после, для увещания и вразумления. Но старшины эти всякий раз едва успевали убираться сами, встречая в оставшихся хакучах полное разноречие. Осталось одно средство: действовать оружием.

…Хакучи, вывезя предварительно из аулов имущество и забрав, кто сколько мог, хлеба, разбрелись по лесам. Таким образом, с ними, как они ни были малочисленны, не удалось покончить так скоро и легко, как с шапсугами и убыхами. Вот что значит иметь дело с горцами летом и зимой! Общая сумма потери при действиях против хакучей превосходила все, что выбыло из строя в отряде убитыми и ранеными в течение 1864 года. Нетрудно представить себе, каков был бы успех, если бы до лета оставались убыхи.

И как нарочно от пуль хакучей-разбойников погибали все лучшие люди. «Одного Гугиева[100], - говорили в отряде, — все хакучи не стоят. Мыкался, мыкался, бедный, по походам чуть не всю свою жизнь, в скольких жарких делах был — все ничего; а тут какие-то бродяги положили на месте, не успел и слова сказать». — «Не грустно думать нашему брату, — говорил, будто предчувствуя исход свой, покойный, — не грустно думать лечь в славном бою; а от хакучей не дай Бог».

Был Иван Гугиев и под Веденем, и под Гунибом, на Западном Кавказе круглые годы не выходил из палатки, и везде, где он ни был, своей честной и молодецкой службой заслужил глубокое уважение и начальников, и товарищей. Зная местный язык, он имел обязанностью наблюдать за вожаками.

«Вон-вон, поехал опять дорогу смотреть», — говорили однажды солдаты, когда перед выступлением с бивака в пятнадцатиградусный мороз и после страшной метели Гугиев с вожаками поехал отыскивать заметенную тропу.

«Значит, опять придется идти… И как это до сих пор не убьют его, этого офицера, — добавляли полушутя солдаты… — Вечно ведь впереди — точно будто заговорен он».

Но, видно, хакучи заговоров не знали, и в счастливейшие дни его жизни, когда готова была осуществиться его любимая мечта: назначение, как осетина родом, на службу в конвой государя, пришлось расстаться со всем, расстаться с матерью и семейством, которым он служил единственным средством для жизни. И в довершение всего, убитых хакучами нельзя было доставить в район, очищенный горцами. На той же хакучинской котловине, на кургане, высоко над рекой, в середине каштановой рощи, приготовлено место. После обыкновенного в походе обряда на месте этом разбита коновязь казаков — затоптать свежеизрытую землю — чтобы по уходе войск горцы, как это у них часто бывает, не вздумали разрывать наших могил.

Во все время описанных действий против хакучей на Сочи, на Мзымте и на всем остальном пространстве было совершенно спокойно. Команды войск, отделявшиеся от лагерей на десятки верст, не встречали ни одного человека».

Военный сборник. СПб, 1864. Т. 11, 12.

Михаил Венюков. К истории заселения Западного Кавказа. 1861–1863 годы

Я приехал на Кавказ в конце 1861 года, то есть в самый разгар той войны, которая, три года спустя, решила окончательно участь этой страны. Восточный Кавказ в то время был уже покорен, и бывший вождь его, Шамиль, мирно проживал в Калуге. На Западном — Магомет-Амин, поставленный в ложное положение действиями шапсугов и абадзехов, вынужден был, при нашем содействии, переселиться в Стамбул. Война шла с неумолимой, беспощадной суровостью. Мы подвигались вперед шаг за шагом, но бесповоротно и очищая от горцев, до последнего человека, всякую землю, на которую раз становилась нога солдата. Горские аулы были выжигаемы целыми сотнями, едва лишь сходил снег, но прежде, чем деревья одевались зеленью (в феврале и марте); посевы вытравлялись конями или даже вытаптывались. Население аулов, если удавалось захватить его врасплох, немедленно было уводимо под военным конвоем в ближайшие станицы и оттуда отправляемо к берегам Черного моря и далее, в Турцию. Сколько раз приходилось в опустевших при нашем приближении хижинах заставать на столе теплую кашу с воткнутой в нее ложкой, починявшуюся одежду с невыдернутой иголкой, какие-нибудь детские игрушки в том виде, как они были разложены на полу, около ребенка. Иногда — к чести, впрочем, наших солдат, очень редко, — совершались жестокости, доходившие до зверства… Жестокости эти были тем возмутительнее, что были совершенно не в духе доблестных русских солдат — обыкновенно столь добродушных… Таков был характер войны. Целые племена, как бесленеевцев, были выселены облавой в течение одного-двух дней. Аулы баракаевцев, абадзехов на Фюнфте и Фарсе горели дня три, наполняя воздух гарью верст на тридцать, когда, в феврале 1862 года, начались движения наши для изгнания этих горцев… Понятно, что война, так веденная, быстро приводила к решительным результатам. Русские жители передовых, едва водворенных станиц успевали уже в самый год поселения заводить огороды, даже обрабатывать небольшие поля, если только позднее время года не препятствовало тому. Жизнь по станицам была шумная, иногда даже искренно веселая. Мирная песня, а то и бурный казачок, наигрываемый на балалайке, нередко слышались там, где еще год тому назад раздавались гром выстрелов и военные клики.

Переселение 1862 года шло чрезвычайно успешно. Но я, как сказано, приехал на Кавказ еще в 1861-м, а в этом году было два эпизода, доказывавшие, что даже доблестные, самоотверженные казаки Кубанского войска шли не совсем охотно на передовые линии, где они становили лицом к лицу с неприятелем не одни свои дружины, испытанные в бою, а жен и детей, старцев и малолетних, то есть все, что дорого мужу, отцу, брату, сыну и пр.

Удивляться такой неохоте оставлять родину, конечно, нельзя; но вспомнить события стоит уже потому, что каждая страница истории Кавказа нам дорога, а между тем некоторые из этих страниц неохотно пишутся нашими историографами ex-officio. Я пробовал, в свободное от службы время, на биваках и в лагерях, а частью и в Ставрополе, когда удавалось там быть, записывать кое-что из виденного и слышанного. В 1863 году я даже составил было общую историческую записку о колонизации Западного Кавказа; но, дав ее одному, интересовавшемуся делом, значительному лицу в Петербурге, я не получил ее обратно, а требований к нему предъявлять не мог. Остались в моем портфеле кое-какие разрозненные материалы бывшей работы. Из них-то некоторые решаюсь ныне обнародовать, чтобы спасти от весьма возможного и даже вероятного забвения. Пусть читатели не взыщут за сухость и бессвязность предлагаемого: это ведь сырой материал в самом точном смысле слова. Впрочем, связь видна из самих документов; для пояснения же сущности дела, о котором идет речь, достаточно напомнить, что весной 1861 года, при переселении за Кубань казаков хоперских и черноморских, обнаружена была ими некоторая оппозиция, очень легальная по форме, но вооруженная, хотя не поведшая за собой пролития крови. Все участвовавшие в агитации были безусловно помилованы государем императором в том же 1861 году, при личном посещении Его Величеством Западного Кавказа, и многие из них потом с честью продолжали служить на коне и в советах. По весьма понятной причине я опущу все собственные имена, заменив их одними заглавными буквами.

К истории заселения Западного Кавказа // Русская старина. 1878. № 22.

Ростислав Фадеев. Письма с Кавказа

Письмо девятое

Покорение береговых горцев требовало особенных мер. В пятом письме я упоминал, что еще в первоначальном плане завоевания предполагалось к концу войны, когда Прикубанская страна будет усмирена, открыть наступление из Кутаисского генерал-губернаторства и поставить береговое население между двух огней. Главное кавказское начальство не упускало этой мысли из виду во все продолжение войны. В 1862 году, когда положение передовых линий в Кубанской области стало на некоторое время затруднительным, возникла мысль о немедленных, параллельных с северными, действиях в пределах Абхазии. Но затруднения скоро прошли, а достаточных наличных сил для Южного отряда покуда еще неоткуда было взять; нельзя было ослабить действующие войска на Кубани отозванием каких-либо частей. В 1863 году, по мере того как наши колонны теснили все более абадзехов и шапсугов, предположение одновременных действий с юга и севера явилось само собой; когда же абадзехи изъявили покорность, оно перешло в действительность.

Начались приготовления к будущей весне. В то время нельзя было рассчитывать на скорое покорение приморских горцев с севера. Шапсугская война продолжалась с упорством и могла затянуться гораздо долее, чем это случилось. Все зависело от степени бодрости или уныния горцев — расчет шаткий! Убыхи не только не думали о покорности, но энергично поддерживали соседей и заклинали их не замиряться; земля их стала притоном внешних интриг. Туда стекались авантюристы, туда везли пушки, военные и всякие другие припасы. Трапезундский комитет и его несогласные покровители работали в это время с удвоенным рвением. Война с убыхами и другими заторными вовсе не была легким делом, даже после покорения северного края. Земля их всегда считалась самой неприступной на всем Кавказе. Глубокие ущелья, покрытые чрезвычайно роскошными, но потому и чрезвычайно непроходимыми лесами, круто спускаясь от вечных снегов к теплому морю, образуют неисходный лабиринт, в котором каждая пядь земли была природной крепостью. В этой исключительной местности жили исключительные народы, слывшие самыми воинственными по всему Кавказу. Число защитников было еще весьма достаточно для самой упорной обороны этих неприступных мест; толпы горцев, бежавших со всех окрестных земель, удвоили население береговой страны. Продолжительность борьбы зависела от состояния духа этих горцев, а покуда ничто еще не показывало его упадка. Естественно, также являлось сомнение в возможности продовольствовать через снежный хребет отряды, которым должно будет спуститься с гор в приморскую страну. Потому, как только внешние обстоятельства перестали грозить немедленной европейской войной, сильная экспедиция с юга, морем и сухим путем, стала очевидной необходимостью. Разумеется, ее можно было предпринять только весной.

К концу 1863 года и в начале 1864 года, вследствие общего вооружения в империи, на Кавказе были сформированы три новые пехотные дивизии, усилившие большой массой войск силы Кубанского края. Можно было отозвать стрелковые батальоны, находившиеся там с 1859 года. Весной в Кутаисском генерал-губернаторстве были сосредоточены, кроме местных войск, 9 батальонов гренадерской дивизии. Запасы провианта были заготовлены на берегу для немедленной перевозки морем куда потребуется. Суда Черноморского флота и торговые пароходы должны были явиться по первому призыву. Великий князь, главнокомандующий, принимал личное начальство над войсками, назначенными для действий с южной стороны. При этих мерах можно было спокойно дождаться весны в уверенности, что, какое сопротивление ни оказал бы неприятель, какие ни возникли бы неожиданные затруднения и сколько усилий ни употребляли бы наши недруги, к лету 1864 года весь Кавказ будет покорной русской областью.

План действий против убыхов и их соседей был задуман широко. Чтоб одновременным развитием сил подавить в самое непродолжительное время сопротивление этих воинственных народов, было предположено наступать на эту часть края концентрически пятью отрядами. Два первых должны были двинуться с юга: один — сухим путем от Гагр в верховья Бзыби, другой — морем и высадиться в одном из центральных пунктов убыхской земли. Трем отрядам назначено вступить в непокорную землю из Кубанской области: одному — из войск, действовавших в шапсугской земле, по берегу; другому — с верховья Белой; третьему — с Малой Лабы. Предполагался еще шестой отряд с Большой Лабы, но в эту пору года Лабинский перевал оказался недоступным. Эти пять отрядов должны были обхватить неприятельскую землю кольцом и сойтись в середине.

В ожидании весны действия из Кубанской области продолжались своим порядком. Хотя кубанским войскам предстояло еще много материального труда — изгнать из лесов рассеянные остатки горцев, кончить дороги, построить несколько десятков станиц, — но так как труд этот совершался с этой поры в мирном крае, то можно было сейчас же отделить часть войск для продолжения действий. Наступление с севера не прерывалось ни на один день. Во второй половине февраля, как только ушли абадзехи, отряды Даховский и Джубский, сосредоточенные, первый — на Гойтхском перевале, второй — в Григорьевском укреплении, были двинуты за горы. Они должны были действовать сосредоточенно от крайнего предела наших завоеваний к реке Туапсе и занять ее течение. Желательно было покончить с шапсугами до мая, чтобы потом обратить все силы разом на убыхов и джигетов; но нельзя было предписывать положительно такой цели. Дальнейшее наступление обоих отрядов, имевшее только местный характер, зависело от успеха предположенной операции на Туапсе.

Но тут с горцами случилось то же самое, что пятьдесят лет перед тем случилось с французами под Ватерлоо. Истощив всю энергию до остатка в отчаянной борьбе, они совершенно потеряли присутствие духа. В последние минуты, когда счастье обратилось против них, все разом пало ниц или бежало. Вот как это произошло.

Джубский отряд выступил из Григорьевского укрепления 19 февраля, перевалился через горы и шел вперед, расчищая дорогу и разоряя по сторонам аулы. К 4 марта он дошел до Тенгинского поста. В это время Даховский отряд генерала Геймана, при котором находился лично граф Евдокимов, спустился 21 февраля с Гойтхского перевала на Чилипс, где в прошлом году было разбито убыхское скопище; он также раскрывал просекой дорогу и жег аулы. Спустившись на русло Туапсе, граф Евдокимов угадал по слабому сопротивлению неприятеля упадок его духа и, не обращая больше внимания на горы и леса, быстрым движением вперед занял 28 февраля устье Туапсе, где стояло прежде Вельяминовское укрепление. Шапсугское население, жившее между Туапсе и Шапсуго, было отрезано этим движением; за Туапсе оставалась еще часть вольной шапсугской земли; но народ этот, истощенный продолжительной войной, не прерывавшейся с 1857 года, и страшными потерями последней зимней кампании, видя внезапное появление русского войска в сердце последнего своего убежища, счел невозможным длить сопротивление. На другой день после прибытия отряда к развалинам Вельяминовского укрепления шапсугские старшины явились к графу Евдокимову, и весь берег от Шапсуго до реки Псезуапсе, составляющей границу между шапсугами и убыхами, покорился. Остаткам шапсугского народа приказано немедленно отправиться или к Нижней Кубани для поселения, или к приморским пунктам для отплытия в Турцию. Джубский отряд, находившийся теперь посреди замиренной уже земли, был отослан назад и затем расформирован.

Оставались непокоренными одни убыхи и джигеты, и те ненадолго.

По отъезде графа Евдокимова генерал Гейман[101], оставшись с отрядом на берегу, занялся сначала обеспечением своих сообщений. Путь с Гойтхского перевала к устью Туапсе был только пройден, но не раскрыт; Даховский отряд приступил к разработке этой дороги. Но скоро необходимость ускорить выселение покорившихся шапсугов, которые, как все горцы, как бы ни клялись в исполнении условий, но без понуждения открытой силой не двигались, заставила его выступить вперед, к Псезуапсе. К 18 марта Даховский отряд заставил шапсугов подняться и идти куда им приказано. Не видя сопротивления от убыхов, хотя он стоял на пограничной черте, предприимчивый генерал Гейман перешел реку Псезуапсе и двинулся вперед берегом, а далее — по реке Шахе. Убыхи между тем давно уже готовились к сопротивлению: многочисленный сбор их занимал сильную позицию на речке Гадлик, вперерез пути нашего наступления. В первый же день движения, 18 марта, генерал Гейман открыл неприятеля, стремительно атаковал его тремя колоннами и разбил наголову. Преследуя бегущих по пятам, Даховский отряд на другой день, 19-го, занял бывшее укрепление Головинское. 25-го наши войска стояли в Сочи, бывшем Навагинском укреплении. К реке Дагомыс приехал в отряд Гаджи-Дагамук-Берзек, о котором я упоминал, игравший некоторое время в наших глазах роль нового Шамиля. Убыхи, оставшись одни против русских и потерпев в первый же день войны на своей земле сильное поражение, потеряли последнюю надежду. Старшины их явились к генералу Гейману с изъявлением покорности. С замирением убыхов окружавшие их мелкие племена не могли больше сопротивляться.

Кавказ был завоеван, но оставалось еще выселить вновь сдавшиеся племена: операция, как вы видели, бывшая всегда гораздо затруднительнее самого покорения, особенно когда дело шло о людях, не испытавших еще бедствий войны, живших в неприступной местности, не тронутой покуда ни топором, ни лопатой, не знавших от века, что такое вторжение неприятеля. В таком положении были племена псхоу, ахчипсхоу, аибго, джигеты, да и сами убыхи, кроме прибрежных, по земле которых прошло наше войско. Довольствоваться покорностью этих племен, не трогая их с места, мы никак не могли. Три года мы ломили абадзехов для того только, чтобы добраться, наконец, до берега и очистить его от неприятеля. Горцы на берегу — это была новая Кавказская война в перспективе, при первом пушечном выстреле на Черном море. Но для того, чтобы выселить вновь покорившихся из их диких убежищ, надобно было стоять над ними с такой же силой, какая была бы потребна и без всяких предварительных условий замирения.

Великий князь, главнокомандующий, прибыл 2 апреля в Сочи. Его Высочество принял изъявление покорности от старшин убыхов и всех их соседей, но тем не менее приказал ускорить приготовления предположенной экспедиции пятью концентрическими отрядами во вновь покорившуюся землю.

Это решение было основано на самых серьезных причинах и впоследствии было вполне оправдано событиями. Убыхи и джигеты покорились не силе, а панике и не Даховскому отряду, а тем шести отрядам, которые сломили абадзехов и шапсугов и заранее внесли ужас в их души, а также тем приготовлениям, которые делались для нападения на них с юга, хорошо им известным. Но покуда масса войск стояла за горами, впечатление могло пройти, а силы Даховского отряда были достаточны только для того, чтобы разбить скопище прибрежных горцев, если б оно напало на него, но ни в каком случае не для того, чтобы покорить и изгнать восставших убыхов, джигетов, ахчипсховцев и других. Для этого нужна была совсем иная пропорция войск. Попытки же сопротивления, при будущем выселении, можно было предвидеть наверное. Без достаточной силы мог произойти общий взрыв, последствия которого были бы очень опасны. Не надобно упускать из виду, что в это время берег Черного моря от Псезуапсе до Тамани был покрыт толпами горцев, ждавших судов для отправления в Турцию. Эти люди утратили почти все имущество, но каждый из них сохранил оружие и патроны, которые горец отдает только с жизнью. Под влиянием обуявшей их паники переселяющиеся горцы были покуда как стадо баранов; но нельзя было шутить с искрой, которая могла бы вдруг поджечь эти толпы. В это самое время и долго еще потом, до совершенного очищения края, сильнейшая интрига извне была направлена против наших успехов на Кавказе. Хотя турецкое правительство официально согласилось принять кавказских эмигрантов и сделало все распоряжения для того, но главнокомандующему было известно, что наши благоприятели не отчаивались в своих умыслах и осаждали турецкое правительство убеждениями отказать горцам в убежище и этим отказом отбросить назад в горы стеснившееся на берегу население; их поддерживали сотни европейских авантюристов, улетевших с восточного берега в чем были, при стремительном нашествии генерала Геймана. Нельзя было ручаться за турецкую политику. А при таком обороте дела, когда происходили еще перестрелки с разбойниками в Кубанской области, вновь отхлынувшие от берега толпы горцев были бы в первое время большим затруднением. И если бы в это время, за неимением с нашей стороны достаточных сил, вдруг возгорелась война за Псезуапсе, она могла вновь разлиться по Кавказу. Играть в азартную, когда дело шло об увенчании шестидесятилетних непомерных жертв и трудов, было более чем легкомысленно. Предположенное движение сосредоточенными силами должно было состояться, чтобы не подвергать риску в последнюю минуту всего свершенного дела.

Апрель прошел в приготовлениях. Северные отряды с киркой и лопатой прорывались из Кубанской области на южный склон через занесенные снегом перевалы. В Абхазии собирались и грузились суда. В это время Даховский отряд работал дорогу вверх по Туапсе и на всякий случай устраивал кордонную Убыхскую линию от устья Дагомыса до истока Шахе.

Первый из назначенных к наступлению отрядов — Псхувский, генерала Шатилова, двинулся из укрепления Гагры в начале апреля, сначала разрабатывая дорогу по морскому берегу к Адлеру, а потом — вверх по Бзыби к горному обществу Псху. 29 апреля высадился в Адлере (бывшее укрепление Святого Духа) кутаисский генерал-губернатор князь Мирский с отрядом, составленным из гренадерской дивизии; отрядные лошади были доставлены туда из Гагр по прибрежной дороге, разработанной генералом Шатиловым. Отряд занял позицию в урочище Акштырх посреди Адлера. Вновь прибывающие войска были распределяемы таким образом, чтобы твердо занять весь край и немедленно приступить к выселению горцев. Генерал Гейман был двинут с частью своих войск вверх по Соче, а потом к истокам Мзымты. В первых числах апреля Хамышейский отряд, то есть правая колонна, направлявшийся на южный склон через перевал Белой, вошел в связь с Даховским отрядом. Потом отряд генерала Граббе, средняя колонна, перевалился с Малой Лабы в Ахчипсоу. Великий князь, главнокомандующий, прибыл к войскам 6 апреля в гренадерский отряд (князя Мирского) на позицию Акштырх и на другой же день двинул авангард к урочищу Псага для разработки дороги по направлению к Ахчипсоу.

Между тем оказался вдруг тот именно поворот в мыслях вновь покорившихся, в предвидении которого великий князь решил не отменять предположенного сосредоточения войск.

Как только горцы увидели, что грозившее им выселение, на которое они легко согласились, пока дело состояло в словах, обращается в неизбежную действительность, они снова взялись за оружие. Скопище отчаянных людей из всех племен сбежалось в недоступную долину Аибго и с помощью коренных жителей этой горной страны, всегда слывших разбойниками, загромоздили горные тропинки завалами и преградами путь генералу Шатилову. Псхувский отряд, разобрав дорогу и оставив свои тяжести, шел по назначению в долину Аибго и вдруг был неожиданно остановлен этим препятствием. Неоднократные попытки взять завалы силой не удались по причине чрезвычайно крепкой местности. Отряд понес чувствительную потерю и в продолжение 4 дней, от 7 до 11 мая, не мог сделать шагу вперед. Если бы прибрежный край не был уже занят несколькими отрядами, это сопротивление и успех мятежников неизменно произвели бы общий взрыв со всеми его последствиями. На Кавказе всегда было достаточно малейшего благоприятного случая, чтобы сей час поднять дух горцев. При силах, занимавших край в начале мая, мимолетная неудача ничего не значила. Население везде было сдержано. 9 мая Его Высочество двинул в обход Аибго отряд под начальством генерала Батизатула. После слабого сопротивления обойденные горцы бросили завалы, и долина Аибго была занята. Наши колонны заставили везде туземное население бросить свои жилища и идти к морю, где ему предстоял путь или в Турцию, или в отведенные для поселений места.

Шестнадцатого мая великий князь двинулся с отрядом на позицию Псага по разработанной авангардом дороге. Надобно было раскрыть еще путь в Ахчипсоу. 20 мая Его Высочество вступил в землю этого общества, где были сосредоточены кроме гренадерского отряды: Псхувский, Ахчипсовский и Даховский. 21-го выстроились на единственной поляне, находящейся в Ахчипсоу, 23 батальона, 10 орудий, 6 казачьих сотен и 6 сотен милиции. Перед войсками, в присутствии великого князя, было отслужено благодарственное молебствие Богу, даровавшему нам великую победу.

Его Высочество донес из Ахчипсоу о совершившемся событии государю императору следующей телеграфической депешей:

«21 мая, Ахчипсоу,

Имею счастье поздравить Ваше Величество с окончанием славной Кавказской войны. Отныне не остается более ни одного непокоренного племени. Вчера сосредоточились здесь отряды князя Мирского, генерал-майора Шатилова, генерал-майора Геймана и генерал-майора Граббе. Сегодня отслужено благодарственное молебствие в присутствии всех отрядов. Войска в блестящем виде и совсем не болеют. За все время последних движений потеря не превышает ста человек.

Михаил»

Эта депеша была последней военной реляцией из бесконечного ряда кавказских военных реляций.

Действия порохом и железом кончились. Но нельзя было отдыхать на лаврах, покуда вооруженное горское население толпилось на берегу, ожидая отправления.

Переселение кавказских племен в Турцию, о котором так много и так бестолково шумели в Европе, не было делом нашей воли; оно произошло помимо нас. Правительство имело одну цель в западно-кавказской войне: сдвинуть горцев с восточного берега Черного моря и заселить его русскими; эта мера была совершенно необходима для безопасности наших владений. Затем не было никакой надобности гнать горцев в Турцию.

У нас было довольно места для них, во-первых, в миллионе десятин по левому берегу Кубани, отведенных исключительно для этого назначения; во-вторых, в 300 тысячах десятин хороших земель, оставшихся в Пятигорском уезде за выселением части кочевых ногайцев в Турцию еще в 1860 году; в-третьих, в казачьих землях, покинутых населением, передвинутым на передовые линии. Все количество земель, которым правительство располагало по соседству для помещения горцев, можно считать в 1,5 млн десятин. Масса ушедших в Турцию горцев в 1863 и 1864 годах не превышает 250 тысяч обоего пола; поселилось в наших владениях около 70 тысяч. Вот все количество непокорных горцев, уцелевших от войны. Стало быть, на 160 тысяч душ мужского пола приходилось свободных земель около 10 десятин на душу, пропорция весьма достаточная. Поселенные на равнинах, окруженные со всех сторон станицами, вышедшие горцы ни в каком отношении не могли быть опасными. Разразившийся над ними погром сломил их нравственно до такой степени, что теперь горца нельзя узнать по наружности; у него совсем другая осанка. Для безопасности будущего необходимо было соблюсти при поселении покорившихся только одно условие: чтобы нигде они не примыкали к морю, чтобы по крайней мере несколько десятков верст отделяли их от берега. Поэтому натухайцев было действительно опасно оставлять на отведенных им первоначально местах, по самой Нижней Кубани; и несмотря на то, их оставляли, чтобы не нарушить данного слова. Прочие были достаточно удалены от моря. Следовательно, не было никакой причины опасаться и вынуждать горцев к выселению за пределы государства.

Но не было также причины удерживать их против воли. Кавказская война затянулась бы, вероятно, на лишний год, если бы главнокомандующий не согласился отпускать в Турцию желающих. Надобно помнить, что черкесы и абазинцы были, в полном смысле слова, варварами, со всеми хорошими, но и со всеми ребяческими сторонами варварской природы. Из всех народов земли они знали положительно только нас и турок: нас — как врагов и гяуров, турок — как друзей и святой народ[102]. Когда враги победили, у них, естественно, явилось желание искать убежища у друзей; тем более что в своей родине они покидали только камни, так как имущество почти у всех было истреблено войной. Горцы упорно защищали свою землю, но если б мы хотели непременно простереть завоевание не только на землю, но и на личность их, сопротивление было бы еще вдвое упорнее. Покоряясь, горцы всегда ставили первым условием свободный выход всем желающим в Турцию. Читатели помнят, вероятно, содержание последнего договора с абадзехами. Земля закубанцев была нужна государству, в них самих не было никакой надобности. В отношении производства народного богатства: десять русских крестьян производят больше, чем сто горцев; гораздо было выгоднее заселить Прикубанские земли своими. Очевидно, незачем было лить русскую кровь, для того чтобы насильно удерживать в пределах государства варваров, не хотевших быть его подданными.

Первое выселение горцев с Кавказа началось еще вслед за падением Шамиля. Этот факт ясно показывал, что многие кавказские мусульмане сносили русскую власть только в надежде, что единоверные братья скоро избавят их от гнета; когда же увидели конец своей надежде, решились бросить родную землю, навеки порабощенную неверными. Большая часть выходцев принадлежала к кочевым татарам Ставропольских степей и мирным обществам Закубанского края. Кавказское начальство не только не поощряло выселения, но даже противодействовало ему в законной мере; однако ж не взяло на себя, и весьма основательно, вовсе запретить выход в Турцию, чтобы не быть потом вынужденным ежечасно надзирать за людьми, открыто выказавшими свою враждебность. С тех пор выселение каждый год повторялось понемногу. В 1859 и 1860 годах ушла большая часть абазинцев, живших в горной полосе между Кубанью и Урупом. В 1861 году пошли в Турцию всем племенем бесленеевцы и некоторые мелкие общества. В следующем году выселения не было; горцы надеялись отстоять свою родину. Но как только они стали слабеть в борьбе, выселение сейчас же приняло большие размеры. К 1 декабря 1863 года в Трапезунде было уже до 4 тысяч горцев, к концу февраля прибыло их в Турцию до 20 тысяч, к половине марта — свыше 40 тысяч. Переселение это происходило помимо нас, с вольных берегов, на контрабандных турецких кочермах, приезжавших за горцами десятками. Очень естественно, что переезд сопровождался бесчисленными бесчеловечиями и страданиями. Турецкие судохозяева привыкли плавать к восточному берегу почти исключительно для торговли рабами; они внесли тот же дух и в перевозку свободных людей. За неимением денег или вещей расплата происходила женщинами и детьми. Для черкешенок это было, впрочем, все равно, потому что в каком бы качестве они ни достигали турецкого берега, их потом все-таки гуртами отправляли на базар.

По мере того как русские войска подвигались вдоль берега, переселение принимало совсем иной вид. Еще за два года перед тем граф Евдокимов, предвидя в конце войны большую эмиграцию горцев, ходатайствовал перед правительством о средствах перевезти их массами в Турцию. Положительного распоряжения на этот счет тогда еще не было сделано. Но великий князь Михаил Николаевич, как только представился этот вопрос, разрешил зафрахтование нужного числа пароходов и парусных судов. С открытием судоходства в 1864 году были учреждены три комиссии для отправления переселяющихся горцев: в Тамани, Новороссийске и Туапсе. Турецкое правительство со своей стороны прислало за горцами несколько обезоруженных военных пароходов.

Дело приняло правильный вид. Неимущих горцев приказано было перевозить на казенный счет; имеющим средство заплатить за переезд было выдаваемо казенное пособие по 1 рублю серебром, считая в том числе и детей, кроме грудных. Вольные судохозяева не имели права требовать с горцев платы выше условия, на пароходах 3 рубля серебром, на судах парусных 1 рубль 75 копеек, так что даже состоятельным горцам приходилось доплачивать в первом случае только 2 рубля, во втором — 75 копеек, кроме того, грузовые компанейские пароходы, нанятые правительством, перевозили горцев бесплатно. Кроме комиссий, за безобидной отправкой горцев смотрели командированные для того адъютанты Его Высочества; назначены были особые морские офицеры для наблюдения, чтобы пассажиров не грузили слишком тесно. Для беднейших горцев открыта была дача казенного провианта; для больных учреждены лазареты с содержанием на счет казны. Совсем другого рода сцены происходили на противоположном берегу. Хотя турецкое правительство не жалело пособий, но там они расходились по рукам, и горцы бедствовали, вымирали наполовину в несколько недель. Заграничные газеты, разумеется, сваливали на нас все бедствия горцев, которых корреспонденты их видели уже на Турецком берегу.

Вслед за вновь покорившимися горцами потянулось в Турцию довольно значительное число других, живших уже некоторое время под русской властью. Одних побуждал фанатизм, другие не хотели отстать от родственников, третьи шли, потому что мир идет; все ждали щедрых и богатых милостей от хункяра (султана), который представляется им идеалом всемогущества и неисчерпаемого богатства. Что бы ни говорили выходящим, у них был один ответ: «Нам хорошо у вас, но мы хотим положить свои кости на святой земле». Таким образом вышли в Турцию все натухайцы и шапсуги. Их не удерживали, потому что не к чему было удерживать, как я старался объяснить выше.

Эмиграция горцев в 1864 году представляет следующие итоги:

До половины марта с вольных берегов вышло 60 000

С тех пор переехавших на кочермах вне нашего надзора можно считать 15 000

Через Тамань вышло 27 000

Через Новороссийск вышло до 1 июня 63 000

После 1 июня 25 000

Через Туапсе 21 000

Всего с лишком 211 000[103]

Переселение горцев в Турцию нисколько не усилило турок. Правительство султана воспользовалось, однако ж, переселением черкесского племени наилучшим для себя образом. Вместо того чтобы дать ему расплыться в массе малоазийской татарщины, как хотели сами черкесы, оно целиком перевезло его в Европу и подкрепило им мусульманский элемент в христианских областях. От русского правительства не зависело помешать турецкому распоряжаться, как оно хотело, новыми подданными, хотя такой оборот дела, конечно, не был нам выгоден. Но и турки далеко не извлекут из этого подкрепления той пользы, которой они пожелают. Черкесы, пожившие в Турции, бросаются на шею человеку, на котором они узнают русский мундир. Русские нещадно покорили их, но всегда обращались с ними как с людьми; они хорошо это понимают. Притом довольно посмотреть на донесения консулов, чтобы знать, как тают черкесы в Турции; их выбыло уже наполовину, между ними нет больше женщин, а новых женщин в Турции можно достать только за деньги. Турецкие черкесы просуществуют лишь в одном поколении, а на это поколение в случае войны, и взявшись за дело как следует, мы можем рассчитывать едва ли не больше, чем турки. Говоря фигурально, турки, принимая к себе черкесов, нашили только на прореху гнилого платья гнилую заплату.

В Кубанской области поселилось вновь до 70 тысяч покорившихся горцев; с прежними мирными горское население этой области составляет 130 тысяч. После новой эмиграции число это не превышает 80 тысяч. Туземцы, успевшие сделаться оседлыми, находятся в очень хорошем положении. Над ними учреждено разумное управление, как вообще все военно-туземные управления на Кавказе.

В течение первой половины лета 1864 года восточный берег Черного моря представлял необычайное зрелище. До тех пор не было в свете берега, пустыннее Кавказского. Населенный разбойниками, торговавшими только рабами, содержимый в постоянной блокаде нашими крейсерами, он казался с моря необитаемой землей. Ни хижины, ни дымка на зеленом берегу; ни одного челнока в голубых заливах. Только под ночь, когда разыгрывалась буря или начинал стлаться туман, можно было иногда заметить на темном море очерк крадущейся под берегом кочермы. Если она шла к земле — на ней была военная контрабанда; если от земли — на ней были рабы. Никакое судно, занимающееся правильной торговлей, не смело приставать к этому краю. На море его встречали пушки наших крейсеров; на суше — винтовки и кинжалы горцев. Это был заколдованный берег, как в сказке, на который не дозволено ступать человеку. И вдруг все переменилось. Весь берег унизался судами и покрылся народом. На каждой версте из 400 верст его протяжения белели большие и малые паруса, поднимались мачты, дымились трубы пароходов; на каждом мыску развевались флаги наших пикетов; в каждой балке толпился народ и стоял базар. Глядя с моря, никогда никакой берег Англии или Голландии не представлял такой суматохи, такой жизни. Правда, то были похороны исчезавшего народа: движение редело по мере того, как пустел берег. Но он пустел ненадолго. На покинутых пепелищах осужденного черкесского племени стало великое племя русское, в одно лето вдоль моря выросло 12 станиц. И главное: восточный берег с его великолепной красотой составляет теперь часть России. Очарование снято с него. Береговая полоса ожидает теперь, как неразработанный рудник, только людей, которые воспользовались бы ее природными богатствами. Нечего жалеть, что она пуста покуда. Вырваны плевела, взойдет пшеница.

Московские ведомости / Ред. М. Н. Катков. СПб., 1864; Фадеев Р. А.

Сборник сочинений: В 3 т. СПб.: Издание В. В. Комарова, 1889. T. 1. Ч.