Китаянка на картине

Часть вторая

Международный рейс СА934

Париж (Шарль-де-Голль) — Пекин (Столичный международный аэропорт)

13 июня 2002 года

Мне всегда как-то не по себе, когда я заперт в этой капсуле, летящей в пустом небе с головокружительной скоростью, предположительно — десять часов десять минут. Это еще и совершенно сюрреалистично — уточнение до минуты, когда предстоит пролететь целых 8220 километров, отделяющих нас от Пекина. А если подумать, то просто глупо!

Мэл заснула — ее укачало гудение двигателей новехонького, с иголочки «Боинга 777-300», чей серо-голубой фюзеляж разрисован гигантскими белыми пионами с оранжевыми сердцевинками. Они плывут в кружевных пенистых облаках, в бушующем море, завиваясь витиеватыми узорами под самой кабиной пилота. Образ под влиянием знаменитых эстампов японца Хокусая. Он тоже использовал берлинскую лазурь, желтую охру и черную китайскую тушь, как и на нашей картине. Его техника гравюры на дереве позволяла — и до сих пор позволяет тем, у кого неплохой капиталец, — делать многочисленные репродукции. В отличие от полотна, купленного на развале в горной деревне Южной Франции, — оно, разумеется, единственное.

И вот я здесь — на гребне пенного вала, который несется на Пекин, — в поиске неизвестного художника, не подписавшего своей картины.

Лететь китайскими авиалиниями означает сразу погрузиться в такую атмосферу: практически все кругом — азиаты, и летчики, и стюардессы, на экране кресла китайские фильмы, а все долетающие до меня обрывки разговоров — на языке мандаринов. Даже журналы черны от иероглифов. Принесли одноразовые палочки и поднос с едой вместе с одноразовыми приборами. В меню: цыпленок, жаренный с имбирем, на гарнир стеклянная лапша, а на десерт — мисочка фруктов. Для пищевой промышленности неплохо.

Уже в Руасси, зайдя в зал вылета, мы не в Париже. Вокруг никто не говорит по-французски. Первый контакт с путунхуа.

Его музыкальность так близка мне.

Хоть я и редко слышал, как на нем говорит Мелисанда.

Мне кажется, что слова как будто соскальзывают с кончика языка. Только тут скорее речь не о словах, а о воспоминаниях…

Да, так: меня преследуют воспоминания… Ворох воспоминаний. Все время.

С тех самых пор, как я увидел картину.

С путешествием все решилось быстро. Мэл предстояло ехать в университет иностранных языков в Пекине, а точнее сказать, в Бэйцзине, так по-настоящему называется столица. Ей нужно было встретиться с директрисой, которая преподавала на курсах для французских студентов.

— Пекин произносится Бэйцзин. Он состоит из пары иероглифов: первый «Бэй» — означает «север». А второй «цзин» переводится как «столица», — обучала меня Мэл, когда мы готовились к поездке.

— Северная столица! — переводим мы дуэтом.

— А «Китай»?

— Чжун Го.

Мелисанда тянется за фломастером — он лежит на низком столике, рядом — тетрадь в изношенной обложке, в клетку, с корешком-спиралью.

— Вот такими синограммами пишется Чжун Го, — уточнила она, выводя их (中 国). — Первый — Чжун (中) — означает «середину»…

— Очень выразительно — как эта вертикальная черта срезает прямоугольник! Мне это нравится. Запомню-ка для следующего урока рисования своим племянникам и племянницам!

— Второй — Го (国) — значит «страна» или «империя», — добавляет она профессорским тоном, пропустив мое замечание мимо ушей.

Это было для меня невероятной удачей — встреча с ней, когда неведомая сила подтолкнула меня побежать за автобусом, а я уже не владел ни собой, ни своим разумом, ни своим сердцем. Просто марионетка того, кто дернул меня за ниточки.

А не будь во мне этой частицы, заставившей меня поддаться влиянию неумолимого импульса, — и разум уже не мог запретить мне? Что, если бы я не поддался зову догнать ее? А если бы она не вышла? А если, а если, все эти если…

У нас не было выбора. Теперь я знаю это.

Встреча была предопределена.

Обоих словно намагнитила сила, которая выше нас.

Сломленный усталостью и вопросами без ответов, я наконец с трудом заснул. Передышка получилась короткой, ибо в ту ночь мне приснился кошмар, неотступно преследовавший меня. Всю ночь. Я дотронулся до запястья — часы исчезли, но вдруг опять появились, деформированные, почти растекшиеся, похожие на те, что изобразил Дали в «Постоянстве памяти».

И вот наконец их больше не было. Обезумев, я ощупал весь матрас, потом набросился на одежду, ковер и наконец вперился взглядом в картину, не в силах оторваться. И вдруг полотно задвигалось, ожило, схватило меня — и я оказался внутри него. Мелисанда тоже была там, уж не знаю как, но так бывает в сновидениях. И ею владела ужасная паника. Она все спрашивала меня и не могла остановиться:

— Как тебе это удалось, Гийом? Что мы делаем здесь, в Яншо?

Я слушал, но не отвечал ей. Мое помутившееся сознание преследовало одну цель: я хотел вернуть себе часы, ползая на четвереньках по всему кварталу, пока они не растеклись окончательно.

Вокруг собралась толпа. Оторопевшая Мэл наконец заметила, что все смотрят на нас. До меня дошло, какой ужас в ней вызывают эти любопытные лица, склонившиеся к нам.

Тут она завопила во все горло, пронзительно, как настоящая истеричка:

— Гийом! Уведи меня туда, откуда я пришла! Слышишь, Гийом! Гий-о-о-ом!

Ползая по камням мостовой, я уже успел забыть, что собирался сделать.

А Мелисанда кричала надсадно:

— Да черт подери, что ты потерял?

— Не знаю…

— Как так — не знаешь?

Я задумался. В голове был полный кавардак. Я спрашивал самого себя, что же я так лихорадочно разыскивал на этой грязной проезжей мостовой.

— Гийом! Гийом! — во всю глотку надрывалась Мэл. — Что ты еще придумываешь, в конце-то концов?!

— Я знаю, что ищу какую-то хитрую штуку, но не знаю что…

— Ты сам не знаешь что! — залилась она.

— Я знал… но забыл.

— Там ничего нет! — взорвалась она. — Ты не видишь, что там ничего нет! Вставай же, все на нас смотрят! Уведи меня домой! Гийом! Умоляю тебя… — взывала она. На последних словах голос резко осип. Он стал похож на сдавленное рыдание.

Из-за нервного срыва Мелисанда так расплакалась, что стала задыхаться. Я заметил это, но был не в силах отвлечься. Ползая по камням, буквально обнюхивая почву, я делал кругообразные движения руками, разгребая кучи мусора, словно бабочка, которая вот-вот умрет.

В этот самый миг, явившись словно ниоткуда и проложив себе путь через толпу зевак, которую он просто отодвинул рукой, подошел какой-то старик — тот самый, что был в паре, изображенной на картине. Его морщинистое лицо сияло выражением бесконечной доброты.

Он мягко сказал мне:

— Уж не часы ли вы ищете, господин?

Он вежливо улыбался и показывал мне свои — он успел их снять и теперь держал в руке. Да, это были они — мои часы, но, несомненно, куда более новые. Глаза не обманывали меня. Я резко рванулся вверх и проснулся. Я сидел на постели, бледный как мертвец. Сердце почти выпрыгивало из груди.

Мелисанда гладила меня, шепча как молитву:

— Сейчас пройдет, любовь моя. Это просто дурной сон, успокойся, я здесь, все хорошо, сейчас пройдет…

— Они у меня!

— Что у тебя, Гийом? Успокойся же, — шептала она, стараясь снова уложить меня.

— Мои часы! — отчетливо проговорил я, пытаясь снова вскочить и опираясь на локоть.

— Они лежат в чашечке на прикроватном столике, я вижу их, не беспокойся.

Рука Мэл погладила меня по волосам и спустилась на спину, взмокшую от пота.

Множеством поцелуев она покрыла мое лицо — лицо человека, проведшего бессонную ночь, с наметившейся щетиной и безобразно взлохмаченной шевелюрой. Потом прижалась ко мне и стала качать, обняв горячими руками. И я в них свернулся клубочком. Ритм моего дыхания мало-помалу слился с ее.

Наконец утихнув, я подумал только об одном: поскорее забыть.

Я в поисках чего-то, но сам не знаю чего.

Горло перехватило. Такое не скоро рассеется.

Все увиденное было уж слишком реальным.

Почему мне пригрезился Дали? Я размышлял. Аллегория времени, которое уходит, безжалостно уходит. Его невозможно проконтролировать, и оно приближает нас к смерти. Правдоподобно. Превращение. Память и сны деформируют отдаленные воспоминания…

Странный кошмар. Любопытное ощущение.

Он нашел пути-дороги к моей душе.

Мы ни за что не хотели останавливаться в крупных отельных комплексах, лишенных национального облика и шарма. А этот адресок был точным попаданием в наши желания. Я не скрывал восхищения:

— Шикарно, Мэл! Именно то, что нам нужно: семейная и уютная атмосфера!

— А это мне посоветовала одна моя коллега. Ты ее знаешь, Камелия, молодая француженка, та, что преподает в Пекинском университете, и она гостила у меня несколько лет назад. Я сказала ей, что мы ищем пансиончик в таком духе. Знала, что могу на нее рассчитывать!

Симпатичное местечко. Ухоженное до мелочей. Без претензий. Все то, в чем я так нуждался. В Пекине чувствуешь себя ужасно обезличенным, растворившимся в бесконечной кишащей многолюдной толпе. А вот видеть каждые утро и вечер одни и те же лица — это успокаивало.

Оставалось пожелать, чтобы Мелисанда так же воодушевилась ради организации продолжения нашего путешествия — в Яншо. В чем я, по правде говоря, не сомневался.

В местном ресторанчике невероятно готовили. Госпожа Лю Мэйхуа, воздадим ей по заслугам, отдавалась ремеслу всем сердцем. Что за восхитительная маленькая добрая хозяюшка, вся такая полненькая, в синем передничке, опрятном как новая монетка, утонувшая в своих поношенных штанишках! Словно прилипшая к лицу широкая улыбка говорила о благости ее духа, внушавшем доверие. Щелки ее черных глаз так и лучились добродушием.

— Если вас что-то не устраивает в меню, с пожеланиями обращайтесь к ней! — поддразнил Чжао Липен, знакомя нас со своей супругой.

И вот она-то всячески старалась преподать мне урок разговорного китайского. Я же, послушный, проявлял беспримерное прилежание и охоту к освоению правильной интонации в ежедневных заклинаниях.

— Иначе — берегись, оставлю без завтрака! — переводила мне Мэл.

Произношение мое забавляло Лю Мэйхуа, да так, что она хохотала до упаду. Хватаясь за косяк кухонной двери, она сгибалась пополам от смеха и хлопала ладошками по ляжкам. Тогда ее веки превращались в две тоненькие черточки, до того тоненькие, будто нарисованы легкими взмахами кисточки.

— Если интонация неверна, меняется весь смысл фразы, — хохоча вместе с ней, объясняла мне Мелисанда.

Я, как примерный ученик, старательно повторял реплики, заученные наизусть.

— Ni hao! (Здравствуйте!) — раздавался трубный глас Мэйхуа, она, выходя из своего логова и вытирая руки о передник, так давала звуковой сигнал к началу нашей игры.

— Ni hao! (Здравствуйте!)

— Ni hao ma? (Как дела?)

— Wo hen heo, xie xie! (Прекрасно, спасибо!)

— Ni yao shenme? Cha, kafei? (Чего желаете? Чаю, кофе?)

— Wo yao yi bei kafei. (Мне хотелось бы кофе.)

— Zhu nin hao weikou! (Приятного аппетита!)

— Xie xie! (Спасибо!)

— Bukeki. (К вашим услугам.)

Обожаю непринужденную атмосферу!

И она снова шла на кухню, стуча по полу пластмассовыми сандалиями, в такт шагам покачивая направо-налево толстым задом, а маленькие розовые, красные и синие бусинки — откровенный китч, служивший входной шторой, — мелодично позвякивали. «Да она неподражаема», — думал я. Ее звонкий смех доносился до нас из кухни, опрятной и светлой, что в Китае довольно редко, перекрывая гудение телевизора, просверлившего нам все мозги бесконечной песней про барашков.

— Ишь, ей смешно, — в первый раз пожаловался я Мэл, прикинувшись обиженным, после того как и она тоже буквально хваталась за бока от хохота.

— Нет, нет, все прошло суперски! — резко спохватилась она, мгновенным усилием стирая с лица улыбку. — И я не потешаюсь над тобой, поверь!

Ну ладно уж!

Она обняла меня за талию, чтобы я нежно обнял ее — кажется, для того лишь, чтобы спрятать лицо за моей спиной и продолжать беззвучно смеяться.

Женщины!

Мать всегда говорила мне, что смех эквивалентен часам, отведенным для сна, и добавляет еще несколько минут жизни, и в мире нет лучшего лекарственного средства. Надеюсь, что Мелисанда и Мэйхуа признательны мне хотя бы за это!

А возвращаясь к вкусностям нашей кухни — мне очень нравилась ее замечательная утка по-пекински во вкуснейшем сливовом соусе, чей аромат разливался по всем сторонам света, распространяясь по вентиляционным люкам. Невероятно сочная. А как хрустела на зубах засахаренная утиная кожа. Утеха императоров. Стоит лишь подумать о ней, как слюнки текут. А поскольку полагалось из вежливости оставлять немного еды на тарелке, показывая, что ты уже наелся, — признаюсь, бывало немного досадно отказываться от последних кусочков, таких аппетитных. Я приободрился, когда Мэл перевела мне меню. Тут меня абы чем не накормят!

В конце концов, изучать язык мандаринов не так тяжко, как мне казалось. Если ограничиваться устной речью. Грамотной, разумеется. Скромная Мелисанда утверждает, будто это язык нетрудный, просто совершенно другой.

— Грамматика, Гийом, относительно легкая. Основная синтаксическая структура: подлежащее, сказуемое, дополнение. И никаких спряжений. Неплохо, а? Больше скажу — существительные и прилагательные строго неизменны и в роде и в числе. Сам видишь, как просто! Слова ставят рядом, соблюдая порядок. Вот так, видишь? И наоборот — трудность китайского разговорного заключается в произношении. Тут главное — разница в интонации.

— Иное удивило бы меня! Что ж ты хочешь! Если хорошим тоном считается повысить тон… Так мы весело дальше пойдем!

— Понимаешь, каждый слог произносится на определенном уровне, по шкале от одного до четырех, от самого низкого до самого высокого. Не смейся, это очень важно! Оттенок интонации служит для различения слов.

Тут и всю латынь позабудешь, скажу я тебе! Мэл довела свою улыбку до степени Ultra Bright [5], увидев мои округлившиеся глаза, и продолжала:

— Вот тебе и пример: «ма», сказанное громко, значит «мать», если интонацию повышать — «конопля», если легонько снизить, а потом снова поднять — это будет «лошадь», а если низко и отрывисто — «ворчать». А если тон нейтральный, такое «ма» просто добавляют в конце вопросительной фразы вместо вопросительного знака.

— О’кей. Даже не осмеливаюсь вообразить фразу: «Будет ли моя мать ворчать на меня за то, что я курю коноплю верхом на лошади?»

— Неплохо! Приберегу-ка я это для моих студентов!

Липен, супруг нашей несравненной кухарки, проникся ко мне симпатией и любезно предложил свозить в Сучжоу, «Восточную Венецию», пока Мелисанда пропадала в своем университете.

И вот мы с ним сели на поезд. Это был опыт… интересный.

Погружение в самую гущу китайской жизни.

Попав сюда, я вдруг понял, что, будь я один, мне бы никак не выкрутиться. Указатели номеров перронов, где черным-черно от народа, табло прибытия и отправления — практически вся информация была только идеограммами, и даже не на пиньинь — транскрипции мандаринского языка латинскими буквами. Глядя на транспортные указатели, невозможно различить, что имеется в виду под этими значками или цифрами: поезд, номер перрона, вагона, пункт назначения или город прибытия. Я почувствовал, что с непривычки так завишу от Липена, словно мальчуган, не умеющий читать. С ним мы разговаривали только по-английски. А мой английский, на котором я говорил очень плохо, был примерно таким же, как и у него. Стоит ли уточнять, что наше общение получилось весьма ограниченным! Of course [6].

Впечатляюще, сколько же любопытных взглядов привлекает здесь иностранец. Очень многие обращались ко мне по-английски или вступали в диалог с моим спутником, стараясь побольше разузнать обо мне, моей стране, моей зарплате, сколько я отдаю за мобильный телефон во Франции… и уж не знаю, о чем еще.

Поезд набит битком. И уж если я говорю «битком» — это значит… «битком»! На скамейках едут стоя! В тамбурах между вагонами не продохнуть! Сидят на полу, тесно прижавшись друг к дружке, и даже в сетках для багажа! Невообразимо. Пронумерованных мест не существует по разумной и простой причине: проданных билетов беспримерно больше, чем посадочных мест! Только теперь я понял, почему на вокзале столько продавцов на миниатюрных складных табуретках! С грехом пополам я продрался сквозь тесную толпу вслед за моим гидом, неловко бормоча «Sorry» [7] и лавируя среди чемоданов, распахнутых хозяйственных сумок, содержимое которых выплескивалось прямо под ноги пассажирам, протянутых рук нищенствующих калек, мусора и нечистот всех родов и усеивавших пол плевков. «Sorry. Sorry». Наконец мы добрались до относительно просторного места — вагона-ресторана, где смогли, присев, выпить пива.

My god! [8]

«На небесах есть рай, а на земле — Сучжоу и Ханчжоу», — гласит знаменитая поговорка. И она не лжет — городок вполне заслужил свою репутацию! Он стоил такого путешествия.

На прогулке по старинному переулку, вдоль каналов, соединенных мостами, украшенными великолепными скульптурами, я с интересом подошел к торговцу тканями. Я выразил восхищение его шелками, втайне рассчитывая разыскать здесь зелено-анисовый мотив карпа — тот самый, с известного нам платья. Я был бы так счастлив подарить такую ткань Мэл. Она заказала бы портнихе такое же, как у прекрасной дамы из Евразии.

Липен поинтересовался, что именно я ищу. Я попытался ему объяснить. Я запутался в своем рудиментарном английском. Плюнув, просто открыл ему фотку, показав на одежду. Он же поднес ее к глазам торговца — и тот с полной уверенностью заявил, что никогда в жизни не встречал такого узора и на таком фоне и что если он вообще существует, то весьма сомнительно, что он китайский. «За границей — может быть, но не в Поднебесной!»

Well [9].

Значит, наш художник не отсюда родом.

А то все было бы уж слишком легко, не так ли?

Это умозаключение я отложил на чердачок своих мозгов и сказал, что покупаю у него в знак благодарности несколько метров старинной ткани цвета киновари, расшитой борющимися золотыми драконами.

Вернувшись в отель, Мелисанда была очень довольна подарком.

Липен, увидев, что я проявил интерес к живописи, стал приводить мне примеры «классической пейзажной школы». Этим он хотел сказать о садах, изображения которых обязательно содержат мостики или иные извилистые переправы, располагающие к медитации, о садах как квинтэссенции всей природы с ее деревьями, растениями, животными, горами и высокими плато. Природа в миниатюре, собранная на предельно ограниченном пространстве.

Мой новый друг на ломаном английском пробормотал, что в Китае художники не изображают фотографически точную картину пейзажа, а скорее стараются выразить то, что под ним таится, то, во что с наскока проникнуть невозможно.

А если картина что-то от нас скрывала?

Я дал увлечь себя и посмотреть несколько выставок, походить по галереям и мастерским. И много раз показывал фото картины. Реакция всегда была одной и той же: это нарисовал не соотечественник. И не спорьте. Может быть, вьетнамец. При этом все соглашались в одном: речь действительно шла о местечке Яншо. А вот это я уже понимал и сам.

В последовавшие дни мы с Мэл вовсю крутили педали, бороздя Пекин на велосипедах. Повезло еще, что рытвины и ухабы не такие уж глубокие! В любом случае это была блестящая идея — растрясти калории после нежнейшей стряпни Мэйхуа, нашего повара.

Вчера, перед отъездом в Яншо, Мелисанда впала в эйфорию.

— Готовься, милый, — приказала она мне с насмешливой улыбкой. — Уезжаем нынче же вечером, — и она повернулась ко мне спиной, чтобы я помог застегнуть ожерелье.

Я застегнул ей цепочку на шее — медленно, растягивая удовольствие. Она опять надела короткое черное платье с голой спиной, которое мне особенно нравилось.

— Да ты просто неутомима! — проворчал я, скривившись, измотанный после стольких километров на велосипеде.

— Сам увидишь, как отдохнут твои ноги!

— Дай-то бог! Но на завтра, надеюсь, ты оставила нам прогулку на рикше, любовь моя!

— Очень мило.

— И еще мне хотелось бы какой-нибудь массаж перед сном. Знаешь, как у профессиональных спортсменов — у них ведь свои кине…

— Вижу-вижу… — вздохнула она, скосив на меня глазки.

Мэл, блестяще справлявшаяся с ролью организаторши, повела меня в чайный домик, очень модный, под названием «Лао Шэ», если я правильно помню.

Там мы побывали на чайной церемонии, редкой по изысканности, а потом посмотрели одно из представлений пекинской оперы. Широко известное искусство, соединяющее театр, вокал (очень похожий на кошачье мяуканье), музыку, дуэли, танцы и даже акробатические номера.

За время нашего короткого пребывания здесь я старался во что бы то ни стало пройти хоть несколько шагов по Великой Китайской стене. Это уж обязательно — особенно учитывая, что, по еще одной китайской поговорке, «кто не поднимался на Великую стену, не может считать себя храбрецом». Мелисанда же повела меня посмотреть часть «дракона», расположенную подальше и не так сильно подновленную ради туристов. Мы избежали вида чудовищной толпы у Бадалина с его наплывом разноцветных зонтов, служащих защитой от солнца, и целого воинства уличных торговцев, из-под полы предлагавших ворох пластмассовых сувениров, безвкусного и дешевого ширпотреба. Made in China [10].

Зато потом чудеса посыпались как из рога изобилия: несравненного размаха Запретный город с его красновато-коричневыми кровлями и водосточными трубами, отделкой которых я не уставал восхищаться, проход через великолепный Летний дворец, или «Сад сохраненной гармонии», чтобы наконец очутиться на площади Тяньаньмэнь (площадь народа), с которой в небо взмывает множество пестрых воздушных змеев, в окружении необъятных мрачных зданий типичной сталинской архитектуры.

Помню, как там к нам привязалась очаровательная пара китайских отпускников: они попросили нас сфотографировать их вместе с прелестной девчушкой, явно единственным ребенком в семье. Малышка, чудесная во всем, впервые надела красно-белое платьице с широким кружевным воротником. Волосы у нее были заплетены в косы и уложены вокруг головы на манер принцессы Леи и подвязаны тонкими бантиками. Улыбаясь, она размахивала знаменем Китайской Народной Республики с золотыми пятиконечными звездами.

— Тьецзы! — произнесла Мэл, чтобы они заулыбались.

— Тьецзы! — повторили они хором.

«Тьецзы» — то же самое, что у нас cheese [11] или ouistiti [12] — нужно это четко проартикулировать губами, а означает это слово «баклажан».

Пекин… Как нас восхитили его прекрасные памятники. А Мелисанда — всегда такая веселая, искрометная, приветливая. А как она обольстительна в роли туристического гида!

— Города строились по принципу строгой симметрии, — указывала мне Мэл, не желая оставлять тот слегка ученый тон, который всегда удесятерял мое восхищение. — А кстати, это можно видеть на плане Бэйцзина. Смотри, как изумительно!

В старинных кварталах большинство построек — низенькие, деревянные или кирпичные. У меня была возможность в них побывать благодаря любезности коллег Мелисанды — преподавателей, с такой теплотой приглашавших нас выпить чаю или разделить с ними трапезу.

У одной из них, которую звали Сюэ Фан, в кухне на видном месте висела фигурка человека с длинными усами. Видя, что я не могу оторваться от этого изображения, наша хозяйка не заставила долго себя просить и пустилась в объяснения:

— Это Цзао Цзюнь, бог очага. Отсюда он присматривает за всей семьей.

— Неужели?

— Смею вас уверить, лучше вести себя хорошо, иначе он не преминет передать свой ежегодный рапорт Нефритовому императору! А если учесть, что никто не совершенен, так ведь, — то отсюда и обычай: в предновогоднюю неделю мыть и чистить весь дом и двор, чтобы все призраки и божества улетели на небеса. И только сделав это, мы подаем ему угощение.

— То есть подкупаете его, чтобы он помалкивал, не так ли?

— Да! — подтвердила она, прыснув со смеху. — И это еще не все!

— Ах вот как! Ему мало и этого?

— Нет, чтобы уж наверняка, мы потом еще обмазываем ему губы медом, а это… как бы сказать… чтобы его отчеты были «сладкоречивыми».

— У нас тоже есть такое выражение — «сладкоречивость». Но так обычно говорят про слова влюбленных.

От последнего замечания Сюэ Фан хихикнула. Ее глазки заблестели, щечки порозовели больше обычного, и она продолжила:

— Но раз мы и тут не можем успокоиться, то на всякий случай полностью заклеиваем ему рот, чтобы он не смог рассказать, какие глупости мы натворили за целый год!

— О, вижу-вижу! Можно заключить, что насчет этого у вас совесть неспокойна!

Я люблю эту болтовню о диковинках разных культур. Так мы лучше узнаем друг друга.

Сюэ Фан приняла нас роскошно. Очень радушны были и ее муж с маленьким сыном. Среди прочих угощений был и вкусный суп, приятно пахнувший кориандром. Ох и посмеялись же мы в тот вечер.

Да и вообще — все, кого мне приходилось встречать, отличались прекрасным чувством юмора и самоиронии. В их обществе мы пережили немало счастливых минут.

— Знаешь, Гийом, а ведь это честь для иностранца — быть гостем в доме китайца. Такие приглашения трогают меня.

Мэл предвидела эти домашние встречи и привезла с собой сувениры из Франции, упакованные в бумагу теплых тонов, наотрез отказавшись ехать сюда с пустыми руками. В аэропорту пришлось доплатить за перевес багажа — что ж поделаешь. Следуя обычаю, эти сверточки никто не раскрывал при нас. Набивая чемоданы, Мелисанда объясняла: это необходимая предосторожность, потому что идей насчет конкретных подарков никаких нету — они приходят уже на месте, ведь китайцы предпочитают вину пиво, а букеты цветов приберегают для похорон.

— А что полагается — так это просто принести корзину с фруктами. Это уместно для любого случая.

Ужинают рано — обычно около шести вечера. Нас почти всегда приглашали к пяти. Входя, мы сразу разувались, и нам вежливо предлагали мягкие домашние тапочки.

Всякий раз нас прежде всего приглашали выпить чаю в гостиную.

Там сидели, прижавшись друг к другу — жилища, как и во многих столицах, тесные: просторной считается площадь уже в тридцать квадратных метров. Вам показывают семейные фотографии, последние новинки высоких технологий, изъясняясь на смеси английского с мандаринским. Можно понять друг друга. Смех и молчаливые паузы обходятся без перевода. Это и впрямь дружелюбно. А иногда еще и забавно!

— Дав понять, что ты не понимаешь их языка, мы избежим караоке, успокою тебя, — шепотом сказала Мэл. — Китайцы любят петь. И еще — не думаю, что нам предложат посмотреть фильм. Это тебе как?

No problemo [13].

Угощение состояло из множества блюд, которые полагалось отведать, даже если это не нравится, чтобы не обидеть хозяйку. К счастью, такой проблемы не возникло: все оказалось отменно вкусным. Самым трудным было дать понять, что уже не голоден, а не то, что пища чем-то не пришлась по вкусу.

Я уже неплохо разбирался в кушаньях, выговорив скромное «Hen hao» (очень вкусно), а потом старательно отартикулировав «Chi boa le», что переводится как «я объелся». Лучше пощадить хозяйское самолюбие.

А при случае ужины превращались в настоящие пиры! Но Мелисанда торопилась уходить: уместно дать время тем, кому предстоит все за нами убрать. Она вежливо сослалась на то, что у нас еще одна встреча (этот момент очень важен в Китае: не потерять лицо самому и не дать потерять его другим). И еще запрещено предлагать помочь: это может значить, что хозяйка дома не в силах одна справиться с этой задачей. Ни за что нельзя обидеть! Поблагодарив наших хозяев, мы без промедления откланялись. По мне, слишком быстро! Я чувствовал себя ужасным грубияном.

Когда выходили, я имел удовольствие увидеть вход в традиционные флигельки-павильончики с изысканными и округлыми линиями навесов сверху, придающих им неповторимое своеобразие. Должен признаться, я был бы разочарован, если бы не удовлетворил свое любопытство. Основной костяк — округлые бревна — поддерживал наклонную кровлю. Бревна поражали своей красотой — их украшал фантастический орнамент. Традиционные жилища покрыты лакированной жженой черепицей. В жилых комнатах яркими тонами лакируют несущие конструкции. Их хорошо видно. Это придает света и тепла. Здесь можно было почувствовать себя непринужденно.

Если семья большая, к первому павильону пристраивают еще один и так далее. Каркасы последовательно продолжающих друг друга зданий соединены крытыми портиками.

— Их может быть целая дюжина! Ты представляешь, Гийом? Дюжина! Вот откуда китайское выражение: о богаче они говорят «у него дом в двенадцать дворов».

Меня поразило нагромождение бамбуковой мебели. Даже в трехэтажных домах!

А улица! Полная жизни. Беготня, активность через край, подвижная, нескончаемая. Велосипедов где только нет, рикши, тьма-тьмущая автомобилей, которые едут навстречу в любой час дня и ночи. И повсюду оглушительные клаксоны.

Толпа. Безумная толпа. Безумная и молодая. А какая шумная! Ну конечно.

А в самом центре этой немыслимой толчеи пекинцы в шлепанцах, не смущаясь, присели на землю, преспокойно позевывая на остановке автобуса, не обращая никакого внимания на оживление кругом и беспорядочные оглушительные предупреждающие свистки. Полицейские на посту — их от палящего солнца защищают зонтики с рекламными слоганами мультинациональных фирм — с бравым видом стоически несут службу, как в Playmobil, забравшись в свой стеклянный стакан, защищенный от толпы, и кажутся такими уязвимыми среди всего этого непрерывного потока шумного и бестолкового уличного движения!

Я до сих пор помню, как продирался сквозь толпу на одной из самых шумных торговых артерий города, где было столько неоновых огней, что Манхэттену впору замереть от зависти. Глобализация!

Мы исходили вдоль и поперек все улицы «Арт-зоны 798» в поисках галерей. В Пекине их предостаточно, и нечего ему оглядываться на галереи Нью-Йорка или Берлина. Современное искусство на подъеме, оно вписывается в кривую экономического прорыва.

Устав показывать фотографию нашей загадочной картины всем галеристам, от которых мы не смогли добиться даже намека на ответ, мы в конце концов свернули в лабиринт прилегавших переулков, где туристов ожидали ряды маленьких торговых лавчонок. Что только там не продавали — даже свежевыжатый сок арбуза с мякотью, который подавали в пластиковом стаканчике, полном льдинок, воткнув в него цветную соломинку. Вспоминаю, как Мэл купила традиционные веера у одного несчастного беззубого старика, уютно примостившегося возле маленьких корзинок из бамбука с чем-то дымящимся. Несчастный пытался хоть как-то сбыть свое барахло и вдобавок еще и разные произведения псевдоискусства. Он продавал целую кучу деревянных статуэток смеющегося Будды.

Городской пейзаж, пропитанный летучими испарениями, задернулся белесой завесой от грязных выхлопов, вызывая в памяти лондонский fog [14], спрессованный влажной и душной жарой. В воздухе, отяжелевшем от сильного зноя, не чувствовалось ни ветерка. Но только он один и был неподвижен. Все остальное двигалось так стремительно, что меня это утомляло.

К счастью, были еще и храмы, дворцы, парки и сады; застывшие, неподвластные времени, они помогали забыть весь этот гвалт и подышать многовековой историей. Здесь делали утреннюю гимнастику. Рикши наслаждались заслуженной сиестой, развалившись внутри своих тележек, на самой жаре. А в тени плакучей ивы можно было подчас увидеть старика — тот, разувшись, улегся на скамейку вздремнуть…

Эти места предназначались для отдыха и спокойствия. И мы смогли подкрепить свои силы, долго любуясь кувшинками и мостами, так красиво украшенными.

Как раз в эти-то безмятежные мгновенья меня снова стало преследовать видение картины с пейзажами Яншо, на которых светлые воды подернуты ряской.

И после этого, как обычно, — вопросов полно, а ответов нет!

В этих самых местах, благоприятствующих сосредоточенности и лени, нередко можно после полудня встретить людей в одних пижамах с расстегнутой курточкой, открывающей взору голый торс без растительности. Наследие той эпохи, когда выйти в таком виде считалось признаком богатства: то есть это я запросто, а вообще-то в моем гардеробе есть и еще много всякого. Здесь же можно было увидеть и девушек, одетых по западной моде: в джинсах с низкой посадкой или в мини-юбках. На ногах — кеды Converse, волосы выкрашены в красный цвет и филированы или подстрижены асимметричным длинным каре. Да, и здесь тоже! С той лишь разницей, что над головами они держали мягкий зеленый диск экзотического растения, и это был такой импровизированный зонтик от солнца. Как говорится, не забывайте: здесь вы все-таки в Китае. И нечего возразить!

Некоторые девушки носили и чулочки, а точнее сказать — короткие тоненькие носки телесного цвета, из нейлона, щеголяя в городских башмачках или открытых сандалиях. Может, это пережитки тех времен, когда ноги приходилось бинтовать века напролет, когда было запрещено показывать пальцы на ногах.

— Да нет! — замахала руками наша несравненная повариха, расхохотавшись на мои предположения. — Тут дело просто в здоровье! Носки необходимы — иначе вас мороз прохватит! Мы тут уж не такие стыдливые! Что вы думаете? Эх вы, чужеземцы, от вас точно со смеху покатишься!

— Даже если на дворе больше плюс тридцати и пот течет градом?

— Разумеется! Когда дышишь, поры кожи раскрываются, и маленький порыв кондиционированного воздуха легко может проникнуть и достичь первоистоков насморка, или головной боли, или болезни горла. Понимаете? Ну вот… Вижу, вас это забавляет! А ведь вам самим стоило бы надевать носочки, знаете ли. В них даже советуют спать. Ничем не следует пренебрегать, чтобы сохранить телесное здоровье.

Мы от души расхохотались. Я в итоге так и не понял, что это за одежда такая — ни рыба ни мясо, но факт остается фактом: на улицах Пекина встречается множество женщин в таких носочках.

Вот такой он, Китай. Другие нравы, другие обычаи, и культура, совершенно непохожая на нашу…

А поэзия — что остается от нее?

Что ж, ее можно найти среди исповедующих философию дзен.

Я все думаю о том древнем старце, что рисовал водою на утрамбованной почве дворцового сада, — такой ленд-арт поистине искусство очень… эфемерное. Мы восприняли это как тонкий изыск, хотя многие увидели бы в этом только старика, у которого окончательно поехала крыша.

За всем этим я почти забыл о нашей картине и ее тайнах…

Но только почти…

Яншо, провинция Гуанси. Юго-восток Китая

21 июня 2002 года

Спешу снова увидеть Яншо.

Яншо, которое впору называть «Новой луной Ян» — несомненно из-за Лунного холма, арки, созданной самой природой, ее круглая ложбина похожа на целую планету.

И совсем незачем надолго задерживаться в Гуйлинь.

На выходе из аэропорта мы пересекаем раскаленную стену до самого неба, чей уровень, по шкале влажности просто невыносимый, в один миг делает нас мокрыми. Температура далеко превышает сорок градусов в тени. Одежда прилипает к телу. Мы относительно близко от вьетнамской границы. Климат здесь субтропический — уже не такой, как в Пекине. Дышать нечем, воздух влажный.

Вспоминаю, как до меня доходило в прошлый приезд сюда, что принимать душ нет никакого смысла: только вытерлась — и опять вся мокрая. И снова нужно в душ!

Выйдя из аэропорта, мы сели в автобус, который довез нас до центра города; а уж оттуда множество минивэнов добирается до Яншо за восемьдесят минут.

Вот один из них, трясясь и раскачиваясь, трогается с жутким металлическим скрежетом. Внутри как в парилке. Это невыносимо. Гийом, ошалевший и судорожно схватившийся за свое сиденье, знакомится с прелестями местного вождения.

— Да он сейчас всех нас убьет! — вырывается у него, когда на третьем опасном повороте он лихорадочно цепляется за подлокотник.

Автобус, по-видимому, не соблюдает правил дорожного движения, подрезая то справа, то слева, а иногда идя по встречке; но так делают и все остальные машины. Плюс к этому зигзаги, внезапные наборы скорости, жесткие торможения и подсечки, и клаксон без конца орет! Добавьте еще и скверное состояние дороги и разбитый асфальт! Бедняжка Гийом — побледнел как мертвец и наверняка уверен, что настал его последний час!

Когда путь стал не таким экстремальным, мы познакомились с Аймэй — для себя я перевела ее имя как Любовь-чародейка. Миниатюрная, всего в полтора метра ростом, лет около тридцати. Стрижка мальчишеская, но на макушке вихор, придающий ей своенравный вид. На ней очень короткая белая маечка, открывающая пирсинг на пупке. Глядя на ее широкую улыбку и ореховые раскосые глаза, темные и блестящие, я сразу прониклась к ней симпатией.

— Вы европейка? — поинтересовалась она чистым и слабым голоском, немного гундося.

— Да.

— Откуда, если я не слишком нескромная?

— Из Франции.

— А, Париж! А знаете, для иностранки вы превосходно изъясняетесь на мандаринском! Простите мое любопытство, но сколько лет вы уже занимаетесь китайским?

— Начала немногим более десяти лет назад. Я преподаватель китайского, вот вам и объяснение. Благодарю вас за комплимент.

Мы продолжаем приятную беседу, и вот молодая женщина, оказавшаяся весьма словоохотливой, спрашивает, приехали мы в гости или по профессиональным соображениям. Я рассказываю ей, что мы разыскиваем некоего художника, и даю взглянуть на фотографию.

Аймэй внимательно рассматривает ее и подтверждает: да, это действительно поселок Яншо, она родом оттуда. И тут же предлагает познакомить нас с ее другом — как знать, вдруг он поможет в наших поисках.

— Сколько вы пробудете в Яншо?

— Неделю.

— Тогда позвольте мне дать вам совет: ни в коем случае не упускайте возможность побывать на празднике драконьих лодок. Обычно он бывает на пятый день пятого лунного месяца, иначе говоря — в конце мая или начале июня, но на сей раз организатор тяжело заболел. Было решено дождаться его выздоровления. Считается, что праздничное шествие отмечает начало теплых сезонов. Видите ли, согласно верованиям, Ян — это энергия света, и она достигнет апогея, когда солнце будет в зените — как раз в этот день.

— И как же проходят эти празднества?

— Устраивают соревнования по гребле в честь кончины поэта Цюй Юаня.

— Основателя поэзии?

— Можно сказать и так. Но вообще-то он первый образованный человек, чье имя сохранила история. Чтобы почтить его память достойно, пробуют цзунцзы — клейкий рис с разными начинками. Их складывают пирамидкой и заворачивают в листья бамбука или тростника. Наверняка вам понравится. Вот увидите, это вкусно!

— О да, я об этом слышала! А дети — они по этому случаю надевают ароматическое ожерелье?

— Да. Матери шьют маленькие мешочки и набивают их благовонными растениями. Это чтобы изгнать демонов и предотвратить болезнь.

— Мне приходилось видеть на картинках эти лодки в форме драконов. Краски просто восхитительные!

— Да, мне больше всего нравится красный, а чешуя у него желтая. Гребцы одеты в оранжевые и синие одежды. Вам никак нельзя это прозевать!

— А школьники вроде бы играют в яйца…

— Да, это популярная игра здесь: они пытаются удержать яйцо в стоячем положении. Мы, китайцы, знаете ли, почитаем традиции. Этой забаве предавались многие поколения! А сколько яиц было разбито!

Ее смех звонок, как колокольчик, а зубы в счастливой улыбке ослепительно-белы. Она наслаждается тем, что рассказывает иностранцам об обычаях своего края. Донельзя говорливая, она неустанно болтает о том о сем. Долго-долго.

Несомненно, она из тех, на кого молчание наводит тоску.

Тем временем пейзаж меняется. Гийом расслабился — он привык к стилю вождения шофера. Я же, не умолкая проболтав всю дорогу, наслаждаюсь его потрясенным видом — пока мы все дальше от промышленных пригородов. Я внимательно слежу за тем, как он озирается туда и сюда, смотрит на правую и левую сторону дороги, затянутой знойной пеленой, где много крестьян, чаще всего на огородах или рисовых полях… их, согбенных от труда, в полях и не разглядеть из-за широкополых остроконечных шляп. Его глазами я любуюсь бамбуковыми рощицами вдали, окруженными сахарными головками гор, величаво вздернутых к небесам, не оскверненных никакими пекинскими выбросами.

Вокруг все тот же пейзаж, что и десять лет назад, почти тропический и чарующий, с той же девственной красотой. Повсюду все та же зелень, яркая, насыщенная влагой.

Добравшись до места назначения, наша новая знакомая любезно провожает нас до гостевого дома под названием «Тянь Тоу Чжай» — я забронировала его еще из Франции. Мы благодарим Аймэй, пропустив по стаканчику.

Гостиница с ее довольно неприхотливыми удобствами, зато восхитительной опрятностью вполне соответствовала нашим ожиданиям. Комната на первом этаже с видом на известковые пики гор, от которого перехватывает дыхание, и самый дружеский прием.

Могу констатировать, что Яншо по-прежнему то же прелестное тихое местечко, свободное от прошлого. Поселок расположен на буколических берегах двух извилистых потоков — Юйлун и Лицзян, или просто Ли, — с этого места лучше всего объезжать окрестные деревни, плодородные и утопающие в зелени. Городок этот древний, и тут говорят, что в прежние времена он был в почете и привлекал много приезжих своим богатым сельскохозяйственным рынком.

Только успели сбросить чемоданы, и вот уже — хоп! — мы в самом центре городка. От реки Ли отходят две главные перпендикулярные артерии: улицы Де Гуй (Китайская улица) и Си Цзе (Западная улица). Вторая, очень оживленная, застроена подновленными домиками эпохи правления династии Цин. Тут смешались все национальности. Террасы итальянских кафе, вывески магазинов на английском языке и рядом — товары местного производства. Это объясняется тем, что здесь селится много иностранцев и много туристов со всех четырех сторон света; все это сосуществует с коренным населением, принадлежащим к этносу хань, и иными различными общинами. Такой беспечной и непринужденной атмосферой, открытостью духа город обязан поразительному культурному разнообразию. Он изобилует множеством магазинов для путешественников, бесчисленными барами, отелями и ресторанами, которые легко опознать по разному виду зонтиков, как и тех, кто сдает напрокат велосипеды, чистильщиков ботинок, сапожников и портных, продавцов фруктовых соков, сувениров и других предметов, изготовленных умельцами с окрестных гор.

Наше обиталище расположено рядом с парикмахером, стригущим прямо под открытым небом, на улице Сянь Цянь, к которой сбегаются со всех сторон переулки, и на ней тоже полным-полно лавочек и ремесленных мастерских.

Сориентироваться в Яншо легко смог бы и ребенок. Никакого плана не требуется. Беру Гийома за руку и тащу его к берегу.

Чувствую то же волнение, что и раньше, за столько лет до этого дня.

А главное — здесь я у себя дома.

Оно, это впечатление, мне не в новинку…

В мой первый приезд я почти не придала ему значения. Помню, что испытала это чувство, всматриваясь в даль. Именно в даль.

Лодки, безмолвно плывущие по излучинам реки, оставляя за собой плавучую ряску… Расслабленные и ленивые буйволы, отдыхающие стоя в воде, не обращая на нас ни малейшего внимания, по всей линии пляжа, немного покатого и усеянного крупными камнями, покрытыми грязной тиной… И горизонт, где взгляд теряется в расплавленной голубизне, состоящей из тысяч горных вершин — их крутые бугорки уходят вдаль, все дальше и дальше, пока не превратятся в крошечную, едва заметную точку… «Зубы дракона».

Я наблюдаю за бакланом с круглым мешочком под клювом — он примостился на носу деревянной барки. Гордо восседает рядом с фонарем, висящим на длинном изогнутом столбе. Жадно поглядывает на пузатую корзину, стоящую за спиной хозяина, — та до краев полна трепещущими серебристыми бликами. Тысячелетиями эту птицу с черным оперением и крючковатым клювом приручают для ловли рыбы. Баклану нарочно окольцовывают глотку, чтобы он не мог проглатывать самых крупных рыб. Он выдрессирован всегда возвращаться к своему хозяину, чтобы тот вынул то, что у баклана застряло в горле. Такой прием эффективен по ночам, ибо птица должна разглядеть под водой рыбу при свете лампы, закрепленной на носу бамбукового плота. В отличие от японских обычаев, баклан не привязан веревкой, он свободен. С виду, конечно.

Я думаю о том, что надо будет нам с Гийомом как-нибудь вечером или лучше в сумерки вернуться сюда, когда еще различимы будут серые тени горных кряжей, нависающие над волшебным потоком, со всеми этими бумажными фонариками, которые приплясывают и отражаются в волнах. И мы посидим здесь, на свежей траве, и будем любоваться серебрящейся луной, плывущей над хребтами гор, а ее круглое отражение, дрожащее от ветерка, заколышется в водах реки. И таким прекрасным будет это зрелище, что можно долго сидеть так и любоваться им, в жарком и безмятежном сумраке.

Созерцание берегов всегда вызывало во мне ощущение полноты бытия. Хотя и скорее морских, нежели пресноводных. Здесь зрелищу не хватает йодистого запаха и широты обзора, так освежающего, что он кажется идеальным. Впрочем… должна признаться, что здешний нежный плеск вполне стоит шума волн, особенно в миг отлива, когда они увлекают с собой бесконечное число маленьких камешков…

Впереди — бамбуковая рощица, она, отражаясь в набегающих волнах, с достоинством покачивает свежей зеленой листвой. Это вдруг напоминает мне о семье из маленького народа дун, где меня так хорошо принимали. Как они там сейчас? Мне не терпится показать Гийому этот пестрый ковер необыкновенных рисовых плантаций, которым больше двух тысяч лет, зеленью поразительной яркости оплетающих высокие холмы до самых вершин, продолжающих друг друга и тянущихся до самого горизонта, насколько хватает взора, как поэтичный узор из бесконечных лент. Говорят, они такие узкие, что лягушка одним прыжком перепрыгивает сразу три полосы. А если представить, как под яркими лучами восходящего солнца сверкают воды делянок, — божественно!

Нет, тут и впрямь ничего не изменилось. Вокруг нас — безмолвие природы. И вечное непрестанное оцепенение лета. Те же черепичные крыши с зеленой растительностью вперемешку. Все дышит безмятежностью, вечностью. Это некий мир… почти мистический. Покой, благоприятствовавший художественному творчеству живописцев и поэтов Древнего Китая. Изысканный эстамп, исполненный цветной тушью. А кстати, если не ошибаюсь, этот пейзаж изображен на оборотной стороне банкноты в двадцать юаней. Это недалеко, в Синпине, вверх по течению в Гуйлинь.

Ничего не скажешь: величавый вид. Импрессионистическая палитра с почтовой открытки…

Тут мне навязчиво приходит на память наша картина.

С того мгновенья, как я вышла в Гуйлиньском аэропорту, я уже знала, что ответила на зов — прояснить тайну этой картины, прежде чем мы вернемся во Францию.

Гийом уже давно молчит. И мне вдруг тревожно: кажется, слишком долго. Воображаю, что он ослеплен этим сверхъестественным местом, уникальным карстовым рельефом, характерным для этого региона. Поворачиваюсь к нему — запечатлеть его чувства на фотоснимок. И нежданно-негаданно вижу: он побледнел и застыл неподвижно, как баклан на носу лодки в ожидании волны. Тут же оставляю все мои фотографические поползновения.

— Что случилось, любовь моя?

Не услышав никакого ответа, слежу за его взглядом — он внимательно смотрит на плиточный пол перед понтонным мостом. В мягких камнях вырезано большое количество иероглифов — вероятно, это сделали влюбленные путешественники. Как и повсюду в мире. Я развлекаю себя, переводя их, как вдруг сразу различаю две буквы из нашего алфавита. Судя всему, надпись вырезана давно. Большая «М», за ней «Ф», обе обрамлены изображением сердца. Под буквами, у его острого кончика, видны четыре полустершиеся, но все-таки различимые арабские цифры. Я подхожу поближе и, показывая на них пальцем, объявляю Гийому, похожему сейчас на выдернутого из воды карпа:

— Смотри-ка, здесь, как видно, были влюбленные с Запада! В 1907 году. Давняя история, правда же! Эй, у тебя такое лицо, Гийом! Что стряслось?

Он судорожно сглатывает и выдает бесстрастным голосом:

— Мэл, представляешь, это те же инициалы, что на оборотной стороне моих часов!

С этими словами он лихорадочно снимает с запястья часы и впивается в них взглядом. Раскрывает рот. Не издает ни звука. Вылитый карп, говорю же.

— Чего? Дай посмотреть!

— Именно так я и думал! — восклицает он, вновь обретя дар речи и тряся обратной стороной крышки часов прямо перед моим носом, да еще так близко, что приходится на шажок отступить. Вот новости!

Озадаченная, я стою столбом. Недоверчивая. Действительно — те же инициалы, а под ними тот же год. Ну и дела!

Встревоженный Гийом резким движением отдергивает руку и гневно провозглашает, застегивая на запястье браслет:

— Это не случайно, нет! Это уже слишком, слишком! Чертовщина какая-то. Что еще такое? Мне начинает действовать на нервы эта безумная маниакальность! Давай-ка лучше пойдем на ту улицу, что на картине. Я уверен, что уже бывал здесь. — Он явно нервничает. — Идем. Я хочу с чистой совестью в этом убедиться.

— Все в порядке, расслабься, милый. Должно быть, ты видел какой-нибудь репортаж о Китае по телевизору, — осторожно возражаю я. — Это, знаешь ли, туристическое местечко…

Упорное молчание в ответ. Похоже, я его не убедила. Что подтверждает и его недовольная гримаса. Над нами сгущаются мрачные тучи. Я делаю глубокий вдох и принимаюсь созерцать небо, насыщающее меня своей чистой лазурью, оно настолько ярче известково-синей крыши облаков на белом горизонте, постоянно висевшей над Пекином.

Возвращаемся мы молча, он явно торопится и увлекает меня к главному проспекту Си Цзе.

Вот мы уже в том самом месте, где должен был находиться художник, потом — там, где прелестная китаянка в зеленом платье, и, наконец, там, где стояла пожилая пара.

Как и ожидалось, ничего не происходит, разве что впечатление, что мы шагнули в картину из другого времени.

— Скажи, а ты чего ожидал-то?

— Мэл, как тебе объяснить… — Вздох. — Это совсем не похоже на детское воспоминание, например, о котором я могу рассказать. Понимаешь, о чем я? Это нечто неуловимое. Такое же хрупкое, как капелька воды — вот она скользнула по руке, и ее нет, и ты не можешь ее удержать. Видишь? В мгновение ока вода уже стекла наземь, а у тебя ничего, кроме ощущения чего-то мокрого, которое моментально высохло. Впору сомневаться, падала ли эта капля вообще сюда, была ли на твоей коже, ведь ты больше ничего не видишь, ничего не чувствуешь. А только знаешь. Потому что ты это помнишь. Вот и все! Понимаешь? Ладно. У меня есть воспоминания-мгновенья, они в полном беспорядке, и я не могу ухватить их — такие они летучие, но я в них уверен! Ты понимаешь меня, Мэл? Ты понимаешь?

Я ограничиваюсь легким кивком, думая вопреки себе самой:

— О, еще как понимаю! Мне даже очень близко все то, что ты стараешься описать.

Однако не говорю этого вслух, предпочитая молчать и не перебивать его.

— Понимаешь? Мне трудно описать тебе это явление, Мэл… Ты скажешь, что я совсем чокнулся. Но вот, например, эта улица — а ведь я знал, что она была вымощена…

Надеясь утихомирить страсти, я живо возражаю уверенным голосом, прикинувшись, что не желаю ничего понимать:

— Должно быть, в твою память просто бессознательно впечаталась информация с того фото, что мы нашли в интернете, Гийом… Вроде тех подсознательных образов, которые возвращаются без ведома нашего рассудка. Нет? Ты так не думаешь?

Он пожимает плечами и окидывает меня мрачным взглядом, явно раздраженный моей наигранной веселостью. Его лоб сверху вниз прорезает недовольная морщина. Он оборачивается, чтобы рассмотреть какую-то точку на реке. Потом его лицо понемногу проясняется. За неимением аргументов он сдается. Повисает тяжелое молчание, и в эту паузу я то и дело искоса украдкой на него поглядываю.

Наконец он успокоился и уступает:

— Может, ты и права, сердечко мое… Что за вздор я несу! — Он сконфужен, в углу рта полуулыбка, полная самоиронии. — Иногда сам себя пугаю!

Снова долго помолчав, он с затуманенным взглядом и отсутствующим видом признается мне:

— На самом деле я только об этом и думаю. Это как наваждение.

И вдруг повышает голос:

— Все эти совпадения, Мэл! Что за чертовщина! Это уже чересчур! Сперва картина и эти люди, похожие на нас, да еще с моими часами, потом эти ощущения дежавю, и вот теперь на рынке еще и вырезанные буквы! И это тоже случайность? Вот чего еще мне не хватало! Как будто недостаточно! Сознайся, ведь это же смущает?

И он торопливо добавил:

— Мэл, и все-таки?

— Да… знаю-знаю тоже… — небрежно произношу я, аккуратно подбирая каждое слово, — есть такие вещи, которых мы не можем постичь… понимаешь, о чем я? Кое-что в мире невозможно ни проконтролировать, ни осмыслить… Такие таинственные и необъяснимые явления называют «не до конца проясненными, паранормальными явлениями» и так далее. Это во много раз превосходит способности человеческого мозга. Перестань же мучить себя и стараться понять…

Гийом качает головой, он явно сомневается.

Мне неловко, и я решаю одним ударом выкинуть мяч с поля за боковую линию — шутливо заключаю:

— Эге, да ты подхватил вирус любви к Азии! Тогда знайте, мсье, что это на всю жизнь, вроде малярии! Пошли перекусим, я зверски проголодалась. Идем же скорей!

Видя, как он встревожен, я решаю не раскрывать ему до возвращения в Яншо, что и мной овладели воспоминания, которые я считала давно позабытыми, как и его, и те же странные мимолетные ощущения дежавю. И что под ними роится целая стая вопросов. Что я все время об этом размышляю, нагромождая гипотезы одну абсурднее другой, и ничего не могу с этим поделать, и постоянно терзаю саму себя. И что эти мысли проносятся быстрее ветра и исчезают.

Тайная тревога, ставшая уже привычной, снова охватывает меня при виде этого сердца, вырезанного на камне понтонного моста… Ведь и я могла бы оставить такую же надпись с нашими инициалами… И вдруг видение — я, вырезающая след нашей любви острием ножа, — накатывает и мгновенно исчезает. Я чувствую, как мурашки ползут по затылку и все тело прошиб холодный пот. Я замираю. Замигал сигнал тревоги. Я силюсь вспомнить. Да нет, я же никогда не увлекалась резьбой таких памятных букв! Никогда. Моя рука в огне. Может быть, я видела это ночью. Да, конечно. Вот-вот, это сон. Не галлюцинация!

Мне нужно во что бы то ни стало разузнать об этом побольше… Тайна сгущается. И ни малейшего просвета.

Простым сумрачным взглядом Гийом дает мне понять, что не верит равнодушию, которое я попыталась ему изобразить. Другому кому-нибудь рассказывай!

Он нервно ерошит волосы. Мне не удается избавиться от неприятного чувства, укоренившегося внутри. И я, как и Гийом, не в силах перестать думать об этом. Мой наигранный тон и попытка резко сменить тему, чтобы разрядить обстановку, раздражают его еще больше.

До глубины души взволнованная этим бредом, который я выудила из своей души, беру Гийома под руку и говорю: «Ну так что, а ты разве не проголодался?»

Пользуюсь близостью, чтобы подарить ему быстрый поцелуй в шею. С этим раздосадованным лицом он так трогателен! Мне легко вообразить его мальчишескую мордашку — такая, должно быть, появлялась у него, если ему в детстве не давали конфетку. Я видела его таким на фотографии у его матери. Очаровательный хомячок с пухленькими розовыми щечками — их так и хочется расцеловать и ущипнуть.

В поисках свободного столика мы забредаем в «Цзинь Цяо». Открываем дверь ресторанчика и застываем на пороге в изумлении: атмосфера внутри подчеркнуто маоистская. Невероятный культ Великого кормчего.

— Черт подери, да мы этим вечером обедаем в логове маоистов! — подбадривает меня Гийом.

— Вау, сколько здесь этих маленьких красных цитатничков! Целая сотня!

— А стены-то! Видела? Их и не разглядеть — всюду висят пропагандистские плакаты тех времен!

— А ведь этот параноидальный тиран считается одним из худших диктаторов в истории!

— Говори потише, — сбавив тон, шепчет Гийом. — Кровожадный деспот, ответственный за гибель пятидесяти миллионов человек. И только так!

— И ему, этому Мао, они готовы с радостью отпустить все его грехи, с этой его благостной рожей добродушного отца нации!

— И правда невероятно, Мэл, но эта рожа тут повсюду! На банкноте в сто юаней. На майках…

— И на подвесках зеркал заднего вида в такси, ты заметил?

— О, немыслимо, и эта его статуя, возвышающаяся над мавзолеем…

— М-м-м, он близок к тому, чтобы стать божеством! Редки те вольнодумцы, что смеют низвергать его образ. Думаю, народ боготворит его за то, что он вернул Китай в сообщество «великих наций», дав стране атомное оружие.

— И забывают при этом о массовых убийствах. Они не злопамятны!

— На это они глаза закрывают.

— А еще хуже — о страшнейшем в истории человечества голоде в период Большого скачка! Да это же представить себе невозможно! Думаешь, их можно забыть: всех этих детей, беременных женщин и стариков, которых выкидывали из общественных столовых и лишали элементарных продуктов питания, так что те просто умирали с голоду? Да еще в ресторане! Совсем ополоуметь надо! Представь только, что во Франции открыли спа-салон, украшенный свастиками и портретами Гитлера! «Дорогие посетители, просим вас принимать душ, прежде чем пройти в сауну». У нас такое просто немыслимо. Немыслимо.

— Нынешние власти считают важным не свергать Мао Цзэдуна с пьедестала. Это служит некоей скрытой угрозой. «Будьте настороже, не вздумайте устраивать никаких волнений, его призрак может вернуться и опять устроить вам резню!»

— Вроде того сказочного деда с розгами, что следит за порядком в доме. Пф-ф… возмутительно!

При этом живописный декор не повлиял на наше желание поесть. Блюда, одно аппетитнее другого, не противились нашим палочкам: паровой краб, равиоли, круглые пироги, хлебцы из лотосовой муки, хрустящие зеленые овощи, суп с фрикадельками из морепродуктов… словом, одно удовольствие!

Я предлагаю Гийому прогуляться для лучшего пищеварения. Идем мимо ряда ручных тележек — они на набережных повсюду. Подойдя к ночному рынку, что в двух шагах от ресторана, мы вдруг поражаемся тому, как он переполнен и огромен. Там битком прилавков, над ними фонарики — их пурпурные отблески пронизывают сумерки и без всякого стыда показывают нам картину здешней жизни, со всеми ее экзотическими продуктами: окунь с пивом, бульон из рыбьих голов, знаменитые столетние яйца, нанизанные на вертел жареные скорпионы и шелковичные черви, тараканы и кузнечики на гриле, фондю из нутрии и, наконец, — менее изысканное — суп из лягушек и улитки под соусом.

И я, как будто это было только вчера, снова вижу, как моя бабушка готовит этих миниатюрных белых улиток — она называла их «кагаролетками». Она собирала их за городом, на обочинах дорог, окаймлявших поля, отлепляя от веточек дикого укропа, с которых они свешивались гроздьями. Совсем маленьких щадила, чтобы улитки размножались и дальше. Затем оставляла их на несколько дней в металлической салатной кастрюльке — поголодать, но так, чтобы они не могли выползти. И никогда не забывала подавать им последнюю трапезу приговоренных — она состояла из веточки тимьяна, придававшей особый вкус их мясу. Зрелище было весьма неаппетитное! Как они мучились, брюхоногие горемыки! И как исходили слюной! А когда проходило нужное время, бабулечка моя тщательно промывала их проточной водой, чтобы смыть облеплявшие их раковины экскременты и белесую слизь. Несчастные малютки, решив, что наконец-то пошел дождь, вылезали из раковин и выставляли рожки, а заканчивали на донышке котелка, где уже томились прованские травы. Мне казалось, что я слышу вопли этих несчастных! Что ничуть не мешало мне наслаждаться их вкусом — ибо бабулечка, сварив их и сцедив, заливала соусом из оливкового масла с уксусом, сдобренным чесноком и петрушкой. А тем, кто предпочитал не высовываться из раковины, все равно было не избежать наших длинных иголок, срезанных с акации.

Говорю себе, что в старые времена все это не так впечатляло. Кухарки сами убивали кур, отрубая им головы, а потом отрезали лапы и ощипывали. Бабушка моя жила в историческом центре Монпелье, в том квартале, где располагались бойни, — теперь его переименовали: он называется кварталом изящных искусств. У нее был садик с курятником. И я до сих пор помню, как пахло паленым — это она водила куриной кожей над голубоватым газовым огоньком, чтобы удалить непокорные перышки. Я зажимала нос, а она тихонько посмеивалась.

В Яншо нет таких больших застроенных площадей, что растут как грибы в любой агломерации планеты.

Мы протискиваемся сквозь сутолоку толпы, между прилавками со съестным, рикшами и магазинчиками. Люди привыкли ходить сюда — купить что-нибудь на обед или просто съесть его прямо здесь, укрывшись под одним из тентов, которые ставят ночами вдоль всей улицы, пропахшей тысячей ароматов. Тот, что исходит от барашка, которого торговцы жарят на вертеле, столь же манящ, как и дымок, подымающийся от котелков торговки крабовым супом.

Все здесь дышит традиционным сельским Китаем. Сидящие на корточках рыбаки поджидают покупателей. У их ног свежая рыба, разложенная на газете, обсажена буйволовыми мухами, крупными и очень жирными. Рядом свалены в кучу мешки из джутовой ткани — они набиты рисом последнего урожая, ослепительно-белым.

А немного подальше — целый длинный ряд ремесленных изделий: фигурки из нефрита, воздушные змеи, но еще и имбирь, дольки лотоса, мешочки с лекарственными травами, морские коньки и связки других сушеных животных, живые черепахи и продаваемые к ним в придачу сверчки — можно послушать их стрекотание, а можно устроить сверчковые бои…

Я не могу устоять перед корзинкой-футляром, сплетенной из ивовых прутьев, а изнутри расписанной ярко-красными пионами. Это футляр для чайного термоса. Крышка — не что иное, как миниатюрный серебряный карп, его нужно повернуть, чтобы закрыть или открыть ящичек. Отныне у меня, как и у всякого уважающего себя китайца, будет чайник со всегда горячим чаем, чтобы поприветствовать им гостей, переступивших мой порог.

Кроме того, я за пригоршню юаней покупаю баночки чая с дымком и брикеты прессованного чая, украшенные оттисками разных китайских мотивов. Гийом же западает на маски демонов, сделанные из корней и бамбуковых веток. А меня очень искушает клетка для птицы в форме пагоды — с каким удовольствием я подарила бы такую Лизе. Она всегда сможет приспособить ее под какое-нибудь зеленое растение, раз уж ей не удалось залучить к себе в дом соловья!

Сейчас Гийом абсолютно спокоен. Уже поздний час. Купив пирожков на перекус, мы решаем вернуться и лечь спать. Нас, измученных, шатает от усталости.

Мы толкаем входную дверь, издающую пронзительный и долгий скрип, и вваливаемся в холл отеля. Сидящий за стойкой ресепшена служащий с волосами цвета перца с солью поспешно вскакивает и бросается к нам, мешая английский с мандаринским. Он размахивает листком бумаги:

— Excuse me! Ms. Forinelli and Mister Calvan! Sorry… I’ve got an urgent email for you [15].

Заинтригованный Гийом тут же выхватывает у него листок и немедленно передает мне: страница исписана иероглифами.

— Это Аймэй, она предлагает встретиться завтра вечером. Хочет познакомить нас со своим другом-художником.

— Уже! Ну и оперативность! Скажи же, тут слов на ветер не бросают!

Я борюсь с зевотой, пока Гийом ушел освежиться под душем. И думаю, что мне действительно надо поспать.

Потом и сама встаю под душ. Струи теплой воды стекают по моей коже, смывая пот и пыль улицы, шум которой сливается с журчанием льющейся воды.

Я выхожу из ванной, обвязав волосы тюрбаном из тонкого и шершавого отельного полотенца. Гийом заснул, не дождавшись меня. Но он спит так беспокойно, что мне заснуть не удается. Возится и ворочается. Иногда еле слышно что-то бормочет. Я убаюкиваю его, пока он не успокаивается. Мне так нравится чувствовать рядом с собой его крепкое, такое надежное тело, и то, что настал миг его уязвимости, ничуть не уменьшает этой всегда исходящей от него силы. Вдыхаю запах его шеи — он успокаивает меня… Сюда доносится гул уличного движения и отголоски толпы. За окном слишком много гомона и гвалта, как и во всем Китае, так что я не слышу даже скрипа широких лопастей вентилятора, которые крутятся над нами. Но, в конце концов, у этого гула есть достоинство — он действует на меня успокаивающе. Морфей раскрывает мне объятия, я с наслаждением впадаю в приятную сонливость, измученная путешествием. Говорю себе, что Гийом, наверное, так сильно разволновался из-за недавних событий, что ему, бедняге, они и ночью приснятся.

Последняя отчетливая мысль перед тем, как провалиться в сон, возвращает меня к блестящей реке Ли — не к той, какую я опять увидела десять лет спустя, а к изображенной на нашей картине. Картине, на которой материал и освещение вступили в теснейшую связь, создав ощущение прозрачности, движения и бесконечных отблесков в вариациях палитры разноцветных мазков. Художник хорошо передал умиротворенность сцены, при этом ничуть не преуменьшив безмолвную силу воды, всей мощи текущего потока, не скомкав — или совсем чуть-чуть — его гладкой поверхности. Текучая околдовывающая волна призывает меня, и я охотно погружаюсь в нее…

Яншо

22 июня 2002 года

В «Ху Жун Цюань» мы первые.

Этот ресторан, специализирующийся на кантонской кухне, восхитителен. Нас проводят за столик, расположенный прямо в роскошном зеленеющем саду рядом с домом в колониальном стиле, прелестно подреставрированным, с выбеленными стенами. У фонтана, прямо напротив нас, сидит бронзовый Будда. Вот она, атмосфера дзен.

— И никаких экзотических козявок в меню, так что успокойся, — подтрунивает надо мной Мэл, шаловливо округляя глазки.

— Супер. Представляешь, как я счастлив! И что посоветуешь, побыстрей, пока они не пришли записать наш заказ?

Она забирает меню и погружается в его изучение, то и дело поправляя сбившийся локон — снова заводя его за ушко.

— Ну поглядим… Уф… Можешь выбрать димсамы. Означает «сердце в один глоточек». Это явно их фирменное блюдо. К нему подают еще чай пуэр для улучшения пищеварения. Да ты знаешь, это такой постферментированный чай, прессованный в разных формах — то птичьего гнезда, то лепешки. А бывает и простой брикет…

— Я видел, как ты покупала такие вчера на ночном рынке. Полагаю, это для облегчения его транспортировки, когда его начали привозить…

— Точно. Караванами. На спинах людей, а потом яков. По самым узеньким тропкам, и так до самого Тибета.

— И сколько времени уходило на такое путешествие?

— Процессии шли иногда и по пять месяцев, чтобы преодолеть более двух тысяч километров и добраться до Крыши мира [16], из расчета тридцати межевых столбов в день. Каждый носильщик тащил на спине пачки от шестидесяти до восьмидесяти килограммов, упакованные еще и в кожаные мешки. Представляешь? Непроходимые леса, узкие горные ущелья на высоте больше пяти тысяч метров, головокружительные пропасти под ногами, долины, продуваемые ледяным ветром, мосты над глубокими горловинами, гололед, густой туман, трясины, разбойники… Можно сказать, что долгий путь до Лхасы был чрезвычайно опасным. В наши дни национальные власти подремонтировали тропинки, и теперь товар перевозят на грузовиках. Железнодорожное сообщение собираются открыть году в 2006-м. Чай из Юньнани и Сычуани стал разменной монетой на древней дороге «чая и лошадей».

— И на что его меняли?

— Чаще всего на крепких коней, чтобы отражать захватнические набеги с севера, но еще и на меха, пчелиный воск, мускус, опиум, шелковые и хлопковые одежды, ковры и такие лекарственные травы, как ревень, кости животных… Еще китайцы производили сахар, лапшу, ячменную муку, шелка, ртуть и серебро. Чай пуэр с годами становится лучше, как и вино. К тому же его легко хранить.

— Тибетцы так же ценили его свойства?

— Все началось в VII веке со свадьбы тибетского владыки и китайской принцессы, которая якобы и привнесла буддизм и чайную культуру. Поначалу этот напиток был свидетельством роскоши, то есть для аристократов и лам, но потом он стал народным и его начали употреблять ежедневно и в больших количествах. В том числе даже кочевники, затерянные в необъятных прериях. Чай солят и добавляют масло из молока дри — так называют самку яка. Там, на верховьях, где плато Страны снегов, горцам необходимо очень питательное питье!

— От твоих слов у меня аппетит разыгрался!

Мелисанда снова уткнулась в меню.

— М-м-м… Или вот еще пресноводные рыбы, приготовленные самыми разными способами, или пикантная жареная свинина, если она тебе больше нравится… А по мне, неплох и цыпленок с имбирем и луком.

Она продолжает выбирать, изучая меню.

— Или, пожалуй, я предпочла бы горшочек угрей с грибами и клейким рисом.

— А я было поверил, что здесь и впрямь нет козявок!

— Да нет же, это просто такая рыба!

Она смеется.

— А на десерт?

— О да, тебе обязательно нужно отведать яичные белки с молоком, приготовленные на пару. Суперски! Сейчас закажу, дам тебе попробовать.

Мэл снова погружается в изучение меню.

Меня от души забавляет вспоминать правила вежливого обхождения, заученные мной наизусть еще утром, когда подходит официантка — принять заказ на наш завтрак.

— Ni hao! (Здравствуйте!)

— Ni hao! — откликнулся я как нельзя более любезно, а вот Мелисанда даже не успела рта раскрыть.

Молодая женщина сразу же заулыбалась до ушей. Вот так они все — стоит мне только попробовать заговорить по-китайски. Вот такое я произвожу на них впечатление своим безалаберным использованием интонации и акцентом frenchy!

— Ni hao ma? (Все хорошо?)

Я потихоньку сжимаю руку Мэл, чтобы она не вздумала меня спасать.

— Wo hen heo, xie xie! (Прекрасно, спасибо!) — отзываюсь я, немало гордясь собою.

— Ni yao shenme? Cha, kafei? (Что вам угодно? Чаю, кофе?) — продолжает она с подтрунивающим видом, думая, что уж теперь-то загонит меня в ловушку; выражение ее лица то и дело меняется.

— Wo yao yi bei kafei. (Я бы хотел кофе.)

Она уходит, слышно, как зажужжал кипятильник с кофе-фильтром, и вот приносит мне чашку кофе, а улыбка стала еще шире.

— Zhu nin hao weikou! (Приятного аппетита!) — вежливо желает она, подкрепляя слова поклоном.

— Xie xie! (Спасибо!)

И тогда ее глаза сощуриваются, становятся еще у́же, и вот она уже от души хохочет.

— Bukeyi. (К вашим услугам.) — Она четко это выговаривает, прикрывая ротик хрупкой ручонкой с превосходно наманикюренными ногтями.

— А ты знаешь, Гийом, что ты меня восхищаешь? — растроганно бросает мне Мелисанда, нежно проводя рукой по моей щеке, когда официантка отошла так далеко, что уже не могла нас услышать.

— Да ты шутишь!

— Я честно тебе говорю, милый. Моим ученикам требуется больше времени, чем тебе, чтобы освоить четыре интонации. Даже после поездок с погружением!

Я изображаю гримасу недоверия.

— Уверяю же тебя, именно так! Тебе дается спонтанно, с такой легкостью, что это почти раздражает! И поразмыслив, я вижу только два объяснения: или у тебя прекрасный музыкальный слух, или в прошлой жизни ты был китайцем.

И она внимательно осмотрела мое лицо. Вот прелестница.

Я — китаец? Как знать…

— Спасибо, любовь моя, ты весьма любезна.

Я улыбаюсь Мелисанде; она откладывает меню. Я хватаю ее пальцы и подношу к губам, пожирая взглядом ее нежное лицо, вобравшее в себя все оттенки лета. Я наслаждаюсь тончайшей связью, сотканной между нами с той первой встречи — и с тех пор эта связь только крепнет.

У меня все не идет из головы чудеснейший денек, прожитый нами сегодня. Нельзя не проникнуться красотой сельской местности, вечной и недвижной, с этими расстилающимися вокруг странными пейзажами рисовых полей, залитых чистой водой, в окружении величественных вершин карстовых гор.

Я снова думаю о себе, всматриваясь в речной поток и голубоватые горные хребты. Все это до того знакомо, словно было запечатлено в моей душе. Запахи, цвета и формы добрались до самых ее глубин.

Неужели я никогда не видел этих мест?

Около шести утра, после ночного подкрепляющего сна, мы позавтракали и взяли напрокат велосипеды, припарковав их на борту бамбукового плота для безмятежной прогулки по реке Юйлун. В эти часы можно насладиться тишиной и свежестью. Солнце восходит к пяти утра. В одиннадцать оно в зените, и тогда жара становится почти нестерпимой. Послушные буйволы щиплют водоросли, отыскивая их под изумрудными волнами, дети купаются голышом и хохочут, брызгая друг на друга водой.

Потом — снова в седла и возвращаемся вдоль ступенчатых посевов драконьей спины. Мы отважились свернуть с намеченной колеи грунтовой дороги — плывя на бамбуковом плоту, мы приметили маленькие бухточки у охровых скал. А потом и вовсе замели следы, поехав по крутой дорожке с неровной почвой, усеянной канавами и кучами коровьего навоза, и она привела нас в тихую деревушку, что очень редко встречается в Китае.

Старые крестьянки с морщинистыми лицами стирали белье в грязном ручье, из которого мужчина вытаскивал своего буйвола. На рисовых полях женщины, присев на корточки, пропалывали рис. Подростки с трудом пытались рыть оросительные каналы. А по каменистой дорожке прохаживались пожилые мужчины, вразвалочку, как будто никуда не собираясь, гуляя или вроде паломников направляясь к скрытой за холмом пагоде. Наверное, шли к барабанной башне — перекинуться в карты или поболтать — и как будто не замечали окружавшей их призрачной атмосферы. Люди, чаще всего крестьяне, имели вид честный и бесхитростный. Силой и смелостью отличалась их манера носить коромысла с тяжелой поклажей — ведра, до краев полные соломой, сеном или вязанками дров. Сахарные головки горных вершин вырисовывались на чистой голубизне небес, гордо выставляя напоказ свои впечатляющие формы и склоны, окрашенные в розовые тона утренним светом.

Время здесь словно повисло. В пустоте. В образе восходивших ввысь в каменные леса рисовых полей. Фантастическое видение, исполненное высшего покоя. До сих пор я очарован им. Такая красота… От летних дождей посевы засверкали, точно тысячи и тысячи зеркал… Мэл весело крутила педали, мча мимо извилистых и узеньких полосок земли, испещренных выбоинами, ее волосы развевались от ветра, как фата новобрачной. Я ласкал ее влюбленным взглядом.

И снова у меня перед глазами тот стихийный деревенский рынок, на котором бабули, ветхие и сморщенные, протягивали мандарины редким туристам, рискнувшим добраться сюда. В корзинках, стоявших на голой земле, они предлагали еще и сосновые шишки, ягоды, чья мякоть обладала нежным послевкусием одновременно и личи, и груши, жареные каштаны, засахаренные сливы, головки чеснока, луковицы, горошек, маринованные стручковый перец и редис. Были уличные торговки, продававшие чай или тизан из личи с женьшенем в стальных термосах, другие предлагали купить рисовой водки или супа из жожоба и лотосовых семян. Еще тут можно было отыскать веера, изделия из ткани и украшения из посеребренного металла и жадеита местных ремесленных мастерских, и все это рядом с развалом арбузов.

И я опять вижу, как Мелисанда опускает руки в ручей и, освежив их, прикладывает к пылающим щекам, надеясь хоть немного охладиться. Во мне живо воспоминание о том, как ее блестящие глаза встретились в тот момент с моими. Всего несколько секунд. Чистое счастье.

Нет в жизни ничего прекраснее, чем взгляд любимой, встретившийся с твоим взглядом.

А в довершение всего мы попали на выставку картин. И смогли полюбоваться вволю живописью ярких цветов, вдохновленной окрестными идиллическими панорамами, и произведениями каллиграфического искусства, на которых стояло множество крикливо-красных печатей.

Десяток произведений — свитки — был посвящен Яншо. Острия горных пиков, устремленные в туманное небо, оттененные густой зеленью елей, иногда водопадами, бамбуковыми рощами…

Но ни одна из этих картин и близко не напоминала нашу.

Похоже, ее автор действительно не был китайцем…

Гнусавый голосок нашей новой знакомицы внезапно вырывает меня из размышлений. Сияющая Аймэй представляет нам своего друга.

Я встаю и кланяюсь громадному мужчине лет двадцати пяти с внешностью гонщика. Короткие жгуче-черные волосы подстрижены ежиком, но упрямо торчат во все стороны. Он в потертых джинсах, широких не по размеру, майке с китайскими надписями и круглых металлических очках, хорошо сидящих на его худом лице.

Я сразу обращаю внимание на татуировку с драконом на его правом плече — она контрастирует с его студенческой скромностью. Он протягивает мне руку. Поспешно пожимаю ее в ответ. Он представляется:

— У Цзянь, hello! — громко говорит он, а зубы немного выдаются вперед.

— Гийом, очень приятно.

— При-ят-но, — повторяет он, разделяя слоги с сильным азиатским акцентом, все еще не отпуская моей руки. — Nice to meet you [17].

Я показываю на поднявшуюся ему навстречу Мэл:

— Мелисанда.

— При-ят-но.

— Xinghui (Очень приятно), — произносит она.

Мэл на ушко мне дословно переводит, что значит его имя: «Закален и здоров». Не зря он его носит!

— Huanying nin (Добро пожаловать), — продолжает У Цзянь застенчиво.

— Ganxie jishi dafu (Спасибо, что так быстро откликнулись на нашу просьбу), — одаряя его любезной улыбкой, отвечает Мелисанда. — Xie xie Aimei (Спасибо, Аймэй), — добавляет Мэл, она одновременно и переводит наш разговор.

Мы рассаживаемся — стулья скрипят в унисон. Спустя полчаса, пролетевшие в обмене обычными банальностями по общепринятым правилам и в наших стараниях утолить их любопытство: «А откуда вы? О, Париж, это так романтично! Понравился ли вам Китай?.. А вы женаты?.. Ах нет, а почему же?.. А чем занимаетесь по жизни?.. Как зарабатываете?.. А братья-сестры у вас есть?..» и так далее, — У Цзянь признается нам, что Аймэй рассказала ему о наших поисках и он хотел бы взглянуть на картину.

Я не позволил себе выказать удивление такой поспешностью, ведь мы только что закончили обычный гостевой обмен любезностями. Однако я слышал от Мелисанды, что китайцы стараются попусту времени не тратить, сразу переходя к обсуждению важного. Надо полагать, что и новые поколения заразились этим «быстрей, еще быстрей», свойственным нашей эпохе.

Не заставив просить себя дважды, открываю картонный футляр и протягиваю ему ее.

У Цзянь поправляет очки на носу и берет фото.

Воцаряется долгое молчание, пока он внимательно изучает картину.

Официантка в традиционном ярко-синем платье, выставив напоказ ногти, накрашенные почти фосфоресцирующим лаком апельсинового цвета, подходит принять наш заказ. Следует быстрая беседа на китайском.

Потом художник опять склоняется над картиной. Мы не отрываем от него глаз. Никто не произносит ни слова. Я ловлю себя на том, что затаил дыхание.

Наконец У Цзянь заговорил, продолжая очень внимательно рассматривать живопись. Я жестом прошу Мэл перевести.

— Это нарисовал не местный художник. Нет. Думаю, здесь слишком много западного влияния. You understand? [18] Здесь, в Китае, не принято изображать природу в такой манере, это не наше, you see? [19] Даже не представляю, кто бы в Яншо мог нарисовать такое полотно… Наверное, какой-нибудь проезжий путешественник… Их тут полным-полно, you know? [20] Его вдохновляют горы, — завершает он со смущенным смешком. — Мне очень жаль, я не смогу ничего рассказать вам об этом. Very sure. Sorry [21].

Молодой человек возвращает мне фотографию, явно огорченный тем, что не может ничем помочь.

Возвращается официантка, неся разнообразные тарелки и миски, полные до краев; она ставит их в самый центр, на вращающийся столик. Я сразу западаю на димсамы, вареные и горячие. Они в бамбуковых ящичках. Мелисанда рассказывает мне о блюдах и объясняет, что их принесли сразу для всех — и каждый из гостей может рыться в мисках. Никаких козявок не просматривается. Уф!

Сигнал к старту дает Аймэй, приступая к овощам, жаренным в масле — они так аппетитно лоснятся. Мы следуем ее примеру, нам любопытно попробовать всё. Я всячески стараюсь не облизывать концы палочек — иначе прослывешь невоспитанным грубияном. А ведь мы еще и все едим одно и то же, то есть ко всему прочему это и не очень гигиенично.

Обед сворачивает на смесь китайского с английским и наконец на «кит-англ», отмеченный множеством тостов под пиво, когда громко и отчетливо произносят «Gan bei!» как можно звучней, чтобы заставить пить до дна. Тут надо добавить, что каждый из присутствующих в свою очередь встает и, подняв свой стакан, произносит два-три слова, а остальные подхватывают. Несколько таких вставаний — и обстановка становится веселой и непринужденной. Ганьбэй!

Я с признательностью улыбаюсь Мэл, когда она перед очередным «Ганьбэй!» советует мне прикрыть пальцем стакан в знак того, что мне уже хватит. И впрямь пора! Я уже чувствую, как меня наполняет сладкая эйфория и организм семимильными шагами приближается к своему пределу. Было бы весьма скверно закончить трапезу, безобразно напившись, и осознать, что попал в разряд мелких слабаков, которым не стоит доверять. Здесь искусство состоит в умении пить, владея собой, ибо есть опасность к следующей встрече потерять достойную репутацию. Ведь владеть ганьбэй совершенно необходимо, чтобы завязывать и продолжать связи, особенно, по-видимому, в мире бизнесменов. Нельзя не признать, что наши гости лучше нас умеют переносить алкоголь. По крайней мере если речь о пиве!

Я решаю ограничиться То Ча — знаменитым постферментированным чаем, спрессованным в форме птичьего гнезда, — с ароматами подлеска и погреба. Он нетипичный — жидкость темная с красноватыми оттенками. Название происходит, говорят, от реки Тоцзян — она течет на том древнем пути, по которому на конях доставляли чай.

И тут вдруг У Цзянь хочет еще раз взглянуть на репродукцию. Я, занервничав, даю ему ее. Вижу, как внимательно он ее рассматривает. Он катает во рту кусочек льда, посасывая его, а тот клацает о зубы с раздражающим звуком.

Поколебавшись, он бросает на меня быстрый взгляд и выдает:

— Я хочу знать, кто был натурщицей.

Клейкая равиолина, которую я худо-бедно донес до рта двумя палочками, снова падает в тарелку с мокрым и звучным «шлеп». Молчание, последовавшее за этим неприличным звуком, лишь усиливает мой стыд от допущенной неловкости.

У Цзянь показывает на прелестную китаянку:

— Она как две капли воды похожа на тетю моего друга Вэй-ху, — (чье имя, по словам моей обожаемой переводчицы, означает «Большой тигр»), — в молодости. Я часто любуюсь ее портретом, он висит на стене в гостиной у Вэй-ху. Это она. Сомнений нет. Достойная женщина. Классная. Она… экзотичная, you know…

— И правда, теперь и ты заметил, а я уже видела это фото у Вэй-ху. У нее во взгляде есть что-то западное. Как на картине! Я не сопоставляла. — Это вмешалась Аймэй, до сих пор хранившая молчание. — Сходство поразительное, оно в глаза бросается! Если это и не она, то, значит, ее сестра-близнец. С ума сойти!

— Она жива? — осведомляется Мелисанда, даруя ей одну из самых прекрасных улыбок, ведь у нее их столько в запасе, и ничуть не скрывая своего воодушевления.

— Она живет здесь, в Яншо, на окраине города. Знаете, она очень старая.

— А можно ли ее навестить?

— Завтра позвоню Вэй-ху и сообщу вам о результате. It’s Okay?

— Okay dokey! Thanks a lot [22].

— В каком отеле вы остановились?

Яншо

23 июня 2002 года

Павильончик мадам Чэнь типичен для традиционных домиков юга: незатейливый, сложен из кирпича и, конечно, с покатой крышей из ультрамариновой черепицы с изогнутыми краями. Прелестное обиталище.

Вдали, за двумя крупными деревьями, стоящими по обочинам улицы, далекой от туристического оживления, виднеется забравшаяся на высокий отрог пагода. А вокруг расстилаются бескрайние и великолепные пейзажи возделываемых полей. Волшебные виды с древних эстампов, рай для живописцев.

По возвращении с прогулки по окрестностям Яншо нас в отеле ждало сообщение, оставленное У Цзянем. Молодой человек сообщал нам имя и адрес поодаль от поселка.

Воодушевившись, мы решили наведаться туда сейчас — ведь было только четыре часа.

Нам открывает старая дама. Она все еще красива, худенькая полукровка с тонкой талией. Седые волосы собраны в высокий пучок, открывающий овал ее морщинистого лица с выступающими скулами и прямым маленьким носом. Она в бледно-розовом кардигане, изысканно расшитом, прекрасно на ней сидящем, а на груди его скрепляет серебряная брошь, изображающая дракона с черной жемчужиной в пасти.

Гийом, несомненно, обратил внимание на это великолепное украшение. Если правильно помню, он как-то говорил мне, что жемчужина, которую охраняют химерические фигуры такого типа, священна, ибо обладает высшим знанием и может, согласно даосским верованиям, исполнять любые желания.

Мадам Чэнь внимательно рассматривает нас обоих, переводя взгляд своих миндалевидных глаз, отливающих темным бархатом. Она явно взволнованна, так что даже с трудом стоит на тонких ногах и вынуждена на несколько секунд опереться о дверной косяк. Она прикладывает руку ко рту, будто задыхаясь. Меня вдруг охватывает прилив нежности к этой женщине, это сильнее меня.

Она! Китаянка с картины!

От какого-то ужасного чувства перехватывает горло.

Кажется, я знаю ее так близко, что могла бы различить в густой толпе…

Она без слов отступает, приглашая нас пройти, и снова тщательно запирает за нами дверь. Мы проходим дворик — в нем чайные деревья и цветы в горшочках, — потом попадаем в очень длинную комнату, занимающую больше половины всего дома. Здесь довольно прохладно — удивительно, если вспомнить, какая изнуряющая жара царит на улице. В нос ударяют запахи масляных красок вместе со скипидаром. А может быть, это все плод моего воображения. Большие окна, не столько высокие, сколько широкие, выходят на сменяющие друг друга анфилады гор. Несколько окон полуоткрыто, и в комнате веет приятный ветерок. Роскошная обстановка. От нее может закружиться голова.

Висящие на стенах работы всевозможных размеров и форм наводят на странную мысль, что мы попали в святилище арт-коллекционера. Ни одна из картин не вставлена в раму. Повсюду — превосходная живопись масляными красками местного автора, огненно-рыжий и чрезвычайно насыщенный цвет преобладает; есть еще эстампы и множество свитков, выбеленных тушью. На настенных коврах повсюду каллиграфические записи классических стихотворений, украшенных пурпурными печатями. Ослепительно. Широкая скамейка, покрытая шелковыми подушками, стоит рядом с креслом-качалкой. Парчовые занавески с бахромой, расшитые золотыми и серебряными нитями, обрамляют оконные рамы. Напротив бросается в глаза пианино. Это место обладает притягательностью. И душой.

Пожилая дама все тем же безмолвным жестом приглашает нас присесть в этой безмятежной гостиной.

Затем она предлагает нам чай улун, обойдясь минимумом слов на великолепном французском с едва слышным китайским акцентом. Затем наша хозяйка исчезает. Я пользуюсь моментом и шепчу Гийому на ухо несколько успокаивающих слов — он ни в какую не хочет пить не знамо что, и это легко понять после всего, чего он насмотрелся на ночном базаре.

— Wulong cha — он тебе понравится — означает «чай черного дракона». Это из-за окраски чешуек, то есть… ой, что я говорю, — чайных листьев! Их часто заваривают целыми.

— И они должны окислиться, да?

— Частично, да.

— А кстати о драконе: ты заметила, что он у нее на кофте?

— Еще бы, сразу! И знала, что и ты обратишь внимание! Вот был бы прекрасный экземпляр для твоей коллекции, — говорю я насмешливо и тихо, — не так ли?

Разговаривая с ним, я тем временем осматриваю прекрасную гостиную, элегантно обставленную и опрятную, с азиатской меблировкой. В ней явственно пахнет пчелиным воском. Рассеянный свет проскальзывает сквозь шторы из тоненьких полосок темного дерева. Они против солнца и дают радужные отблески.

Меня восхищает один эстамп, особенно удачный, необычайной изысканности, с невероятным чувством детали. Впереди, в тени, высится мрачный баньян с тонким стволом, его раскидистая листва выписана с ажурной тонкостью. Сквозь нее различимо ночное небо, подобное растрепавшимся кружевам, и прозрачная луна, а мимо проплывают искрящиеся волны облаков. Меж двух этих уровней изображены рисовые поля, как диковинные зеркальца в форме подковок, обрамленных в черное и связанных друг с другом, от которых исходит ослепительное сияние. Вдали видны смутные очертания возвышающегося надо всем холма.

Отрываюсь от созерцания этого гармоничного пейзажа и скольжу взглядом по изящным безделушкам, расставленным на старинных предметах мебели. Глаза на мгновенье задерживаются на матовом кофейнике с двойным носиком и головой феникса из серовато-зеленого фарфора; потом снова блуждаю взглядом и наконец останавливаюсь на фотографиях в рамках, они стоят на красном комоде, покрытом потрескавшимся лаком, рядом с телефонным аппаратом из бакелита — это уж совсем из других времен.

Легко различить тут мадам Чэнь, неотразимую, с лучистой улыбкой, прилипшей к губам, позирующей в день свадьбы под руку с женихом. Они составляют чудесную пару. Невольно думаю о том, какой же это был красивый мужчина. Луноликий, очень располагающей внешности, а густые волосы цвета черной туши умело напомажены, прядка аккуратно уложена набок. Он очарователен. Как и она сама. Этот снимок весь дышит жизнерадостностью и беспечностью.

Скромно встаю и подхожу поближе, Гийом стоит рядом. Оттиск потускнел. Но лица разобрать нетрудно: это действительно молодая женщина с картины.

Сходство столь точное, что я подавляю крик:

— Да на ней же платье с карпами! Видел это? На сепии не так различимо. С первого раза можно не заметить…

Наше внимание переключается на следующую фотографию. На ней, сделанной недавно, — евразиец лет тридцати пяти, с тонкими и правильными чертами лица, вид у него раскованный.

— Наверное, ее сын. Лицо — копия невесты, — шепчет сквозь зубы Гийом. — И нос такой же европейский, как у мадам Чэнь.

Любопытство побуждает меня рассмотреть и третью фотографию. Эта обклеена чешуйками, которые невозможно отделить.

— Ого! Вот опять пожилые люди, похожие на нас!

Я с трудом глотаю. Вдруг сама слышу стук своего сердца: оно заколотилось как сумасшедшее. Это может выбить из колеи — вдруг оказаться перед изображением нас с Гийомом, какими мы можем стать через сорок лет.

Они улыбаются в объектив, и блеск, мерцающий в их глазах, отдает уж-не-знаю-чем-но-чем-то магическим. Они так любят друг друга, что сияют любовью изнутри… Вот какое пламя придает им столько красоты.

— Они держат за руку азиатского малыша, — тихо-тихо замечает Гийом.

Мальчуган не старше трех лет. Он похож на пухленького Будду, весь упакованный в костюмчик, надетый для фотографирования и состоящий из золотисто-желтой рубашки с китайским воротничком и подобранных под цвет штанишек. Он широко улыбается, и от улыбки его раскосые глаза растянулись до самых висков. На голове непокорная растрепанная шевелюра, черная и блестящая. А взглянув на его очаровательный прямой носик, не приходится сомневаться, что в жилах у него течет кровь матери.

— Должно быть, сын мадам Чэнь, когда он был совсем юным: хоть и малыш, а узнать его до смешного легко!

— Да, ты права, это бросается в глаза. Они смотрят на фотографа с одинаковым выражением на лицах, бесконечно нежным. У всех одинаковые глаза, да. Это то, что в людях меняется меньше всего, — шепотом подтверждает Гийом.

Позвякивание чашек возвещает нам о неминуемом возвращении нашей хозяйки. Долго не раздумывая, мы вновь усаживаемся, устыдившись нашего бестактного любопытства.

В руках у нее — лакированный поднос, а на нем — целый ряд пиал из обожженной и эмалированной глины, молочного цвета, и она осторожно ставит поднос на стол.

Она садится напротив нас. Тикают часы, и от этого звука тяжелая тишина становится гнетущей. Как затишье перед бурей. Я вижу тонкую сеть трещинок на блестящей поверхности чайного сервиза.

Мадам Чэнь бросает на нас быстрые взгляды, проницательные, то и дело нервно поправляя юбку — она сбивается на коленях, — чтобы потом переключиться на кофту, на ней она тщательно разглаживает воображаемые складки. Ногти узловатых рук кокетливо наманикюрены в цвет «розовый лосось». Вот теперь она успокоилась.

И все время — эта мимолетная интуиция, неуловимая, будто я уже давно знаю ее…

Прошла долгая и бесконечная минута, прежде чем она глубоко вздохнула, откашлялась и на выдохе произнесла:

— Прошу вас извинить меня. Ваше появление лишило меня дара речи. Ведь я жду вас уже так давно.

Слова звучат на удивление спокойно и размеренно. Очень размеренно, будто выбраны для сообщения о плохих новостях. Я чувствую, что вся напряглась, готовая к удару. Медленно перевожу взгляд на Гийома, чтобы встретиться с ним глазами. Часы больше не тикают. И я уже не дышу. Время повисло.

Видя нашу подавленность, она с улыбкой уточняет немного дрожащим голосом:

— Всего тридцать лет, если уж быть точной… Точный счет времени я потеряла — годы, знаете ли…

Я встречаюсь взглядом с Гийомом — он так же озадачен, как и я. Потом впиваюсь глазами в нее в поисках объяснений.

Да что она такое говорит? Какая-то бессмыслица!

Чтобы скрыть неловкость, она подносит к губам ароматный напиток. Делает небольшой глоток и продолжает:

— Вы так на них похожи…

Она как будто осторожно продвигается дальше… Да, опять то самое, моя рука снова в огне! Она пытается уберечь нас. Но от чего, черт возьми?

Тембр ее голоса хриплый, почти мужской, хотя она держится очень осторожно и робко. Не хочу ни на что реагировать — пусть она сама задаст ритм беседы. Китайцы любят двигаться потихоньку.

Она снова отпивает глоток. Мы тоже. Чай отменный: тонкий цветочный вкус с фруктовыми нотками. Ни малейшей горчинки. Как чистое прекрасное вино. Чистое опьяняющее наслаждение.

Животный страх перед тайной, которую она сейчас откроет нам. Избежать, попытавшись отвлечь внимание. Выиграть время.

Краем глаза я вижу, как Гийом покусывает нижнюю губу. Старательно подбираю тон, который кажется мне самым непринужденным, и наименее рискованную тему для беседы:

— Какой у вас вкусный чай, мадам Чэнь…

Спрашиваю себя, соблюдает ли она во всей строгости ритуал чайной церемонии: водит ли чашечкой вокруг, чтобы распространилось благоухание. И следит ли за троекратным повторением каждого этапа: первый круг — для земной жизни, второй — для духов, а третий — для небес.

Воцаряется безмолвие. Гнетущее. Сродни тому, что устанавливается, когда необходимо скрыть слова, произносить которые не дозволено, и полностью лишая беседу возможности начаться.

Левая нога Гийома конвульсивно подергивается. Я чувствую, что внутри он весь кипит. И снова слышу тиканье часов. Одна секунда. Другая. Такое напряжение, что воздух, кажется, впору резать ножом.

Не выдержав, он предпринимает попытку вывести старую китаянку из суровой замкнутости:

— Если позволите, мадам Чэнь… На кого мы так похожи? Не могли бы вы побольше рассказать нам о них, прошу вас?

Она едва заметно кивает, не проронив ни словечка, и ставит чашку. Я, затаив дыхание, хватаюсь за свою.

— Называйте меня Лянь. Это значит на мандаринском «лотос», — говорит она.

— Мелисанда Форинелли, а это Гийом Кальван. Большое спасибо, что согласились принять нас, — вежливо откликаюсь я.

Снова долгая пауза. Гийом рядом со мной уже раскален добела. Я бросаю на него быстрый взгляд.

Любовь моя, не торопи событий, предоставь мне говорить, ты сейчас ее напугаешь, и она схлопнется как устрица…

Делаю ему большие глаза. Хотя и знаю: он прикинется, что не заметил этого. Он не владеет собой. Хочет всего поскорее.

Я украдкой наблюдаю за ним. Он ерзает в кресле и наконец выдвигается на самый краешек, будто сейчас вскочит. Теперь он, весь напрягшись, очень близко к Лянь, сидит, упершись скрещенными руками себе в колени. Его терпение истощилось быстро. Тигр перед прыжком.

— Мы пришли поговорить с вами о картине, — пробует Гийом, и мне его голос кажется слишком грубым.

Ничуть не удивившись, Лянь осведомляется напрямик:

— Она у вас с собой?

У меня вырывается вздох — это разом выходит накопившийся внутри стресс.

Импульсивный, он живо парирует:

— Она во Франции.

— Как это досадно, молодые люди…

Пожилая дама немного хмурит тонкие брови. Я задерживаю дыхание. Сердце снова колотится как безумное.

— Но мы захватили репродукцию, — отваживается Гийом, вынимая фотографию из футляра.

Дрожащей рукой Лянь берет ее, нащупывая другой рукой очки, подвешенные на веревочке, обвитой вокруг шеи, и внимательно всматривается… омрачившимся взглядом.

Она вдыхает глоток свежего воздуха, пытаясь сдержать захлестнувшие ее эмоции, и приподнимает полумесяцы стекол, чтобы аккуратно промокнуть веки платочком, вынутым ею из рукава кофты. Ее охватывает волнение. Мне хочется крепко-крепко обнять ее.

Я люблю эту женщину, как свою родную бабушку. Это озарение снизошло сразу, в тот самый момент, как она открыла дверь…

Это… приводит в замешательство.

Гийом, тоже взволнованный, интересуется, уже догадываясь:

— Девушка в анисово-зеленом платье — ведь это вы?

Она отвечает не сразу — вытирает слезу, появившуюся в уголке глаза, вздыхает, откашливается и наконец:

— Разумеется, молодой человек. Это я. Надо, впрочем, добавить, что мне тут немножко меньше лет и у меня немножечко меньше морщин.

— Вы восхитительны, — шепчет Гийом, чуть коснувшись фотографии деликатнейшим жестом, который ничуть не удивляет меня, охваченную таким же порывом доброжелательности.

— О, умоляю вас!

Она поднимает на нас глаза, полные слез, и продолжает:

— А та пара, позади меня, — это, конечно, моя дражайшая Мадлен и ее супруг Фердинанд.

— Мадлен и Фердинанд?

— Да. Картина была написана в самом конце их жизней. Мы были друзьями. Они угасли естественной смертью — во сне, в одну и ту же ночь… А нашли их ранним утром, обнявшихся и заснувших вечным сном… Как они умели так любить друг друга, эти двое! Жаль, что детей у них не было… Но скажите же мне, какая у вас с ними родственная связь?

— У нас ее нет, — возражает Гийом, бросив взгляд на унаследованные от отца часы — мадам Чэнь внимательно смотрит на них.

Старая дама нервно разглаживает складки на юбке, которых нет, — только ей одной кажется, что она заметила их.

— Следуйте за мной, — вдруг с таинственным видом говорит она, с трудом вытаскивая себя из кресла, слишком глубокого для ее преклонных лет.

Слегка сгорбившись, она поворачивается и выходит. Мы идем следом, вдыхая ее одеколон, напоминающий аромат свежесрезанных садовых роз. Она ведет нас в комнату — полагаю, ее спальню: тут приятно пахнет жасмином и рисовой пудрой. Освещение великолепное.

На палисандровой этажерке — все несметное богатство баночек с кремом, пузырьков с духами и круглых коробочек, переполненных украшениями и старинными гребнями из почерневшего серебра. Еще здесь есть настенные бронзовые часы, оригинальное зеркало с рукояткой из слоновой кости и щетка для волос. Невольно привлекает внимание покрывало — печворк по-тибетски: хлопковая ткань, богато расшитая узорами и фигурками, выглядит еще живее оттого, что весь периметр украшен разноцветными помпонами. Шелковый свитер — бело-розовый, как вишни в цвету, — небрежно свисает с низкого табурета. Пурпурная думочка в форме стилизованного тигра лежит между горбами взбитых подушек.

Грациозным жестом Лянь сворачивает бамбуковую штору. Красновато-коричневая завеса у окна взвивается от порыва ветра. По краям карниза раскачиваются оранжевые фонарики.

Я вдруг осознаю, что мадам Чэнь неподвижно стоит, глядя на нас.

И тут, словно в замедленной киносъемке, я поворачиваюсь вправо.

И там я вижу их.

Силы небесные!

Из горла невольно вырывается что-то невнятное.

На стене вертикально висят над кроватью два больших прямоугольных панно. Остальные части триптиха! Сомнений никаких.

Я пошатнулась, увидев их. Они в одной раме из черного дерева — похожей на ту, что осталась у нас дома. В ушах звенит. Я ошеломлена. Чувствую, что надо на что-то опереться, мне трудно дышать, я не в силах осмыслить. Лоб взмок, на нем каплями выступает пот.

Гийом, открыв рот, но не издав ни звука, нежно дотрагивается до моей руки, стараясь успокоить. На его лице — изумление.

Старая китаянка выдерживает паузу. Она с вызывающим видом гордо подняла голову. Этот небольшой драматический розыгрыш забавляет ее.

Откашлявшись, она наконец объявляет с большой нежностью:

— Вы можете увезти их с собой. Отныне они принадлежат вам. Они ждали вас. Я хранила их в надежде доверить тому или той, у кого отыщется центральное панно. Поймите, это было их последним желанием… Мадлен и Фердинанд были моими дорогими друзьями, да нет же, больше чем друзьями… Они стали моей семьей.

— Это безумие, — бормочет совершенно обескураженный Гийом.

Он шагнул вперед, чтобы помочь Лянь — та поднесла руку к картинам, снимая их со стены. Мадам Чэнь отступила, чтобы не мешать ему. Гийом забрал их — одну за другой — и перенес в гостиную. Аккуратно прислонив их к спинке дивана, он отошел, чтобы вволю полюбоваться, пытаясь проникнуть в их тайну.

— Они необыкновенные, — шепчет Гийом, потрясенный до самых глубин. — А не будет ли нескромно спросить имя художника?

Лицо Лянь расплывается в широкой улыбке.

— О, а я-то думала, вы уже сами догадались…

И потом, после краткого молчания:

— Он перед вами, дорогой мой, — признается она совсем просто, не без гордости вздернув подбородок.

Гийом сглотнул. Боже, этого не может быть!

— О, Лянь… О… Вы… Какой же вы талант, — запинаясь, бормочет он, не в силах справиться с удивлением. — Как я тронут, что наконец-то объединил вид и имя нашей картины. Да вы же… как сказать вам… вы прекрасный человек, такой великодушный… если… я не могу совладать с мыслями… Стиль ваших работ так похож на вас…

— Сделала, знаете ли, что смогла.

— Но при этом я так мало знаю вас… О, как мне неловко… мне так жаль. Я не знаю, что сказать…

— Вы знаете меня намного дольше, чем полагаете, Гийом, — возражает, быстро приходя ему на помощь своим ответом, мадам Чэнь глухим, едва слышным и дрожащим от волнения голосом, однако лицо у нее непроницаемое.

Я внимательно вглядываюсь в глаза Лянь в тщетной надежде увидеть там разъяснение.

Как странно.

С этими словами она поворачивается спиной и принимается рыться в старом сундуке императорских времен с золотыми пряжками. Она вынимает из ящичка документы, ветхую веревочку и пару швейных ножниц. Должно быть, для упаковки холстов. И еще один платочек — безупречно выглаженный, которым она снова незаметно вытирает веки.

Никто из нас не смеет произнести ни слова. Часы тикают. Меня вдруг захлестывает волна нежности. Из стыдливости я снова удерживаю себя, не вскакиваю, не бросаюсь обнимать ее.

Ангел пролетел.

Потом два.

Гийом гладит мои пальцы. Мы смотрим друг на друга — долго и растерянно.

Мадам Чэнь начинает заворачивать рамы. Мы подходим поближе — помочь ей.

Я тоненьким писком выдавливаю из себя:

— Лянь… мы ничего не поняли… видите ли… дело в том, что мы никогда не слышали об этих мужчине и женщине… Мадлен и Фердинанде… Кто они? Вы не могли бы нам прояснить?

И Гийом, склонив голову набок, с нежной настойчивостью:

— Я очень прошу вас, Лянь…

Яншо

Май 1961 года

Сегодня утром я очень рано установила мольберт, чтобы не мучиться от жары. На рассвете отблески на реке такие бледно-розовые, волны, еще совсем слабые, в золотых шапочках солнечных бликов, и кисть моя наносит на холст острые точечки фисташково-зеленого цвета, чтобы изобразить ряску на воде. Подумать только — эти восхитительные цветущие растения считаются одними из самых крохотных во всем мире!

Все началось, когда мне было двенадцать лет, тогда я стала учиться рисунку, а потом, в средней школе, мне показали, в какой манере следует изображать. Затем преподаватель лицея научил меня, что сперва надо сделать эскиз. Страсть же к технике масляной живописи настигла меня во время поездки во Францию, тем летом мне уже было шестнадцать.

Матушка моя хотела, чтобы я знала свою родную страну, и желала познакомить со своей семьей. Мы посетили множество музеев, исходили столько галерей и выставочных залов, что у меня подкашивались ноги. Сколько мастеров и шедевров, а эмоций сколько! Картины импрессионистов были для меня откровением. Особенно Моне: написанные во время его путешествий, они так красиво рассказывали мне об Азии с ее белыми кувшинками и японскими мостами — мне, страстно влюбленной в водные пейзажи. Я оценила и «Турецкую баню», и «Большую одалиску» работы Энгра, хранящиеся в Париже, в Лувре. Я с головой погрузилась в западное искусство и пропиталась им. Позднее я открыла для себя яркие краски Гогена и ван Донгена, которые сильно на меня повлияли. Я обрела призвание.

Вернувшись в Шанхай, я захотела продолжить развивать свои художественные способности и записалась в Национальную школу изящных искусств, открытую и для девочек. Это оказалось не так уж и трудно: чтобы тебя приняли, достаточно было намалевать что угодно. Надо признать, что после Освобождения новый Китай разыскивал таланты. Мне повезло с хорошими учителями. В те времена следовало брать пример с русского стиля. Я была серьезной и послушной ученицей. Я понимала, что необходимо пройти через это, чтобы суметь воплотить все, что жило в моей душе, и без помех черпать в моей интернациональной палитре.

Окончив обучение, я продолжала рисовать. Изображала то, что видела вокруг, гуляя по окрестным деревням. В Азии принято рисовать по памяти. Моя память не всегда была точной, и я предпочитала рисовать с натуры. И потом, одиночество в мастерской — не по мне. Слишком тесно. Было бы жаль запереться в четырех стенах, когда окружающее выглядит так сказочно здесь, в Яншо, с головокружительными анфиладами гор, разбавленных голубыми полутонами и, насколько хватало взгляда, нависавших над пышной долиной, испещренной жилками бирюзовых ручейков. Иногда острые горные вершины, подобно призрачным кораблям, поднявшим мачты, проплывают выше туманных облаков.

Я любуюсь бездонными лесами скалистых вершин, взволнованная мощью природы, целиком углубившись в себя, как вдруг слышу низкий голос. Я вздрагиваю. Кто-то окликает меня.

Поворачиваюсь взглянуть — и вижу иностранцев. Это люди с Запада. Точнее сказать, пожилая пара, оба улыбаются.

Мужчина просит прощения за то, что испугал меня, и повторяет вопрос на ломаном китайском языке с сильным французским акцентом — я узнала бы его из тысячи других. Он спрашивал, где тут ближайший причал.

Спеша ему помочь, я отвечаю на языке Мольера:

— Пройдя рисовое поле, сверните направо, и потом причал окажется у вас по левую руку, мсье.

— О… спасибо, мадемуазель. А позволительно ли будет спросить, где вы так хорошо научились говорить по-французски?

— Моя мать родом из Франции, мсье.

— У вас хорошо поставленная кисть, — любезно говорит мне его жена. — И талант!

— Благодарю вас, мадам, — отвечаю я, чувствуя, что густо покраснела.

— Это мы благодарим вас за то, что вы так любезно указали нам дорогу. До свидания, мадемуазель, желаем вам приятного дня!

— Спасибо, до свидания и хорошей прогулки!

Приятно отдохнувшая за этот небольшой перерыв, я возвращаюсь к работе. Освещение не изменилось, но теперь уже мне нужно спешить. Иначе пришлось бы ждать до завтра. В это время дня ряска поблескивает тем самым розово-оранжевым оттенком, какой мне так хочется запечатлеть. А природу потерпеть не попросишь.

Едва я успела снова погрузиться в работу, как легкое покашливание заставило меня снова поднять голову. Та же дама тем же певучим голоском неожиданно окликнула меня по-французски:

— Простите, что опять отвлекаем вас, мадемуазель, но мы с мужем хотели бы попросить вас об одолжении.

— Разумеется. Что я могу сделать для вас?

— А не согласились бы вы написать наш портрет на лоне природы? Нам так хочется сохранить что-нибудь на память о нашем пребывании в Яншо. А вы, девушка, кажетесь такой одаренной!

Польщенная комплиментом и радуясь столь необычному заказу, я без тени колебания соглашаюсь. Ее супруг немедленно всовывает мне в руку визитную карточку отеля, и мы назначаем встречу на тот же вечер.

Вот так в один прекрасный день, начинавшийся как обычно, ваша жизнь совершает непредвиденный поворот, о котором накануне вы даже и не помышляли.

Я появляюсь в назначенный час. Вхожу в холл, иностранцы уже там. Мы рассаживаемся в патио, вокруг клумбы пионов и бассейна с рыбками.

Фердинанд и Мадлен — именно так они представились — без предисловий объясняют мне свой замысел:

— Мы тут сегодня поразмыслили, пока плыли на корабле, мадемуазель. Нам хотелось бы иметь три картины, составляющие триптих. Понимаете?

Не дождавшись моего ответа, Фердинанд продолжает:

— Центральная часть изображала бы нас с женой в полный рост и анфас, мы стоим на центральной улице так, чтобы были видны с одной стороны — река, а с другой, вдалеке, — холмы.

— Мы были бы очень довольны, если бы вместо подписи на вашем произведении вы включили бы в композицию автопортрет среди прогуливающихся, изображенных позади нас. Конечно, если вас это не смутит, — добавила Мадлен.

— О, вот уж ничуть. Какое оригинальное пожелание!

Фердинанд с улыбкой продолжает:

— На остальных частях триптиха будут только пейзажи. По одну и по другую сторону улицы. Слева — берег реки и рисовые террасы, справа — старинные деревенские домики с лакированными и изогнутыми кровлями. Что скажете, мадемуазель Чэнь, — не слишком ли мы широко замахнулись?

— Да уж, но это будет таким удовольствием для меня! — откликаюсь я тут же, ничуть не стараясь скрыть своего воодушевления. — Меня зовут Лянь.

— Возьмите, Лянь. Это вам.

Мадлен протягивает мне прямоугольную коробочку. Ее голос дрожит от волнения, когда она доверительным тоном добавляет:

— Я надеюсь, что на картине вы изобразите себя в этом облачении. К несчастью, сама я не могу больше его носить: сами видите, у меня больше нет осиной талии, какая была в мои двадцать лет!

— О, мадам. Меня смущает ваш подарок, как мне принять его? Благодарю вас.

— Но я прошу вас. Я была бы счастлива, если бы вы носили его вместо меня. Давайте же, откройте его по-французски — без церемоний.

— С превеликой радостью, мадам. Это для меня честь…

Я неловко взвешиваю в руке пакет, который успела распаковать. Он легок как журавлиное перо.

— Да открывайте же наконец, — торопит меня старая дама, ее глаза блестят.

Я смущенно повинуюсь. Развязываю ленту, потом быстро разворачиваю бумагу из красного шелка и очень осторожно вынимаю одежду.

— О, мадам, какое оно прекрасное! И какое необычное…

Я легонько провожу по нежной и шелковистой ткани, прохладной на ощупь.

— Оно ваше, я дарю его вам. У нас нет детей, вот поэтому…

— Какая большая честь, мадам, — говорю я, кланяясь и приложив ладонь к груди, — я вложу всю душу в исполнение вашего заказа, уж будьте уверены.

Вернувшись домой, я снимаю легкую оберточную бумагу и любуюсь великолепным платьем, отливающим всеми оттенками анисово-зеленого и расшитым белыми карпами. Кроме него я обнаруживаю прелестный мешочек, в котором — длинный ремень и мягкие тапочки, все в одинаковых тонах. И все это будет прекрасно сочетаться с водами реки Ли.

Раздеваясь, чтобы поскорее примерить платье, я уже улетаю мыслями, подбирая палитру и представляя себе гармоничные цвета триптиха.

Я любуюсь собой в зеркале спальни. Очарованная, я не в силах оторваться от собственного отражения. Верчусь и так и сяк. Этот наряд роскошен и идеально сидит. Не потребуется даже никакой подгонки. Невероятно! Я сама кажусь себе принцессой, сошедшей прямо со страниц волшебной сказки. Текучие шелка будто взволнованно дышат под моими пальцами, нежно шелестя. Мне еще никогда не приходилось носить таких красивых платьев, таких богатых тканей!

Я надеваю мягкие тапочки. Они моего размера. Что за совпадение!

Схватив маленькую сумочку, замечаю внутри какой-то предмет. Разворачиваю свернутую в форме маленького цветка ткань и вынимаю пару сережек — в каждой по черной жемчужине. Наверное, Мадлен их забыла. Я немедленно их верну. Должно быть, они очень дорогие.

Замечаю на круглом одноногом столике конверт. В нем аванс, который они мне уже выдали. У меня есть возможность вернуть все то, что еще не принадлежит мне.

Завтра я уже смогу подготовиться и загрунтовать холст, а потом, возможно, набросать эскизы. Я сгораю от нетерпения начать работать.

Я как в лихорадке и чувствую, что всю меня охватывает возбуждение. Смотрю на себя в зеркало, вертя головой туда-сюда так, что уже сводит шею. Самой забавно наблюдать за тем, как я готовлюсь к этой работе. Думаю, надо собрать волосы в пучок, чтобы открыть плечи. Может быть, подкрасить капелькой розового губы и скулы… или уж тогда тем оттенком, что отливает оранжевым, да, точно, так будет лучше — ведь именно такой цвет бывает у ряски на рассвете. Я в такой эйфории, что делаю несколько танцевальных па, что-то напеваю и хохочу во все горло. И вот опрокидываюсь прямо на кровать и, сияя, складываю руки крест-накрест. Разве я не могу помечтать?

Уметь рисовать — уже волшебство. А рисовать для других — это редкий личный дар.

А вспомнить о своих корнях и особых отношениях с французской культурой — лучше и вообразить нельзя.

Сарла, юго-запад Франции

Май 1971 года

Картина великолепна. Я не устаю любоваться ею.

Лянь чудесная. Она, не возразив ни словом, согласилась со всеми изменениями и множеством переделок как в смысле окончательной отделки, так и обрамляющих частей. Она проявила чудеса терпения и восхитительной скромности, не задав ни единого вопроса и до последнего штриха внеся наши пожелания. Охотно предоставила Фердинанду самому сделать наброски и грунтовку правой и левой сторон триптиха. А он уж так хотел сделать это сам — он, всю молодость мечтавший стать художником! Лянь оказалась непревзойденным учителем.

Несмотря на то что мы издалека и гораздо старше, между нами завязались дружеские отношения. И даже вернувшись во Францию, мы продолжали регулярно переписываться. Мы обменивались мнениями об искусстве. Я стала наперсницей Лянь во время отвратительного хаоса в годы Культурной революции, последовавшие сразу за нашим знакомством, в эти годы террора, поощрения доносительства и деградации всех человеческих отношений. По счастью, молодой художнице удалось бежать в Гонконг — и там она встретила своего мужа.

Со временем мы стали больше чем друзьями. У нас с Фердинандом не было детей. Увы, это так. И, не имея кровных связей, мы обрели дочь наших сердец. Это было чудесно… Что за прекрасный подарок преподнесла нам жизнь!

Такое иногда случается — в течение жизни семью удается выбрать самим. Бывает, что и семья выбирает нас…

Постепенно Лянь заняла место дочери, которую нам так хотелось бы иметь.

Лянь… наш маленький цветок лотоса — так мы любили называть ее.

Позднее она приезжала познакомить нас с женихом. Мы снова оказались в Яншо в день их свадьбы. Она дождалась облегчения политической ситуации и вернулась в страну. Она писала мне о своих сомнениях того времени: оставаться ли в Гонконге, приехать к нам во Францию или вернуться в Китай. И все же выбрала Яншо, чтобы иметь возможность ухаживать за больными родителями и там заключить брак по любви. Поверьте мне, в те годы это было редкостью, когда семьи сговариваются меж собою, не прибегая к услугам людей небескорыстных или не обращаясь к свахе.

Какой же взрыв радости был, когда мы увидели ее в объятиях будущего супруга, прекрасную в анисово-зеленом платье! Сколько мужества ей понадобилось, чтобы не облачаться в традиционные одежды эпохи Хань и не выходить из красного паланкина! Но такое чудачество ничуть не помешало свадебному фейерверку, как и не помешало новобрачной очистить от кожуры прямо в супружеской спальне, спальне счастья, два апельсина — это считается залогом долгой жизни.

Потом к нам приехала и Лянь вместе со своим малышом — его назвали Нань Гуан. Вот чудо-мальчуган! Так и хочется назвать его «Счастливым Буддой» — он румяный и толстенький! И с такими же непокорными волосами, что и у его отца, — иссиня-черными, как китайская тушь. Его взгляд, как при его имени и положено, не лжет — в нем уже заметны живость и светлый ум.

Лянь изучала рисунок в средней школе и продолжала рисовать потом. Ее полотна выставлялись в парижских галереях. Она была очень довольна.

Прошли годы. Нань Гуан больше не лепетал. Он превратился в очаровательного юношу, к тому же говорящего на двух языках. Талант его матери наконец признали. Она смогла зарабатывать на жизнь своим искусством и преуспеть за границей, что позволило нам часто видеться с нею. Потом жизнь взяла свое…

Уже давно у нас нет сил ездить в Китай. Мы слишком старые. Часто принимаем Лянь с ее семьей, и каждый их приезд — огромная радость для всех.

Я чувствую себя умиротворенной сейчас, на закате земного пути, сидя перед триптихом. Пришел наш час уйти в небытие.

Мы сообщили Лянь нашу последнюю волю. С этим я тороплюсь — теперь, когда все дела приведены в порядок, раскрыть то, что останется от нас… после великой мистерии жизни.

Да, мы уходим с миром, с душой, легкой как ветер. Память о нас да пребудет.

Возможности наши волей природы уменьшаются с годами, кроме одной — способности любить. Протекла чреда дней нашей жизни — а любовь осталась. Душа не обрастает морщинами. Она вне времени, вне пространства. Она поддерживает нас, восхищает нас, согревает в том вихре, какой и есть жизнь, никогда не изменяя и не слабея. Она — страж наших соединившихся судеб; она у истоков одного и того же порыва, заставившего наши сердца биться в унисон.

Когда мы покинем этот мир, здесь, среди суеты земной, Лянь продаст дом, как и предусмотрено, со всей обстановкой и личными предметами. Включая картину.

Особенно картину.

Она обязалась так поступить. Знаю, что мы можем доверять ей. Она сдержит слово.

Так надо. Без сомнения.

«Чему до́лжно быть, то да сбудется», — сказал бы Премудрый.

Яншо

23 июня 2002 года

Лежа рядом под лопастями вентилятора, выточенными из тикового дерева, мы растерянно любуемся картинами. Я внимательно исследую их взглядом, стараюсь вникнуть в их смысл.

На одной — река Ли, ее спокойные мраморные воды испещрены множеством мельчайших рясок, отливающих то фисташково-зеленым, то нежно-розовым, а вдали виднеется другой берег — и рисовые поля там сверкают, словно мозаика из тысяч разбитых зеркал.

На другой — местечко Яншо и его домики с мягко изогнутыми и лакированными кровлями, какими они были лет пятьдесят назад.

Эти картины прекрасны до совершенства. Тот же характер мазка, что и на нашей. На меня накатывает волнение оттого, что теперь ими можно полюбоваться всеми вместе. Очарование местечка выписано так, будто ты и впрямь там, внутри. Краски, необычайно живые, контрастируют друг с другом, даже пресыщают; детали до странности точны, отблески нарисованы со всей тщательностью. Работа высочайшего качества. К тому же задуманная восхитительной художницей!

Я и мысли не допускал, что живописцем окажется та самая прелестная китаянка с нашей картины! Вспомнив, какие штампы роились в моей голове, сам прыскаю со смеху: художник — тощий старик, он в нелепой синей холщовой куртке, для него слишком широкой, весь в морщинах, щеки впалые, а скулы выдающиеся. Еще я нафантазировал себе, что он хвастливо тащит за собой козла, чья шкура свалялась и пожелтела так же, как и его редкие волосы на затылке, спадающие слева и справа крысиными хвостиками на хрупкие плечи. Так я себе его воображал — с вдохновенным лицом и прямодушной улыбкой.

Я думал о том, каким было его прошлое — ведь он пережил гражданскую войну, вторжение японцев, Великий поход и приход к власти Мао Цзэдуна. Я говорил себе, что он наверняка пережил и Большой скачок, и ставшие его результатом голод и неурожаи, кампанию политической либерализации, известную как Сто цветов, Культурную революцию… [23] Как видите, чего-чего, а фантазии у меня в избытке!

Я представлял его ребенком, страдающим от голода и холода, а потом — дрожащим от страха перед хунвейбинами во время их карательных рейдов. Его, бедняжку, так ужасали Народная армия и идеологические преследования со всеми их доносами, произвольными арестами, всевозможными депортациями, отправкой в лагеря и последовавшими казнями.

Мне нравилось воображать, как он прилежно учился читать и писать в маленькой школе забытой богом деревушки. Родителям удавалось платить за уроки посредством бартера, чтобы дать ему возможность получить образование. Курица — в обмен на книгу или пару книг, дюжина яиц — за тетрадки… лишь бы его судьба сложилась счастливо.

Когда он вырос, то нашел отдушину в живописи. Никто не мог лишить его образов, которые он носил в глубине своей души, — ведь это была одна из тех редких вольностей, какие он мог сохранить, когда партия рушила старинные памятники, контролировала, нападала и железной рукой сдерживала мыслительную и художественную деятельность во всей ее совокупности. Официальное искусство было сведено к примитивному обслуживанию пропаганды и соцреализма, ценившего только плакаты, изображавшие доброго крестьянина или доблестного солдата.

Я подсчитал тогда, что бедняку пришлось дождаться 1912 года и отречения последнего императора, чтобы Национальная академия в Шанхае наконец стала открытой и разрешила использование новых материалов и основ живописи, таких как гуашь, масло и холст, и смелых тем — например, обнаженной натуры, которая, несомненно, вызывала скандал.

Потом, в 1918-м, он видел открытие школ изящных искусств в Пекине и Сучжоу. Мне нравилось представлять, как он старательно овладевает всеми техническими приемами, стремясь в меру своих сил развивать классическую живопись. А может, он из тех любителей путешествовать, что открыли для себя и иные народы, а может, побывали в Париже, символе западной культуры… С какой, должно быть, гордостью он в 1989 году узнал, что китайцы впервые представлены за пределами Китая, во Франции, на выставке «Волшебники земли» [24]. А то и — кто знает — что в результате бурных выступлений на площади Тяньаньмэнь были созданы два художественных движения и они сплели сеть различных мировых влияний…

В своих грезах я убеждал себя, что нам, скорее всего, не суждено встретиться с художником, написавшим нашу картину, — ибо в ходе Пекинской весны он был изгнан и влился в диаспоры западных столиц. Я представлял, как он доживает свои дни в Нью-Йорке, Лондоне, а то и Париже — как знать?

Я никак не ожидал, что это будет Лянь.

Теперь нам знакомо и ее имя, и ее лицо.

Но мы ни на шаг не продвинулись вперед.

Тайна остается неразгаданной.

«Вы знаете меня намного дольше, чем полагаете, Гийом». Эта загадочная фраза непрестанно звучит во мне. Что хотела сказать мадам Чэнь? Без сомнения, — да-да! — эту даму в своей жизни я не встречал никогда, в этом я совершенно убежден. Хотя… мне чем-то знакомы черты ее лица… Ба, да это я просто узнаю ее по картине… если присмотреться повнимательней, конечно, в те времена, когда она ее заканчивала, она была помоложе, но ей удалось сохранить то же неповторимое выражение лица. Это и вводит меня в заблуждение…

Хватит, хватит бардака в мозгах со всей этой историей. Мадам Чэнь просто хотела подчеркнуть то обстоятельство, что я воспринимаю ее через ее портрет на картине, ведь художник всегда вкладывает в свои творения частичку себя, собственной личности. Зачем искать полдень, когда на дворе вечер?

И все же интуиция подсказывает мне, что эти слова вырвались у Лянь не случайно. Она будто готова была в чем-то мне признаться — и вдруг по неизвестной мне причине сразу пожалела о сказанном. Как будто не знала сама, как это исправить. Как будто предпочла промолчать, чтобы закрыть эту тему.

Мне надо было расспросить ее гораздо настойчивее. Что я за болван! А теперь только и остается, что ломать себе голову!

Вижу, что Мэл задремала. Она такая чудесная, когда спит.

А вот у меня бессонница. Слишком много событий надо осмыслить, прежде чем тоже погрузиться в сон. Долго лежу, вытянувшись, отдавшись мечтам. Разные эпизоды соединяются сами по себе. Я слышу отзвук телевизора из соседнего номера.

На меня еще давит пристальный взгляд Лянь, когда она смотрела на нас. Пронизывающий. Ее глаза, прикованные к моим часам — она их узнала. Я это понял по тому, как долго она всматривалась в них. У этого Фердинанда действительно должны были быть такие же. Как они попали к моему отцу?

Папа. Он появляется, и меня накрывает знакомая боль… Его облик тихо-тихо вырисовывается, и вот он уже здесь. Ему не нужно никакого пригласительного билета. Я и так узнаю этот облик хитрована, знакомый мне с самого детства. Меня забавляет его чувство юмора: он был прирожденный насмешник, который при этом сам никогда не смеялся.

Вот он стоит с вызывающим видом, расставив ноги и сложив руки на груди. Он озирает мир. Молча. Размышляет, полагаю. Его мозги в непрерывном кипении. Он просто гуляет — мерит шагами улицы, заложив руки за спину.

И еще видение — оно встает передо мной с жестокой ясностью. Я дома, знакомый комок застрял у меня в горле, он сдавил его так сильно, что я с трудом могу глотать и не в силах выплюнуть. И снова я вижу себя маленьким мальчиком. Он, мужчина высокий, здоровый и крепко сбитый, наносит засечки на раму кухонной двери — она служит шкалой судьбы. Здесь отмечаются этапы моего роста. Отметины жизни. Он вынимает нож с перламутровой рукояткой из кармана — он всегда носил его в кармане — и произносит всегда одну и ту же фразу. Я столько раз ее слышал: «А ну-ка, поглядим, как ты вырос, парень!» Моя цель — достичь зарубки на высоте его собственного роста, он самый высокий в семье. Я с каждым разом все ближе — и меня это успокаивает. Когда моя метка наконец соизволила перевалить метку моего родителя, я вместо естественной гордости с ужасом понял, что раз он уже не растет — значит, он стареет. И в этот самый миг я, уже не ребенок, я, которому отец больше не казался горой мускулов, захотел, чтобы больше ничего не росло, и защищать своих родителей, быть с ними на равных. И стал думать, что если время не пощадило ни мать, ни его, то оно не пощадит и меня…

Вот каково это — становиться взрослым, утрачивать часть невинности, отдавать себе отчет в том, что настанет день, когда мы состаримся, а потом и совсем исчезнем.

Я вспоминаю. Аромат жареной курицы по воскресеньям. Телефон, который искали по шнуру, с тех пор как Элина стала уединяться, чтобы перезваниваться с подругами. Дырочки циферблата, чтобы набирать номер в телефонных кабинках за мелкие монетки. Сетка на телеэкране, когда передачи прерывались, и жеманные дикторы. Мультсериал «Чернушка». Фиксатор двери красного Renault 4L — я подражал его писку, играя в шофера на заднем сиденье, — черный кожзаменитель так нагревало солнце, что к нему летом приклеивались ягодицы. Тот миг, когда я с ликованием осознал, что могу долго плыть брассом не отдыхая. Пляжный зонт с бахромой. Мой плеер. Оранжевый, да. Оранжевый. Как Казимир! [25] Мой американский ранец, с которым я бегал в коллеж. Вкус попкорна, потрескивающего на языке…

Воспоминания следуют одно за другим, картинки ускоряются, как в кино. Потом — стоп-кадр: мне снова пять, я на коленях перед биде, полным до краев водой, я любуюсь плавающими в ней детальками разобранных мною часов, которые Элине только что подарили по случаю ее первого причастия. Меня заворожил великолепный танец латуни и стали — его выплясывали зубчатые колесики, веночки шестеренок, барабанчики, пружинки и разные винтики-шпунтики, вращавшиеся в водовороте — он возникал, когда я пальцем мутил поверхность воды. Я не услышал, как вошла Элина, но по ее пронзительным воплям понял весь масштаб нанесенного мной ущерба. Трепка, заданная мне, это подтвердила.

Я с поразительной точностью помню минуту, когда он подарил мне часы.

Я всегда видел их у него на руке. Он постоянно их носил. От этой картины, столь же четкой, как и во времена детства, меня неудержимо тянет заплакать.

Обрушиваются воспоминания. Гигантской волной.

Это было ровно в день моего двадцатилетия. Я как раз только что задул свечи на… тарте Татен [26], хорошо это помню. И настойчиво клянчил этот десерт у матери, которой он удавался на диво. Мне нравилось поливать его сверху сливками, чтобы смягчить чрезмерные сладость и кислоту четвертинок яблока.

Безудержная радость, на грани смущения, охватила меня, когда мой отец, в тот день благодушней обычного, встал, расстегивая свои часы, знаком попросил меня дать ему руку и застегнул их уже на моем запястье. И все это — не проронив ни словечка. Он, мой папа, не был болтуном. Знал цену своему слову. И куда лучше обходился с цифрами. У него я и научился не говорить, только чтобы ничего не ляпнуть, и точно выбирать термины, которые приходится использовать.

Я подробнейше рассмотрел часы, теперь ставшие моими. Вдруг ниоткуда налетело сумрачное облачко, впрочем, быстро рассеявшееся: а достоин ли я такого дара?

На обороте стояла датировка: 1907. Моего отца еще и на свете-то не было.

А теперь я прихожу в ярость оттого, что не проявил любопытство и не задал вопросов, которые сейчас так терзают меня. Что означала эта дата? Кому принадлежали инициалы, выгравированные под ней, — большие буквы М и Ф курсивом, сплетенные вместе?

История этой уникальной вещицы ушла в небытие вместе с датой. Ad vitam aeternam [27].

А я — я бы хоть спросил его, как часы к нему попали…

Пытаюсь отогнать эти мысли, вновь открывшие рану — такую живую, что никак не зарубцуется, и я часто стараюсь не обращать на нее внимания, — чувствуя, что не в силах сопротивляться им. Тот панцирь, в какой я облачился после папиной смерти и внутри которого накрепко запер свою печаль, вдруг кажется мне слишком ненадежным. Горло сдавило так, что я едва могу глотать, я сжимаю зубы, сдерживая слезы, которые вот-вот хлынут ручьями. Страдание, глухое и подавленное, снова напоминает о себе, щекоча точку, хорошо знакомую мне, в животе.

Что происходит с нами, когда мы умерли? Мы исчезаем полностью, без следа? Или остается чуть-чуть больше того следа, какой мы оставляем в памяти тех, кого любили?

В первое время после ухода отца я ждал от него необъяснимых знаков, подтвердивших бы мне, что есть жизнь после смерти. Предметы, произвольно меняющие место. Светильник, зажигающийся сам по себе. Если моему плечу ни с того ни с сего становилось жарко — это на него легла его рука. Сны, в которых он обращался бы ко мне.

Ничего. Решительно ничего. Трагическая пустота.

Но ведь я чувствовал, что он рядом, здесь. Или это был чистейший плод моего воображения — как знать? Он был здесь. И я это знал. Не по тем знакам, которых я ждал, а по той новой энергетике, что росла внутри меня, по прибавившейся витальности, что вела меня по жизни, делала спокойней. Я не был полностью брошен. Я разговаривал с ним — ибо всякий знает: мертвые не уходят, они просто безмолвствуют. Я был уверен, что он слышит меня.

На некоторое время это помогло мне, на время скорби, полагаю. Потом это «присутствие» ушло на цыпочках. С ним ушла и наибольшая часть моей боли. Наибольшая… А то, что осталось, иногда навещает меня… вот как сейчас.

Неутолимый комок тревоги поселился у меня в груди. Я скрещиваю пальцы, чтобы только не пережить Мелисанду, когда мы станем очень, очень-очень старыми, такими, каких только можно себе вообразить.

Потому что я не смею даже представить, как буду дышать без нее. А ведь это когда-нибудь может случиться.

«Они угасли естественной смертью — во сне, в одну и ту же одну ночь… А нашли их ранним утром, обнявшихся и заснувших вечным сном».

Слова Лянь настигают меня с силой бумеранга. Мои нервы на пределе. «Папа, если ты можешь что-нибудь для меня сделать оттуда, где ты сейчас, если там ты меня слышишь и что-нибудь оттуда осуществимо, — умоляю тебя, как-нибудь скомбинируй, чтобы не наступил тот день, когда Мэл мне будет так же недоставать, как сейчас тебя… Слышишь, папа? Да ты ведь и сам знаешь — мне не оправиться, если она уйдет раньше меня».

Должно быть, Мелисанда почувствовала, что печаль моя, поднимаясь со дна души, вот-вот прорвется. Во сне она теснее прижалась ко мне, свернувшись клубочком, так что мы вошли друг в друга, как точные кусочки пазла.

Так же как и инициалы, выгравированные на обратной стороне моих часов и на камне моста через речку Ли.

М — это Мадлен, а Ф — Фердинанд.

Мэл открывает один глаз и еще крепче сжимает меня в объятии. Наши души разговаривают и прекрасно понимают друг друга. Связь между нами так прочна… и так очевидна. В сущности — как и та, что соединяла Мадлен и Фердинанда. Это хорошо видно на картине: ощущение так и рвется с холста. Его можно было заметить и у Лянь на фотографии в рамке. Безмятежность, которая излучает… счастье.

Когда что-нибудь обладает несокрушимой силой, его нельзя не заметить. Всегда так.

Во мне еще звучит замечание старой китаянки:

«Как они умели так любить друг друга, эти двое!»

Насколько заметна глубина нашего чувства, я уже успел приметить на тех редких фотоснимках, где мы позируем с Мэл. Как и у Мадлен с Фердинандом.

Теперь я размышляю о том, что у нас с той старой парой четыре общих элемента: любовь, триптих, часы и наша с ними схожесть.

Вынимаю брошь, которую Лянь украдкой сунула мне в карман, уже стоя на пороге.

— Возьмите, молодой человек, это вам, — шепнула она. — Вы ведь любите драконов, Гийом, не так ли?

— Откуда вы знаете?

— Догадаться нетрудно: ими очень увлекался Фердинанд — да, и он тоже.

Я рассматриваю брошь, нежно поглаживая жемчужину. Когда она дала мне ее, я сразу же оценил не только ее стоимость, но и бесценность сопутствовавших ей эмоций.

Мне захотелось поблагодарить Лянь. Слова застряли в горле. Не зная, что сказать, я долго стоял, обняв ее, при этом стараясь не слишком сильно сжимать ее хрупкое тельце.

Волнующе. Правда волнующе.

Кладу свою игрушку на прикроватный бамбуковый столик, в блюдце из китайского фарфора, по краешкам выщербленное.

Я вспоминаю азиатские мифы — о священной жемчужине, которую сторожил дракон у врат дворца в морской глубине. Жемчужину, символизирующую творение и заключающую в себе мудрость и ученое знание. Держащая ее химера означает движущийся космос. Это столь хранимое сокровище в силах было бы исполнить все наши желания.

Каким должен быть человек, смертный как мы все, чтобы одолеть такое чудовище?

И снова мне вспоминаются карпы на платье. В легенде говорится, что они, каскадом вылетев из желтой реки, устремились в небеса, превратившись в драконов, сохранив признаки былого облика: чешую на теле и длинные усы. Их зеленый окрас якобы указывал на восток, то есть на путь к Ян, обновление растительной жизни, бытия. Однако эти мифологические существа были связаны со стихией воды. Потому-то каждый пруд, озеро или речка обладали своим стражем-хранителем, он воплощал дух места, и ему следовало приносить много разных даров. Тогда он совершал дела добродетельные — заставлял священную жемчужину сиять, отгоняя засуху, насылая дожди или порождая новые источники воды. Бывало и наоборот — он с тем же успехом мог осушить почву в случае наводнений. Я читал, что у крестьян существует целый ритуал: сделать фигурку дракона из дерева и бумаги и положить в русло пересохшей реки. Он — символ плодородия. Жрецы подражают раскатам грома, стуча в барабаны, распевая молитвы, моля царя-дракона распахнуть хляби небесные.

Все это приводит меня к заключению, что наш триптих отсылает к природному обновлению, с жизненной силой мощных карпов, и к быстротечному времени, представленному движением вод, текущих и вечно возвращающихся. Не забывая и о том, что эта царственная рыба воплощает упорство и любовь… а жемчужина, которую носит очаровательная китаянка, — символ знания и добродетели.

Все вертится вокруг цикла энергии… и чувств.

Свежий ветерок доносит запах жареного риса с жасмином. Наклоняюсь поближе к Мелисанде, чтобы поцеловать ее влажные волосы — они так приятно пахнут шампунем с горьким миндалем. Этот запах детства напоминает мне пузырек с клеем «Клеопатра» — я размазывал его шпателем в начальной школе. Вдыхаю свою юность, досыта насыщаясь сладким благоуханием беззаботности, которое мне принес ветер.

Еще немного разбредаются мои последние внятные мысли, пока не растворяются в снах, потихоньку прокрадываясь в картину, теперь ставшую нашей. Я уже представляю, как мы повесим ее у изголовья постели, или нет, пожалуй, лучше на стенку напротив. Конечно, напротив нас будет идеально. Так мы сможем на досуге любоваться ею и каждый вечер погружаться в чистые воды реки Ли. Думаю о том, что надо сказать Мэл, когда проснется.

Тут мои мысли переносятся на прощальные слова Лянь. Я твердо знаю, что именно этот, последний ее образ сохранит моя память. Волнующую картину бледной и миниатюрной старой дамы на крылечке своего дома, такой хрупкой, что мне было страшно — вдруг ее вот-вот унесет порывом ветра.

Необыкновенное создание: впору заплакать, хотя она и кротка, и хрупка, и сильна одновременно.

«Берегите себя… и мою живопись», — вздохнув, шепнула она совсем-совсем тихо.

Так тихо, что теперь я уже не уверен — не послышались ли они мне, эти слова …

Монпелье, юг Франции

2 июля 2002 года

Только что из музея уехала Мелисанда. Хоть и усталая, а выглядит чудесно. Хвасталась сногсшибательным бронзовым загаром, да еще на фоне платья из белого сукна на тоненьких бретельках, расшитого стилизованными цветами: розами, фуксиями и терпкой зеленью.

Как и после каждого путешествия, Мэл вернулась не с пустыми руками: привезла мне разных азиатских диковин и… картины для исследований!

Моя подружка просто лучится счастьем с тех пор, как встретила Гийома. Смотреть на них вместе — одно удовольствие. Беспечная легкость любви, счастливые любовники. Решительно, они не ходят, а летают над землей!

Такое состояние души вдруг напоминает мне о другом, трогательном, из того фильма, который тогда так понравился нам с Мелисандой. В глубине души я улыбаюсь, вспоминая эту сцену — она из того кинематографа, какой мы обожаем, утонченного без фальши, полного свежести и легкомыслия, которые разве только чуть-чуть скрывают серьезные и трудные проблемы.

Я опять вспоминаю и наш спор после фильма, когда мы присели за столики турецкого ресторана, прилегавшего к «Руайяль», с жадностью откусывая от сандвичей-кебабов, залитых майонезом. Нас обеих восхитило, как самая обыкновенная личность, влачащая самое обыденное существование, достигала просветления благодаря страсти к чтению. Прочитанные слова переносили ее в уютное убежище, защищая от реальности, куда менее увлекательной.

— Вот потрясающая история! Она влюбляется в этого мужчину… случайно… Это может быть только судьба, и она же… хранит нас от таких прекрасных неожиданностей, я бы сказала, — завершила Мелисанда с набитым ртом, еще не отойдя от фильма.

— Та-ра-та-та, да нет тут никакого совпадения! Смотри: написав это письмо, она берет свое будущее в собственные руки. Послание авторов тут я читаю иначе: действуй, осмелься овладеть своей судьбой, вместо того чтобы ее просто терпеть, брось ей вызов. Иначе она пройдет мимо!

— М-м-м. И когда ничего не происходит, остается лишь воображение. Цветут пышным цветом фантазии и искусства. И они нас питают… Вот что этой женщине приносят книги. Доказательство — у нее нелегкая жизнь, но при этом она счастлива. Ей достаточно нести бред и витать в облаках, чтобы ее унылые дни становились великолепными…

Говорю себе, что от любви вырастают крылья. Да уж не воспаряю ли и я сама? Это размышление вызывает на моем лице блаженную улыбку — уже в который раз.

Ладно, грезы потом, а мы спустимся на грешную землю. Нечего и сомневаться — передо мной недостающие части триптиха. Такого еще не бывало! Что она такое вытворила, чтобы заполучить их? С ума сойти…

Мелисанда правильно думает, что родилась под счастливой звездой. Ей чертовски везет!

Сидя в офисном кресле, я мечтательно поглядываю на птичью клетку из экзотической древесины. Мне нравится, что она в форме пагоды. Решаю, что посажу внутрь растение и подвешу у себя в квартире. Почему бы не бегонию. И чтобы ярких, светлых тонов… или белую герань… Мне будет нужен совет флориста. Сегодня же вечерком заскочу к нему в лавку, по дороге дом…

Я вздрагиваю: руки — и я сразу узнаю чьи — ложатся мне на плечи, мигом вырывая меня из размышлений. Я не услышала, как вошел Люк.

— Гляди-ка, китайская корзинка, — удивляется он.

И не убирает рук.

Я застываю как статуя. И бровью не шевельну. Вдруг слышу свой голос — он бормочет откуда-то изнутри, как у чревовещателя:

— Это вообще-то клетка.

Я на седьмом небе. От простого прикосновения я вся дрожу, и трепет распространяется всюду — от головы до пяток. Чувствую, как внутри запорхали бабочки. Вот они уже внизу живота, их так много. Спиной я ощущаю исходящий от его тела жар, его запах опьяняет меня. Из стыдливости я подавляю желание откинуться назад, чтобы коснуться его.

— Вижу, твоя подружка Мелисанда уже вернулась?

— Да, и она только что отсюда ушла. Ты чуть-чуть ее не застал.

— Жаль, я был бы счастлив с ней познакомиться. Она, как я вижу, подарила тебе чай, — добавляет он, подбородком указывая на коробочки в шелковой бумаге.

— Какой наблюдательный, рысий глаз! Но ты видел еще не все. Никогда не догадаешься, что еще она мне принесла!

С этими словами я поворачиваюсь к длинным прямоугольникам, лежащим на столике. Его реакция мгновенна: в два прыжка, точно подброшенный пружиной, Люк уже там и уткнулся в холсты.

— Вау! Невероятно! Да где ж ей удалось их раздобыть? Могу я их на время забрать, Лиза? — спрашивает он, не дожидаясь ответа.

Не договорив, он уже повернулся и бежит к лестнице, по которой через ступеньки прыгает в лабораторию, рассовав картины себе под мышки.

Я прикладываю свои пальцы точно к тем местам, где всего десять секунд назад побывали его. И чувствую себя сидящей на облачке — с его высоты я рассматриваю мою восхитительную клетку для птиц, стоящую на рабочем столе; мой дух, словно сбросив вес, прилип к потолку; оно еще здесь, это ощущение новой интимности; его запах еще в моих ноздрях, и на моем сияющем лице застывает восторженная улыбка.

Явный оттиск любви, запечатленный в нежнейшем стоп-кадре.

Я всегда предполагала, что в тот самый момент, когда кого-то встречаем, мы уже знаем, как отношения будут развиваться дальше. О, нет, это не на сознательном уровне. А вот наша душа — она знает все. И чувство, вызванное самым первым взглядом, — оно уже на том высоком эмоциональном накале, что и будущая связь с этим человеком. В этом взгляде — радость, которую он нам доставит. И боль тоже — когда однажды, быть может, все это завершится.

Бессознательное должно бы хранить нас, ведь оно обладает ясновидением. Могло бы помочь нам избежать стольких печалей и разочарований. Но вот нет же — оно предпочитает не убирать камни с нашей дороги, а разгребайте-ка их сами. Что ж, так устроен мир.

Любовь — уж не простая ли оптическая иллюзия?

Однако, впервые увидев Люка, я сразу поняла: он из тех, кто займет место в моей жизни.

Остается узнать, как напишется наша история…

Иншалла!

Сен-Гилем-ле-Дезер, юг Франции

12 июля 2002 года

Телефон завибрировал и теперь звонит. Надо бы отключить звук, а то после работы едва ноги таскаю. Нет, правда, я устала. Мне трудно сосредотачиваться. Плохо перенесла джетлаг и измотана последними переживаниями. К тому же ритм жизни здесь совсем другой, нежели в Яншо.

С любопытством бросаю взгляд на экран. Мне вызывающе подмигивает улыбающееся личико Лизы.

Лиза… В памяти всплывает ее образ.

Она на пороге моей квартиры. В слезах. Подавленная. Сломленная.

Тут нечего объяснять, я сразу догадалась: ей удалось отцепиться от Симона.

Наконец-то! Ну, и так слишком долго терпела!

Симон… Красавчик (не спорим о вкусах). Умница (очень даже умница). Вежлив (как полагается). Муж и отец (о, уж это да-да!).

Она это сделала! Я закусываю губу, только чтобы Заз не заметила невольно отразившиеся у меня на лице ликование и облегчение.

— Как ты торопишься, любовь моя! — елейно шептал ей в шейку Симон, пряча взгляд от ее залитых слезами прелестных глаз. — Они еще такие маленькие, мои дети… Дай мне немного времени. Нам ведь хорошо здесь… обоим, правда? Разве нам плохо, ангел мой? Это же лучше всего… никакой рутины, и нигде не валяется никаких носков… Вот чего тебе не хватает? Вот без чего ты не хочешь жить — без совместного хозяйства или свекрови, которая возьмет да нагрянет без спросу…

— Скажи уж лучше — без настоящей жизни, вот без чего я не хочу, Симон… — фыркала она в ответ с тяжестью на сердце. — Жизнь без комфорта — да пусть, и с грязным бельем тоже! Жизнь на виду у всех, и чтобы ходить, взявшись за руки, и ласкать друг друга по утрам и целыми ночами, и чтобы моменты счастья без ежеминутных поглядываний на часы и без этих свиданий, которые поневоле приходится сокращать, и чтобы поездки, проекты, согласие, нежность… и прежде всего — жизнь без этой пустоты, от которой душа скручивается в бараний рог, когда ты у себя дома, а я остаюсь одна… и мне так одиноко… и я так мало значу… и мое место столь ничтожно… Я хочу, чтобы ты был только моим, Симон, а не пунктирно…

— В моем сердце царишь ты, Лиза, сама знаешь… Еще настанет день, когда тебя выведет из себя валяющийся носок, и тогда ты со светлой грустью вспомнишь такие чудесные мгновенья в твоей квартирке, в нашем шарике… Ну же, не плачь, — умолял он ее, — я же рядом, а это положение — оно лишь на время. Не плачь, а то я сейчас тоже расплачусь, моя крошка…

И Лиза все это терпела, да! Долго. Очень долго. Слишком долго. Так долго, что я начала опасаться, как бы он, этот Симон, не сломал ее.

Она хрупкая, и такое способно разбить ей сердце.

Ну и вот я вижу, в каком она ужасном состоянии. Всегда была только на вторых ролях. И наконец поняла это, бедняжка. Очень больно.

Я кидалась помогать ей восстановиться, зализать раны, забыть о разочаровании, что она не из тех, кого выбирают, ради кого покоряют небесные вершины; небо, с которого ради нее готовы луну достать, да вдобавок еще и звезды, раз уж на то пошло… тех, кто внушает отвагу, ради кого умеют держать удар, когда причиняют боль, разочаровываются, а иногда и в себе самих…

— Почему ты все еще с ним, Заз? — спрашивала я у нее тысячу раз. — Ведь сама прекрасно видишь, что все топчется на месте и это его устраивает, жалкого хорошо устроившегося соблазнителя — хочет и на елку влезть, и рыбку съесть…

— Мэл!

— Сама знаешь, так и есть. И ты заслуживаешь большего, Заз! Борись же, черт тебя дери!

Моя подруга вздохнула. У меня дрогнула душа.

— Зачем ты это принимаешь, моя Лиза… Зачем?

— Потому что каждый день говорю себе: он изменит эту невыносимость, ведь это слишком жестоко; потому что каждый день говорю себе: он осознает, счастье — вот оно, протяни только руку и возьми его; и что он захочет меня, меня; потому что каждый день говорю себе: быть может, завтра… он придет сюда с чемоданом, и я дам ему место в шкафу и… в постели. Потому что с ним так невыносимо, а без него… без него… совсем плохо, — плакала она. — Без него, Мэл, я совсем не могу…

Она была обескуражена. Отчаялась. Самое главное — отчаялась.

Все ясно осознававшая, а даже мысли о расставании с ним и утрате всякой надежды допустить не может. Она упертая, Заз, уж я-то знаю!

Ей потребовалось увидеть его в очереди в кинотеатр, под ручку с супругой, без детей, а вид-то какой довольный, понимающий такой вид, как у верной тихой пары. Она позавидовала сопернице, которая ни о чем не знала, не страдала, просыпалась под бочком у мужа и считала, что все в порядке. В придачу еще и красивая. Красивей ее, признала она с сожалением.

В тот вечер она поняла, что он ее не оставит, никогда не оставит.

Прощайте, надежды. Осталась огромная… безнадежность… И мучительное разочарование. Он не дозреет до того, чтобы оправдать ее ожидания. Она была в этом уверена.

При этом она знала, что у него был выбор: наполнить собственную жизнь или мечтать о ней. Повседневный быт он разделял с семьей. Проще всего ему было все оставить как есть, не разрушая того, что сам же он и построил. Он не мог ни разрулить этого провала, ни смириться с ним, хотя, думаю, его чувства к супруге скорее походили на привязанность и привычку, чем на страсть. Все было по отдельности. Любовное опьянение он переживал с Лизой, в шарике, в герметичном мирке. И нельзя сказать, что его это не устраивало. Все дело в сладкой утопии, которую он вечно откладывал. «Когда-нибудь, да, мы будем вместе жить, ты — та женщина, которую я люблю, Лиза, с которой я хотел бы быть всегда. Я не отпущу тебя. Ты слышишь меня? Я тебя не отпущу, вот я тебе это сказал. Ты должна поверить мне. Перестать бояться. Лиза, я здесь, я с тобой! Ты необходима мне, чтобы быть счастливым… Я стану свободным и тогда уж приду…» Ну да, когда-нибудь, когда рак на горе свистнет. Фантазм. Но не реальный план. У Заз не было на него никаких законных прав, при том что она полностью занимала все его воображение и владела его сердцем.

Что ж, впору поверить, что и мечты хватает с избытком.

Из кинотеатра она выбежала, ослепшая от слез.

Любви конец.

Она отказывалась считать все это только наваждением. Пусть даже очаровательным.

На улице он не пошел следом за ней. Тем хуже для него. Жаль… Такая девушка, как Лиза…

Беда в том, что в конце концов он ушел от нее, от своей женушки. Не повезло — моя подружка выздоровела. Он пришел, но слишком поздно… и все-таки она долго ждала его, бедная Заз.

Любовь как резинка. При растягивании слабеет.

Иногда рвется.

Он у нее в ногах валялся, этот Симон. Признаюсь, что слишком плохо о нем думала. Он не оказался сволочью.

В этот миг — с каким восторгом она рухнула бы в его объятия. Она, так долго ждавшая… Но она изменилась. Печаль и разочарование что-то в ней разбили. Она верила в него, в них, в их связь. Если б она только могла избавиться от горечи, исподволь накапливавшейся в ней, если б только была способна стереть то унижение и гнев, что смели все на своем пути.

Дефект резинки. Она не соизволила снова принять первоначальную форму.

Нестойкая она внутри, любовь…

Резинка и есть. Точно так.

Ей так хотелось, чтобы прежние чувства вновь захватили ее — теперь, когда Симон был свободен. Она не понимала, что слишком настрадалась, что прошла точку невозврата, что инстинкт выживания в ее душе включил сигнал тревоги. И что теперь она уже неспособна любить его. Просто неспособна любить. Это ее сердце само захлопнуло дверь у него перед носом.

А Купидону все равно, ему смешно. Купидон делает что хочет.

Поначалу у нее был период отвращения ко всему, она не желала никого видеть. И меня тоже. Это было чудовищно. Что ей до того, что я о ней тревожилась!

За какое бы дело она ни бралась — все неустанно напоминало ей о Симоне. Кровоточащая рана. Не говоря уже о пустоте. Нехватка физической любви. Постель, ставшая громадной и ледяной. То, что она внезапно лишилась единственного, с кем могла бы разделить свою тоску, кто мог бы раскрыть ей объятия, укрыть ее в них, утешить, найти слова исцеления, что ей было так необходимо…

А главное, ей пришлось отречься от своей мечты — той самой, за которую она хваталась еще вчера и которая придавала ей энергии терпеть русские горки, удел всех любовников, с их нескончаемой вереницей кратких и страстных встреч после разлук, с неудовлетворенностью, терпением и ожиданием.

Лиза растворилась в безмерности своей печали. Впрочем, а что еще ей оставалось? Потому что после всего этого и речи быть не могло о любви. Ее сердце было полно «огня и крови оттого, что некому больше служить», как прекрасно сказал Брассенс об обманутой любви.

В то время я чувствовала себя беспомощной… Ничто не в силах было ее утешить. В такие моменты жизни мы убийственно одиноки.

Бессознательно, сама того не понимая, она снова начала жить, а точнее — существовать, просто нанизывая эпизоды жизни один на другой, самые простые: кино, поужинать в компании девушек, дорожки в бассейне, похохотать от души в ресторане на углу, хорошая книга, которую перечитываешь, едва закончив; потом платье в примерочной в магазине, которое возвращает утраченную женственность, новые духи, прическа, сразу делающая тебя совсем другой…

И в одно прекрасное утро понимаешь, что все позади. Что — всё, тот, кто вызвал отчаяние, больше не преследует. И смотришь, как он тихо удаляется на цыпочках. Что боль терпима. Что вполне переносимо то, что его уже нет, и к этому успеваешь привыкнуть. Стало быть, смогла! Что можно подолгу рассматривать фотки счастливых дней с сухими глазами. Что уже вполне можно пройти по тем местам, где вы встречались, не сворачивая от них с бормотанием проклятий себе под нос, и впору поразмыслить, а почему бы не надеть это ожерелье, его первый подарок.

Таким утром и признаешь: время сделало свое дело. И это приносит некоторое облегчение. Финита, русские горки любовников. Ах, Жан хохочет, ах, Жан плачет. Финита, контрастный душ любви. Доходит до того, что внушают себе, будто никчемная жизнь со своим альтер эго стоит большего, чем урвать кусочек настоящей жизни, и это при том, что, разумеется, сама-то выбрала бы заведомо настоящую жизнь во всей полноте. Бессознательное не знает полутонов. Он любит или не любит. Все или ничего. И этот-то «кусочек», заставляющий страдать, поскольку он и вызывает желание обладать «всем», и вызывает муки «никчемности». И наконец наступает миг, и оказываешься в «никчемности» — худшее уже позади. Не так ли? Так. И точка. Придется, несомненно, помучиться. Зато страха больше нет. Лучики надежды разбились о зеркальную ловушку для птичек. И хватит всяких там уверток типа «шаг вперед, два назад». Порвалась резинка. И баста.

Душевные муки чрезвычайно болезненны. Их не облегчить ничему и никому. Объятия лучшей подружки, антидепрессанты, чудодейственные снадобья… все это кошачьи слезки!

Нельзя заставлять сердце молчать, когда оно кричит от боли.

Вы в этом мгновении настоящего. В самом его центре. На вас глядит черная дыра, локализация чистого страдания, место, для которого не существует будущего, а прошлое стало персоной нон грата. И вы действуете на чистом автоматизме. Живы, сами того не замечая.

Но тут энергия, о которой даже не подозреваешь, толкает вперед и вперед, понемногу, против воли. Желание жить. В конце концов природа берет верх. Надо было любой ценой спастись. Заново создавать жизненное пространство. Взглянуть в будущее под другим углом. И мы констатируем это по тому заблестевшему взгляду, какой нам возвращает зеркало. Колесо наконец-то повернулось.

В добрый час!

Моя подруга смирилась. Хотя и… закалилась. Она тут все отдала… и с тех пор обычно удирает, прежде чем привязываться. Она стала козочкой, Заз.

«Бежать от любви, боясь, что она ускользнет», — тихо напевает Джейн [28].

Беги, спасайся кто может, да… потому что потом — больно, вопит убитая душа Лизы. Нет уж, спасибо! Больше такого не надо. «Любовь — сплошные слезы», — спела бы Эдит [29].

Часто — да.

Ох уж этот Люк с его работой… Кажется, его имя слишком часто всплывает в наших разговорах! Она решила познакомить нас с ним. Если получится… Если она в конце концов согласна приручаться. Если осмелится полюбить… снова.

И если это для нее опасно — что ж, так тому и быть.

Сияющая улыбка Лизы на экране моего смартфона вырывает меня из мыслей.

Не ответить нельзя. Редактура брошюрки, предназначенной для студентов перед стажировкой в Бэйцзине на ближайший учебный год, пять минут подождет. Отвечаю:

— Алло!

— Привет, Мэл!

— Надеюсь, ты звонишь не для того, чтобы все отменить! Все еще в силе — ужин дома, а? Мне не терпится увидеть твоего Люка!

— Да-да, успокойся. Все в силе. Я не потому звоню. У меня новости.

— Новости? О чем? О картине? Уже!

— Тебе надо это видеть, Мэл!

— Что?

— А ты вообще сидишь?

Она не оставляет мне времени на ответ. В голосе, почти срывающемся на крик, я улавливаю легкие нотки экзальтации:

— Да тут эскизы, ну знаешь, первоначальные подготовительные наброски. И вот…

— Знаю, есть они там, — бросаю я с раздражением, удивляющим меня саму.

— Вообрази, что под слоем живописи есть скрытое послание!

— Послание? От кого, собственно? Это что, шутка? Сперва скажи от кого?

Следует просчитанная пауза, на мой вкус слишком затянувшаяся. Догадываюсь, как от души веселится Лиза на том конце.

— Там вправду есть буквы.

— Буквы? Инициалы?

— Да нет же, не буквы алфавита, я не то хочу сказать, эх… то, что посылают кому-то… что-то вроде эпистолярной переписки. Написаны они от руки. Люк сейчас взял в лабораторию их просканировать, он пришлет тебе по имейлу. И он очень их укрупнил. Потому что, сама увидишь, чтобы их разглядеть на картинах, никак не обойтись без лупы.

— Да ты меня разыгрываешь!

— Ничуть, уверяю тебя! Я вовсе не шучу. Я серьезно говорю! Начинается так: «Если вы читаете эти несколько слов…»

Я недоверчиво молчу. К такому я не была готова.

Лиза продолжает:

— А кроме того, на сей раз удалось прочесть датировку картин.

— Супер! Сейчас узнаем время их создания…

— Нет, не выйдет. Не то. Тут две даты…

— По одной на каждую из частей?

— Обе снизу на правой стороне…

— Обе! На одной и той же стороне! Что за даты?

— Спорю на что угодно — ты не догадаешься! Это даты, которые еще будут…

Я поперхнулась.

— Еще будут! Как это «еще будут»?

— Будущие по отношению к тем, когда картины были созданы.

— И что ж за даты?

— 2002 и 2099.

— Говоришь, 2099?

— 2099, ты не ослышалась.

Я так и не села. Сажусь теперь. Сбитая с толку. Стараюсь переварить новую информацию. Мозги начинают работать с бешеной скоростью. Уже начинавшаяся мигрень куда-то вдруг улетучивается.

В мои мысли врывается голос подруги, встревоженной моей внезапной немотой:

— Алло-алло! Мэл, ты тут? Слышишь меня?

— Да. Просто размышляю… я… я сейчас прочитаю эти письма. Всему этому должно быть какое-то рациональное объяснение… Ладно. Увидимся как договаривались, вы придете вовремя?

— Будем у вас где-нибудь в 20:30. Идет?

— Чудесно! Тогда до вечера… И спасибо, что уделила мне время — у тебя ведь его сейчас совсем нет…

— Мне это было в радость, Мэл, и потом, это все не заняло много времени. Главное сделал Люк. Это его нужно благодарить.

— Не премину!

— А тебе до вечера — мое прекрасное и умное чтение!

— А, так длинно?

— Увидишь сама! — пропела она не без лукавства.

Я прекрасно понимаю, что допрашивать ее с пристрастием никакого смысла нет: если не хочет — слова из нее не выжмешь. Быстро разъединяюсь, одним прыжком вскакиваю на ноги и в трансе тащусь к компьютеру. Во весь дух набираю на клавиатуре, чтобы войти в электронную почту. Имейл пришел.

Я знаю: то, что мне откроется, потрясет меня.

Выйдя от Лянь, мы пришли к заключению, что совпадения неслучайны, но вперед продвинуться не удалось; теперь мы знали и художника, и его заказчиков.

По каким причинам они оказались так похожи на нас? По общему мнению — до мельчайших черточек. Я снова вижу те фотографии у Лянь…

Лянь… О, почему мне так не хватает ее? И дня не проходит, чтобы я не подумала о ней.

Накануне нашего отъезда во Францию меня в отеле ожидал пакет со вложенной запиской на французском языке.

«Дорогая Мелисанда!

Дарю вам сие чудо. Это такое счастье для меня!

Не сомневайтесь в моей глубокой симпатии,

Лянь».

Разорвав упаковку, я обнаружила под ней прелестную коробку для шляп зеленовато-синего цвета. А внутри коробочки, обвязанной шелковой бумагой, — да еще и с воткнутым павлиньим пером — лежало китайское платье, анисово-зеленое, расшитое карпами, а еще сумочка и туфли под цвет. Помню, как у меня перехватило дыхание и к глазам подступили слезы…

Разволновавшись, кликаю на имейл, потом открываю вложения.

На экране появляются фотоснимки эскизов боковых частей триптиха. И вправду — не столько рисунок, сколько текст. Точнее — целый роман. Заз не шутила!

Проступает тонкий и изящный почерк: буквы маленькие, прижатые друг к другу, круглые и равномерные. Линия письма наклонена вправо, с полнотой и легкостью прошлого столетия. Погружаюсь в чтение, лихорадочно впитывая формы букв и слов, выведенных китайской тушью.

Захваченная повествованием, я едва слышу пение цикад, надрывающихся за окнами, в гариге, и пропускаю мимо ушей звон церковного колокола, возвещающего о вечерне. Я с такой жадностью и скоростью пожираю строчки, что уже не чувствую удушливого летнего зноя, хотя со лба так и течет пот.

Этот рассказ слишком уж реален, он — послание, отправленное сквозь время.

И как ни невероятно, это написано нарочно для… нас с Гийомом!

Я все еще читаю, когда он возвращается с работы, когда подходит поцеловать меня, когда готовит поесть.

Последняя фраза. Вместо подписи — два сплетенных имени:

«МадленФердинанд».

А почти рядышком, отделенное запятой, последнее слово: «вы».

Различаю где-то далеко-далеко приглушенный гул мотоцикла, потом пронзительный скрип шин по гравию аллеи. Звонят в дверь. Узнаю голос Лизы и еще мужской — того самого Люка, — потом скрежет калитки, она скоро совсем зарастет розовыми лаврами. В этом году они цветут особенно буйно.

Я поднимаюсь в смущении. Осознаю, что мне нужно идти за Гийомом — он пошел их встречать. Я потрясена, буквально убита. Себя не помню. Мои жизненные ориентиры разлетелись вдребезги.

Да кто же я на самом деле?

Представьте себя на мгновенье на моем месте. Вообразите вот что. Вы полагаете, что понимаете жизнь — такой, какая она всегда была, начиная с момента вашего рождения. То, что вам открывается и чему вы учитесь по мере того, как вырастаете, вполне согласуется с теми убеждениями, которые вы для себя постепенно выработали.

«Руку даю на отсечение, что Земля круглая!» — вот что вы всегда готовы заявить окружающим.

И вот в один прекрасный летний денек все строение рушится с той же легкостью, что и карточный замок.

Вас резко окликает некий астрофизик. И он заверяет вас, что она — плоская или квадратная, а то и в форме пирамиды.

Вы пытаетесь добиться причины такого странного озарения, взявшегося неизвестно откуда.

«Да послушайте же, ученейший господин, говорю вам, что Земля — круглая!»

Теряя терпение, вы начинаете ругаться и повышаете голос. «Наша планета — сфера, эй, слышите вы! Так же как Луна или любое другое небесное тело. Проблема тут в равновесии. Это же яснее ясного! Вам не может быть неизвестно, дорогой мой дружок, что в универсуме существует неодолимая сила, имя которой — гравитация. И что именно она заставляет тела, обладающие большой массой, испытывать взаимное притяжение. И что только эта конфигурация и порождает их распределение вокруг центральной точки. Поразмыслите секундочку. Чтобы Земля приняла вид пирамиды или чего-нибудь иного, нужно было бы, чтобы сила тяжести в некоторых из направлений работала бы мощней, чем в других. Не так ли? Ну вот, сами видите, мсье, такое просто невозможно».

Дальше — больше: вы стараетесь вовсю, только чтобы не дать ему хоть слово вставить. «И сами знаете, астероиды падают нерегулярно потому, что они в диаметре менее 300 километров».

А он стоит себе с самодовольным видом, и вот вы, взбешенные его насмешливой ухмылкой прямо вам в лицо, вы с пеной у рта отстаиваете собственное мнение, а потом бьете последним козырем: «Это похоже на мыльный пузырь: он принимает круглую форму, ибо для соответствующего объема воздуха шар — структура, обладающая наименьшей поверхностью и, следовательно, требующая самого незначительного количества энергии. Если не достигается равновесия разных взаимодействий — она рискует взорваться или рухнуть! Что и требовалось доказать».

Исчерпав аргументы, вы умолкаете, уверенные в себе и в ужасной некомпетентности собеседника: ведь он-то убежден, что Земля не круглая и не вертится.

Вы его не боитесь. Шах и мат.

И в этот момент ученый заставляет вас присутствовать при неоспоримой демонстрации того, что ошибаетесь вы, причем с тех самых пор, как появились на этой Земле — плоской ли, квадратной или пирамидальной.

У вас состояние шока. Вы опрокинуты.

Вам приходится перестраивать вашу психику, чтобы жить в новой данности, трудной для постижения, сознавая, что вы вообще-то индивидуум совершенно земной, обеими ногами крепко стоящий на той грешной Земле, что вполне родная вам, — но на Земле безупречно круглой формы!

Ваши отношения с миром тотально меняются. Причем безвозвратно. Вы встаете перед непреложной необходимостью фундаментально заменить все то, что до этого считали реальностью. Внутренний переворот, вполне сопоставимый со взрывом атомной бомбы. Немедленная перемена.

Вот так письму, скрытому под тонким слоем живописи, удалось поколебать мои самые глубокие устои, снести все на своем пути и заставить меня пересмотреть все, в достоверности чего я всегда была убеждена.

Больше ничто не будет как раньше. Я знаю это.

Я предчувствовала такое, даже еще не прочитав.

Голова кружится. В висках стучит. Нечего даже и пытаться подключать к этому рассудок: это превосходит понимание.

Я так и сижу, оторопев, не в силах пошевелиться. Однако пора поторопиться: они ждут меня внизу.

Мысли так и роятся в голове. Вовсю. Водоворот чувств, а главное — вопросов. А вот тело, наоборот, все словно онемело. Не слушается меня.

— Бедняжка, ну и видок у тебя! Земли наелась? — смеется Лиза, обнимая меня. — Да ты совсем уработалась, милая! Я представляю тебе Люка. Люк, а это Мелисанда.

Я застываю, не пошевельнувшись. Голова совсем пустая.

То, что мне открылось, до того неправдоподобно, как гром среди ясной повседневной жизни, которая продолжается как ни в чем не бывало.

Избранник моей лучшей подруги протягивает мне благоухающий букет, тщательно подобранный — белые цветы амариллиса оттеняют эвкалиптовые листья. Я машинально благодарю:

— Спасибо, он восхитителен!

Поспешная фраза — кажется, ее сказал кто-то другой, не я.

Гийом — о, какой ободряющий жест! — кладет руки мне на плечи и легонько массирует; это чтобы немедленно вырвать меня из оцепенения.

Я принимаю на себя роль хозяйки дома, бросив взгляд на Лизу — уж она-то прекрасно знает мои вкусы.

Наконец ко мне возвращается дар речи:

— Очень рада познакомиться, Люк!

Приподнимаюсь на цыпочках, чтобы трижды с ним расцеловаться.

— Вы очаровательны, Мелисанда, — улыбается он. — Как часто я о вас только и слышу! Мелисанда то, Мелисанда сё. Я рад, что имя наконец-то обрело лицо! А что же этот загадочный текст? Расшифрован?

Я инстинктивно лгу, не колеблясь ни секунды, во рту пересыхает, тон нарочито непринужденный.

Любой ценой избежать расспросов, после которых нас приняли бы за сговорившихся безумцев.

На ходу придумываю ничтожное извинение, шитое белыми нитками:

— О… нет… просто не было ни минуты… чтобы покончить со стажировкой моих студентов… Думала было взяться за имейлы, но у меня работы выше крыши… И время поджимает, да. Мне нужно все закруглить до вторника. Категорически. Чувствую, придется мне работать весь уик-энд!

Я прячу лицо в цветах, судорожно сжимая их в руках. Вдыхаю их ментоловый аромат, скрывая свое смущение, чтобы не быть разоблаченной.

— Сама увидишь, это длинная тягомотина! — бросает Заз все с тем же жизнерадостным видом.

Чувствуя вину за ложь и вынужденная сохранить тайну, я с деланым равнодушием спрашиваю у гостей:

— А вы-то прочли?

Лиза с явным смущением отвечает:

— Э-э… нет… как увидела эту огромную простыню с буквами… да еще так мелко, как мушиные лапки…

— Мы заказали в ресторане столик и уже опаздывали, — завершает за нее Люк, спеша ей на помощь.

Я останавливаю взгляд на пальцах Заз: она то и дело нервно ими перебирает.

Люк откашливается, облизывает губы и мучительно выдает:

— Ко всему прочему, торопясь, я облажался: кажется, второпях забыл, гм-гм, сохранить один… один документ… и наверное… гм… потерял его, — сконфуженно признается он. Лживая уловка.

Он предостерегающе хватает своими руками пальцы Лизы.

Та огорчена, у нее сокрушенный вид, и вдруг ее голос звучит как писк девочки, застигнутой за чем-нибудь врасплох:

— А я-то… Вот недотепа! Нечаянно удалила имейл вместе с вложениями и тут же корзину опустошила. Вот в этом я вся!

Она нарочно испускает тяжелый-претяжелый вздох и начинает длинную тираду:

— Короче говоря, я было стала избавляться от подозрительной электронной почты. Такой, знаете, какую мошенники рассылают, веб-пираты… Я слышала про это в новостях. Вы ж понимаете, о чем я, а?

Не дожидаясь ответа, она продолжает тараторить:

— Вот представьте: открываете вы их вложения или кликаете на ссылку, которую они вам настоятельно советуют, и вы уже подхватываете вирус, превративший все файлы вашего компа в нечитабельные, и вдобавок у вас не работают USB-порты и жесткий диск отказывается отвечать на ваш запрос. В итоге всё непонятным шрифтом, и исправить это невозможно. Ужасно! Представляете? Кибермошенники требуют выкуп за восстановление всего, что сами же и повредили. И знаете что? Вы зря отдадите им денежки: никакого способа вернуть файлы не существует. Короче говоря, если я получаю незнакомую гадость, я тут же выкидываю в корзину. А потом для верности и корзину опустошаю.

Заз опять вздыхает, приподнимая одновременно и брови, и плечи. Потом в замешательстве добавляет:

— О, мне правда очень жаль… У вас-то есть оригинал — так сделайте сразу несколько копий! И лучше на надежных носителях, о’кей?

Я пытаюсь овладеть своим голосом и мимикой, чтобы чувство облегчения не могло проявиться в полной мере. Уф. Что ж, удалось не так уж плохо выпутаться! Избегаю встречаться взглядом с Лизой, относительно хорошо ориентирующейся в пространстве «суперрадаров-детекторов-настроений-своей-лучшей-подруги», обычно работающих эффективно.

Бормочу, вдыхая аромат амариллисов:

— Обязательно так и сделаю. Да не заморачивайся, Заз, ты ведь это сделала. Ты уже передала нам, и это главное. И обещаю подумать, прежде чем опустошать свою корзину!

И прибавляю шутливо:

— Что-то вы мне кажетесь чуточку рассеянными, причем оба. Вот интересно, почему так? Входите же, горлинки, залетайте-ка под крышу, там попрохладней.

Донельзя возбужденная возможностью привести к нам своего возлюбленного, Лиза, кажется, лишилась дара ясновидения в том, что касается меня. А ведь обычно антенны у нее работают! Она прекрасно чувствует мельчайшую песчинку в жерновах моей души. На сей раз я сомневаюсь, что ей удалось прочесть то, что я хотела от нее скрыть. Коннект между нами на короткое время прервался, похоже, на линии возникло потрескивание, и именно когда нужно!

Цикады поют громче, и нас обволакивает сухой и теплый воздух с ароматами лаванды. Мне не удается сдержать глубокий вздох. Но вопросы снова здесь, рядом, они оживают, терзая меня. Как согласовать тот образ жизни, какой я создала для себя, с тем, кто я есть, с тем, что я теперь знаю о себе?

Мне необходимо срочно уединиться, чтобы овладеть собой. Раздумья накатывают и отступают в хаосе, способном довести до безумия.

Случается, когда в моей жизни возникают такие сложные проблемы, что я сама не знаю, как их решить, тогда я зову на помощь Лизу и прошу ее подумать за меня.

«Если сможешь, Лиза, представь себя на моем месте? Я растеряна, все так запуталось… и отступить нельзя. Мне нужна твоя помощь. Вот они, у тебя в руках, все мои данные. Рассмотри все гипотезы. Ты это так хорошо умеешь! Я плыву в тумане, запуталась во всем, и не на чем стать».

Лиза скорее из рефлексирующих натур. Не то что я, склонная к импульсивности, к мгновенным реакциям по воле собственной прихоти, сообразно зову моего сердца и вообще зову… судьбы! Забавней всего, что это срабатывает — моя техника непосредственных реакций! Кроме тех случаев, когда спутанных узлов уж очень много. Только тогда я предоставляю Заз их распутать. И ей это непременно удается!

Она перезванивает мне и с научной скрупулезностью показывает различные возможности вместе с их последствиями. И тогда в одно мгновение, как будто после налетевшего порыва трамонтаны, тучи в моей душе рассеиваются и со всей очевидностью выступает решение, полное здравого смысла.

Она никогда не принимает сиюминутных решений, Лиза, особенно в трудных ситуациях. Живость ума позволяет ей усваивать информацию и с ошеломляющей легкостью в рекордно короткое время анализировать произошедшие события.

Я же, напротив, частенько тороплю ее, советую не слишком долго размышлять, ковать железо, пока горячо, прислушиваться к интуиции и не упускать свой поезд — ведь далеко не факт, что он приедет за ней и в другой раз… Ну вот… так из нас обеих получается нечто среднее в некотором смысле. Такая взаимодополняемость развивалась вместе с нами самими, и двигались мы в одном и том же направлении.

Ох, Заз, вот он, случай, когда ты не сможешь поддержать меня…

Гийом наклоняется и шепчет мне на ушко.

Я осознаю, что отключилась, погруженная в свои мысли.

— Итак, ты думаешь…

Еле слышно я перебиваю его:

— Позже, Гийом.

— Скажи только, дает ли это звено ответы, Мэл, — умоляет он себе под нос.

— Да.

— Что — да?

— Дает ответы… а за ними еще больше новых вопросов.

Теперь уже вздыхает Гийом. Обескураженный.

Навязчиво звучат во мне бабушкины слова: «У сердца, что вздыхает, нет того, чего оно желает», — она часто повторяла мне это.

Он уже почти раскрыл рот — хочет что-то снова сказать. Я не даю ему, возразив нежно, но твердо:

— Прошу тебя… Не сейчас, неподходящий момент, Лиза и Люк начнут сомневаться, уж не подстроено ли…

Он приподнимает бровь, и я соглашаюсь:

— Мне сперва надо привыкнуть, если такое вообще может быть… Все смутно. Мне нужно привести все в порядок.

На несколько минут укрываюсь в его объятиях, прежде чем пойти к гостям — они гуляют в саду.

Из-за его недовольной гримасы меня настигают угрызения совести, и я шепчу ему на ухо:

— Вечером… О! Сердце мое, когда ты узнаешь…

Гийом отодвигается, его изучающий взгляд тонет в глубине моих глаз.

Чувствуя, что совсем растерялась, я признаюсь ему:

— Я не знаю, кто я… по крайней мере, я уже не та, какой была вот только утром…

Какая у него обезоруживающая улыбка, и нежная, и обольстительная, она заставляет меня таять.

— Не тревожься, дорогая, я так же сильно люблю «Мелисанду II: возвращение», если это тебя успокоит.

— И я, я тоже буду любить переродившегося моего Гийома.

— Мне предстоит так сильно измениться?

Вместо ответа я целую его в шею — исключительно чтобы укрыться от его недоверчивого взгляда, признаю это и прижимаюсь к нему крепко-крепко, выигрывая дополнительные секунды.

Прибежище мое. Скала моя.

Вот так и распознается любовь, истинная. По уверенности, что каждый будет рядом с другим, что бы ни случилось, живет ради другого.

И плевать, что Земля пирамидальной формы.

Народная мудрость говорит, что нет ничего постоянного, но она ошибается. Некоторые исключения подтверждают правило. Существуют незыблемые чувства, и они никуда не исчезают.

Связь между детьми и родителями или братская любовь… вот примеры таких исключений. Их любят против всего и вопреки всему, какими бы ни были их недостатки и их достоинства.

Любят своего малыша, хотя он и надрывается ночи напролет, не позволяя сомкнуть глаз; любят своего ребенка, который вопит прямо у прилавка в супермаркете так, что лопаются барабанные перепонки, потому что ему в который уже раз не купили игрушку; любят и свою мать, хоть она и требует обувать резиновые сапоги в дождливые дни, а ведь одноклассники все в кедах; как любят и отца, хотя он в бешенстве орет, что нельзя выходить на улицу слишком ярко накрашенной, если тебе всего пятнадцать; или своего брата, терпеливо выжидающего, когда же наконец ты съешь свою половинку зефирины, чтобы он с раздражающей медлительностью мог откусить с другой стороны…

Такая любовь безоговорочна, она формирует основу в бушующем океане бытия, держит на плаву, несет, укрепляет.

Наши близкие, такие любимые… Они были с нами вчера, они здесь и сейчас и пребудут с нами всегда.

И они придают нам силу невероятную.

Силу, которую не победить.

Сен-Гилем-ле-Дезер

13 июля 2002 года

Ни разу за весь вечер Мелисанда даже не упомянула о картине.

Я не знаю, заметили ли наши друзья, какой у нее был озабоченный вид. Но я-то видел одно только ее встревоженное лицо и без устали пытался разгадать отсутствующее выражение Мэл. Блюда все менялись и менялись, а мое нетерпение только росло. Повисшая на ее губах таинственная улыбка возбуждала мое острое любопытство и сводила с ума.

Я едва ощутил вкус анчоада, поданного с прохладным розовым вином на аперитив — Pic Saint Loup, тем самым, что производит наш сосед, владеющий виноградниками неподалеку отсюда, — как не оценил и приятный дымок, исходивший от жаренных на гриле сардин. Почти не замеченным мною остался и кисло-сладкий вкус поданной после них капонаты, и нежная кислинка абрикосового пирога с засахаренным миндалем, приготовленного Лизой.

И все разговоры за столом я слушал как-то рассеянно.

Ах нет! Одной теме удалось-таки привлечь мое внимание — до того она была инновационной: использование реставраторами произведений искусства некой бактерии вместо привычных растворителей для очистки фресок и скульптур от покрывшего их налета.

Наши веселые гости оказались неиссякаемы. По-видимому, если только я правильно понял, микроорганизмы якобы питаются нитратами и превращают их в азот, который потом растворяется в воздухе. Лиза и Люк рассказали нам, что одноклеточные существа могут очищать мрамор итальянских соборов от наросших грибков, и есть даже такие, что пожирают продукты, загрязнившие живопись. Невероятно! Люк говорил, что эта новейшая технология еще не используется на таких носителях, как дерево или холсты, однако биологи уже проводят эксперименты. Пока же решили попробовать ее на различных твердых поверхностях — таких как бетон или известняк, — и это используется для подновления памятников архитектуры. В сущности, применение биологии вместо химии — штука интересная.

Люк представил, как он обмазывает микробами произведения, пришедшие ему на реставрацию, — и от одной мысли об этом его глаза засверкали.

Очень симпатичный он, этот Люк. Правда. Я сразу почувствовал себя легко в его обществе. Шикарный парень. Простой и настоящий. Меня это успокаивает: люди, ничего из себя не строящие, те, кто не прячет истинное лицо под какой-нибудь маской. Это сулит нам немало приятных ужинов!

Они ушли, и чуть погодя Мелисанда рассказала мне все.

Она испытующе посмотрела мне в глаза своим бархатным взглядом, напомнившим мне о тысяче таких же, которыми она одаривала меня прежде, и я неизбежно подумал о первом — том, что околдовал меня в метро.

— Что ж, любимый, знаешь, ведь это длинная история…

Мы же здесь. Вместе.

Мы оба смотрим в сумерки, там еще различимы очертания кустарников. Я снова аккуратно поправляю волосы Мэл — завожу назад, чтобы видеть ее лицо. Мы удобно расположились в шезлонгах, я согреваю ее руку в своих ладонях, мы кутаемся в легкие флисовые пледы, чтобы довершить прекрасный образ уютного гнездышка.

Только я и она. Наконец-то!

В первых рядах под звездным небом.

Нас освещает круглый глаз рыжей луны, мы под покровом его бледного сияния. Уханье сов служит приятным глухим фоном летней ночи. Аромат смоковницы, смутный и сладкий, навевает нам желанное умиротворение, пока слабый свет сменяется тьмой, в которой уже утопает сад. С наступлением темноты ярче становятся запахи. Когда ничего не видишь, обостряются чувства, обычно ничего не значащие.

Наша история.

Да как же, дьявол, такое возможно?

Идея прельщает меня. Но, в отличие от Мэл, признаюсь, я настроен скорее скептически. Должно же все это иметь какое-то объяснение! Мои рациональные и объективистские способности берут верх.

Как это обычно и происходит.

Но сходство! Часы! Интуитивные озарения!

А наша встреча! И вдобавок — эти якобы обрывки воспоминаний, кажется — протяни руку и… — а они все-таки неуловимы?

Я растерян, как больной амнезией, утративший доступ к собственному прошлому.

Два голоса борются во мне — и это настоящий поединок, — когда я приступаю к чтению рассказа Мадлен и Фердинанда, суть которого Мелисанда вкратце мне уже изложила.

Это про нас!

Вопреки всему сердце заходится и бьется в груди как бешеное. Несмотря на сопротивление чрезвычайно упорного неприятия, я догадываюсь — дурное предчувствие, сжавшее мне горло и завязавшее узлом что-то внутри, обладает сам-не-знаю-чем — чем-то таким, что я готов открыть для себя, и это сам-не-знаю-что сейчас изменит всю мою жизнь.

«Если вы читаете эти несколько слов, значит, картина попала к вам и, следовательно, вернулась к нам, к нашему великому счастью. Вот наша история…»

Долгие минуты протекли после того, как я залпом прочел все, а я еще потрясен. Оглоушен.

Я не могу понять своего настроения. Меня разрывают противоположные чувства.

Я созерцаю танец звезд, подобных тысячам крошечных фонариков, качаемых ветерком.

Вдруг до меня доходит — и буквально через секунду в душе воцаряется перемирие.

Тот документ, что у меня перед глазами, победил мои сомнения и страхи. Я относительно хорошо перенес потрясение от такого невозможного откровения.

Наконец спала вуаль с этих дежавю, странных совпадений, с этих тайн. Я осознаю, что — вот, готово, ответы у меня есть!

Снова чувствую глубокое и спасительное облегчение.

В доме сейчас мертвая тишина. Мэл спит. Я ложусь рядом.

Заснуть не получится. Это ясно.

Цикады наконец устали. Упрямые ароматы лаванды вплывают в раскрытое окно. Я улыбаюсь ангелам.

Я хочу только одного — дать себя искусить непостижимому.

Я обязан признать, с абсолютным согласием сердца, что Мелисанда — это Мадлен и что я — это Фердинанд.

Потому что так суждено.

И что теперь?

Во мраке, глядя в потолок, я даю клятву: никогда не забывать о том, как мне повезло встретить Мелисанду. Я произношу слова торжественного обещания: делать все, чтобы упрочивать наше высшее блаженство. Бесконечно.

Голос крепнет. Но кто же тогда, чья высшая сила управляет этим балетом душ? Или благословение снизошло только на нас с Мэл? Сколько историй мы уже пережили в прошлом? И сколько из них вместе? Как могли мы постичь, что наши жизни уже встречались, когда мы были Мадлен и Фердинандом?

За вопросами следуют другие вопросы, и еще, еще… Что-то дьявольское.

Если я так и не перестану задавать их самому себе, кончится тем, что я сойду с ума.

В глубине души я решаю взять на себя дополнительное обязательство — чтобы окончательно не чокнуться — и расставить по местам в моей истерзанной душе эти вопросы, на которые не нахожу никакого ответа. А потом — раз и навсегда признать, что все потенциальные возможности человеческого мозга прискорбно недостаточны.

Вера объясняет то, что разум объяснить неспособен. И вера с трудом дает ответы на те загадки, какие создает разум, потому что в ее лоне все нерационально, иначе она была бы знанием.

И вот эта истина, моя, мировая истина, истина тех, кто был до меня и кто придет мне на смену, это глубоко личное убеждение, которое я храню в недрах своих мыслей, и порождает у меня чувство согласия с самим собою, ибо она есть то, что меня устраивает больше, нежели расстраивает.

Я вспоминаю себя лицеистом, свои занятия философией, как я корпел над одной из тем для доклада: допускаете ли вы, подобно Ницше, что, «имея веру, можно обойтись и без истины»? Сегодня вечером эта цитата встала во весь свой гигантский рост.

Мне поневоле остается лишь смирение. Признаю, что чувствую себя растерянным. И наконец безропотно соглашаюсь принять собственную неспособность понять ту загадку, какой и является жизнь, уверовать, не будучи абсолютно уверенным.

Я полагаю, что доказательства, которые я получил, достаточно приемлемы, чтобы изгнать частицу сомнения. Ведь на свете есть столько всего, что выше человеческого понимания…

Поворачиваюсь к Мелисанде, она крепко спит, пропитанная влажным жарким теплом постели. Я тесно прижимаюсь к ней, зарываясь пальцами в ее шелковистые волосы, которые я не устаю ласкать, и шепчу ей на ухо, что люблю ее.

Сонная, она прижимается ко мне. Длинная маечка, в которой она спит, изящно облегает изгибы ее тела.

Мне не хватает красноречия, чтобы сказать ей, как она дорога мне.

Я и раньше говорил женщинам «люблю», но сейчас у этих слов совсем другая цена.

Как ее выразить, такую разницу?

Надо было бы выдумать особый язык, только мой и ее. И всех тех, на кого снизошло то же благословение — любить как мы.

Да, я изменился. Моя жизнь изменилась с того дня, как я встретил Мэл.

До нее в моем сердце царила пустота — я чувствовал ее, но не придавал значения. Отныне такой вакуум стал бы невыносим.

Не могу представить себе ни единого мгновения без Мэл.

Приподнимаю простыню, которой мы укрыты. Воздух свежеет перед рассветом. Знаю, мне не заснуть… Но тело отяжелело, столько переживаний истощило все силы… Мой мозг словно несется куда-то с бешеной скоростью, безразличный к отчетливым сигналам усталости, пока я поправляю штору, задравшуюся по прихоти влетевшего легкого ветерка. Я слушаю звуки ночи, пока не просыпается Мэл.

Наши взгляды жадно ищут друг друга, и во мраке мы сжимаем друг друга в объятии, крепком-крепком, почти неистовом, не произнося ни слова, с исступленной нежностью.

Так жертвы кораблекрушения хватаются за плот, одни в бурном океане, за тысячу километров от обитаемой земли.