Казань и Москва. Истоки казанских войн Ивана Грозного

Войны гремят так громко, что зачастую заглушают речи дипломатов на страницах истории. Вот и присоединение Казани к Русскому государству воспринимается многими исключительно как завоевание, да еще и по цезаревскому принципу veni, vidi, vici. Будто только и были что осада со штурмом столицы волжского ханства в 1552 году, решившие все в пользу Москвы. На самом деле вхождение Казани в русскую орбиту – многолетний процесс, бóльшую часть времени в котором занимали дипломатия и «подковерные игры».

Да и в целом посольский обычай играл для обоих государств не меньшую роль, чем ратное дело. Пока в облаках пороха, грохоте орудий и свисте сабель расширялись пределы Московской Руси, в велеречивых тирадах послов и дипломатической переписке завоевывалось ее признание на международной арене. Даже преобразившийся «волею всемогущею» облик самой Москвы ярко выражал ее новую, имперскую, доктрину.

Если московская дипломатия возводила «новый Вавилон», татарская отчаянно пыталась удержаться за старый. Посольский обычай Казани, Крыма, Большой Орды, ногаев являлся прямым продолжением золотоордынской традиции. Нередко это невыносимое русскому слуху эхо из Батыевых времен сводило на нет результаты долгих и напряженных переговоров и даже разжигало новые конфликты. При этом многие формулировки татарских «дипломатов» того времени навевают крылатое: «Восток – дело тонкое». Словом, дипломатический аспект русско-казанских отношений второй половины XV – первой трети XVI века крайне многогранен и достоин отдельного рассмотрения.

Дипломатия Казанского ханства: эхо Золотой Орды

Главная проблема в изучении посольского обычая и международных связей Казанского ханства заключается в том, что обозревать тему приходится «из Москвы». Если точнее, «из палат Посольского приказа» и «келий монахов-летописцев». Львиная доля доступных российскому исследователю источников по истории Казани и ее контактов с внешним миром – отечественного происхождения.

Конечно, картину несколько дополняют литовские летописи и переписка. Интересные сведения содержатся в посланиях казанского хана Сафы Гирея польско-литовскому правителю Сигизмунду. Сообщает кое-что и западный нарратив, например знаменитый австрийский «инкор» Сигизмунд Герберштейн в своих «Записках о Московии». При всей значимости этих памятников массовая доля информации по теме в них не так велика. Да и сведения нарративного характера, как обычно, приходится «делить надвое», если не натрое.

Существует довольно обширный корпус турецких дипломатических документов и переписки, которые наверняка позволили бы взглянуть под новым углом на многие вопросы. К сожалению, данные источники вводятся в научный оборот крайне дозированно. А «штурм» турецких архивов – если и не взятие Измаила, то непростая боевая задача для российских исследователей.

Да и с русскими источниками вышло недоразумение. В 1701 году вся посольская документация по связям Русского государства с волжским ханством сгорела во время пожара в архиве приказа Казанского дворца в Москве. Хорошо, что немало сведений по московско-казанским контактам содержится в сохранившихся посольских книгах по связям с Крымом, Османской империей и Ногайской Ордой. Но это лишь малые крупицы сведений в сравнении с иссушенным московским пожаром морем актового материала непосредственно по рассматриваемой теме.

Другая причина, почему казанской дипломатии второй половины XV – первой трети XVI века уделяется не так много внимания в историографии, – отсутствие каких-либо революционных изменений. Как уже упоминалось, Казань следовала в фарватере постзолотоордыского посольского обычая. Хотя это не значит, что волжское ханство не вело дипломатическую игру и никак не реагировало на актуальную геополитическую повестку.

Что же представляла собой в общих чертах дипломатия Казанского ханства? Как и в большинстве восточноевропейских государств того времени, она носила оказионный характер. То есть казанцы не имели постоянных посольств в странах назначения, а направляли туда своих представителей по мере необходимости. При этом в источниках отсутствуют сведения о наличии в ханстве отдельного госоргана наподобие посольского приказа, который курировал бы данное направление. Оно находилось в ведении самого хана, а также отдельных представителей знати и духовенства.

Активное участие последнего в дипмиссиях – еще одна отличительная черта казанского посольского обычая. Высшее духовное лицо казанцев, сеид, нередко возглавляло посольства и выступало едва ли не основным внешнеполитическим актором в ханстве. К примеру, в начале XVI века большую роль в русско-казанских отношениях играл сеид Шах-Хуссейн. В своих письмах астраханскому правителю крымский хан Мухаммед Гирей обвинял этого «потомка пророка Мухаммеда» в явных симпатиях к Русскому государству. Вероятно, Шах-Хуссейн являлся одним из тех самых «пламенных моторов» прорусской казанской «партии». Входили в посольские миссии и мурзы, кадии, различные дворовые чиновники.

В части международного церемониала большое значение для казанцев имели поминки, или, другими словами, дипломатические дары. Вслед за тюркско-монгольской традицией подобные подношения зачастую воспринимались татарами как признак зависимости одного государства от другого. В западной же и русской парадигме это были лишь знаки расположения и дружеских намерений. Такое несовпадение взглядов сыграло особо злую шутку в отношениях Москвы и Тавриды, поэтому вопрос поминок будет более подробно рассмотрен в главе о русско-казанско-крымской дипломатии.

Если говорить о круге дипломатических связей Казани, то он также оставался традиционным в рассматриваемый период. В первую очередь это контакты с другими «осколками» Золотой Орды – Крымским и Сибирским ханствами, Ногайской Ордой, Астраханью. Взаимоотношения с ними складывались непросто, союзы сменялись войнами, а локальные конфликты или нападения отдельных феодалов могли происходить и в периоды дружбы на уровне государств. Тем не менее с татарскими соседями не прекращался обмен посольствами, заключались династические браки. Это касается и Крыма, и Ногайской Орды. Мать будущего казанского хана и московского ставленника Мухаммед-Эмина вышла замуж за крымского правителя Менгли Гирея. Как хан Алегам, так и Мухаммед-Эмин были женаты на дочерях высших ногайских биев.

Некоторые исследователи полагают, что отдельные соглашения Казани с ногаями касались вопросов татарского «международного эйчара». В источниках то и дело всплывают сообщения, что казанцы «разослали в ногаи» русских пленных. Вероятно, это было связано с определенными финансовыми договоренностями, которые регулировали совместную работорговлю.

Сношения же Казани с Крымом колебались от полного паритета до открытого объявления волжского ханства «крымским юртом». Впрочем, вопросы дипломатии между Казанью, Крымом, Москвой и Ногайской Ордой рассмотрим отдельно.

Что касается Сибирского ханства, то контакты с ним во многом определялись все тем же пресловутым ногайским фактором. По крайней мере, пока сибирские цари из династии Шибанидов (Ивак, Мамук) являлись по совместительству еще и ногайскими правителями. После того как Иван III установил московский протекторат над Казанью и посадил там на трон своего ставленника, многие ногаи и представители сибирской элиты так и не смирились с ростом русского влияния в Поволжье. Они начали оказывать давление на Казань и всячески поддерживать восточную (антирусскую) партию казанской аристократии. Многие подданные и сторонники сверженного в 1487 году Алегама (Али-хана) бежали в том числе в Тюменское ханство. Неудивительно, что отношения Тюмени с Москвой и прорусски настроенной частью казанского «истеблишмента» становились все более враждебными. Еще в 1490 году Мухаммед-Эмин сообщал в своей грамоте Ивану III: «Ивак, да Мамук… еже лет на меня войной приходят».

Подобно крымчанам, сибирские правители грезили доминированием в Поволжье, а их главенство (пусть и чисто номинальное) над многочисленными и лихими ногаями дополнительно подпитывало эти претензии. Апогеем конфликта стал поход сибирско-ногайского царя Мамука в союзе с мятежными казанскими князьями на волжское ханство в 1496 году и свержение Мухаммед-Эмина. Впрочем, ничем хорошим для Мамука эта авантюра не закончилась, а московский ставленник (хотя и в другом лице) вернулся на казанский трон в том же году. По некоторым версиям, лед между казанцами и сибиряками несколько подтаял в самом начале XVI века, чему способствовали общие экономические интересы в Перми Великой. Дело в том, что Иван III послал туда своего наместника и наложил на эти земли ясак. Между тем виды на пермские территории были как у сибирских Шибанидов, так и у Казани. Тюменский хан Кулук-Салтан (сын Ивака) напал на русских ратников в Прикамье и Усолье и побил их, а вскоре после этого казанцы с ногайцами вторглись в Великое княжество Московское и осадили Нижний Новгород. Как считает А.В. Аксанов, действия казанцев, ногайцев и тюменцев были согласованы. Якобы имел место казанско-сибирский договор о разделе сфер влияния в Перми и совместных выступлениях против Москвы.

Подобная версия вызывает массу вопросов. Сибирские нападения на русских людей в Прикамье и Усолье носили локальный характер и едва могли бы существенно помочь казанцам и ослабить Москву. Сомнительно и то, что Сибири с Казанью удалось бы вместе «съесть пуд прикамской соли» и по-братски разделить влияние в регионе. «Готовность к сотрудничеству» сибирских татар в полной мере показали действия Мамука в тот короткий период, когда он взял власть в Казани в 1496 году. Прямое разграбление местного населения и многократное взвинчивание налогов привели к тому, что сами казанцы тут же ополчились против сибирского «партнера» и покаялись перед великим князем Московским. Можно, конечно, предположить, что Кулук-Салтан был менее скаредным, чем его дядя. Но верится в это с трудом.

Имела Казань дипотношения и с Астраханским ханством, с которым в основном поддерживался мир. Астраханцы то и дело оказывали определенную военную помощь казанцам в различных конфликтах.

Абсолютная дипломатическая тишина сохранялась лишь между Казанским ханством и Большой Ордой. Повторим, в целом эти татарские государства оставались сугубо враждебными друг другу по вышеописанным причинам. В источниках не встречается сведений об обмене посольствами между казанцами и большеордынцами, как, впрочем, и о каких-либо военных столкновениях.

Развиваются с начала XVI столетия и дипсвязи Казани с Османской империей через посредство Крыма. Дойдет до того, что в начале 20-х годов на казанский престол взойдет дядя султана Сулеймана Великолепного, крымский царевич Сагиб Гирей, а в 1524-м волжское ханство вовсе объявят вассалом Турции. Этот эпизод по-разному оценивается в историографии: от полного и фактического подчинения ханства османам до чисто формального акта, не имевшего никаких реальных политических последствий. К счастью для Москвы, период турецкого главенства над Казанью продлился недолго.

Общалась Казань и с западным миром, в частности с Великим княжеством Литовским. Особенно казанско-литовская дипломатия оживлялась в периоды обострения отношений каждой из сторон с Русским государством. Литва всячески старалась натравить волжское ханство на Москву, и казанцы отвечали западным партнерам полным «алаверды». Например, в 1506 году Мухаммед-Эмин втягивал литовцев в русско-казанский конфликт, в разы преувеличивая потери московских войск. Как писал хан, у него «в руках померло» десять тысяч русских воинов. Похожий посыл несли и встречные грамоты в Казань относительно победы сил Литвы в битве на Орше:

«Мы, воземъши Б(о)га на помочь, сами с нимъ великии ступъныи бои мели и зь Божее помочи воиско его все на голову поразили… и воеводы и кн(я)зи и панове его радны многи намъ в руки впали… Про то навпоминаемъ тебе, брата нашего, абы ся еси с тымъ неприятелемъ нашимъ московскимъ не мирилъ, а нам бы еси былъ приятелемъ и посполу с нами на того неприятеля нашого былъ заодинъ»[17].

В 1506 году, в разгар русско-казанской войны, к великому князю Литовскому Александру прибыли послы от хана Мухаммед-Эмина, которые чуть позже присутствовали на коронации уже Сигизмунда в Вильне. Литовцы встретили гостей из Поволжья с распростертыми объятьями. Казанскому представителю Хакиму Берди вручили в дар скакуна, две шубы, отрезы сукна. В свою очередь, новый польско-литовский правитель отправил в волжское ханство посла по фамилии Сорока. Он вез поминки (сукно, серебряную чашу и 13 локтей аксамита) уже непосредственно хану. Увы, никаких вестей из Казани Сорока «на хвосте» принести уже не смог, так как скончался прямо в столице ханства, вероятно, по естественным причинам. Дальше «протоколов о намерениях» создать военный альянс против Москвы дело тогда не двинулось, хотя эта тема так и оставалась лейтмотивом всей казанско-литовской дипломатии.

Литва даже вмешивалась во внутренние дела Казани, подыгрывая Крыму. Так, Сафа Гирей, занявший казанский престол после свержения и убийства очередного московского ставленника Джана-Али, вовсе признавал главенство Сигизмунда II Августа. Еще будучи крымским царевичем, Сафа не просто называл себя «сыном» Сигизмунда, но и обещал оказывать ему всяческую помощь в борьбе с Русским государством. Вполне возможно, так ставленник Тавриды платил за содействие в утверждении его на казанском троне в 1524 году.

Интересно, что в своих письмах уже конца 30-х годов XVI века хан продолжает называть Сигизмунда «отцом», хотя на деле никакой политической зависимости Казани от него не существовало. Такие «реверансы» подчеркивали верность Сафы Гирея данному им слову быть «приятелю вашей милости приятелем, а неприятелю – неприятелем». Разумеется, развитие казанско-литовских контактов являлось производной от возраставшего влияния Крыма на волжское ханство. С 1512 года Таврида и Литва все чаще действуют сообща против Великого княжества Московского.

Если же взглянуть в целом на дипломатию Казанского ханства, то она пыталась балансировать между разными силами подобно искусному канатоходцу. Но в реальности уже с конца XV века скорее походила на флюгер, вращающийся под дуновением разных внешнеполитических порывов то в одну, то в другую сторону.

Статус Русского государства: «А мы как есть… от Августа-кесаря»

«Исполин-младенец» – таким оксюмороном охарактеризовал Иван Иванович Лажечников Русское государство времен Ивана Великого. Трудно выразиться более емко: нарождавшаяся империя и вправду только вчера скинула с себя пелену раздробленности и политической несамостоятельности. «Взросление не по дням, а по часам» задавало определенный вектор развитию русской дипломатии.

То, как в Москве придирались к каждой запятой в грамотах иностранных послов и указывали им на дверь из-за цвета печати на документе, сегодня многим покажется странным. Но дело здесь вовсе не в «нарушении фирменного стиля»: нередко какая-нибудь мелкая деталь доходчивее любых слов выражала отношение одного правителя к другому. Если, скажем, в XVIII столетии даже на определенные огрехи в царской титулатуре иногда смотрели сквозь пальцы, то на стадии становления единой державы мелочей не было. Любая «ошибка» становилась опасным прецедентом. Подписанный по невнимательности документ, где в формулировках принижен статус монарха или не указаны подконтрольные ему земли, мог привести к войнам, территориальным претензиям и многим другим неприятностям. Следили московские дипломаты не только за текстами посольских грамот, но и за собственными словами. Порой какие-то невнятные для современного человека «заклинания» (скажем, «царево слово на голове держу») настолько роняли престиж страны и ее государя, что сознательный посол где-нибудь в Бахчисарае отказывался произнести такое и под страхом смерти.

Подобная самоотверженность дипломатов вкупе с ростом могущества их правителя приносила свои плоды. Вторая половина XV – первая треть XVI века отмечены полосой признания Великого княжества Московского значимой державой в глазах всего известного мира. Даже тогдашний «сотрясатель вселенной», османский падишах, назвал великого князя братом, то есть равным. Этот термин стал ключевым для московских правителей, которые «братались» с самыми сильными монархами Запада и Востока. Поэтому когда в 1489 году прибывший в Москву австрийский посол посулил Ивану III пожалование королевским титулом от императора взамен на вступление в антитурецкую лигу, ответ великого князя был однозначным. Он вольный самодержец по «Божьему произволению», и назначений от кого-либо еще «высочайшее небесное начальство» не потерпит. Ведь принять предложение императора означало признать вассальную зависимость от Габсбургов.

И без их ненужных милостей титулатура московского правителя постоянно набирала вес по мере присоединения все новых княжеств к его государству. Еще в 90-е годы XV – начале XVI века она включала порядка девяти пунктов: великий князь Владимирский, Московский, Новгородский, Тверской и т. д. Уже при Василии III список увеличился до 21 территории и «иных земель». Все это скрупулезно указывалось на великокняжеской печати и в государственных документах, выражая статус страны на международной арене.

Еще одним «дипломатическим аватаром» крепнувшей державы стал изменившийся облик самой Москвы. При Иване III на месте обветшалой белокаменной крепости времен Дмитрия Донского вырастает настоящий уголок Милана – возведенный итальянскими зодчими кирпичный кремль. Перестраивается великокняжеский дворец, создается роскошная Грановитая палата. В ней начинают принимать послов, которые в обязательном порядке проходят через знаменитый портал, украшенный единорогами и двуглавым орлом. И действительно, после долгого пути по безлюдным просторам «Московии», непритязательной деревянной архитектуры ее городков и деревушек для иностранных представителей все это было как телепорт в другое измерение.

Словно на дрожжах вырастает комплекс кремлевских храмов, полностью сохранившийся до наших дней. Идет активное каменное строительство и за стенами Кремля. Начиная с 70-х годов XV века в будущую Первопрестольную караванами едут итальянские архитекторы, последние из которых покинут Русское государство уже в 1530-х. В период регентства Елены Глинской строятся укрепления Китай-города, что расширяет пределы тогдашнего «Москва-сити» (непосредственно городом назывались укрепленные районы, в то время как остальная территория обозначалась термином «посад»). Такое преображение столицы служило презентацией величия молодого Русского государства не только для собственных подданных, но и для зарубежных гостей.