- О, это была целая эпопея! - хохотнул косарь. - Хорошо, слушайте, доскажу вам эту историю. Сын того мужика, которому дьякон-то книжку продал, стишок тот списал, да нам, пацанам, показал и сообщил. И мы все загорелись желанием клад добыть во что бы то ни стало. Взрослые вроде бы и хотели этим делом заняться, да особо активности никакой не проявили, не то уже время было: в Никольском храме уже склад был; а в доме батюшки Николая жил местный фельдшер с женой и ребятишками. Так что подступиться-то было не к чему. А мы, пацаны, эту записку растолковали так, что искать клад надо непременно в самом доме батюшки, как все там было и записано, так и посчитали, что отец Иоанн особо ничего и не зашифровывал, потому что времени у него было мало, да и писал он эту записку, скорее всего, для себя или для дьякона на тот случай, чтобы не забыть чего, когда вернутся из ссылки спустя лет 10-15. Мы даже установили точное место клада! Это находилось в детской комнате дома отца Николая.
- А как же вы догадались? - поинтересовался Паша.
- А вот как. Батюшка Николай жил ведь с матушкой и с четырьмя детишками: тремя сыновьями - Сережей, Андреем и Александром, и младшенькой дочкой-красавицей - Варюшкой. И вот, разбирая записку, мы пришли к такому выводу: дома у Николушки - это значит в самом доме отца Николая (мне батя тогда говорил, что отец Иоанн звал своего друга именно Николушка), в ноженьках Варварушки - это значит в конце кроватки дочки; пяди три от Сергия - Сережка был старший сын, и его кровать стояла рядом с окном, и если он поднимал голову, то прекрасно видел двор и ворота их дома. Ну а остальное уже, как говорится, дело техники. Дети фельдшера играли вместе с нами и охотно согласились нам помочь в поисках сокровища. Они очень хорошо помнили, как стояли в детской кровати, когда их семья только еще переехала в дом батюшки, поэтому место, указанное в записке, мы, как тогда считали, определили просто с ювелирной точностью. Отступив от конца Варюшкиной кроватки на локоть и отсчитав три пяди от Сергия, мы замкнули прямую и поставили на этом месте жирный крест. Все это мы делали на карте, которую сами и нарисовали, изобразив на ней точный план дома. Теперь оставалось только вырыть в этом месте ямку с аршин глубиной, и клад отца Иоанна был бы в наших руках. Лизка и Лешка, фельдшерские детки, по нашей карте произвели в своей комнате точные замеры и наметили на полу то место, где был скрыт клад. А вскоре представился нам случай осуществить задуманное. В тот день фельдшер с женой уехали в город на ярмарку, а мы, вооружившись заступом и лопатой, двинулись в его дом. Лешка и Лизка запустили нас в свою комнату и показали место клада. Мы осторожно выдернули из пола две доски и принялись за дело. Землю складывали на расстеленный брезент, чтобы потом все обратно засыпать и замаскировать все следы нашего вторжения. Углубились на целый метр, однако так ничего и не нашли. Притомившись, сели на кровать и стали обдумывать, уж не ошиблись ли мы в расчетах? И тут, знаете, внезапно вернулся фельдшер! Мы, разумеется, ноги в руки и дали деру через окно в сад. Ну а Лизке и Лехе деваться, конечно, было некуда, а заделать яму они уже не успевали... Шуму было! Мрак! После этого случая мы больше не решались возобновлять поиски, так как фельдшер пообещал зарыть в той яме всякого, кто вновь посягнет на его жилище. Так прошло года три. О кладе отца Иоанна уже никто больше и не вспоминал. Но вдруг фельдшера перевели на работу в другой район, и он, собрав свои пожитки, укатил со всей семьей. Дом заколотили, и никто в нем больше не селился, так как он уже изрядно обветшал, а ремонтировать его никто и не собирался. По селу пошли слухи, что в доме отца Николая поселился призрак, стерегущий клад. Однако пацаны - народ не больно-то боязливый, и кто-то со временем подал идею возобновить поиски сокровищ. Как ни странно, но наша карта еще уцелела и, воспользовавшись ею, группа ребят отправилась на раскопки. Я в этом деле уже не участвовал: как раз школу тогда заканчивал и готовился к экзаменам. Но хорошо помню, как пацаны принесли небольшой ларец, отделанный гранитной крошкой. Чтобы добыть это сокровище, им пришлось перерыть всю детскую комнату в доме отца Николая, причем на глубину в аршин! Но, несмотря на этот тяжкий труд, они были счастливы и их глаза светились гордостью. Почему мы в первый раз ничего не нашли? Да просто оказалось, что Лизка и Лешка перепутали Варькину кроватку и поэтому невольно пустили нас по ложному следу. Ларец тот закрыт был на маленький замочек, который сильно заржавел и открываться никак не хотел. Пришлось сбивать его ломиком. Когда крышку открыли, то все думали, что увидят золото и серебро, собранное отцом Иоанном с дорогих окладов старинных икон, но нашему взору предстало нечто совсем другое.
В ларце оказалось два медных венчальных кольца, два бронзовых подсвечника, потертая Библия, пакетик ладана, пачка свечей, небольшой серебряный крестик на цепочке да похоронный набор. Почти все так, как и было указано в той записке. Только вот зачем надо было батюшкам так надежно припрятывать это добро? Пацаны, обнаружив хоть какой-никакой клад, утешились и успокоились, раздав свои находки бабушкам. А вот некоторые из мужиков, наоборот, воодушевились этим событием и стали проводить свои раскопки по всему двору, саду и огороду. Искали клады и в доме: печь разобрали полностью, погреба проверили, потом окна, двери, косяки повынимали и принялись за стены и крышу. Это продолжалось до тех пор, пока не обвалились сенцы, и бревно сломало одному мужику ногу и ключицу. После этого все работы свернули и усадьбу отца Николая оставили в покое. Сейчас от дома остался лишь один заросший бурьяном фундамент. Так что, ребятки, искать там теперь что-либо глупо и бесполезно...
- А может, клад спрятан все же в Никольском храме? - предположил я, закидывая на воз последний навильник травы.
- Вряд ли. Когда отец Иоанн хоронил свои сокровища, здесь шли еще службы, и запрятать незаметно столько добра в стенах храма было просто невозможно. Кто-нибудь обязательно бы это заметил. Тогда ведь наша церковь не была такой заброшенной. Конечно, отец Николай мог как-то помочь лучшему другу схоронить в храме самое ценное, но только немного из того, что было в Преображенском храме. Все богатства тут не уместились бы, так как и Никольский храм тоже был не из бедных. После его закрытия все убранство описали и куда-то аккуратно вывезли. Отец Николай ничего не прятал, хотя говорили, что золота и драгоценностей в храме оказалось очень мало, похоже, самое дорогое тоже ушло в сокровищницу отца Иоанна, еще задолго до закрытия нашей церкви. Да и глупо было бы, сынок, прятать что-то в храме. Ведь тут стали бы искать в первую очередь. И искали ведь и у нас. Все вокруг Никольского-то перелопатили и в подвалах шарили. Да и пол тут не раз меняли, и кровлю... Нигде ничего не попадалось... Разве что тайник какой имеется мудреный. А как сделали в церкви склад да завезли туда всякую гадость, так никто с тех пор в храм и не ходит. Там и сейчас так воняет, как на поле во время подкормки удобрениями. Долго в этом помещении находиться не разрешают, угореть или отравиться можно, во как!
Поэтому и стоит наш храм целешенек. Никто не хочет брать себе для хозяйства аммофосные бревна, доски или кирпичи... И восстановить не восстановишь, так вот и стоит горемычный, как памятник безбожным временам. Эх-хе... - вздохнул дядя Миша и перекрестился, потом добавил: - Я вот как думаю. Клад, скорее всего, скрыт где-нибудь в лесу, в земле, в надежном убежище... А знает о его нахождении, похоже, один Господь! А то, вон, некоторые наши уверяют, что клад этот в озере лежит, что близ Преображенского-то находится, ну, вы знаете... (Мы согласно кивнули). Но я в это не верю. В воде все быстро придет в негодность, как ни хорони... Да и прошлым летом какие-то мужики из города приезжали, шарили, говорят, по дну, да ничего не нашли, кроме ракушек да пиявок. Такие вот дела, ребятушки. И мой вам совет - лучше вы этот клад не ищите. Здесь его все равно нет. А начнешь искать - только зря потратишь и силы, и время. Лучше уж вы потихонечку восстанавливайте храм, а мы уж потом всем миром как-нибудь его украсим и обустроим. Надо же как-то расплачиваться за грехи наших отцов и дедов...
Мы поблагодарили дядю Мишу за его столь интересный и содержательный рассказ. Трава уже была собрана и уложена на подводе в виде большой и ладной копны. Косарь остался очень доволен нашей работой и сказал, чтобы послезавтра мы зашли к нему за молочком, которое он решил подарить нашему лагерю. Потом дядя Миша тронул кобылу и направил повозку к своему двору. Мы пошли рядом, чтобы посмотреть, где он живет, и заодно взглянуть на руины дома отца Николая. Косарь расспрашивал нас о ходе восстановительных работ, и мы охотно рассказывали ему о проделанном уже труде. Когда проходили мимо каких-то густых зарослей, дядя Миша, небрежно махнув в их сторону, сказал:
- Ну вот, это и есть батюшкин дом... Как видите, одна поросль и осталась.
Зрелище, действительно, было малоприятное. Среди густого бурьяна и высоких кустов ирги и акации едва-едва виднелись мшистые и закопченные жалкие останки кирпичной кладки. Какая-то пестрая птичка, соорудившая себе гнездо в этих зарослях, живо порхала над развалинами и весело щебетала, не обращая на нас никакого внимания. Да, пытаться искать что-то среди этого нагромождения камней и корней было просто бессмысленно. Мы с минуту постояли возле зеленого островка и, вздохнув, побежали догонять повозку.
Дядя Миша угостил нас квасом, и мы, попрощавшись с ним, поспешили обратно к магазину. Петька ехал на своей Зоське еще в начале улицы, поэтому мы избавились от лишних объяснений по поводу нашего отсутствия. Я купил всем по мороженому, а кобылку угостил маковым рогаликом. Мы уложили сумки на подводу и, усевшись рядом с ними, не спеша покатили по лугу, залитому знойным маревом полдня. Петька опять был без рубашки, и его шоколадное тело вновь впитывало в себя жар нещадных солнечных лучей. Я подумал, что пацан уже к концу июня наверняка превратится в негритенка, и тогда даже Зоська перестанет узнавать его!
- Петь, ты бы накинул чего, нельзя же так сильно обгорать! Вредно это, - упрекнула его Прасковья.
- А, ерунда! - отмахнулся возница. - Мой папка, знаешь, какой всегда черный ходит, и ничего! У нас в роду все загорелые были... Это вы, городские, жары боитесь. А нам привычно. Без солнца ведь ни одно растение нормально не растет...
- Уж больно ты умный! - хотел было я осадить зарвавшегося пацана, но не стал вступать в пререкания, а лишь только сильно икнул. Видать, холодный квас поудобнее устраивался в моем животе.
- А как вы думаете, где же все-таки может быть спрятан клад отца Иоанна? - спросил Петька, понукая Зоську хворостиной.
- Скорее всего, где-нибудь в лесу, в какой-нибудь просторной укромной землянке... - отозвался я. - А вот в Никольском некоторые считают, что клад лежит в нашем озере, где мы все купаемся по вечерам.
- А что, может он и там! - оживился Петька. - Я один раз нырнул на глубину и видел там какие-то кочки на дне, илом уже сильно затянутые... Вроде как сундуки стоят и сосуды разные...
- Ха! Сундуки! - хмыкнул я. - Слыхал, что батюшка вчера рассказывал? Там уж и без тебя ребята поработали, да только одних пиявок и нахватались. Нет, я уверен, что клад отец Иоанн в озере или болоте прятать ни за что бы не стал. Во-первых, в воде все добро пропадет; во-вторых, если все ящики и сундуки хорошенько конопатить, то на это ушла бы уйма времени, а он спешил, да и плыть на озеро, на глубину, лодки нужны. Клад может быть только в лесу!
- Ну тогда нам сокровищ этих никогда не найти! - вздохнул Петька. - Лесов-то у нас пропасть... Без карты там уж точно ничего не отыщешь... Ну а в той записке, что я нашел, о чем говорится, вы как думаете?
- Э, брат, тот клад, к сожалению, уже давным-давно найден и без нас. Если честно, в нем ничего ценного-то и не было. Как писал отец Иоанн, так и вышло. Чей-то похоронный набор в ларце хранился. Может, батюшка Николай держал про запас...
- Зачем же тогда такой мудреный стих для этого писать? - удивился Петр.
- Я так думаю, что этот мини-кладик был лишь наживкой для того, чтобы пустить рьяных кладоискателей по ложному следу, отвлечь их от поисков основного захоронения. А дома отца Николая, о котором в записке говорится, больше в природе не существует. Там тоже все перерыто, но ничего не найдено... Так что всем нам следует успокоиться и смириться с тем, что клад батюшки Иоанна - это «прекрасное далеко».
- Да, жаль, а то было бы неплохо все-таки найти сокровище, и тогда Преображенский храм можно было бы классно обставить...
- Ничего, обставим со временем. Главное - само сооружение восстановить и отделать. Как говорится: были бы кости, а мясо нарастет! - сказал я и покосился на ворон, печально круживших над пустыми глазницами колокольни Никольской церкви.
- А чего же энти, как их... «черные копатели» не роют здесь? Тут ведь никто ни за чем не смотрит! - сказал Петька, кивая на окрестности храма.
- А ты попробуй, покопай! Чуешь, чем пахнет? - усмехнулся я.
Пацан повел носом и сконфузился:
- Ну и вонища! Чем это так прет?
- То-то, а там, внутри, даже и стены все пропахли этим! Да тут раньше тоже искали, как и у нашего храма, но ничего не нашли, поэтому любителей лопатить вонючую землю почем зря заметно поубавилось...
Немного помолчав, Петька вновь оживился:
- А слыхали, в соседнем районе вчера ночью местную церковь грабанули? Сторожа связали и вынесли все ценное!
- Нет, не слышали! - удивились мы.
- У нас в селе уже с утра судачат об этом. Это ведь уже пятое ограбление в наших краях с начала мая. Говорят, это дело рук банды Назара Кривого. Он давно уже в розыске, да никак вот прихватить этого бандюгана не могут. У него всюду свои люди расставлены! Предупреждают, если что...
- А что воруют-то? - спросила Пашка.
- Да все более-менее ценное: иконы старинные, украшения... Говорят, потом все это за границу сбывают за большие деньги! В прошлом году в соседней области тоже такая банда орудовала. Награбили добра на несколько мильонов баксов! А потом легли на дно, затихли, все следы замели... И вот с весны подобное и в нашей области началось. Скорее всего, это везде банда Кривого действует, он матерый бандит. Он вроде даже, как «вор в законе». За разбой и кражи не раз на зоне щи хлебал, а вот теперь на церковное добро переключился.
- Да как же так можно, храмы-то разорять! - искренне возмутился я. - Как у них только руки-то поднимаются на святое!
- Поднимаются вот, - вздохнула Пашка, теребя полураспустившуюся таволгу. - Много сейчас стало таких личностей, которые и Бога не боятся, и людей не стыдятся!
- И как их только Господь терпит-то! - возмутился Петька.
- Мы, значит, восстанавливаем храмы, а эти христопродавцы их опять разоряют! Как это все понимать? - гневно говорил я. - Да за такое руки отрубать надо бы! Ведь в старые времена даже и статьи-то такой не было в уголовном кодексе, как, например, покушение на батюшку или на церковное имущество. Да разве они люди после этого? - я еще долго изливал душу.
Мои спутники слушали меня молча и только вздыхали, не зная, что и добавить к моим словам и как меня утешить. Настроение у нас совсем испортилось. Поэтому когда я выговорился, то остаток пути мы ехали уже молча и угрюмо. Зоська и та брела, понуро повесив голову. Но вот когда подвода въехала на гору, и мы увидели Преображенский храм, обрастающий строительными лесами, и толпу резвящейся возле него ребятни, то я подумал: «Э, нет, господа бандиты, не будет по-вашему. Восстановим мы и этот храм, и все другие, и ничего вы не сможете сделать! Руки коротки, чтобы обокрасть нашу веру православную. Ничто и никогда ее не погубит! Мы будем строить, украшать, расписывать храмы и бороться с вами, гнусными расхитителями святынь. И Господь нам поможет в этом: укрепит, защитит и даст сил и терпения, чтобы противостоять злу. А всех богопротивников ждет печальный конец и геенна огненная. Аминь». Я приободрился и спрыгнул с подводы. Крикнул «зернышкам», чтобы встретили нас и помогли перенести вещи. Пашка и Петька, видя, как я повеселел, тоже утешились и успокоились. У нас ведь было общее дело. Оно ждало нас, и мы не имели права впадать в гнев и уныние из-за коварных происков злых сил. Прибежавшие ребятишки доложили, что несмотря на все их старания, клад отца Иоанна им найти не удалось: они и стены простукивали, и землю щупами тыкали, и все окрестности тщательно осмотрели на предмет каких-нибудь подозрительных углублений, но все было тщетно. Я дал им отбой и вкратце описал итоги нашей разведки в Никольском. Ребятишки, конечно, огорчились, что сокровище отца Иоанна находится совсем в другом, никому еще не известном месте, но духом не пали и сказали, что Господь им обязательно рано или поздно откроет эту тайну. Мы с ними согласились и отправились готовиться к обеду...
Ночью я опять долго ворочался, меня мучило какое-то странное ощущение того, что клад все-таки находится где-то поблизости и мы обязательно его откроем. Потом эти радостные предчувствия сменились тревогой, так как я подумал, что, наверное, лучше пока сокровища не тревожить: в окрестностях рыщут преступники, а храм еще не восстановлен, и как бы нам не потерять эти богатства, едва их обнаружив.
От волнения я выбрался из палатки и прошелся по спящему лагерю. Проверил, как несет службу дневальный, и впервые пожалел о том, что «зернышки» жили совсем беспечно, даже не имея должной ограды... Хоть бандитам, конечно, брать у нас было нечего, да и вряд ли они сунутся сюда, все же на душе было как-то тревожно. Немного себя успокоив, я вновь отправился спать, но близ лазарета столкнулся с братом Феодором, который спешно шел в свою палатку и нервно перебирал на ходу четки.
- Не спится, брат Георгий? - спросил монах, усмехнувшись. - У кого много забот, тот чаще страдает...
- Это точно! - согласился я.
- Ты лучше помолись и сразу успокоишься! - посоветовал брат Феодор.
- А кому? И о чем? - спросил я.
- А все равно. Господа о своих делах попроси, чтобы все устроилось. Или в помощь Богородицу призови. А то и кого из святых попроси. Великомученика Георгия, например. И неважно, как это сделаешь, хоть своими словами... Они все одно услышат и утешат.
- Благодарю! - отозвался я и нырнул в свою палатку. Мысли вновь стали вертеться вокруг клада и расхитителей храмов. И я, поняв, что так мне будет обеспечена бессонная ночь, решил воспользоваться советом монаха и, расслабившись, стал мысленно призывать Господа, Богородицу и святого Георгия устроить все лучшим образом. А хотелось мне тогда три чуда: найти клад, почаще бывать с Пашкой и чтобы банду Кривого побыстрее ликвидировали. Не прошло и 10 минут, а я уже посапывал во сне и тревожно вздрагивал от странных видений. Запомнил я лишь сон, пришедший уже где-то перед самым подъемом. И вот ведь что привиделось. Стою я в Преображенском храме. Снаружи он весь еще обшарпан, в лесах, но внутри сияет сказочным убранством и великолепием. Кругом - море золота, серебра, бронзы, бирюзы, каменьев драгоценных. И свет, свет отовсюду струится. Народу много, но все эти люди мне не знакомы. Службу ведет седовласый и белобородый батюшка в ярком парчовом наряде. Голос его зычно раздается по храму: «Яко Свят еси, Боже наш, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно...». Я почему-то уверен, что это сам батюшка Иоанн! Ему прислуживают отец Николай, отец Григорий и диакон Петр, а Людмила Степановна и Пашка поют на клиросе вместе с тремя женщинами в черном. И вдруг вижу, в храм входит огромный мужик в штормовке и в сапожищах. На его бритой голове замасленная фуражка. В руках у него объемный мешок, а один глаз перекрыт черной лентой, как у настоящего пирата, не обращая ни на кого внимания, этот тип начинает нагло складывать в мешок все, что ему попадало под руку: иконы, книги, подсвечники...
- Эй, ты что делаешь! - кричу я и со страхом осознаю, что передо мной сам Назар Кривой. - Люди, смотрите, это же бандит! Он храмы грабит! Держите его!
Но все смотрят на меня удивленно и непонимающе. А мужик с повязкой только усмехается. Набил мешок добром, взвалил на спину да вон из храма. Я за ним:
- А ну, стой! Отдай, что взял! Это не твое!
Он - бегом. Я тоже. В дверях стоит брат Феодор и, перебирая четки, блаженно улыбается.
- Держи вора! - снова кричу я, но монах неожиданно ставит мне подножку, и я рыбкой лечу на землю. Кто-то хохочет. Я не больно ушибся, вскочил и вновь побежал за Кривым, который улепетывал к лесу, возле которого стоит грязный УАЗик. Из машины ему машут другие бандиты, подбадривают и призывают ускорить шаг. Но я все равно его нагоняю. И тут ноги мои проваливаются то ли в какую-то яму, то ли в трясину, и я лечу в холодную бездну. И, разумеется, тут же просыпаюсь. Показалось, что я даже вскрикнул при этом. Схватил мобильник - до подъема еще десять минут. Сердце бешено колотится. На лбу ледяной пот. Что за сон?! Вот ведь к чему приводят излишние переживания. Надо научиться поменьше думать о проблемах и полностью полагаться на промысл Божий, тогда и спать будет спокойней, и сны станут не такими пугающими. Я выбрался из палатки. Пашка уже плескалась под умывальником. Я хотел было рассказать ей сон, но решил не тревожить девчонку всякими там видениями. Поэтому я, взяв себя в руки, тоже двинулся к рукомойникам.
- Доброе утро! Плохо спалось? - спросила Прасковья, взглянув на меня.
- Да ничего, вроде... - ответил я неопределенно.
- У тебя усталый вид.
- Да так, ерунда всякая снится...
- Это ты просто после вчерашнего сильно расстроился.
- Наверное. Эти бандюки меня здорово огорчили. Эх, попадись они мне! Я бы уж их на путь истины-то наставил!
Пашка усмехнулась и бросила мне на шею свое полотенце, потом серьезно сказала:
- Сегодня начнут завозить кирпич для ремонта храма. Батюшка обо всем уже договорился. У нас будет задача укладывать кирпичи под навес, штабелями.
- Что же, дело нехитрое, - хмыкнул я, утирая лицо. - Сделаем и это.
Мы взялись за руки и пошли в столовую греть чай для пробуждающегося лагеря.
КЛАД
Через два дня я, отпросившись у Людмилы Степановны, отправился в Никольское за молоком от дяди Миши. Пашка пойти со мной, к сожалению, не смогла: у нее нашлись важные дела на кухне. Отец Григорий уехал в город, и за ходом дел в храме следил брат Феодор. Время уже близилось к полудню. Парило нещадно. Цветки на лугу поникли и опустили свои головки. В ближайшие часы следовало ожидать дождя и, возможно, даже грозы и града. Но меня это обстоятельство не пугало. Я был уверен, что успею сгонять в село и вернуться обратно еще до того, как темные тучи заволокут лазоревый небосклон. Где-то на опушке леса тревожно кричала птица: «Аяй! Аяй!», что, судя по народным приметам, тоже сулило скорую непогоду. Голоса раздавались зычно, и было слышно, как урчит далеко трактор, мычат на стойбище коровы, покрикивают на пруду малыши. Воздух разреживался, открывая дорогу буре. Я гордо шел в фирменной футболке «зернышек», подаренной мне батюшкой в День России в награду за хорошую работу, и напевал: «Тра-та-та-та, погода злится, тра-та-та-та, гроза грозится, как говорится, быть беде! Но смелое сердце врага не боится и друга не бросит в беде!»[7]
Хотите знать, как выглядела моя фирменная футболка? Что ж, опишу ее немножко. Вся она была небесного цвета. На груди красовался золотой Преображенский собор, такой, каким он должен был стать после реставрации. А на спине был изображен золотистый тугой колос с выпадающими из него зрелыми зернами. Сверху сверкала полукруглая надпись «Зернышки», оранжевого цвета, выполненная в старославянском стиле. А под колосом более мелкими буквами было начертано: «ПМЛ», и стояли месяц и год нашего в нем пребывания. Футболка была яркой и хорошо просматривалась издалека. Попадавшиеся мне люди глядели на меня с удивлением и уважением, и это обстоятельство очень радовало мою душу, наполняя ее ощущением чего-то важного, недоступного для многих, но тем не менее, к чему я был причастен. Просто, наверно, так и должен чувствовать себя православный христианин, шествующий по миру, как маяк, разливающий вокруг свет Веры, Мира и Любви, Добра, Согласия, Милосердия и Всепрощения, чтобы все желающие могли насладиться им или согреться у него, а то и найти при этом сиянии свой правильный жизненный путь.
Добрался я до Никольского без всяких происшествий. Дядя Миша меня уже ждал. Мы поприветствовали друг друга. Хозяин сильно огорчился от того, что не пришла Прасковья, ибо он приготовил нам вкусное угощение. Он проводил меня в сад, где в тени раскидистой груши был накрыт небольшой столик. И тут мне пришлось отдуваться за двоих. Но, как вы знаете, ребята, меня-то этим особо не проймешь! Дядя Миша поставил на стол огромную чашку, почти до краев наполненную творогом, густо перемешанным с молоком, сметаной, сливками, медом и клубникой. Вкуснятина была невообразимая, и я, приняв от хозяина сдобную булку и деревянную ложку, тоже сильно пожалел о том, что Пашка не смогла пойти со мной, а то бы мы с ней «оторвались» здесь «по полной программе»! Пока я ел (причем за обе щеки, хоть и пытался вначале сдерживать себя!) хозяин набивал мой рюкзак гостинцами. Он положил в него двенадцать литров молока в пластиковых «полторашках», пластмассовую литровую банку со сметаной, еще килограмм домашнего масла в мешочке и приличный пакет творога.
- Донесешь? - поинтересовался дядя Миша и заулыбался, видя, как я, не очень уж и умело управляясь непривычной для меня здоровенной ложицей, сильно перепачкал себе щеки, нос и подбородок.
- Это ерунда! - отмахнулся я и прогнал пчелу, назойливо жужжащую близ моего лица. И вдруг над селом здорово прогрохотало.
- Ого! Кажется, дождь собирается! - заволновался я, облизывая объемную ложку.
- М-да... - как-то озабоченно согласился со мной хозяин, поглядывая на то, как над околицей села начинают кучиться сине-серо-белые облака. - Надо сено сгрести, пожалуй...
- Вам помочь, дядь Миш? - предложил я, грузно поднимаясь из-за стола.
- Нет, не надо, спасибо! Сено у меня во дворе, если что, брезентом прикрою. Ты уж лучше ступай, не дай Бог разненастится.
Я отблагодарил дядю Мишу за отличное угощение, и он помог мне взвалить на спину внушительную торбу.
- Ну как, ничего? - поинтересовался хозяин, поправляя рюкзак.
- Отлично! Дойду, как миленький! - бодро ответил я.
Дядя Миша проводил меня до калитки.
- Заходите еще как-нибудь! - сказал он. - И девчонку обязательно приводи. У меня для вас еще много чего вкусненького найдется!
Винни-Пух на моем месте спросил бы: «А что, разве еще что-то осталось?», но я только улыбнулся и заверил доброго хозяина в том, что мы постараемся обязательно проведать его еще на этой неделе. В небесах вновь прогремело, словно там пронесся скорый поезд. Воздух стал еще более влажным, душным и разряженным.
- А может, переждешь пока тут, а то гроза, видно, начинается! - предложил дядя Миша, с беспокойством поглядывая на тучи.
- Ничего, дядь Миш, иду на грозу! Авось разойдемся! - улыбнулся я и бодро двинулся в путь.
- Ну с Богом, сынок! - и хозяин перекрестил меня на прощание.
Когда я вышел из села, то от бодрости моей не осталось и следа. Духота, жуткая парилка, отсутствие свежего воздуха, тяжелая ноша за спиной и немалая тяжесть спереди - в животе - сделали свое черное дело. Я резко сбавил ход и уже просто поплелся по неширокой, полузаросшей тропе, ведущей сначала к мертвому Никольскому храму, а потом далее - в сторону нашего лагеря.
- Все от того, что кто-то слишком много ест, - усмехнулся я, утирая пот со лба.
Тучка, вроде бы и небольшая, но плотная и до краев наполненная влагой, двигалась гораздо быстрее меня. В один момент она поглотила яркое солнце и зависла над селом. Похоже, ей тоже было нелегко, как и мне, тащить свою ношу, поэтому она и решила маленько расслабиться. Едва я приблизился к церкви, окутанной зловонными запахами, как с неба внезапно полило так, точно кто-то резко открыл кран душа, причем на полную катушку. Но я все же почти не намок, ибо дождь предал мне некоторой прыти, да так, что я всего за три прыжка достиг храма и влетел во внутрь. В приделе крыша здорово протекла, поэтому я перебрался дальше и встал напротив того места, где раньше находился престол.
В церкви было темновато, прохладно и как-то совсем неуютно. По углам колыхались гигантские сети паутины. Остро пахло какой-то там нитроаммофоской суперфосфатной. Доски пола во многих местах прогнили и образовали ямки. В пустые глазницы окон ветер забрасывал снопы брызг, и они разлетались по стенам. Сильный раскат грома вновь потряс всю округу, и сверкнула ослепительная молния.
Я невольно обернулся. Дверей в храме не было, и через этот широкий проем хорошо просматривался луг, покрытый радужной пеленой. Когда солнцу удавалось выглянуть из-за тучки, то тогда струи, льющиеся с неба, окрашивались в самые невообразимые цвета. Вряд ли какой художник на земле смог бы отобразить такое на своем полотне! Я поразился и залюбовался сказочным зрелищем, но тут что-то зашелестело у меня над головой. Я вздрогнул и повернулся опять к мрачной стене храма, некогда украшенной Царскими Вратами. Под куполом церкви кто-то возился, метался, то ли летучие мыши, то ли забравшиеся в укрытие дикие голуби. Я стоял посреди пустого и холодного храма, и какая-то тоска и боль невольно разливались по моей груди. Голова слабо кружилась от едких запахов и от нехватки кислорода... Я думал, вглядываясь в грязные мрачные стены: «А ведь когда-то здесь велись службы: стояли люди, молились, крестились, клали поклоны; весело трещали свечи, ароматы ладана разливались по воздуху». Глаза мои еще не привыкли к темноте, и я почти ничего не видел, различая только серые проемы окон, в которых изредка вспыхивали грозовые разряды. Странное ты существо, Человек, сначала поклонялся здесь Господу, исповедовал свои грехи, причащался Святых Тайн, крестил детишек, венчался, отпевал усопших, молился, просил Бога о здравии и подмоге и вдруг, поддавшись сатанинскому наущению, все разом порушил, растащил, превратил храм в склад зловонных удобрений! Как и сатана, возомнил себя великим, могучим, способным жить по своим законам и желаньям, без Бога... А чего добился? Я так задумался, что невольно стал даже слышать какие-то приглушенные голоса, идущие то ли из моей груди, то ли исходящие от мрачных осклизлых стен: «Миром Господу помолимся! Господи, помилуй!» или «Премудрость, прости, услышим Святаго Евангелия. Мир всем...» (и я даже поклонился). А тихий голос все пел и пел: «Господи, помилуй!», «Причастника мя приими; не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзания Ти дам, яко Иуда, но яко разбойник исповедаю Тя: помяни мя, Господи, во Царствии Твоем...».
И тут вдруг раздался такой крутой раскат и полыхнула такая мощная и продолжительная молния, что я даже инстинктивно пригнулся. Но то, что я увидел в следующие мгновения, повергло меня в шок! По правую сторону от святого Престола, там, где были густые и грязные сети паутины, мелькнуло какое-то существо, как бы ветром колеблемое. Грудь мою обдало жаром, и волосы на макушке, похоже, зашевелились! Я в один миг вдруг осознал себя охотником, случайно забредшим в заброшенный храм на далеком острове Парос, что в Эгейском море, о котором я читал дней десять тому назад, сидя в электричке, везущей меня в Мещерские края. Летний дождь не только внезапный, но и скоротечный. Поэтому, едва я взял себя в руки, как тучка исчезла, и всю округу вновь осветило яркое горячее солнце. Лучи проникли в храм, и сиренево-лимонный свет наполнил его мрачные своды каким-то радостно-печальным умиротворением. С неба уже ничего не лилось, лишь только слышалась еще редкая дробь капели в дырявом притворе. Я огляделся по сторонам. В церкви было совершенно пусто: нигде никакого предмета, ни единого движения. Смахнув пот, я поправил рюкзак и на плохо слушающихся ногах приблизился к паутине, забившей весь правый угол храма, чтобы убедиться, что все это мне показалось и что просто гроза и темнота располагали ко всякого рода видениям. Но тут у меня на голове вновь что-то зашевелилось, и по спине рассыпались крупные холодно-горячие мурашки, так как я отчетливо увидел прекрасный девичий лик, задрожавший в колыхающихся пыльных сетях, развешанных пауками от пола и до самого потолка. Сердце мое сжалось, замер и я, почти физически почувствовав, что вот-вот раздастся испуганный голос:
- Стой, человек, не подходи ближе!
Я невольно отшатнулся. Однако было по-прежнему тихо, только капала еще вода где-то у меня за спиной. Я выдохнул и снова смахнул пот, накатывающийся на глаза. И я увидел девичью фигурку и большие темные глаза с радостью и мольбой глядящие прямо на меня!
- Феоктиста! - машинально изрек я, и эхо гулко отозвалось под куполом храма. Но девушка молчала. Я опять робко покосился по сторонам. Нигде - никого! Только я и это дивное виденье за пеленой грязной лохматой паутины.
- Чего же я боюсь?! Ведь я же в Божьем храме! - упрекнул я себя за нерешительность. - И если со мною Бог, то кто сможет причинить мне зло?! Да и Феоктиста же не злой дух, а святая дева!
И тогда я смело двинулся вперед и опустил руку в тугую, липкую и вязкую серую массу. Часть сетей оборвалась, и моему взору предстала высокая, стройная и красивая дева с крестом в руках. Я выдохнул и улыбнулся, ибо понял, что передо мной обычная настенная роспись. Захотев непременно узнать, кто из святых дев здесь изображен, я достал из кармана бриджей носовой платок и протер им сначала закопченный лик красавицы, а потом потер возле ее головы, в том месте, где обычно пишут на иконах имя святого. Пыль, грязь, какой-то слизистый налет долго не поддавались, но я, окончательно перепачкав весь платок, все же добыл желанную надпись: «Святая великомученица Варвара». Я утер пот, прочел и заулыбался. Потом вздохнул и подумал:
- Ах, как же тебе здесь плохо живется, славная дева!
Я принялся раскидывать сети. По правую сторону от святой оказалось едва заметное изображение архангела Михаила, а по левую - находилось изображение другого святого мужа, выполненное в полный рост. Я снова долго тер черным уже платком, пока не выяснил, что передо мной находится преподобный Сергий Радонежский, чудотворец. Увидев добрые лики святых, я приободрился. Сразу стало легко и весело на душе. Подумалось:
- Эх, отмыть бы как-то весь этот храм, и вновь целый сонм святых людей и ангелов Божьих вернется к людям!
Но тут я спохватился: в лагере, похоже, уже накрывали обед, а мне надо было еще топать почти семь километров! Дождь прошел. Пашка и Людмила Степановна станут волноваться: почему я задерживаюсь? Тогда я попрощался со святыми и, поправив ношу, двинулся из храма. Однако, едва я ступил в придел, как меня посетила обжигающая дерзкая мысль: Варвара... Варварушка... пяди три от Сергия... дома у Николушки.
Я обернулся. Сердце мое как-то радостно забилось, точно я стоял на пороге какого-то великого открытия. Мысль продолжала работать: в сторону ворот... Царских Ворот! Я вновь мысленно повторил весь стих отца Иоанна. Потом быстро вернулся к росписям. А не здесь ли находится клад батюшки Иоанна?! Ведь все сходилось! Рассчитав нужное место, я нагнулся и попытался оторвать половицу, но все мои потуги оказались тщетными: в руках остались лишь одна щепка да пара заноз. Пол здесь был еще прочным, как назло...
Подковырнуть толстые доски было нечем. Я потоптался, пометался по храму и вышел на воздух. Зажмурился от яркого солнца, бившего прямо в глаза. Я чувствовал, что клад лежит именно здесь! Такое совпадение не могло быть случайным! Эта внезапная гроза, лик святой девы, все вело меня к этому. Да и отец Иоанн, наверное, схоронил свой клад специально в храме в том месте, от которого можно было отвлечь искателей, пустив их по ложному следу в дом отца Николая. Вот для этого-то он и написал ту мудреную записку! Я запылал непреодолимым желанием приступить к раскопкам, причем немедленно! Но ни железки, ни куска ржавой арматуры, ни подходящей палки нигде не оказалось. Только вонючие горки из остатков удобрений да бурьян, бурьян, бурьян... И тогда я, почти бегом, устремился в лагерь, чтобы поскорее поделиться своими соображениями с Пашкой. Проходя мимо соснового леска, наткнулся на поляну, буквально усыпанную свежими лисичками. Но мне было уже не до грибов... Мокрая трава хлестала меня по коленкам и бедрам, вода хлюпала в промокших кроссовках, но я упрямо двигался вперед, обдумывая на ходу свой новый план по обнаружению клада отца Иоанна, и даже не чувствовал ни тяжелой ноши за плечами, ни усталости, ни трудностей размокшей дороги.
К обеду я опоздал. Хоть мне и оставили еды, но я от нее отказался, только выпил кружку холодного компота. И сделал это вовсе не от того, что сытное угощение дяди Миши еще толком не переварилось, а от нахлынувших в мою душу новых забот, связанных с поиском церковных сокровищ. Теперь я не смог бы ни есть, ни спать, пока не убедился бы, что клад действительно находится в Никольском храме или же его там вовсе нет.
Пока Пашка помогала мне разбирать гостинцы дяди Миши, я полушепотом пересказал ей все, что со мной приключилось за время этого похода в Никольское, и открыл свои соображения насчет клада. Девчонка удивилась моему рассказу, и ее глаза тоже загорелись желанием побыстрее проверить мои предположения.
- Может, лучше всем расскажем об этом? - предложила она.
- А стоит ли? - усомнился я. - А что, если мы припремся в Никольское всем лагерем, разроем полы храма и ничего там не найдем?! Тогда все нас поднимут на смех. Мол, Жора говорил, что клад в лесу, а сам тоже поддался наивным поискам внутри храмов. И все станут нас укорять за то, что зря отняли у них столько сил и времени. Нет, я пока не хочу такой огласки. У меня же нет никаких гарантий, что клад лежит именно там. Дядя Миша-то вон уверен, что в Никольском храме ничего быть не может. Давай-ка уж лучше мы с тобой сами потихоньку все проверим и уж если, Бог даст, найдем что-то, то тогда уж и оповестим об этом остальных.
Паша со мной согласилась, только спросила:
- А как же нам незаметно сходить туда?
Я немного подумал и, вспомнив о грибах, предложил отпроситься у Людмилы Степановны, чтобы сбегать в лес за лисичками. Так мы и поступили. После обеда дел на стройке не оказалось, так как батюшка задерживался в городе с очередной машиной кирпича, и поэтому «зернышкам» после тихого часа разрешили поиграть всласть. Людмила Степановна занялась «молочными делами», думая, как бы получше использовать для ужина дары косаря, а брат Феодор удалился в лесочек, совершать «труды молитвенные». В такой ситуации учительница, ничего не подозревая, отпустила нас за грибами до вечера, посетовав только на то, что я не жалею себя: только что вернувшись из трудного похода в Никольское, вновь собираюсь идти в его окрестности. От предвкушения новой захватывающей операции вид у меня был таким живым и бодрым, что мне не пришлось ничего и доказывать Людмиле Степановне. Она лишь вздохнула и благословила нас в дорогу. Мы взяли корзинки и двинулись в путь. Я заскочил на стройку и, заглянув в сарайчик с инвентарем, выбрал там себе рулетку, гвоздодер и складную саперную лопатку. Все это я сложил в свою корзину и сверху прикрыл какой-то тряпицей. «Зернышки» устроили близ лагеря игру в русскую лапту и так увлеклись, что никто даже и не заметил нашего ухода. Часа за два мы добрались до Никольского храма. Посидели немного на поваленном дереве, отдохнули, осмотрелись. Кругом было тихо и как-то печально. Лишь изредка каркали вороны, да ворковали голуби под сводами церкви. Потом я завел Пашку в храм и показал ей обнаруженное место. Какое-то время мы привыкали к сумраку, царившему в этом углу, а затем решительно приступили к операции «Клад отца Иоанна». Первым делом я отковырнул несколько досок, и мы оттащили их в сторону. Внешне ничего не говорило о наличии здесь сокровищ: земля, пыль, частицы удобрений, стружка, опилки... Принялись за замеры. Надо было сделать это как можно точнее, не как те пацаны в доме отца Николая, чтобы понапрасну не перекидывать целый аршин земли.
- Так... пяди три от Сергия... - говорил я, растягивая рулетку. - Пядь, это сколько?
- Сейчас посмотрю, - отвечала Пашка и, достав из кармашка записную книжку, листала ее и, найдя нужную страничку, докладывала:
- Одна пядь равна 17,8 сантиметрам.
- Так... умножаем на три... Где-то 53 сантиметра, - заключил я и, отмерив в сторону Царских Ворот нужное расстояние, застолбил это место щепкой.
- Что у нас дальше? Под ступни девичий локоток, не более... - зачитала Прасковья и тут же добавила:
- Локоть - это 47, 47 сантиметров.
- Так , короче, на полметра... - сказал я.
- А что это значит: копать или кладку бить? Гляди, тут кирпич какой-то хлипкий, почти без раствора... Точно наспех заделывали...
- Я думаю, надо разбирать, а уж потом там копать на аршин вглубь.
- Что же, пожалуй, ты права... попробуем так, - согласился я и стал бить острым концом гвоздодера в кладку. - А аршин, это что, целый метр?
- 71,12 сантиметров всего.
- Да, небольшое облегчение... Придется полопатить, как дяде Мише в детстве... Вот найдем клад, то-то он подивится... Наверняка такой пир нам закатит...
- Я думаю, тут земля мягкая, удобренная... - как-то грустно усмехнулась Пашка.
- Да уж... Удобрили, почем зря... Боюсь, как бы сокровища отца Иоанна не пропахли этой гадостью.
Выбив несколько кирпичей, я, к своей радости, обнаружил, что другой слой кладки вообще без раствора! Дело пошло на редкость живо. Я углубился сантиметров на 40-45 и нащупал пустоту. Быстро расширил отверстие, чтобы можно было копать. Потом разложил лопатку и, перекрестившись, вонзил ее в сухую почву. Я выкидывал землю, а Пашка ее отодвигала в сторонку, чтобы не мешала нам. Постепенно мы сделали подкоп под стенку почти на метр. От напряженной и неудобной работы начала ныть спина, сводило мышцы ног. Я присел передохнуть.
- Жор, а может, там ничего и нет? - предположила Прасковья. - Может, и это место - тоже ложный след? Отец Иоанн ведь мог предвидеть, что станут искать и здесь.
- Может, и ложный... - вздохнул я. - И все же я уверен, здесь что-то есть. Такое впечатление, что тут и кирпич, и земля более подвижны, чем везде. Значит, тут уже когда-то рыли, а стало быть, и что-то хоронили...
- Дай-то Бог! - вздохнула Паша и оживилась. - Слушай, а может тут уже «черные старатели» побывали?
- Вряд ли... Ты когда-нибудь видела, чтобы они за собой порядок наводили? А тут все заделали на совесть, хоть, видать, и спешили... Нет, это скорее всего отец Иоанн тут работал, не зря же я его во сне видел недавно...
Отдохнув, мы вновь принялись за дело. Теперь я влез в яму и стал копать в сторону Ворот от Сергия, и после нескольких крепких ударов лопатой грунт вдруг рухнул и открылся какой-то лаз, идущий под кирпичную кладку стены. Я расширил его, насколько это было возможно, и просунул внутрь руку. Пальцы нащупали какой-то сверток.
- Есть! - вскрикнул я.
- Что? Что там?! - оживилась Пашка.
- Что-то есть... погоди, сейчас вытащу...
Я изловчился и выдернул на свет Божий довольно объемный сверток. Пашка приняла его и отложила в сторону. Я вновь стал шарить в пустоте. Нащупал ларчик и тоже вытянул на поверхность. При этом зацепил за один из кирпичей - и тот легко вывалился. Тут я догадался, что если еще поработать с этой кладкой, то часть стены может отвалиться, и вся эта ниша полностью откроется нашему взору. И я понял, что копал немножко не так, как надо. Следовало бы прорыть канавку от ног Варвары до Сергия и еще на три пяди в сторону алтаря, на глубину в аршин, и тогда это хранилище, заделанное всего лишь кирпичами без раствора, имело бы свободный доступ. Но и теперь все это было поправимо. Я, орудуя гвоздодером, быстро развалил кладку, и мы увидели, что под стеной храма действительно спрятан... самый настоящий клад! Мы радостно переглянулись и принялись вызволять на поверхность пола сокровища отца Иоанна. Тайник оказался гораздо просторнее, чем мы предполагали, поэтому у нас за спинами выросла целая груда всевозможных предметов: свертков, пакетов, свитков, узлов, ящиков, корзинок... Когда мы убедились, что достали все, то усталые, но бесконечно счастливые, уселись прямо на пол возле клада отца Иоанна.
- Жорка, ты просто молодец! Мы все же нашли его! - радостно произнесла Пашка, восхищенно осматривая сокровища.
- Да, слава Богу! Мы сделали это... - отозвался я. - Я почему-то чувствовал, что обязательно найдем его...
Увлеченные находкой мы, забыв обо всем на свете, приступили к разборке и рассматриванию старого клада. В нем оказалось двадцать икон различных размеров, с окладами и без них. Некоторые из икон, судя по внешнему виду, были весьма древними и ценными. Также мы обнаружили несколько десятков книг, часть из которых была инкрустирована каменьями, вполне возможно, что драгоценными. Имелись и священнические одеяния, и кадильницы, и подсвечники. Были тут чаши и подносы, ладанки и лампадки. Мы нашли коробку с просфорами, засохшими до каменного состояния, но совсем не заплесневевшими! Тут же были три бутылки церковного вина, запасы благовоний, свечей, углей, масла. И все такое душистое, свежее, хоть завтра же используй по назначению! Еще отец Иоанн припрятал для потомков несколько кип церковных газет и журналов, были и какие-то дневниковые записи в пухлых тетрадях с кожаными обложками. Открыть розовый ларец не удалось, а ломать стало жалко, поэтому мы решили, что здесь хранится самое ценное, и отложили эту находку в особое место.
Насладившись успехом, мы вышли на улицу, чтобы подышать свежим воздухом и, к своему ужасу, обнаружили, что потратили на клад целую уйму времени и нам уже давно следовало бы возвращаться в лагерь! Мы стали думать, что же делать с находкой? Унести что-либо с собой уже просто не было сил: самим бы дойти! Оставлять добытое без присмотра тоже было весьма опасно: стоит сюда случайно забрести какому-нибудь пацану или бомжу, и все сразу же разойдется по чужим рукам. Выходило одно - срочно вызывать подмогу. Пашка достала мобильник и позвонила батюшке, но он оказался недоступен, значит, все еще не вернулся из города. Людмила Степановна «мобилами» не пользовалась из-за принципа, так как считала всю электронику «вредоносной и недостойной внимания». У некоторых «зернышек» телефоны были, но Пашка их номеров не знала. Оставались лишь два абонента: Петька и брат Феодор. Я удивился:
- Зачем монаху телефон?! С кем ему связь-то держать? С монастырем, что ли?!
- Может, и с монастырем, - спокойно ответила девчонка. - Он, наверное, игумена информирует о своих делах, может, с кем-то из братий сообщается... Да и вообще, брат Феодор постоянно бывает в различных походах, мало ли, что где может приключиться... - заступилась Пашка за монаха. - А чему ты удивляешься?
- Да так, просто чудно как-то: монах и с «мобилой»! Они же не должны шибко с миром-то сообщаться. Людмила Степановна и то вон, не признает всякие эти электронные штучки...
- Ему это нужно для дела, для связи, а не как просто для развлечения какого-то... Да и трубка-то у него самая простенькая, без каких-либо «наворотов». Ну, кому будем звонить?
- Давай Петьке. Пусть мчит сюда на своей Зоське. Мы все это загрузим и привезем в лагерь и лисичек заодно захватим. То-то шума понаделаем!
Прасковья нажала кнопку быстрого вызова. Потом поговорила с невидимым абонентом и, отключив вызов, разочарованно вздохнула:
- Петьки дома не оказалось. Бабушка ответила. Он, оказывается, еще с утра уехал с дядей на рыбалку, причем с ночевкой! Так что вернется лишь к завтрашнему вечеру, не раньше...
- Вот незадача... - сплюнул я. - Ну ладно, звони тогда брату Феодору. Он что-нибудь организует.
Прасковья вновь принялась нажимать кнопки на своем телефоне. Абонент ответил почти сразу же. Пашка доложила обстановку кратко и деловито и, выслушав мнение монаха, отключила трубку.
- Ну что? - спросил я.
- Все нормально. Удивился, конечно, сильно и поздравил нас с находкой. Сказал, чтобы ждали и никуда не отлучались, он сюда сам придет и организует переправку ценностей в лагерь. Я его попросила, чтобы он предупредил Людмилу Степановну, что мы немного задержимся… Да, и еще, брат Феодор попросил, чтобы мы не привлекали внимания местного населения: в округе неспокойно, мало ли что за люди могут попасться на нашем пути. Он, наверное, имел в виду бандитов, охотящихся за церковными сокровищами, их агентов или же «черных старателей».
- Я думаю, что нам особо-то нечего тут бояться: вряд ли кто под вечер попрется сюда ради праздного любопытства. Днем-то и то все это место стороной обходят. Кроме ворон за нами следить некому! - и я усмехнулся.
Но все-таки мы, как говорится, от греха подальше перешли под защиту дикой груши, притулившейся у самой стены храма. Там лежали какие-то полусгнившие доски, покрытые мхом и вьюнками. Вот на них мы и примостились.
- Часа полтора ждать придется! - вздохнул я.
- Но это ничего, главное ведь, что мы нашли-таки клад отца Иоанна! - бодро отозвалась Прасковья и обняла мою руку. - Вот батюшка-то обрадуется! Этот клад здорово поможет в обустройстве храма.
- А в ларце наверняка лежат золото и серебро с икон, а может быть, и еще что-то ценное... Если это все реализовать, то как раз средств хватит на закупку необходимых стройматериалов! - добавил я.
Мы еще немножко помечтали, потом я спросил:
- Паш, а тебе брат Феодор нравится?
- В смысле? - удивилась девчонка.
- Ну, как человек.
- По-моему, нормальный человек. Монах, как монах... Одно только то, что он ни с кем не ссорится, всех и все прощает, никого не обижает, никому не надоедает, голоса никогда не повышает, уже весьма похвально. А что, тебе он не нравится?
- Не знаю. Какой-то он уж больно скрытный. Никогда не знаешь, радуется он или огорчается, обижается или нет, шутит или говорит серьезно... И улыбочка у него какая-то, извини, ну, мягко сказать, неприятная... Я, конечно же, не знаю, какими они должны быть, настоящие-то монахи, но мне вот лично такие люди, как брат Феодор, не нравятся. Я люблю открытость во всем, а так и не знаешь, чего от такого человека можно ждать и как он поведет себя в той или иной ситуации.
- Ты же сам говорил, что монахов все наше, мирское, не должно интересовать и волновать. Вот брат Феодор и старается ни во что не ввязываться и не говорить ничего лишнего, ибо и слова имеют большую силу. А так спокойнее хранить мир в сердце и мыслях и творить Иисусову молитву.
- Да, может, ты и права... Ты в людях лучше разбираешься... А я, знаешь, если честно, живого-то монаха впервые в жизни так вот близко и увидел...
- А я тебе нравлюсь? - вдруг спросила Пашка и при этом даже не смутилась, а сделала вид, будто отгоняет от себя назойливую муху.
- В смысле? - насторожился я.
- Ну, как человек.
- Нравишься.
- Почему?
- Потому что ты простая и открытая, и с тобой легко общаться.
- И с тобой тоже... - отозвалась девчонка и тут же быстро сменила тему разговора. - Просто не верится, что клад отца Иоанна найден и лежит у нас за спинами.
- Да, что-то уж больно легко и быстро мы нашли его... А ведь сколько копьев сломали люди, разыскивая эти сокровища... Выходит, что мы оказались достойнее всех, что ли?
- Выходит, что так. Мы ведь для общего дела старались, а все те искатели только и желали, как бы набить себе карманы чужим добром. Вот им Господь и не дал раскрыть тайну отца Иоанна. Ты же просил Бога, чтобы Он вразумил тебя насчет клада, вот и получил ответ! Господь ведь всегда скор на помощь в нужных, добрых и полезных делах, особенно, когда стараешься не для себя, а для других! Да ты и сам это знаешь, так ведь?
- Конечно! - отозвался я и подумал: «Как же мне не знать? Ведь там, в уральской тайге, Он вернул мне тебя живой и здоровой, услышав мои убогие молитвы... И, страшно подумать, как бы я смог жить дальше, если бы тебя никогда больше не было...»
Брат Феодор прибыл, когда в лагере, видимо, уже подавали ужин.
- Ну, брат Георгий, показывай, до чего ты докопался! - весело сказал он, озаряя свое лицо все той же невозмутимой улыбкой, так что нельзя было понять - радуется ли он искренне нашей находке или просто лицемерит, черно завидуя нам, а то и упрекает за наше своеволие.
Мы проводили монаха в храм и представили клад отца Иоанна. Брат Феодор, увидев находку, сразу же оживился и принялся бегло осматривать предметы. Особо его интересовали иконы. Он бережно гладил ладонью по доскам, протирал рукавом пыль, тщательно вглядывался в лики святых, что-то искал на обратной стороне икон, наверное, автографы мастеров-иконописцев. Иногда вздыхал, то качал головой, а то и улыбался как-то загадочно.
- Ценные? - спросила его Прасковья.
- Еще бы! XVIII-XIX века! А может, есть и постарше! Это клад так клад!
Когда брат Феодор разобрался с иконами, мы предложили ему ларчик. Он осторожно осмотрел его, счистил пыль и плесень.
- А ключей не было? - спросил монах.
- Не-а! - ответил я.
- Ну ничего... что-нибудь придумаем... - брат Феодор завернул свою рясу и извлек откуда-то связочку ключей, часть из которых напоминала более различные воровские отмычки. Повозившись минут десять с замочком, монах все-таки открыл его. Когда поднялась крышка, мы все заглянули внутрь ларца. Там, на бордовом бархате, лежали золотые и серебряные цепочки, крестики, браслеты, кольца, кулоны, монеты, а также всякие бусы, колье, броши с самоцветными камушками, тускло блестящими в сумраке мертвого храма. Под украшениями оказались четыре пачки ассигнаций довоенного образца, свиток облигаций и какая-то записка. Развернув бумажку, брат Феодор дал ее прочесть Прасковье. Девчонка негромко зачитала: «Тем, кто придет сюда после меня. На благо Преображенского храма. От православных христиан тридцатых вам, благодарным потомкам! Отец Иоанн, осень 1938 г.».
- Здорово! - сказал я.
- Да, пришло время возрождения, - вздохнул брат Феодор, закрывая ларец. - Радуйся, отче Иоанне, снизошла вновь благодать на землю Российскую. И клад твой послужит делу духовного возрождения. А когда у нас есть такие помощники, - он обнял нас, - нам нечего унывать и бояться! Вновь засияют храмы во всем своем великолепии... - монах перекрестился и положил три глубоких поклона в сторону несуществующего престола. И мы сделали то же самое.
- Ну, дорогие мои, крепитесь, нас ждут теперь великие дела! - оживленно заговорил брат Феодор, вновь обнимая нас за плечи и прижимая к себе. - Надо срочно переправить эти сокровища в лагерь, пока до них не добрались злые силы. Враг не дремлет! У Кривого кругом свои осведомители... Надо быть настороже. О таком кладе он мог только мечтать и если узнает, то не остановится ни перед чем, чтобы завладеть богатством. Это же сущий ирод, да воздаст ему Господь по делам его! Вот что мы сделаем, ребятки. Вы побудьте здесь еще немного и посторожите клад отца Иоанна, а я пойду в Никольское и добуду какой-нибудь транспорт, чтобы все это нам успешно переправить. Я знаю здесь двоих нормальных мужиков, у которых имеются лошадка и «Газель», уверен - они нам с удовольствием помогут и без лишнего шума. Насчет Людмилы Степановны не беспокойтесь, я сказал ей, что мы задержимся, может, даже и допоздна... Ничего, милые, потерпите еще самую малость, но зато каков будет результат! Сколько удивления и радости принесет всем эта находка! А вы тут, пока совсем не стемнело, упакуйте обратно все добро, чтобы было легче его погрузить. Да и, пожалуйста, поосторожнее с иконами... Это ведь такая старина! Им и цены нету!...
Мы согласно кивнули.
- Вот и славно, держитесь! Все будет хорошо! - снова сказал монах, благословляя нас.
Мы проводили его до выхода. Солнце садилось, и по оврагам и зарослям уже стали сгущаться фиолетовые сумерки. Брат Феодор вновь завернул свою длинную черную рясу и извлек откуда-то два ржаных сухаря.
- Поешьте вот, а то ужин-то мы прозевали... Ну, не скучайте, я быстро.
Однако, отойдя на два шага, монах быстро вернулся и обнял меня:
- Прости, брат Георгий!
А затем прижал к себе и Пашку.
- Прости, сестрица! - и поцеловал ее в макушку.
Мы так и не поняли, что означали эти его действия. Потом монах быстро повернулся и бодро зашагал в сторону села. Мы вернулись в храм. Пока внутри еще был свет, вновь упаковали все найденное и перенесли в притвор, сложив все одной приличной кучкой. Потом кое-как заделали нишу, вернули назад землю и положили на место оторванные доски. Все, теперь оставалось только дождаться брата Феодора, погрузить клад в машину или на подводу и отправляться в лагерь с чувством выполненного долга.
Мы вышли на свежий воздух и, отдышавшись от дурных запахов, вновь уселись под грушей. Стали грызть сухари. И я впервые пожалел о том, что отказался от обеда. Сильная усталость разливалась по телу, ноги гудели, да и в животе не больно-то были довольны скудной монастырской провизией. Время летело быстро. Брат Феодор еще не возвращался. Мы сидели плечо к плечу и как-то безучастно наблюдали за тем, как догорает закат.
- Наверное, лучше было ему сходить в лагерь и позвать «зернышек». Они мигом бы утащили все по вещичке! - усмехнулся я. - А лисичек-то мы так и не набрали...
- Людмила Степановна рассердится, так как догадается, что мы солгали ей и ушли искать клад, а не грибы... - вздохнула Пашка.
- Ничего, когда она увидит клад, уже будет не до таких мелочей! А грибы никуда не денутся, завтра соберем...
Прошел еще целый час.
- Кушать хочешь? - спросил я.
- Так, немножко.
- А я, пожалуй, побольше твоего...
Стадо уже вернулось с лугов, а в храме стало темным-темно, но брат Феодор так и не появлялся.
- Куда же он запропастился?! - недоумевал я. - Слушай, Паш, а чего это он прощения у нас просил, а?
- Наверное, это у них так принято. Вдруг взболтнул чего лишнего и ненароком обидел чем кого-то. Да мало ли что... Ты вот сердишься на то, что он скрытный и заставляет нас долго ждать. Он, видно, был уверен, что быстро не управится, вдруг мужиков тех дома не окажется, поэтому вот заранее и извинялся.
- Да, странный, странный он человек... - произнес я и нервно прошелся около храма.
Сумерки стали сгущаться. Зазвенели комары. Потянуло свежестью. Мы вернулись в притвор и уселись рядом с кладом. Насекомые сюда не залетали. Запахи, видно, были им не по нутру. Вверху шуршали и копошились голуби, уже устраивающиеся на ночевку. Через пустые окна лилась какая-то призрачная синева. В ее свете паутины под сводами храма приобретали холодно-ледяные очертания и покачивались, словно странные внеземные существа... Снаружи доносилось пение вечерних птиц, под худым полом попискивали мыши. А время все шло и шло... Мы стали всерьез волноваться, куда же пропал брат Феодор? Прасковья несколько раз звонила ему, но абонент оказывался недоступен. Что могло это все означать? Ведь за то время, когда мы проводили его из храма, он вполне мог обойти уже все дворы в Никольском и даже добрести до лагеря и вернуться обратно! Я уже начал роптать на безответственного монаха, а Прасковья защищала его, опасаясь, что брат Феодор мог случайно столкнуться с бандитами, и те причинили ему зло. Как бы то ни было на самом деле, но нам все же надо было что-то предпринимать, чтобы не остаться ночевать в этом темном, холодном помещении, пропитанном ядовитыми запахами. Пашка позвонила отцу Григорию. Тот по-прежнему оставался недоступным.
Я предложил перепрятать клад в зарослях, вернуться в лагерь и там все рассказать о случившемся, а рано утречком вернуться сюда всем вместе и забрать церковное добро. Ночью-то вряд ли уж кто сунется к Никольскому храму, а уж тем более никто ни за что не полезет в кусты, в которые и днем-то забраться очень мало желания. Прасковья была в растерянности. Она не знала, как нам лучше поступить: оставаться здесь мы больше не могли, но она все еще надеялась, что брат Феодор вот-вот вернется, и поэтому не хотела подводить его. Дав монаху еще 15 минут, я вышел из храма и отправился поискать подходящее местечко для перепрятывания сокровищ. Ночь была прозрачная, вполне можно было различать всякие более менее крупные предметы: дома, деревья, столбы, кусты, заборы... Среди зарослей, образованных бузиной и акациями, я, подсвечивая себе мобильником, обнаружил неплохое местечко. Там было большое углубление в земле, окруженное вьюнками и огромными лопухами. И если клад сложить туда, то даже и днем не всякий сразу и обнаружит это захоронение. Высоченная лебеда и глухая крапива надежно прикрывали все подходы. Я пошел обратно к храму, чтобы сообщить Прасковье о своей находке и начать переправку вещей на новое место. И тут отчетливо услышал чьи-то шаги и голоса, доносившиеся с противоположной стороны храма. Из туманной дымки вынырнули два черных силуэта. Первым человеком, скорее всего, был брат Феодор, а за ним следовал кто-то высокий и плотный, наверное, какой-нибудь мужик, обладающий недюжинной силой и которого монах привлек для погрузки наших богатств. Так как звуков мотора я не слышал, то решил, что грузить клад будем, скорее всего, на подводу. Люди шли ко входу в Никольский храм. Увидев меня, они резко замерли, вглядываясь в мой силуэт, будто определяя, что же тут стоит: человек или столб какой-то? И вдруг позади тоже послышались быстрые шаги. Я вздрогнул и обернулся. Еще кто-то шел вдоль стены прямо на меня.
- Жора? - спросил незнакомый голос.
Человек этот был какой-то приземистый, коренастый, экипированный под охотника, во всем защитном и в сапогах. Я был уверен, что вижу его впервые в жизни, но он откуда-то знал меня по имени, а это значит, что и я должен был быть с ним знаком. Пока я вглядывался в остановившегося неподалеку незнакомца, стараясь узнать его, другие подошли ко мне почти вплотную. Я повернулся и хотел сказать: «Брат Феодор, ну наконец-то!», но речь моя оборвалась на полуслове. Чья-то крепкая рука уперлась мне в лицо, надавив на него чем-то мягким, влажным и остро пахнущим. В подсознании стрельнула мысль: «Все, это конец! Здесь бандиты!» Теряя сознание, я дернулся изо всех сил и закричал: «Паша, беги!», но рот был зажат этой гнусной тряпкой, и тогда я только громко промычал, точно убиваемая на бойне корова. И еще мне то ли послышалось, а может, и почудилось, как в глубине храма испуганно вскрикнула девчонка...
* * *
Я пришел в себя от того, что меня сильно трясло. Открыв глаза, я ничего не увидел. Дышать было тяжело. Пахло пылью и бензином. Руки находились подо мной и были крепко связаны, так что я не смог вернуть их в более привычное положение. Ноги тоже что-то удерживало. Откуда-то доносилось натруженное урчание мотора и приглушенная музыка лилась из невидимых колонок.
- «Отель «Калифорния» группы «Иглз» - сделал я заключение.
Постепенно я понял, что нахожусь в каком-то грязном и пыльном мешке, брошенном в кузов автомобиля, и меня везут в неизвестность по весьма труднопроходимой дороге. Иногда на меня накатывалось что-то длинное и мягкое. Сталкиваться с ним было гораздо приятнее, чем с жестким металлическим бортом. Вскоре до меня дошло, что этот мягкий предмет не что иное, как... Пашка! Тоже закатанная в странный удушливый кокон. Одно было ясно: мы стали легкой добычей Назара Кривого! Но как это могло произойти, и как бандиты смогли выйти на нас, это просто не укладывалось в голове, тем более что от хлороформа и запахов удобрений она сильно кружилась, так что порой я то ли забывался, то ли вновь засыпал до тех пор, пока меня не подбрасывало вверх на каком-нибудь крутом вираже. Сколько длилось такое малоприятное путешествие, которое и в кошмарном сне-то не увидишь, я не знаю. «Калифорния» сменилась композицией «Падает снег» Сальвадора Адамо, потом группа «Оз гартен» спела нам про «Лимонное дерево», а еще я, в перерывах между провалами памяти, слышал «Ма бейкер» группы «Бони М», группу «Айс Брейхер» из Германии, «Ленинград» и про «Черный бумер»... потом, наверное, музыку отключили. А вскоре закончилось и это страшное путешествие. Мотор внезапно заглох, и кочки перестали играть моим телом в футбол. Сквозь пыль и выхлопные газы стали пробиваться иные запахи: хвои, мха, брусничника... Меня подхватили чьи-то крепкие руки, точно рога автокары, и бросили на землю. Я сжался, ожидая тяжелого удара о сухой грунт, но приземление получилось мягким. Похоже, меня кинули на мшистый полог соснового леса. Только треснули кое-где сухие шишки и хвоинки. Через пару минут меня, точно чурбан, взвалили на плечо и понесли высоко над землей. Пахло смолой и табачным дымом.
С разных сторон доносились приглушенные голоса, но смысл слов и их значение было очень трудно определить. Минут через 10 мое путешествие на чьем-то горбу прекратилось, и меня вновь водрузили наземь, поставив теперь прямо на свои ноженьки. Правда, после всех этих поездок я едва держался на них... И еще очень хотелось есть и пить... И сильно кружилась голова, здорово не хватало кислорода. Что стало с Пашкой, я пока не знал, но почему-то думал, что она находится где-то поблизости. Где-то высоко весело пела лесная пташка. Что окружало нас: ночь или уже день, было неведомо, меня по-прежнему угнетала опостылевшая темнота душного мешка. Я сделал несколько шагов в неизвестность, но крепкая рука остановила меня, и раздался глухой бас:
- А ну, стой! Ишь ты, какой прыткий!
ВОЛЧЬЯ ЯМА
Когда с меня сорвали пыльный балахон, то я первым делом сделал несколько глубоких глотков свежего воздуха и лишь только после этого осторожно осмотрелся. Оказалось, что мы находимся на неширокой лесной поляне, окруженной высоченными и толстенными соснами, у подножия которых теснился кривой молодняк да какие-то чахлые кустики вперемешку с сушняком. Пашка стояла рядом и тоже тяжело дышала. Руки у нас были связаны за спиной, а на ногах путы отсутствовали. Утро еще только зарождалось, поэтому в лесу царили липкие сине-сиреневые сумерки. Справа от меня находился охранник: здоровенный мужик не менее 2-х метров в высоту и косая сажень в плечах, руки - кувалды! Физиономия красная, густо покрытая застаревшей щетиной. Увидев его, я даже отшатнулся, так как показалось, что передо мной не кто иной, как сам сасквач![8] На ногах верзилы были мокрые от росы «кирзачи», а одежда состояла из брюк защитного цвета и ватника, надетого поверх тельняшки. На бритой голове красовалась черная кепочка, надвинутая прямо на глаза. В руках мужчина держал обрез винтовки, тускло поблескивающий в предрассветной мгле. На другом конце поляны стояли еще трое. Один был невысокий, худой, в потертых джинсах, штормовке, полусапожках и тоже в кепке. Он не спеша раскуривал папироску. Другой, видимо, старший из всех, был мужчиной лет пятидесяти с лысоватой и седеющей головой. Одежда его выглядела поприличней всех остальных его товарищей: модная кожаная куртка с замочками и заклепками и с поднятым высоким воротником; почти новые штаны цвета хаки; на ногах - туфли. Лицо незнакомца было отталкивающим, я бы даже сказал - безобразным. Всю левую щеку, часть лба и глаз пересекал глубокий лиловый шрам, частично скрываемый щетиной, а глаз наполовину затягивало отвратительное бельмо, и, видел ли он что или нет, трудно было сказать. Просто глядеть на этого человека и то оказалось неприятно: он вызывал какой-то ужас и отвращение, точно киношный монстр, восставший из ада. И тут меня посетила мысль, от которой спина враз покрылась холодными мурашками: а уж не сам ли это Назар Кривой, расхититель храмов? Если это так, то мы, кажется, приплыли, попали точно в пасть зверю! И еще я подумал, как же все-таки они смогли на нас выйти-то?! Как вычислили? Ведь никто ничего не... Но я не додумал, так как внезапно получил жесткий ответ на все эти вопросы! Четвертый незнакомец, до того стоявший за спинами товарищей, сделал шаг вправо и открылся нашему взору. Я даже ахнул, узнав в нем... брата Феодора! Тот, заметив это мое неожиданное открытие, смиренно сложил руки на груди и расплылся в своей безразличной ухмылочке.
- Брат Феодор, да как же так?! - невольно вырвалось у меня.
- Заткнись! - осадил меня охранник и замахнулся обрезом.
Я отшатнулся, но гнев и недоумение будоражили все мое существо.
- Видала?! - сказал я Пашке, кивая на монаха. Та ничего не ответила. Лицо ее было бледным, губы дрожали, а в глазах блестели слезы. И мое сердце сжалось от боли и бессилия изменить что-либо. Я напряг руки так, что даже путы затрещали:
- Иуда! Так это ты! Как же ты смог-то? - крикнул я.
- Я сказал, не дергайся! Не то - получишь! - снова наехал на меня верзила.
Мои возгласы, похоже, мало трогали душу брата Феодора. Он стоял и безучастно улыбался, глядя себе под ноги и вяло перебирая четки. И я, снова с колючими мурашками на теле, подумал: «А не является ли этот братец основным наводчиком банды Кривого? Везде же свой нос сует, по разным храмам ходит, вот и присматривает, где что поценнее... Ах, Иуда-Иуда... Ну надо же нам было так опростоволоситься: сдали свой клад прямо в лапы бандитов! Да кто же мог такое подумать-то! Брат Феодор... Монах… м-м-м, - я застонал от боли, пронзившей все мое существо. - Какую змею пригрели «зернышки», а! Ну надо же... Не успел я его расколоть, а ведь чуял недоброе...»
В лесу заметно светлело. Мужчины засуетились. Старшой что-то быстро сказал худому. Тот согласно кивнул пару раз, потом, ткнув в нас пальцем, спросил:
- А что с этим?
- С ними потом разберемся... Это все мусор, сейчас главное - вывезти товар! Мы с Федькой едем в город и там все организуем. Этот клад многого стоит! Пристроим его, и можно спокойно сваливать отсюда, пускай «менты» ищут ветра в поле.
- Ай да дядя Феодор! Ай да охотник! - шутливо произнес худой и похлопал монаха по спине. Потом добавил, вынимая двумя пальцами папироску из губ: - А мы как же, Назар?
- Вы останетесь здесь, с товаром и с этими (старшой кивнул на меня и Пашку). Как что делать - сам знаешь, не впервой.
- Будь спок, Назар, все будет чисто...
- Я на тебя надеюсь, Ржавый, смотри тут, особо не озоруй! - и главарь мягко пожал руку худого чуть выше локтя.
- Ах, басурмане! Ироды! - воскликнул я в себе. - Ведут-то себя как вольготно. Думают, Господь их совсем не накажет. Хотя, что для таких монстров Господь Бог!.. Только деньги и нажива - вот их божки. И я гневно и брезгливо сплюнул. И тут вдруг я почувствовал, что путы мои ослабли. Отчего - не знаю: то ли веревки сами как-то развязались от моих потуг, то ли Пашка незаметно потянула за их кончики. Еще мгновенье, и руки мои стали свободны! Но я не показал вида, что лишился пут.
- Слон, обыщи их! - приказал старшой и сунул свои ладони в карманы кожанки.
Охранник грубо облапал меня. Я задергался, издавая вопли и хохот:
- Э-э, полегче, я щекотки боюсь!
- Спокойно! Стой и не дергайся! - прогремел верзила, отбирая у меня мобильник и походный ножичек. А больше у меня ничего не было с собой. Наброситься на охранника и завладеть его оружием я не решился: уж больно неравны были силы! Но, когда Слон двинулся к отпрянувшей от него Пашке, я не выдержал. Жар праведного гнева ударил мне в голову, ослепил, но в тоже время и придал духу! Я решил действовать. Пока вся банда в сборе и они еще не увезли бесценные сокровища, надо было попытаться помешать им осуществить задуманное и как-то положить конец их преступной деятельности. Как и что я смогу предпринять после захвата оружия, я плохо представлял, но считал - это будет первый шаг и к нашей свободе, и к делу разоблачения коварных бандитов. Чтобы обыскать девчонку, Слон переложил обрез в левую руку и, как я успел заметить, держал оружие некрепко, не ожидая от нас каких-либо решительных действий. Он был вполне уверен, что у нас с перепугу трясутся все поджилки и что мы полностью в их власти. Посмотрим еще, басурмане, кто - кого! Я резко обернулся и сделал верзиле подножку. Тот споткнулся и едва не упал, при этом глубоко прогнулся вперед. Пашка взвизгнула и отскочила в сторону. Я тут же всем своим телом прыгнул на спину мужику и окончательно поверг Голиафа наземь. Он всей своей грузной массой рухнул в траву, ломая своим лбом сухую толстую ветку, торчавшую из папоротника. Еще через пару мгновений обрез оказался у меня в руках. Патрон был в стволе, отметил я, судя по положению затвора. Только нажимай на курок!
- Стой! - взвизгнул худой и кинулся ко мне.
- Стоять! ОМОН! - гаркнул я, вскидывая вперед руки с оружием.
Ржавый (кажется, так величали его подельники) сразу осекся, но быстро взял себя в руки.
- Ну ты, сопля, оборзел, что ли? - прошипел он и медленно двинулся ко мне. - А ну, брось пушку, не то я тебя на кусочки изгрызу!
- Стоять, я сказал! Еще шаг - и я стреляю! - произнес я, стараясь придать своему голосу нотки строгости и решимости. Пашка быстро спряталась у меня за спиной. Кривой нервно огляделся: он явно не ожидал такого вот поворота событий. Лишь один брат Феодор стоял, как и прежде, лукаво подсмеиваясь.
«Ах ты, Иуда, лупануть бы тебе прямо в лоб! А еще крест на себе носишь!» - гневно подумал я.
Слон, потирая ушибленный лоб, попытался встать на ноги.
- А ну лежать! - крикнул я, бряцая обрезом. - Лежать! Руки на затылок! Мне терять нечего!
Верзила снова, хотя и нехотя, улегся, но рук на голову не положил, а вытянул их перед собой, точно собирался плыть по волнам росной травы. Через плечи он косился на своих товарищей, ища у них поддержки. Большой, но трусливый, отметил я, это неплохо, что ж, не так страшен бес...
- Ну, стреляй, стреляй! - взвизгнул Ржавый и распахнул штормовку. - Убей человека! Ну! Что стоишь? Давай, пали!
- Стоять! - снова произнес я, но уже не так уверенно и отступил. Ржавый становился опасен. Он продолжал шаг за шагом приближаться и давить на психику.
- Давай, сынок, бросай «пушку», поиграл и хватит! - худой выплюнул окурок. - Пока дяденька добрый... ну, будь умничкой. Не забывай, ты же не один... подумай и о девочке. Каково ей-то будет...
- Я ведь выстрелю! - снова отступил я. - Мне терять нечего!
- Да что ты, родной! - тихо говорил Ржавый, ехидно ухмыляясь. - Да разве ж вам, верующим, разрешается стрелять в человека? А как же заповедь Боженьки: «Не убий!», а?
- В человека нельзя, верно, но во врага веры...
- А как же Господь, Он ведь простил врагов своих... Возлюби врага своего! - продолжал язвить Ржавый.
«Уж больно ты много знаешь, «праведник», блин, прости Господи! - подумал я, - уж не брат ли Феодор вам тут проповеди почитывал, отдыхая от трудов неправедных...»
- Все, еще шаг и стреляю! - сказал я спокойно и поднял ствол на уровень груди бандита. Тот вновь взорвался:
- Ах же ты, твою так.., стреляй! Или я тебе сейчас башку откручу. Ты меня уже достал. Убей человека, благочестивый юноша, ну, смелее! - и он сделал шаг в нашу сторону
«А ведь и ты боишься получить пулю в лоб, приятель, вот и выпендриваешься тут перед нами и перед дружками, чтобы скрыть свой страх!» - подумал я и, поняв это, вместо того, чтобы отступить, наоборот, шагнул навстречу бандиту и решительно сказал:
- Убивать я тебя не буду! А вот ножку прострелить, пожалуй, придется! В целях самозащиты... все-таки четверо на одного... Тут уж меня даже и земной суд оправдает! - и я, опустив ствол пониже, положил палец на курок.
- Ты что, сдурел?! - Ржавый от неожиданности замер, как-то глупо ухмыляясь. Потом оглянулся на товарищей, как бы прося у них поддержки.
- Оставь его, Ржавый. Этот и впрямь выстрелит! Ты его еще не знаешь! Это же отморозок! - вмешался вдруг брат Феодор. - Он такой же монах, как и я, только для понта поклоны кладет. Он в лагерь-то только из-за девчонки приехал... соскучился... амурчики здесь покрутить решил, на нашей природе... Ему человека завалить - все равно, что бурьян срубить! У него папочка богатый, за что хошь чадо свое отмажет.
- Что ж теперь, в ножки ему кланяться?! - взвыл Ржавый.
Он был готов растерзать меня на части, и только блеск ствола сдерживал его порывы.
- Ладно, Ржа, оставь их! - угрюмо произнес Кривой. - Сейчас у него сила. Попробуем договориться с парнем по-хорошему.
Слон лежал уже на боку и с интересом следил за нашей перепалкой. Мне даже показалось, что он восхищен моей отвагой.
- Ну ты, кабанчик, что ты из себя Рэмбо-то[9] корчишь! - не унимался Ржавый. - Ведь, если мы все сразу на тебя кинемся, что тогда делать будешь-то, а? Всех ведь не уложишь! Не «калаш»[10] в руках-то!
- Ничего, пару раз пальнуть успею, уж будь уверен! В тире мне нет равных по перезарядке оружия! - и я позволил себе улыбнуться, чтобы хоть как-то расслабить напряжение, сковавшее все мои мышцы. - Да и бью почти без промаха... Ну, давайте, вперед! Кто первым хочет? Может, ты? - я снова поднял ствол на Ржавого. - Уж в тебя-то я ни за что не промахнусь, это вопрос чести! А кто будет вторым? Ты, брат Феодор? Или сам босс? Давайте, кидайте жребий!
- Нет, вы видели? - осклабился худой. - Каков герой, а? Да я тебя один придушу, как гниду! - зашипел он и снова двинулся на меня.
Я напрягся и принял решительную стойку стрелка. Друзья не поддержали бандита.
- Да остынь ты, Ржавый! - снова гулко произнес главарь. - Нечего зря дергаться. Договоримся по-хорошему.
Пашка стояла у меня за спиной. Ее пальчики дрожали на моих боках, а ее горячее дыхание чувствовалось у меня на шее. И я вспомнил, что вот так, примерно год назад, мы стояли посреди заброшенного поселка лесозаготовителей, окруженные сворой свирепых диких псов. Только теперь эти псы были двуногими, но от того еще злобнее и коварнее... Смогу ли я одолеть их? Тут же одним криком не победишь... Как долго я могу продержаться? Пот ручьями стекал по моему телу, слепил глаза. От напряга начинались судороги. Конечно, если они все же кинутся на меня, вряд ли я успею выстрелить больше одного раза... И что потом? Кара наверняка будет быстрой и ужасной. И особо пострадает тогда Пашка... Может, лучше было бы сложить оружие и отдаться на милость врагу? Поколотят, конечно, крепко (особо станет упираться Ржавый), но достанется тогда лишь мне одному. И они смилуются над нами, и все обойдется. Эх, но как же не хотелось уступать этим гадам! Тогда ведь они еще больше почувствуют свою силу и вседозволенность, раз никто и ничто не может их остановить. Где же справедливость?
- Помоги, святой Георгий! - прошептал я. - Не дай, чтобы эти нехристи поругали нас, маленьких рабов Господних! Чтоб не возвысились они над нашей верой православной. Хотя, если угодно Богу, то я готов принять любое мучение за правое дело. Лишь бы клад отца Иоанна не пропал, не затерялся по заграницам. Чтобы святыни вновь вернулись к людям!
- А ну стоять все! - неожиданно заорал я. - Не то всех перестреляю, как бешеных собак, иуды проклятые! Чтоб вы больше не разоряли храмов православных, не торговали святынями нашими, не глумились над верой христианской. Никто меня за это не осудит! Понятно? - и глаза мои загорелись праведным гневом.
Я даже сам испугался своего крика. Двуногие опешили. Слон вновь уткнулся в травку, Ржавый даже отскочил шага на три, Кривой Назар вынул руки из карманов и опять опасливо огляделся. Лишь брат Феодор проявил ледяную выдержку и хладнокровие. Он стоял и все ухмылялся, глядя на нас, точно заранее уже знал, чем закончится весь этот спектакль, разыгрываемый на глухой лесной поляне. На несколько секунд воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь невинным пением птичек, порхавших где-то в высоких кронах деревьев. Я вдруг вспомнил, что мне всегда нравился образ героя-одиночки, хотелось хоть разок побывать в роли супермена, такого, как обычно изображают на рекламных плакатах крутых боевиков. Помните: крепко сбитый парень с бронзовой от загара кожей левой рукой прижимает к себе изящную красотку, а в правой - держит какой-нибудь ствол, типа автоматической винтовки М-16 и отбивается от окружающих их невидимых врагов. И все это на фоне джунглей, гор или водопада...
Подобный плакат долго висел в моей комнате, пока прошлой зимой я не заменил его на календарь с изображением Георгия Победоносца. И вот сейчас я очутился в шкуре супер-героя. А что, было похоже! Вот я стою перед лицом врагов; за спиной - славная девчонка, которая все надежды возлагает только на меня; мои загорелые бицепсы напряглись до предела; в руках, конечно, хоть и не М-60[11] с лентою через грудь, даже и не «калаш» с подствольником, но все же какой-никакой, а ствол! И все это на фоне дремучего леса, пронизанного первыми лучами солнца. Такое вот «Утро в сосновом бору»... Я подумал: «Эх, будь, что будет - лучше погибнуть героем, чем уступить этим шакалам. Буду стоять до конца!»
- Ладно, парень, давай потолкуем по-хорошему! - спокойно сказал Кривой. - Что ты нам предлагаешь?
- Вы отпускаете нас, мы забираем клад и уходим! Вот и все! - ответил я. - А вам, пока мы не выйдем к людям, останется только уносить ноги и заметать следы. Но я уверен, вас теперь уж точно повяжут!
- Что ж, деловое предложение! - усмехнулся главарь. - Уважаю крутых парней! Но скажу тебе чисто по-человечески, сынок, у вас весьма скверные шансы на успех. Отпустить мы вас отпустим. Да вы и так уже свободны, ступайте, куда хотите. Только вот разве вам унести с собой весь клад? Здесь только одних досок два десятка! Да и знал бы ты, сокол, в какой дыре мы находимся! Тут кругом одни топи и болота, дебри непролазные. Отсюда имеется лишь одна дорога, и о ней знаем только мы одни. Вам не пройти и ста метров, как увязнете в бучиле! И все добро пойдет псу под хвост!
- Ничего, как-нибудь прорвемся, не впервой! - отозвался я. - И не в таких дебрях бывали и ничего, вылезли...
- Напрасно ты геройствуешь, сынок, здесь до ближайшего жилья - 40 километров! И то еще надо знать, в каком направлении двигаться. У вас нет никаких шансов. И сами сгниете, и клад угробите!
Я задумался. Возможно, старшой и блефует, Мещера - не Урал, тут больше суток не поплутаешь, куда-нибудь да выйдешь: к леснику, к деревне, к дороге... А там, кто его знает, может, он и не лжет. Ведь не могут же найти до сих пор их логово... Что ж, в чем-то Кривой и прав: сил у нас, действительно, едва хватит, чтобы унести отсюда ноги, а уж с грузом и впрямь далеко не уйдешь... И все же расставаться с кладом отца Иоанна было просто невыносимо.
- Хорошо, ваша взяла! В таком случае я возьму с собой лишь ларец с драгоценностями, а все остальное милиция возвратит! - сказал я.
- Ха, видали, каков гусь! Драгоценности ему подавай! - ухмыльнулся Ржавый. - Уноси лучше свои ноги, пока цел! - и он нервно закурил.
- Что ж, мудрое решение, - согласился со мной Назар Кривой. - Башковитый ты малец, это точно. Все на лету схватываешь. Тебе бы к нам в группу... Давно бы уже на Канарах загорали, а не кормили тут комарье!
- Мы с вами разные, как день и ночь, - ответил я и опустил оружие, чтобы дать рукам небольшую передышку.
- Лады. Уже утро. Как говорится: время - деньги! А мы тут все стоим и пререкаемся. Вон уже все зверье собралось поглядеть на эту комедию! Пора кончать с этим. Давай, малой, бери, что хочешь, и дуйте, куда глаза глядят! И, извини, дороги мы вам не покажем, сам понимаешь...
- Как это, дуйте!? - возмутился Ржавый. - Назар, да ты что, охренел, в натуре! Отдавать золото этой сопле?! Да я...
- Не дергайся, Ржа! - осадил его главный.
- Пускай валят с золотишком! - и усмехнулся, - до первой топи, все побыстрей ко дну пойдут...
Худой недовольно отшвырнул папироску:
- Вот зараза...
- Да ты не переживай! - похлопал его по плечу старшой. - Досочки-то, они гораздо дороже этих побрякушек! Господь велел делиться! Верно, брат Феодор?
- Истину глаголешь, сын мой! - безразлично отозвался «монашек» и спрятал четки в карман. Вид его стал таким, словно он наконец сбросил с плеч какой-то груз, мучивший его все это время. Мне показалось, что брат Феодор уже знал финал этой разборки и поэтому понял, что наступил последний акт представления.
- Паш! Отходи к лесу! - сказал я. - Я сейчас возьму ларец и все, уходим отсюда!
В эти минуты я вдруг почувствовал, что тут что-то не так: не может такого быть, чтобы эти громилы так легко отпустили нас, своих главных свидетелей и обвинителей. Не должны же они были уступить одному подростку, пусть хоть и вооруженному. Наверняка Кривой задумал какой-то коварный план и вряд ли он надеется на то, что мы вернемся сами обратно, поблуждав по непролазным болотам. Хоть я и почувствовал внутри горький привкус серьезной опасности, но все же решил идти до конца, невзирая ни на какие выкрутасы бандитов. Как в одной песне поется: «И кружил наши головы запах борьбы[12]...». Когда Пашка отошла за деревья, я, презирая всякую опасность, размашистыми прыжками бросился к толстенной сосне, возле которой лежали какие-то ветки, наподобие лежанки, за которыми высилась пирамида, накрытая брезентом. Там были не только сокровища отца Иоанна, но и все, что награбили бандиты за последние месяцы. Бандюки безучастно взирали на мои действия: Феодор стоял с закрытыми глазами и вдыхал ароматы утреннего леса, Кривой вообще отвернулся от меня и шарил в кармане куртки, Слон сидел на коряге, поглаживая свой лоб, и только Ржавый, как-то нервно подергиваясь, кидал в мою сторону косые взгляды. Я уже был в нескольких шагах от клада, как произошло нечто ужасное. Уж такого расклада я никак не ожидал и поэтому оказался совершенно беспомощным перед коварством бандитов. Если святой Феоктисте удалось улизнуть от свирепого Низара, то я, по своей греховности, угодил прямо в лапы Назара Кривого. Вы не представляете, ребята, какое это пренеприятнейшее чувство, когда ты вроде бежишь, твердо ступая на землю всей своей массой, и вдруг ощущаешь, что под ногами больше ничего нет! И ты, потеряв эту нашу самую главную опору, летишь всем своим существом в какую-то прорву, в страшную неизвестность. В раннем детстве такое случалось со мною во сне. Бывало, сорвешься в пропасть и летишь, летишь, ожидая, что вот сейчас будет удар и ты рассыплешься на мелкие кусочки. Но дна все нет, а ужас нарастает. И когда больше не было сил терпеть это, я вскрикивал и просыпался.
- Что случилось, сыночек?! - подбегала мама.
- Сон страшный, мам! - отвечал я, дрожа всем телом. - Я упал в пропасть!
- Не бойся, сынуль, это ты просто растешь! - весело отвечала мама и нежно гладила меня по голове.
Я быстро успокаивался, но не понимал, как же так можно расти вверх, если падаешь вниз? Вот если б я взлетел к небу... А потом решил, что при каждом моем вскрике и вздрагивании тело невольно растягивается и таким образом увеличивается на 1-2 сантиметра. И после этого открытия я как-то перестал бояться низко падать. Так ли это все обстоит на самом деле или нет, но все же я вырос и уже почти сравнялся с самой мамкой. Но на этот раз падение мое было реальным и таким внезапным, что я и испугаться-то не успел и даже не понял, что произошло со мной. Полет вниз был не долгим, и я всей своей массой плюхнулся на что-то твердо-мягкое и услышал страшный хруст то ли сухих веток, то ли моих костей... Голова натолкнулась на что-то тугое, безжалостное: точно молот ударил по наковальне. От удара меня окутал какой-то красно-желто-синий огонь. Он был повсюду: плясал, переливался кругами и всполохами, точно я глядел в гигантский калейдоскоп. Затем эти блики и искры исчезли и открылось небо, такое высокое, голубое, чистое и прохладное... Но и это видение длилось лишь мгновения: какие-то черные ручьи хлынули по этому милому пейзажу, растекаясь во все стороны, точно на небесах случайно опрокинули огромную чернильницу. Эта зловещая чернота вмиг размыла синеву и все вокруг погрузилось во мрак. И еще я отчетливо услышал какой-то далекий-далекий, точно раскат приближающейся грозы, крик: «Жора-а-а-а!» За этим последовала полная отключка, такая холодная и противная, когда ты ничего не видишь, не слышишь и не чувствуешь... Даже во сне никогда подобного не случалось. Сколько длилось такое состояние, сказать затрудняюсь: может, секунды или минуты, а может, даже и часы... Когда в голове вновь зашевелились какие-то мысли, я первым делом попытался открыть глаза, но не смог этого сделать: липкое черное покрывало лежало на них. Очень захотелось сорвать его и отбросить вон. Но руки меня впервые не слушались, похоже, лишь только пальцы слегка шелохнулись от моих потуг. Ноги тоже предательски расслабились, лишь как-то противно подергивались в икрах и коленях. Рта раскрыть и то не удалось! Я лежал точно фараон Тутанхамон в своем тесном саркофаге. И невольно вспомнился сон, какой мне приснился прошлым летом. Помните, когда ко мне в гробницу потом пришла Пашка и разбила мои путы... Вслед за мыслями в голову проникла боль, острая, неутихающая.
Я простонал. В нос ударяли тяжелые запахи, настоянные на чем-то солено-кисло-протухло-горьком. Пульсирующая боль в висках стала выталкивать из ушей прочные тампоны, и я уловил первые звуки возвращающейся действительности. Мне показалось, а может, так оно и было на самом деле, что кто-то тихо поет очень трогательным голоском на мотив колыбельной песенки: «Свят, Свят, Свят, Господь Саваоф...», - и нежно так, почти невесомо, гладит меня по щеке.
- Мам, это ты? - хотел сказать я, но только беззвучно пошевелил губами. И увидел, что лежу в колыбели, такой большой и несуразной, а мамка меня качает и успокаивает.
- Ма, это ты! Как здорово! - произнес я и почувствовал стыд от того, что завалился в узкую кроватку с пеленками. Я пошевелился, и видение пропало. Теперь я уже увидел, как рядом бабушка Пашки качает колыбельку со своей крохотной внучкой и тихо напевает: «Осанна в вышних, благословен Грядый...». Я подошел и, обнаружив в люльке маленькую, пухленькую, розовенькую, улыбающуюся девчушку, усмехнулся и хотел сказать: «Пашка, какая же ты маленькая! Ну надо же!» Но и это видение исчезло. Снова меня придавила глухая темнота. Когда мозг вновь включился, то я первым делом услыхал какое-то шуршание, точно вокруг ползали огромные гусеницы. Они лезли на ветви, корни, срывались с них, карабкались по отвесным глиняным склонам. Падали они и на меня: на грудь, руки, ноги, лицо. Я это чувствовал даже сквозь одежду: такие противные, липкие, холодные-холодные... Но что удивительно, я вовсе не спешил от них избавиться, наоборот, наслаждался их прикосновениями. Они, точно болотные пиявки, лечили мою кровь, возвращали тело к жизни. Я попытался открыть глаза. Нет, пелена не сдавалась... Но вот гусеницы, а может, и дождевые черви поползли и по ней и стали своими ледяными тельцами счищать ненавистный налет с глаз. Чернота быстро расступилась и лопнула, а мои очи распахнулись навстречу миру! Первое, что я увидел, было опять небо, сверкающее, промытое, такое великолепное!
- Господи, значит, я еще жив, коль вижу твои дивные просторы! - подумал я, и слезы потекли из моих глаз. И сразу пришли запахи свежей травы, хвои, дождя. И я отчетливо уловил все звуки леса: радостное многоголосье птах и шум колыхающихся веток. Сознание полностью вернулось ко мне. Откуда-то сверху мне в лицо брызнула россыпь свежих брызг, отчего боль в голове заметно утихла. Вода попала на губы, и я с удовольствием проглотил ее.
- Жорка, наконец-то, о Господи!.. - услышал я голос Прасковьи, и ее мягкие ладошки тут же легли мне одна - на грудь, а другая - на щеку.
- Как ты? Думала, что так и не очнешься. Больно? - говорила она с тревогой, утирая мое лицо своим платочком.
- Кажется, еще жив Обжора! - прохрипел я и дотронулся ладонью до пальцев девчонки. - Не волнуйся, сестрица, это все к добру... расту, значит...
Она улыбнулась и, обняв меня, припала к моей груди:
- Жорка, как я рада! Ты просто не представляешь!
Я ничего не ответил. Слезы застряли у меня в горле. Пашкина теплота и нежность быстро наполнили мое тело силой и решимостью продолжать борьбу с любым врагом, каким бы он сильным, злобным, коварным не являлся. Прасковья помогла мне подняться. Я сел на какую-то корягу, изломанную моим приземлением, и осмотрелся. Со всех четырех сторон - высокие, черно-бурые земляные стены со множеством надрезанных древесно-травяных корней. На дне этой волчьей ямы лежали охапка хвороста да несколько свежих еловых лапок. Вот и вся обстановочка... И я понял, что со мной произошло: меня заманили в ловушку обманом, точно мамонта загнали в тщательно замаскированную яму, более похожую на могилу! Над нами виднелся лишь кусок неба. Судя по его голубизне, день еще только разгорался.
- Что случилось-то? - спросил я у Пашки. - Где банда?
- Когда ты побежал за ларцом, то провалился в эту яму. Ее скрывали ветки, разбросанные возле сосны. Когда я подбежала сюда и заглянула вниз, ты лежал без сознания и по лицу текла кровь... Много крови... Я так перепугалась... Держась за корни, я кое-как спустилась вниз и стала перевязывать тебе рану на голове. Похоже, ты ударился о сучок этой коряги и рассек кожу на темени. Если не считать нескольких царапин на ногах и руках, других повреждений я не обнаружила... Хорошо, что ты ничего не сломал, слава Богу!
- И ты, наверняка, опять порвала свою ночнушку? - спросил я.
- Ага, - вздохнула Пашка, - надо же было останавливать кровь...
- Эх, везет же тебе со мной! Одна морока... Одних ночнушек не наготовишься...
- Да ты не думай об этом... это же тряпка всего лишь...
- А что эти иуды?
- Хохотали, поздравляли друг друга с удачной охотой, допрыгался, мол, козлик...
- Вот собаки! - сплюнул я и пошарил вокруг себя, ища обрез винтовки.
- Его забрали, - подсказала Пашка.
- Ах, не надо было отдавать! Пальнула бы, хоть в воздух!
- Ну что ты... я так за тебя перепугалась, что руки дрожали... да и рану надо было срочно перевязать, кровь ведь так и струилась... Я ружье-то это и поднять-то не смогла бы...
- Ну ладно, значит, их взяла... их время, их сила... Пусть порадуются. - И я, дотронувшись до здоровенной шишки, выросшей над моим виском, поморщился от тупой боли. - М-м-м... чуть пониже, и хана была бы Обжоре...
- Слон спустился в яму, поднял обрез, потом поглядел на твою рану и хмыкнул: «Ничего страшного, до свадьбы заживет!», потом выбрался обратно. Больше я никого из них не видела и не слышала, - сказала Прасковья. - Вскоре дождь пошел: хоть и такой сильный, но скоротечный, мы и промокнуть-то не успели... Давай-ка я тебе повязку поменяю... промокла вся, испачкалась... Болит голова?
- Да так, немножко... терпимо. Ты не хлопочи, сойдет и так.
- Нет, надо сменить, чтоб заражения не было! Рана ведь открытая… - Пашка уже осторожно разматывала тряпицу на моей голове. Потом отбросила окровавленную повязку в угол ямы, туда, где лежал ее кружевной платочек, такой же багрово-красный, отчего я с отвращением поморщился и почувствовал слабость во всем теле. Кровь потеряна, а мы уже давненько ничего не кушали... Девчонка встала у меня за спиной. Раздался треск раздираемой ткани, и вновь чистая повязка легла на мою гудящую голову. Пашка умела залечивать раны... Когда она управилась с перевязкой, я встал и, поблагодарив ее, сделал несколько неуверенных шагов по яме. Суставы сильно ломило.
- А ведь отсюда можно выбраться! - предположил я, оглядывая стены высотой около трех метров. - Если встать друг на друга, можно достать до краев и подтянуться... И корни помогут...
- Опасно! - вздохнула Прасковья. - Они там, по краям, установили несколько капканов. Я не запомнила, где именно... Можно напороться... Прямо пальцами и залезешь под их зубья!
- Бр-р! - поежился я. - Ах, ироды, на детей, как на волков охотятся!
- Послышался треск ветки, и через секунду наверху возникла ухмыляющаяся физиономия Ржавого:
- Ну как, Снусмумрик[13], оклемался?
Я хотел ему ответить, но от напряга сильно заломило в затылке, и я лишь простонал.
- Ничего, это еще только цветочки! Привыкай помаленьку! - хохотнул бандюган и, бросив в меня дымящийся окурок, удалился восвояси. Я гневно раздавил папироску и сел рядом с Пашкой.
- Вот ведь влипли! Сиди тут теперь, как покойник недобитый...
- Не переживай, нас уже давно ищут! - попыталась успокоить меня девчонка.
- Ищут, а где? Вот в чем вопрос! Если Кривой не врет, нас действительно завезли в какую-нибудь тьмутаракань... Здесь их основная база и склад ворованного. Место, значит, весьма укромное, раз эту банду уже столько времени найти не могут! - помолчав с минуту, я добавил: - И есть хочется... Слабею прямо на глазах...
Так мы посидели минут двадцать, потом я встрепенулся:
- Паш, а у тебя мобила цела?
- Нет, Слон забрал...
- Обыскивал?
- Нет, просто руку протянул: «Трубку давай, барышня!», я и отдала.
- Плохо... Последней ниточки с миром лишили...
- Да все равно мы отсюда никуда никому не дозвонились бы: яма, да кругом лес высокий... Связь в этих краях неважная...
- А что, Паш, у вас в Мещере тоже есть глухие местечки?
- Встречаются... Места-то болотистые, непролазные... топи часто попадаются. Конечно, не так, как в тайге, но все-таки... Заплутать и тут можно, и даже погибнуть.
- И что, заброшенные поселки тоже есть?
- Есть, к сожалению. Много деревушек покинутых, а в некоторых всего несколько старичков обитает. Трудно сейчас в деревне живется: молодежь в города уезжает, многие спиваются, дороги плохие, землю возделывать некому становится... Проблем много.
- М-да, веселенькая обстановочка... Вот почему и бандюкам тут раздолье... Кого обманут, кого подкупят, кого припугнут, да и собирают наши святыни потихонечку. Но ведь надо же как-то со всем этим бороться, не то растащат нашу Русь Православную по иконке, по крестику, и с чем останемся? - повздыхал я и умолк. Воцарилась пауза. В яме было прохладно, пахло сыростью и гнилью. Солнце гуляло по небосклону, веселое и жаркое, но к нам его лучи не проникали. Где-то через полчаса вновь возник Ржавый. Он швырнул нам, точно псам, полбуханки ржаного хлеба и весело гаркнул:
- Лопайте! Пока дяденька добрый!
Хлеб упал на землю и весь перепачкался. Пашка подняла его, бережно отерла и протянула мне:
- Будешь?
- Нет, благодарю, мне их подачек не надо!
- Хлеб ведь не виноват...
- Хлеб друга - слаще пирожного, а хлеб врага - горше полыни! - парировал я и отодвинулся от Пашки. - Ничего, как-нибудь обойдусь...
Прасковья вздохнула, но и сама есть не стала, а положила кусок на еловую лапку. Потом закрыла глаза и, похоже, стала молиться. В яму заглянули Слон и Ржа.
Эге! - протянул худой. - Слыханное ли дело, чтоб собака хлебца не ела! Зажрались, козявки! Учтите, пока не съедите это, больше ничего не получите!
Слон бросил в яму пластиковую литровую бутылку с водой и бандиты исчезли. От водички я не отказался, так как все внутри у меня горело. Я осушил полбутылки и протянул ее Пашке. Девчонка сделала всего пару глотков и уложила «литровку» рядом с хлебом. Какое-то время мы сидели молча, думая о своем и ожидая неизвестно чего.
День тянулся долго, очень долго. Когда работая, купаясь, играя, мы порой и то уставали от бесконечности суток, то сейчас, когда мы оказались полностью обездвиженными и бездеятельными, этот нескончаемый свет уже превращался в пытку. Спустя какое-то время я стал звать охрану, чтобы отпроситься в туалет, а заодно разведать окрестности.
- Чего тебе? - спросил нагнувшийся в яму Слон.
- По нужде бы сходить!
- Тебе по малой?
- Да.
- Тебе нельзя! Тут сходишь.
- Вот порадовал! А как же девчонка?
- Если хочет, может выйти.
- Конечно, хочет! А как отсюда выбраться-то?
Слон отпрянул и через несколько секунд опустил вниз лесенку, сколоченную из стволов молоденьких сосенок. Пашка поднялась наверх, а вслед за ней ушла и лестница. Делать нечего, пришлось мне пристраиваться в углу, где валялись брошенные повязки. Минут десять спустя лестница вновь вернулась, а по ней в яму опустилась Прасковья. Она принесла с собой свежие запахи свободы: солнца, леса, цветов, теплого ветра...
- Ну, как там? - спросил я.
- Хорошо! Тепло, светло, птички поют, лес шумит... - и вздохнула, усаживаясь на корягу.
- Эх, свобода! - произнес я и ударил кулаком в стенку. - Знаешь, а я ведь приметил место, где они стояли, там точно нету капкана!
- Опасно это, Жор, я думаю, что они постоянно передвигают их, потому что каждый раз появляются в новом месте, сбивают нас с толку...
- Вообще-то можно ведь и палкой сперва пошевелить... Ты на меня влезешь и раздвинешь дорогу. А уж я потом выкарабкаюсь, или лесенку мне опустишь...
- А что дальше? Они нас сразу заметят. Они тут неподалеку сидят, костер жгут. И вся поляна у них под контролем, даже мышь не проскочит.
- А ночью?
- Ночи-то светлые... Но даже если и выберемся отсюда, то куда пойдем? Я сейчас немного углубилась в лес, а там, за ним, сплошные болота, да такие мрачные, как на Урале! Днем-то идти страшно...
- Вот зараза! Что ж это за напасть такая? Сиди тут и жди своего конца! Эх... - и я вновь ударил кулаком в стенку. От нее отвалился большой кусок земли и рухнул к моим ногам.
- Слушай, Паш, а что они с нами сделают, как думаешь?
- Наверное, ничего. Заберут добро и уедут, а нас так и оставят в яме. Пока мы выберемся, их уже и след простынет: ищи ветра в поле! А кругом болота, где тут дорога, поди разберись... Сможем выйти - спасемся, а нет - им еще лучше, никто никогда не узнает, куда это мы подевались...
- Короче, а был ли мальчик-то? Да, веселенький расклад получается... Но ничего, не на тех нарвались! Мы Урал покорили, выкарабкаемся и отсюда, верно, Пятница?
- Конечно, мой господин! С тобой хоть откуда выберешься!
- Спасибо! - я потрепал Пашку по плечу и сел с ней рядом. - Ух, этот брат Феодор! Так нас подставить! Но ничего, мы до него еще доберемся...
Как я ни пытался себя подбадривать, все же в голову лезли нехорошие мысли. Вряд ли, думал я, Ржавый оставит нас на произвол судьбы, обязательно поквитается. Завалит, например, яму хворостом, плеснет бензинчику да кинет вниз головешку из костра... А то и в бучилу засунет, и тогда, действительно, концы в воду. Куда ребятишки подевались, никто никогда не узнает. Даже хоть и найдут, он все равно ни при чем будет, мол, сами поперлись на болото, вот и печальный итог: не ходите, дети, в Мещеру гулять! Коварный и трусливый Ржа спать спокойно не сможет, думая, что мы останемся живы и выйдем к людям!
Утомленная Пашка прильнула к моей груди, обняла за руку и задремала. Я сидел, прислонившись спиной к прохладной земляной стенке ямы, и глядел на небо, по которому медленно двигалась белая точка реактивного самолета. Сколько длился этот наш очередной отрезок ожидания, неизвестно. Небеса по-прежнему сверкали лазурью, птицы неугомонно напевали и, стало быть, день продолжался. Я тоже задремал, и мне почему-то снился Урал, с его гротами, пещерами, бурными речками, причудливыми мхами и заросшими горами... Когда наступило пробуждение, я ощутил острый приступ холода. Меня знобило изнутри и снаружи. Холод в яме усилился, точно в погребе, и я, заснув, расслабился и пропустил его во все клеточки своего тела. В животе уже урчало, и я боялся, как бы эти недовольные звуки не разбудили мою спутницу.
Пашка спала тихо, лишь веки ее глаз изредка подрагивали. От долгого сидения ноги мои затекли и противно покалывали, ныла поясница, но я не шевелился, оберегая тревожный сон Прасковьи. Послышался треск сучьев, и чья-то тень надвинулась на яму. Судя по ее габаритам, это был Слон. Я не ошибся. Верзила присел с краю на корточки и поглядел вниз. Пашка, почувствовав его присутствие, вздрогнула и проснулась. Потом быстро поднялась и отпрянула от меня. Только после этого я позволил себе изменить положение своего тела. Слон подтянул лесенку и опустил ее в яму.
- Девочка, поднимись-ка сюда! - сказал бандит каким-то неопределенным тоном. Пашка взглянула на меня и поежилась.
- Это еще зачем? - спросил я.
- Да иди, не бойся, на минутку, дело одно есть! - проигнорировал Слон мой вопрос.
- Отвали, она не пойдет! - вскочил я и подошел к лестнице. - Если очень надо, опустись сюда сам!
Слон вскинул обрез, и лицо его снова стало суровым.
- Отойди от лестницы, живо! - гаркнул он.
- Стреляй! Все равно ведь прикончите! Чего зря мучиться!
- Жор, не надо! - вмешалась Прасковья, отводя меня в сторону. - Я пойду!
- Паш, не ходи, они на все способны!
- Я быстро! - и она шагнула наверх.
- Да постой ты! - попытался я удержать девчонку, но не успел: она уже поднималась. Я полез было следом, но Слон грубо толкнул меня в плечо, и я, не удержавшись, рухнул на дно ямы. От удара голова загудела.
- А ты посиди пока тут! - сказал спокойно бандит и вынул лесенку.
Я встал и, постанывая, прошелся по яме, насколько только это было возможным. Потом остановился и напряг слух. Пашка и Слон были недалеко от ямы, и я расслышал их разговор.
- Вот что, милая, у меня такая проблема, посмотри-ка там, на спине, не клещ ли прицепился? Зудит страшно... - пробасил бандит.
Через минуту Паша ответила:
- Ой, правда клещ! Такой уже толстый и противный!
- Блин, зараза! Как же я не терплю всех этих клопов и клещей, просто не перевариваю! Выдерни его скорее!
- Ой, извините, я, пожалуй, не смогу! Я тоже их очень боюсь...
- Ну что же ты! Вдруг он заразным окажется...
- Может, лучше Жорка? Он все может!
- Нет, ему нельзя выходить, а то еще шандарахнет чем-нибудь по башке... Он у тебя крутой шибко!
- Да вы не волнуйтесь, он хороший! Да он этого вампира в один миг вытянет!
Наступила пауза. Потом Слон тяжело вздохнул и произнес:
- Ладно, зови дружка!
В яму сразу же нырнула лесенка и Пашка крикнула:
- Жор, поднимись, надо помочь человеку!
- Человеку! - хмыкнул я про себя. - Да он нас проглотит в два счета и не подавится...
Но делать нечего, и я вылез наверх. Впервые за столько часов! Я даже ослеп от света, царившего здесь, оглох от звуков, наполнявших лес, одурел от запахов природы и свободы!
- Жор, смотри, клещ вот сидит! - Пашка взяла меня за руку и подвела к Слону.
Тот стоял на коленях возле костра, подложив под ноги свой ватник. Тельняшка его была задрата до подмышек. Одной рукой Слон сжимал обрез, а другой поддерживал давно не стиранный тельник. Спина бандита была лохматая, мускулистая, какая-то страшная... Сасквач да и только! Прямо под левой лопаткой мужика виднелся небольшой черный шарик. Я брезгливо оглядел его и сказал:
- Дело дрянь, клещ уже присосался!
- Да оторви его к хренам, и баста! - поморщился Слон.
- Нельзя, голова останется, нарывать будет! Намучаешься! Кто тут тебе припарки-то ставить будет, когда нас в болото засунете?
- Ну и что же делать? - как-то жалко спросил бандит.
- В больницу надо обращаться, вдруг клещ энцефалитный!
- Смеешься?! - раздражался Слон от моего черного юмора.
- Жор, может, попробуешь? - вмешалась Пашка. - Вдруг он еще не глубоко залез. Может, удастся вытянуть!
- Хм, залез на всю катушку, это факт. А попробовать можно. Только нитка потребуется.
- Это еще зачем? - насторожился Слон и на всякий случай поправил обрез в руке.
- Как это зачем? Клеща тягать! Он же упираться, поди, станет! Ему тут очень понравилось, кровушки-то навалом! - усмехнулся я.
Слон сплюнул и тихо выругался.
- У меня найдется! - оживилась Пашка и быстро откуда-то из-под воротничка платья извлекла иголку с белой ниткой.
- Во, сгодится! - сказал я и, взяв нитку, сделал из нее петлю, которую потом аккуратно накинул на клеща и затянул. Затем натянул нить, одновременно подкручивая ее, и потихонечку, без резких движений (хотя мои руки еще дрожали от холода и голода) вытянул насекомое на свет Божий.
- Получилось! - радостно воскликнула Пашка. - Молодец, Жорка! - но тут же осеклась: - Ай, да тут еще один! Вон смотри, пониже, почти на пояснице, едва виднеется.
- Ну что там? - спросил Слон с надеждой.
- Один готов, но нашелся еще, похлеще первого! Клещей, как на собаке! - усмехнулся я.
Охранник поморщился и сплюнул, но на мои слова не обиделся, только промолвил:
- Уже неделю в лесу сидим, нахватаешься!
Кажется, он окончательно расслабился и забыл об оружии. Обрез уже свободно лежал у его ног. И я вновь ощутил острое желание завладеть стволом. Пока никого из бандитов на поляне не видно, и можно попытаться использовать еще один, наверняка уже последний, шанс. Слон под выстрел не пойдет. Заберем ларец и деру к своим «зернышкам»! Свободному и болота по колено! Я сделал вид, будто разглядываю второго клеща, а свободную руку потянул к обрезу. И когда пальцы уже дотронулись до приклада, вдруг на мою руку легла невесомая ладошка Пашки. Я вздрогнул и отказался от задуманного. Потом зашвырнул первого клеща в огонь и стал вытягивать другого, но с ним справиться не удалось. Голова осталась в теле.
- Оторвался! Очень глубоко вошел уже... Надо было пораньше им заниматься, - сказал я.
- И что теперь? - взглянула на меня Пашка.
- Иголка есть - будем вынимать! - и добавил охраннику. - Ну что, больной, спирт имеется?
- Нет, махнул тот головой. - Все кончилось. Ржавый вот как раз ушел на кордон за самогоном.
- Да мне всего пару капель надо, иголку протереть!
- Вон бутылка лежит, там, может, чуть осталось! - кивнул Слон головой к подножию кривой сосенки и сказал, обращаясь к Пашке: - Дочка, подай, пожалуйста.
Прасковья быстренько сбегала за поллитровкой, на дне которой, действительно, оказалось немного водки. Я смочил спиртом иглу и ранку, потом покалил немного на огне иголку и принялся за дело. Кожа у верзилы оказалась толстой, и впрямь, как у слона! Я кое-как пронзил ее иглой, нисколько не беспокоясь о том, понравится ли это пациенту. Однако этот монстр и усом не повел, хоть мне, чего уж греха таить, очень хотелось сделать ему больно. Я выбросил клеща в огонь, туда же отправил и нитку с иголкой. Пашка протерла ранку спиртом и сказала облегченно:
- Ну вот и все!
Потом помогла Слону опустить тельник.
- Ну, спасибо, ребятки! Выручили... - оживился охранник. - Сразу полегче стало. Садитесь к костру, погрейтесь, поди, в погребе-то не очень сладко.
- Спасибо! - отозвалась Пашка и, быстро сев на корягу, лежащую рядом со слоном, протянула руки к огню. Я же сказал:
- Ладно, грейтесь, а я к себе пойду!
- С чего это? - удивился Слон.
- Мне же нельзя наверху находиться! А что скажет господин Ржавый? Или Назар?
- Да не боись! Посиди маленько. Еще успеешь, намерзнешься... Ржавый еще не скоро придет, а остальные - в городе.
- А не боишься, что мы стрекача дадим? - спросил я, подходя к костру.
Слон деловито положил обрез на колени и усмехнулся:
- Отсюда не убежишь! Кругом топи... Есть только одна тропа, ведущая к дороге. О ней ведают избранные.
- Прямо так уж и топи! - не унимался я. - Врете вы все. На понт берете, так, вроде, у вас говорится?
- Не веришь - сходи посмотри! Я тебя не держу. - И охранник стал спокойно доставать из рюкзака какие-то свертки. Я дважды уговаривать себя не дал и быстро пошел в лес. Метров через пятьдесят действительно наткнулся на болото приличных размеров. Да, картина открылась малоприятная. Вокруг жижа бурая, что-то в ней булькает, пузырится, шевелится... Заросли непролазные. И все же я разглядел небольшую тропку, уходящую в глубь болота. Двинулся по ней, но уже после десяти шагов почувствовал, как почва под ногами закачалась и стала ходить ходуном, и чем дальше - тем больше! Казалось, я иду по батуту. Из мха стала просачиваться красная вода, и ступни все глубже погружались в эту вязкую массу, грозя вот-вот провалиться в нее полностью. Испытывать судьбу я не стал и счел за лучшее вернуться на берег. Похоже, бандиты не врали, местечко это было для них весьма укромное и надежное. И еще я отметил, что день, наконец, стал помаленьку закругляться. Погревшись немного на солнце, я вернулся к костру. Пашка сидела рядом со Слоном и о чем-то разговаривала с ним. Бандит острым охотничьим ножом резал хлеб, сало и лук, которые были разложены на газетке. Увидев меня, охранник ничего не сказал, кивнул только, мол, присаживайся. Я опустился на корточки подле Пашки. Она протянула мне большой бутерброд (хлеб с салом), от вида и запаха которого у меня аж голова закружилась. На этот раз я от еды не отказался и впился в бутерброд зубами, даже простонав от удовольствия. В этот миг я был готов простить все громиле Слону!
- Скажите, а как вас зовут? - спросила Пашка охранника. - А то как-то неудобно величать вас Слоном... Вы ведь человек!
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги