Клад отца Иоанна

- В Никольском?! - хозяин удивленно взглянул на меня. - Почему в Никольском?

Мы с Пашкой вновь переглянулись.

- Ну, а где же?! - уже неуверенно произнес я.

- Клад батюшки Иоанна лежит в более надежном месте и вновь вернется к людям, когда откроется Преображенский храм.

- А что же тогда мы... - сказала Пашка, но я толкнул ее ногой, не дав договорить.

Однако хозяин нас уже, похоже, раскусил. Он улыбнулся и изрек, расправляя усы:

- Ну-ка, внучатки вы мои, расскажите-ка мне, старику, что же вы нашли в Никольском храме? Кажется, я начинаю понимать, что за нелегкая занесла вас в леса дремучие!

Мы решили, что дедушке Семе вполне можно довериться во всем и не стали скрывать тайны Никольской церкви, потому что найденное в ней нам уже больше не принадлежало...

Мы, сменяя друг друга, как смогли, поведали доброму хозяину обо всем, что случилось с нами с того момента, как я, спасаясь от грозы, влетел в заброшенный храм, и по тот день, как мы набрели на ржавый указатель, приведший нас в лесничество, упустив в своем рассказе лишь сцену с «ползучим пыреем». Дедушка Сема слушал нас с большим интересом, нервно теребя то усы, то бороду. Лицо его стало светлеть и озаряться какой-то загадочной улыбкой, а сам он часто вздыхал и покачивал головой.

Когда мы выговорились, хозяин сочувственно крякнул и, отпив кваску, поманил нас к себе:

- А ну-ка, ребяточки, идите-ка сюда ко мне поближе!

Мы перебрались к дедушке Семе и сели около него: я - справа, Паша - слева. Он обнял нас и прижал к себе.

- Ах, деточки вы мои, не печальтесь! Господь наш Всемилостивый устроил все лучшим образом. Досталось вам, конечно, бедненькие вы мои, но не беда, все ведь обошлось... Господь никогда не оставит в беде тех, кто Ему верно служит и кто любит Его... Надо было немного претерпеть, чтобы достичь лучшего и большего.

- Дедушка, а клад-то все-таки бандитам достался! - вздохнула Пашка.

- Шиш им достался! - вдруг весело произнес хозяин и покрепче прижал нас к себе. - Они хотели батюшку Иоанна перехитрить, да ничего из того не вышло! Многие хотели кладом завладеть, а для чего? Только для своей выгоды и наживы! Но Господь не допустил разграбления! Вы, ребятки, принесли мне благую весть о том, что храм возрождается, и теперь, значит, уже недолго остается ждать, когда сокровища вновь украсят его, и мы сможем сказать: «Слава величию Твоему, Господи!»

- Вы думаете, что бандитов найдут и клад будет возвращен? - снова спросила Прасковья.

- Конечно, воров обязательно найдут (может, уже и нашли), им не уйти от Господней кары! И этот ваш Никольский клад тоже вернется к людям!

- Что значит «этот»? - насторожился я. - А разве существует еще и другой?

- Вот что, ребятишки, кажется, пришло время и мне поведать вам свою тайну! - улыбнулся дедушка Сема.

И он начал свой, немало подививший нас, рассказ:

- Отца Иоанна в нашем районе все очень любили и уважали. Он был силен и в слове, и в деле. И службы вел, как подобает, и проповеди его приезжали послушать даже из соседних городов. Бедных и нищих батюшка не забывал, помогал всем нуждающимся и обремененным. Я помню его уже плохо, маленький тогда совсем был... Иногда казалось, что он и есть сам Бог-Отец! (дедушка Сема усмехнулся в усы). Родители мои по большим праздникам обязательно ездили в храм и меня с собой тоже брали. Нам, конечно, ближе-то было в Никольскую церковь, но отец настаивал на посещении непременно Преображенского храма, где служил батюшка Иоанн. Власти боялись отца Иоанна, зато и уважали. Поэтому, когда начались гонения на духовенство и стали закрываться церкви, Преображенский храм долго не трогали. К концу 30-х в районе остались всего два действующих храма: Преображенский и Никольский. В Никольском служил отец Николай, он был лучшим другом батюшки Иоанна. В 37-м отца Николая арестовали по ложному доносу, хотели упрятать в лагеря на 10 лет, но друг вмешался в ход следствия и с Божьей помощью спас его от заключения. Больше того, отец Николай вновь стал служить в своем приходе, и арестовали его уже после войны, когда отца Иоанна уже сгноили в заточении. Батюшка Иоанн был для властей, как кость в горле: он смело обличал указы чиновников, призывал людей сплотиться возле Православной церкви, даже не переставал в колокола звонить, хотя это и было строго запрещено. В чем только его не обвиняли! В конце концов нашлись иуды и на отца Иоанна. В область полетели доносы. Власти готовились расправиться с неугодным батюшкой. Дело шло к аресту. Сам я тогда малец еще был, где-то девятый годок только шел, это я вам со слов отца своего все рассказал. Среди местных чиновников было немало тех, кто уважал отца Иоанна. Они тайно исповедовались у него, крестили детей, соборовали больных родственников, отпевали усопших, сами старались причаститься. Батюшка никому не отказывал, ездил на лошадке и в город, и в отдаленные деревушки, и на хутора. И у нас на кордоне был, когда тайно окрестил мою младшую сестренку. Отец говорил, что друзья успели предупредить батюшку о предстоящем аресте и закрытии храма. Но он не думал о том, чтобы уйти самому, а позаботился только о сохранении церковного убранства, ибо знал, что злые люди все растащат по своим углам.

И вот, за несколько дней до ареста, батюшка Иоанн внезапно приехал к нам в лес. Была ночь. Лунная и ветреная, изредка моросил холодный дождичек. Поздняя осень стояла, а то и начало декабря, точно не помню... Все происходящее в ту ночь так и стоит у меня перед глазами. Отец Иоанн сильно волновался. Мне он представляется высоким, статным таким, с вьющимися черными волосами и пышною бородкою. Поверх рясы была надета тулупная телогрейка, а на голове красовался монашеский клобук. Батюшка долго о чем-то говорил с моим отцом. Они стояли в тени раскидистых елей, а я наблюдал за ними с сеновала, где обычно любил ночевать, вплоть до первого снега. Отец был с непокрытой головой. Он внимательно слушал батюшку и часто клал на себя крестные знамения. Потом поклонился ночному гостю в ноги и взял у него благословение. После этого они стали разгружать две тяжело нагруженные подводы, на которых и прибыли отец Иоанн и дьякон Петр. Таскали в сараи какие-то тюки, ящики, мешки, рулоны. Я не выдержал, спустился вниз и тоже присоединился к работе. Отец заругался на меня, хотел прогнать (видно очень боялся лишних глаз), но батюшка Иоанн заступился, сказав: «Оставь мальчонку, Михаил, пусть потрудится во славу Божию! Ведь все это мы ему и его деткам оставляем!» Отец тогда отстал от меня, а я, приняв из рук дьякона несколько свертков, бережно перенес их в укрытие. Я тогда догадался, что мы носили церковную утварь: иконы, подсвечники, оклады, книги и все такое... Помню, когда все было кончено, в лесу раздался близкий вой волка.

- Вот нечисть! - произнес отец, пугливо оглядываясь и крестясь. - Давно уже к жилью-то не захаживали... Батюшка, может, ружьишко прихватите, мало ли что...

- Нет, Михаил, не надо оружия. Ты не беспокойся, это он меня оплакивает...

Отец Иоанн вздохнул и снова оживленно добавил:

- Ну, брат мой любезный, сделаешь ли все так, как я сказал? Не дрогнешь ли, коли что?

- Ну что вы, батюшка! - развел отец руками. - Все сделаю, как вы велели. Можете на меня положиться. Да я лучше душу свою положу, чем отдам все это на поругание нехристям! Вы только молитесь о мне, грешном...

- Спаси тебя Бог, добрый человек! - и батюшка благословил моего отца и осенил крестом и его, и весь хутор.

- Пора, батюшка, надо возвращаться! - окликнул отца Иоанна дьякон Петр, выводя подводы на дорогу.

- Да-да, надо ехать! - согласился батюшка, но прежде, чем сесть на свою телегу, он подошел ко мне и весело так сказал, хлопая меня по плечу: - Ну-с, братец Симеон, не умрешь ты, пока не увидишь клад сей возвратившимся к людям! Береги его и храни, как зеницу ока, хорошо?

- Ага, - согласился я и спросил: - Батюшка, а когда вы за ним вернетесь?

- Я не вернусь! - вздохнул отец Иоанн, но бодро добавил: - Но придут к тебе два ангелочка с благой вестью, и знай, что это - от меня! Значит, сбылось пророчество, и клад наш скоро засияет во всем своем великолепии! На радость людям православным! Верь мне, сынок, все так и будет... Ты только жди, несмотря ни на что... И все исполнится.

- А как я их узнаю, ангелочков-то? - спросил я. - Они с крылышками будут, как у вас в храме нарисовано, да?

- Узнаешь! Придет время, когда, увидев их, ты сможешь наконец воскликнуть: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром...»

Я вспомнил, что такие слова есть в Евангелии и усмехнулся. Батюшка тоже улыбнулся и, обняв меня, поцеловал в макушку:

- Ну-с, бывай, брат Симеон! Не печальтесь, я вернусь к вам вместе с кладом своим! Ждите, и Господа нашего не забывайте! Он все устроит...

Потом отец Иоанн сел на подводу и растворился в холодной ночи. И еще помню, как опять совсем близко зычно завыл волк, а где-то за кордоном злобно ахнул и рассмеялся филин. Я подбежал к отцу и прижался к нему. Он обнял меня и тихо произнес:

- Ну вот, сынок, нету у нас больше батюшки Иоанна...

Мне показалось, что у него на щеках заблестели слезы.

- А куда они поехали? - спросил я непонимающе. - Разве они больше не будут у нас служить?

Отец ничего не ответил и повел меня в дом. А утром мы всей семьей взялись за дело. Вырыли в сарае яму, обложили ее хворостом и соломой, спустили в нее весь груз батюшки Иоанна, сверху прикрыли досками и все опять тщательно замаскировали сеном, соломой, сельским инвентарем. Когда дело было сделано, отец, помню, вытирая пот со лба, сказал:

- Вот смотрите теперь: если кто проболтается, тот хуже Иуды будет!

- Да не будет этого! - отозвалась мама, а мы с сестренкой повторили за ней эти слова.

Через несколько дней до нас дошла весть о том, что отца Иоанна арестовали, а Преображенский храм закрыли. Суд над батюшкой был скорым и неправедным. И больше никто ничего о нем не слышал. Дьякон Петр вернулся из лагерей больным и сломленным. Поселился в Никольском, при местном храме. Стал часто выпивать. Сказывали, что именно он поведал местным мальчишкам о кладе отца Иоанна. И его с тех пор долго и упорно искали. А нашли-то лишь какие-то мелочи... А вот поди ж ты, оказывается, отец Петр нас все же не выдал! А пустил злой народ по ложному следу, до конца, значит, остался верным отцу Иоанну. Впрочем, так же, как и все мы...

А меня вот с тех пор родители стали в шутку, но с гордостью, называть Симеоном Богоприимцем, похоже, верили словам батюшки о том, что именно мне предстоит передать клад людям. Потом была война. Отец ушел на фронт. Вернулся домой с полной грудью орденов да медалей и все говорил, что прошел этот ад без единого серьезного ранения и уцелел благодаря лишь вере и молитвам отца Иоанна, который просил Господа о спасении верного стража церковных сокровищ. Отец мой, он до самой своей смерти верил в то, что батюшка Иоанн жив, что рано или поздно вернется в свой храм. Даже тогда верил, когда Преображенский развалили, а в Никольском устроили склад удобрений, когда имя Божье стало «притчей во языцех», когда «аминь» да «аллилуйя» стали считаться словами скверными, ругательными... Отец мой всегда верил, что обязательно возродится православная вера на Руси. И эту любовь к Богу и эту свою чистую веру он предал и нам, своим детям, вместе с кладом отца Иоанна. Когда отец умирал, то подозвал меня и просил лишь об одном, чтобы я не посрамил его перед Богом и батюшкой Иоанном. Чтобы, когда они пришлют гонцов за кладом, я смог бы с гордостью передать им все сохраненное. Я пообещал отцу, что обязательно дождусь обещанных отцом Иоанном ангелов! Признаюсь вам, ребяточки, трудно, ой, как трудно, было ждать! Годы летели, безбожие только усиливалось, сама вера в Бога превратилась в повод для помещения в психушку! Я вырос, женился... Потом родился сынок Мишка. Кордон наш пришел в негодность, и нас перевели на другое место. Нам пришлось ночью, как некогда отцу Иоанну, перевозить сокровища в новое убежище. Опять выли волки, кричали совы, свистел ветер... Только теперь мне уже помогали мои сынки: 12-летний Миша, названный в честь отца, и 9-летний Ванька, которого я нарек в честь батюшки Иоанна. А своего самого младшенького сыночка, очень на меня похожего, я нарек Семкой и очень благодарен Господу, что он дал мне его. Семен унаследовал мое дело лесничего, остался на кордоне, и я во всем могу полностью положиться на него. Он знает о кладе все и полностью подстраховывает меня в деле его сохранности. Эх, как же долго все мы ждали, как долго... Порой уже и не верилось, что все это кому-то еще понадобится... И отчаяние охватывало, и страх, и тоска... Эх, да что там говорить! Господь все видит, все знает. Все, что мы пережили. Кордона мы оставить не могли, и я тоже стал лесничим, как и отец. Теперь вот и Семка всем тут заправляет. И внучок мой, Колька, лесотехнический техникум заканчивает. Да, прошло время, пролетела жизнь... И вот пришел день, когда на кордоне появились вы, мои славные ангелочки, и принесли благую весть о том, что храм Преображения Господня снова возрождается, и это значит, что людям скоро понадобятся сокровища отца Иоанна. И я теперь вправе сказать с радостью и гордостью: «Ныне отпущаеши...».

Дедушка Сема замолчал, и на его усах и бороде заблестели слезы. Пашка обняла его и припала к груди.

- Как все хорошо! - прошептала она.

Какое-то время мы сидели молча. В горнице было тихо и светло, а за окнами уже воцарилась сумеречная июньская ночь. Где-то лениво щелкал соловей, устало тявкала собака. Из соседней комнаты доносился монотонный стук часов.

- Вот видите теперь, ребятушки, как вы меня сегодня обрадовали! - сказал хозяин.

- Дедушка Сема, а как же вы-то нас теперь порадовали! - воскликнул я. - Если я все правильно понял из вашего рассказа, выходит, что клад отца Иоанна на самом деле так и хранится у вас здесь, на кордоне!

- Да, все так и выходит!

- А что же тогда мы нашли в Никольском?!

- Я, знаете, и сам не предполагал, что существует еще один клад. Теперь я, кажется, понимаю, что батюшка Иоанн пошел на это, чтобы окончательно запутать следы основного захоронения. Он знал, что злые люди не остановятся, пока что-то не найдут. И искать будут прежде всего в храмах и домах священников. Вот они с отцом Николаем, видать, и устроили несколько охронов в Никольском, чтобы успокоить кладоискателей, но в то же время не отдать им ничего из самого ценного! И записку написали, как ключ к этим малым сокровищам.

- Выходит, мы нашли копию клада отца Иоанна? - предположил я.

- Да, скорее всего, получается именно так! - согласился дедушка Сема. - Как видите, злым людям не удалось отыскать даже этого, где уж им было догадаться поискать сокровища на убогом кордоне! А то, что бандиты воспользовались трудами ваших чистых рук, так это им же на погибель и будет! У Господа просто так ничего не бывает.

- Здорово! Стало быть, люди Кривого зря радуются, подсчитывая барыши от реализации Никольского клада! В нем ведь нет ничего очень ценного! Одни копии! И мы, значит, не прошляпили настоящее сокровище отца Иоанна, случайно передав клад в руки бандитов из-за предательства Феодора! Слышь, Прасковья, мы, кажется, оправданы, а брат Феодор раскрыл себя раньше срока, и теперь бандитам надо будет уносить отсюда ноги, и ничто тогда не будет угрожать настоящему кладу! - живо говорил я, сверкая глазами. – Ай да батюшка Иоанн, как же он ловко все обставил! Всех провел. Даже вот и современных шакалов, как Назар Кривой, попутал. Ха! Когда выяснится, что иконы являются лишь списками, то Феодору крупно не поздоровится! Назар оторвет ему бородку, это уж точно. То-то шуму будет в стане врага!

- Скажите, дедушка, а что же хранится в настоящем кладе? - спросила Пашка.

- Знаете, клады-то они все настоящие, и во всех них вещи ценные и нужные. Просто к нам на кордон отец Иоанн привез все самое важное и дорогое, что нужно для убранства и служения храма. А в Никольском припрятал то, что могло лишь дублировать основные сокровища: поношенные одеяния священников, книги, запасную утварь, иконы работ более поздних мастеров или списки со старых досок... Это сейчас на старые вещи возрос интерес коллекционеров, а раньше все это вряд ли представляло бы какую-то ценность в глазах расхитителей. Тогда нужны были только золото, серебро да камушки. А сейчас и медь, и алюминий - все ходом идет, даже металлолом... Для храма Никольский клад вполне еще пригодится, а Кривой, конечно, мало, что поимеет с него. Промашечка вышла, это точно...

- А там ларчик был, с украшениями! Все сверкало и сияло! - вставил я.

- Думаю, что и там ценного было мало. Скорее всего, туда батюшки собрали тоже копии и подделки под золото и серебро. Одна бижутерия, медь, бронза, латунь какая-нибудь, полудрагоценные камни, стекло... Разобраться в их ценности могут, конечно, лишь специалисты, а вот простые мужики, пацаны да бандиты с большой дороги, увидя это, обрадуются и решат, что завладели несметными сокровищами! На это, видно, и рассчитывал отец Иоанн, делая копии своего клада. И не прогадал. Даже вот и этого ловкача Кривого провел вокруг пальца. Он, действительно, поди уж сидит миллионы подсчитывает от барышей и не ведает, что ему шиш с масличком только и достался! - рассмеялся дедушка Сема.

- Дедушка, значит основной клад батюшки Иоанна так все эти годы у вас и хранился? - спросила Пашка.

- Да, ласточка моя, лет 25 тому назад мы перепрятали его в последний раз, замуровав в кирпичной стене сарая. И ничего не пропало за эти годы, даже ни одной свечки! Только книги да одежды немного состарились, как и я, но не утратили своей святости и своего величия. Протри только пыль, счисти груз времени, и все это богатство вновь засияет неугасимым светом и блеском веры, любви и добра!

- Супер! Слышь, Паш, клад отца Иоанна цел и невредим! Значит мы никого не предали: ни батюшку, ни отца Григория, ни Людмилу Степановну, ни «зернышек», никого! А заодно разоблачили подлого и коварного брата Феодора, не то он успел бы еще натворить много зла! А банда, думая, что у них в руках большие богатства, засуетится и уйдет из этих мест. А в спешке, Бог даст, может, и угодит в руки правосудия!

- Слава Богу! Это просто чудо какое-то! - обрадовалась Пашка. - Мы спасены!

- Значит, сон твой исполнился! Отец Иоанн заступился за нас и все устроил самым лучшим образом!

- Да, конечно! - согласилась Пашка и от счастья даже прослезилась.

- Если б мы не нашли тот клад, в Никольском храме, то не раскрыли бы агента Кривого, скрывавшегося под видом праведного монаха Феодора, и уж ни за что бы не набрели на лесной кордон и не узнали бы прекрасной тайны дедушки Семы и клада отца Иоанна!

Не сговариваясь, мы с Пашкой обнялись, а потом обняли хозяина и рассмеялись. А дедушка Сема гладил нас, ласкал и все повторял, плача и улыбаясь:

- Слава Тебе, Господи! Слава Тебе! Какой сегодня день! Ведь самый главный в жизни! Дожил, значит, ты, старый Симеон, до своих ангелочков. Теперь и помирать будет не страшно.

- Дедушка Сема, вы и до открытия храма доживете! Вот увидите! Мы его теперь быстренько восстановим! И все узнают, какой подвиг совершили вы и вся ваша семья! - говорили мы наперебой.

- Да-да, - соглашался хозяин. - Дождался я своего дня. Будет теперь хоть где отпеть старого христианина... Слава тебе, Господи! Радуйся, отче Иоанне, моли Бога о нас!

Мы еще долго говорили, говорили и говорили. Обо всем: о батюшке Иоанне, о Преображенском храме, о дедушке Семе, о себе. Радовались чуду, происшедшему на лесном кордоне, чувствовали себя счастливыми от сознания того, что все уже позади, что клад цел и невредим и мы знаем, где и в каких надежных руках он хранится. Мы загадывали на будущее, успокаивая и веселя гостеприимного хозяина. Так мы засиделись за богатым столом в уютной гостиной старого деревенского домика с добрым интересным собеседником далеко за полночь. В конце концов дедушка Сема уговорил нас лечь спать и хоть немного передохнуть. А меня он попросил пойти с ним на рассвете на сенокос, пообещав за это показать нам клад отца Иоанна! Я, разумеется, охотно согласился. Хозяин предложил расположиться на ночлег в доме, где все кровати пустовали, но мы изъявили желание вздремнуть на сеновале. Дедушка Сема, зная с детства, как там хорошо, не отказал нам и снабдил пледом и двумя тулупами. Мы отправились во двор. Под большим навесом, близ высокой яблоньки и ярдом с загоном для козочек, лежал огромный ворох свежего сена.

На его духмяной вершине мы и устроились на ночлег. Сон, однако, не шел. Уж больно сильными были наши впечатления от всего услышанного на этом кордоне. Мы примерно с полчаса все обсуждали и обсуждали тайны и разгадки отца Иоанна и дедушки Семы. Кругом царили полумрак и покой. Где-то внизу тихо пел сверчок, иногда сонно стукали копытцами козы, то запевал, то стихал соловушка, укрывшись в пышных зарослях черемухи. Дивно пахло сеном, лугом и распустившимся жасмином. По лугу и двору медленно перекатывались сизые волны ночного тумана, обильно покрывавшего высокие травы тяжелой росой.

- Ничего, зато косить будет легче! - сказал я себе.

Вскоре Пашка утомилась, замолчала и заснула. Я не стал ее тревожить, а сам лег на спину и, заложив руки за голову, стал думать о том, что вот так хорошо было мне в уральской тайге, на базе геологов, когда мы сидели с Пашкой в столовой, сытые, радостные, спокойные и ждали своего скорого возвращения домой, оставив позади все страхи, всю боль и отчаяние. Мы были вместе, были рядом и надеялись только на лучшее. Вот и теперь Господь все устроил для нас самым лучшим образом. Мрачная «волчья яма», суровые расхитители храмов, боль в голове, лесные блуждания, отчаяние от потери клада отца Иоанна - все это ушло прочь от нас, мы вновь обрели силу и уверенность в себе, а после бани и рассказа дедушки Семы точно заново родились, как-то сразу одновременно и повзрослев, и похорошев душой и телом. Нам теперь было не стыдно вернуться к своим в лагерь, порадовать всех новостью о кладе отца Иоанна. Возникло острое желание вновь включиться в работу по восстановлению Преображенского храма. Пашка застонала во сне, и я вздрогнул, вдруг отчетливо осознав, что мое пребывание на Мещерской земле, однако, уже заканчивается и что уже послезавтра, после обеда электричка вновь унесет меня в большой, шумный и пропыленный город. И, стало быть, меня опять поджидает скорое расставание с Пашкой. Я повернул голову. В предрассветном сумраке лицо девочки казалось фиолетовым. Ее распущенные волосы отливали лазоревой синевой и были разметаны по щекам и плечам. Она впервые была так близко и без косичек, эта дивная фея Мещерского края. Я дотронулся до ее волос. Какие они были чистые, пушистые, мягкие, точно шерстка белочки или ласки. Я осторожно поднял одну из прядей и поднес к своим губам. Уловил тонкие запахи меда, сладость клевера и жасмина, горчинку васильков, пряность душного летнего полдня, свежесть прошедшей грозы, яркую палитру радуги, невесомость облаков и тумана, влажность утренней росы... И я, невольно наслаждаясь этими дивными ароматами, закрыл глаза, не в силах отпустить эту прядку, и сам не заметил, как задремал, целуя то ли во сне, то ли наяву волосы славной девчонки по имени Прасковья...

Я увидел странное видение, словно киношный боевик. Мы с Пашкой бежали по огромному пестрому лугу, держа друг друга за руки. А за нами гнались на джипах и тяжелых мотоциклах люди с лесной поляны и бандиты Назара Кривого. Ржавый и брат Феодор стреляли в нас из короткоствольных автоматов. Пули свистели над головами, косили густые травы, срезали верхушки высоких муравейников, поднимали фонтанчики земли под нашими ногами. Силы наши таяли, мы задыхались, а луг все не кончался. Иногда Пашка падала, я быстро поднимал ее, и мы вновь отчаянно бежали. Сзади неслись хохот, пальба и рев моторов. У меня в руке был обрез двустволки. В какой-то момент я остановился и, обернувшись, выстрелил в наезжавшего Ржавого. Колесо его «Урала» взорвалось, и бандит кувыркнулся в траву. Вторым выстрелом я вывел из строя «Хаммер» Кривого. И мы опять побежали. Впереди увидели повозку Петьки.

- Эй, погоди! - закричал я.

Увидев нас, сильно загорелый пацан похлопал бичом, и Зоська понесла его прочь.

- Ах же ты, пырей ползучий! - крикнул я в сердцах.

Пашка уже совершенно выбилась из сил. Мы остановились около куста терна и огляделись, ища места для укрытия от погони. Впереди, у сиреневой линии горизонта, возник светящийся золотыми куполами храм.

- Бежим туда! - крикнул я и потянул за собой стонущую девчонку.

Внезапно раздался страшный рев и нас настиг мотоцикл, за рулем которого восседал гордый Слон. Он кивнул нам головой, предлагая сесть к нему за спину. Мы забрались на мощный «Харлей» и понеслись вперед. Вскоре я увидел дорожку, ведущую к храму. По ней нам навстречу шел какой-то старичок в длинных белых одеждах. Над головой у него сиял золотой нимб. Наверное, это был отец Иоанн. Он махал нам рукой, призывая к себе. В это время брат Феодор на своей «Ямахе» почти поравнялся с нами и трижды выстрелил в Слона из пистолета. Тот взмахнул руками и упал. Мы кубарем полетели в кусты. Но и сам Феодор врезался в муравейник и перевернулся вместе с мотоциклом. Я поднял Пашку, и мы подбежали к старцу. Им оказался дедушка Сема. Он взял нас под свою защиту и прижал к себе. И в это время двери храма распахнулись, и все золото его убранства так засияло, что ослепило всех надвигавшихся на нас противников. Они заметались, сталкиваясь друг с другом, падали на землю и расползались по кустам.

- Ах вы, ангелочки мои, ну теперь все позади, успокойтесь! - мягко говорил дедушка Сема, лаская нас своими теплыми и шершавыми от мозолей руками. А я подумал: «Как же прекрасен и богат клад отца Иоанна! Какое он излучает сияние... Как легко, спокойно и надежно под этим покровом...» Но тут я почувствовал, как кто-то, точно былинкой, щекочет мои ноздри. Повертел головой, но тщетно, назойливый озорник не отставал. Я дунул - безрезультатно. И тогда я смачно чихнул и проснулся.

«НА КРУГИ СВОЯ»

Открыв глаза, я увидел виновника моего пробуждения: прядка пашкиных волос, прилипшая к моим губам, колыхалась от тихого сквозняка, потянувшего с луга, и поэтому щекотала мой нос. Я осторожно убрал ее и повернулся на бок. Пашка лежала, сжавшись в комок, заложив ладони между колен, и улыбалась во сне. Наверное, ей снилось, что мы гуляем по лугу, а я рву цветы, нюхаю их и весело чихаю. Ресницы девчонки озорно подрагивали и отливали синевой рассвета. Уже было довольно светло. Туман поспешно отходил в кусты и лес. Луг серебрился от густой росы. Я прикрыл Прасковью пледом и спустился с сеновала. Сладко потянулся и резво размял руки и ноги. Несмотря на странный сон, настроение было прекрасное. Козы уже не спали. Пели вовсю и петухи. Собаки резвились на опушке леса. Дедушка Сема тоже был на ногах (да и спал ли он вообще?). Хозяин кордона стоял близ калитки и настраивал косы. Я пошел по узенькой дорожке, петлявшей среди высоких лопухов и глухой крапивы и ведущей к туалетной будке.

- Доброе утро, дедушка Сема! - весело произнес я.

- О, Жорик, встал уже, какой молодец! Ну, здравствуй-здравствуй! Как спалось?

- Отлично! Лучше всякой перины!

- Вот и слава Богу! Сейчас косы малость подточу и пойдем, может, лужок докосим...

Через пять минут я вышел из туалета, окруженного с трех сторон буйными зарослями сорных растений, и хотел уж было сказать дедушке Семе, что готов, но лишь только беззвучно раскрыл рот. Голос застыл у меня в горле, а сам я замер, как столб, так как увидел рядом со старым лесником темную человеческую фигуру, показавшуюся мне знакомой. Внезапный ранний гость слегка повернул голову и я, охнув, точно с трамплина, нырнул в густую мокрую траву. Там стоял... брат Феодор! Неужели он искал нас? Или все-таки имел какую-то связь с кордоном? Я припал к земле и услышал голос незваного визитера:

- Что это было?

- Да это Лайма там, с сынком своим резвится! - спокойно отозвался хозяин.

Я тихонечко встал на четвереньки и кое-как отошел к забору. Плечо пылало от крапивного ожога, а все тело покрывала холодная роса.

Но все это я стойко терпел. Присев на корточки, я осторожно выглянул из лопухов. Феодор и дедушка Сема еще стояли у калитки и негромко разговаривали. Лжемонах изредка кидал тревожные взгляды на заросли, в которых я скрывался. Но тут меня здорово подстраховала немецкая овчарка Лайма. Выскочив из-за туалета, она бросилась к непрошенному гостю и грозно зарычала. Брат Феодор испуганно отпрянул от забора. Дедушка Сема прикрикнул на собаку, и та послушно убежала за угол дома. После этого лжемонах уже больше не глядел в мою сторону. Быстро закончив разговор, он откланялся хозяину кордона и резво пошел по дороге, ведущей в глубь леса. Когда Феодор скрылся из вида, я медленно поднялся и, потирая горящее плечо и ушибленное колено, подошел к дедушке Семе.

- Кто это был? - спросил я.

- Так, путник какой-то... - усмехнулся хозяин, проводя точилом по косе.

- А чего он хотел? - вновь поинтересовался я, опасливо озираясь на лес и дорогу.

- Вас ищет.

- Как это нас?! - взвился я. - Да ведь это и есть тот самый брат Феодор, который сдал нас бандитам! И что вы ему сказали?

- А, Феодор... - спокойно отозвался старый лесник. - То-то он мне показался каким-то подозрительным... - и дедушка Сема потрогал пальцем острие лезвия косы. - Вот, оказывается, отчего ты в кусты-то сиганул, точно кот за мышью! А у тебя это неплохо получается!

- Этот Феодор очень противный и коварный тип... Никогда не знаешь, что от него можно ждать: улыбаясь, он может и поцеловать тебя, и ударить ножом в спину! - и я, стянув с себя футболку, стал отжимать ее от росы: - А он один был? О друзьях ничего не говорил?

- Ничего. Один, похоже... Сказал, ребяток из лагеря ищу. Мол, пошли за лисичками да и заблудились... Ну я сказал, что видел вас вчера вечером, что вы заходили попить водички да узнать дорогу на Лозниковскую поляну, - доложил хозяин.

- А что это за место?

- Да есть тут в наших лесах полянка одна. Городские ее облюбовали для своих чудных дел. Короче, в это время там обычно заезжие нимформалы тушуются!

Я невольно рассмеялся.

- Что это ты, внучок? - удивился дедушка Сема.

- Да так, уж больно вы смешно выразились насчет этих неформалов.

- А как надо было?

- Неформалы тусуются!

- Да ну их! Словечки какие-то ненашенские, и не выговоришь! - и хозяин кордона брезгливо сплюнул. - Ну ладно, Георгий, не думай ты о них и никого не бойся. Пошли лучше поработаем! Пока наша спящая красавица не проснулась!

- А если он вернется?

- Вряд ли! Видал, как Лайма его пуганула! Больше не сунется... Я собак пока привязывать не буду, они сюда никого не пропустят, будь там хоть медведь, хоть Назар Кривой с обрезом!

От этих слов я успокоился и, еще раз взглянув на пустую дорогу, принял от дедушки Семы косу. Мы пришли на луг. Я деловито поплевал на ладони и взялся за работу. Работалось мне на редкость легко. Благо, косить траву я уже более-менее научился, пока боролся с бурьяном вокруг Преображенского храма. Я махал очень острой косой во всю ширь своих плеч. Крепкая тимофеевка, размашистая ежа, раскидистые розовые клевера, высокий мятлик, стрелки подорожника, рослые колокольчики небесных тонов, пахучая земляничка с крупными алыми каплями редких ягод, голубые россыпи вероник, лучистые зонтики тмина, душица плотно ложились в тугой и сочный рядок. Дедушка Сема не раз прерывал свое дело, чтобы полюбоваться мною, и вздыхал, видно, думая о том, что он уже совсем состарился и не может потому составить мне достойную конкуренцию. А я, то злясь на предательство брата Феодора, то радуясь от предвкушения просмотра клада отца Иоанна, то думая о том, что скоро мы вернемся в лагерь и о том, какая у меня прекрасная подруга, работал с фанатичным азартом, не замечая усталости и льющегося на глаза пота.

Э, ребята, да я гляжу, что кое-кто из вас удивляется тому, откуда у меня, человека городского, такие богатые ботанические познания! Что ж, это вовсе не секрет, скажу охотно, раз вас это обстоятельство несколько смущает. И уж простите меня, что, увлекшись своим рассказом, я не открыл вам этого раньше. Все дело в том, что после возвращения с Урала, я, к своему стыду, отметил, что почти совсем не знаю нашу родную природу! Я не мог ведь даже отличить вяза от ясеня или вербу от ольхи! А о цветах и травах и говорить-то было нечего. И тогда я, чтобы не отставать от Пашки и хоть как-то восполнить этот пробел, записался в кружок юных натуралистов, действующий при городском Доме молодежи. И вот, посещая его уже более полугода, я сделал для себя много удивительных и интересных открытий! Я крепко сдружился с природой, стал ее понимать, окликать различные растения по имени. Я перелистал десятки гербариев, просмотрел сотни журналов, газет, открыток, прочел много книг и справочников, заглянул в энциклопедии, и теперь вот уже обычные голубенькие цветочки стали для меня верониками, а лиловые весенние цветки превратились в хохлатки, а желтые капли на траве - в лютики. Было очень любопытно открывать для себя все новые и новые растения, узнавать их имена, знакомиться с ними, точно с живыми существами. Правда, в основном, все мои открытия были заочными и вот сейчас, оказавшись среди живописных июньских лугов, я буквально обалдел от разнотравья и с нескрываемой радостью узнавал тот или иной цветок во всем его реальном великолепии! И старался поделиться этими открытиями и с вами... Ведь теперь я с природой на «ты». И знаете, ребята, как это здорово - общаться с растениями, точно со своими многочисленными друзьями. Идешь, к примеру, по тропинке и приветствуешь окружающие тебя цветочки: «Привет, вероника! Здравствуй, медуничка! Эй, незабудка, а ты прекрасно выглядишь! А ты, живучка, что приуныла, жарко?» И они тебя тоже узнают и кивают в ответ своими синими, белыми, желтыми, алыми головками. Друзья мои, любите и изучайте, цените и берегите нашу милую и славную российскую природу! Она того вполне достойна, поверьте мне! Что вы говорите? У меня хорошо получаются описания природы? Ну, спасибо! Постараюсь и впредь радовать вас этими своими словесными натюрмортами и пейзажами! А теперь продолжу свой основной рассказ.

Я уже давно не работал с таким энтузиазмом, поэтому намеченный на сегодня лужок мы скосили раньше срока! Роса еще не сошла с травы, а мы уже возвращались на кордон, с гордостью неся на плечах, точно королевские гвардейцы свои ружья, сверкающие на солнце косы.

- Ну, Георгий, молодец ты! Славно поработали! Вот сын мой, Семен, подивится! Ему ведь теперь и косить-то больше не придется!

- Как полопаешь, так и поработаешь! - пошутил я.

- Это точно! - согласился хозяин хутора и мы весело рассмеялись.

Я почти не чувствовал усталость и продолжал помогать лесничему. Мы вывели скот на лужайки, прибрались во дворе и сараях. Вскоре к нам присоединилась и Прасковья. Она довольно умело подоила коз и корову. Потом мы сидели на лавочке в саду, пили парное молочко и ели пшеничные сухарики. О визите брата Феодора я ничего не сказал Пашке, не хотелось портить ее приподнятого настроения. По этой причине я умолчал и о сне. Когда мы немного передохнули, дедушка Сема принес кувалду и передал ее мне. Потом повел нас к одному кирпичному сараю, стоявшему неприметно в глубине двора. Там он внимательно осмотрел заднюю стенку и, указав на некоторые кирпичи, сказал мне:

- Ну, Георгий, бей сюда!

Я удивленно взглянул на него.

- Бей-бей! Не бойся! - улыбнулся лесник.

Я опять деловито поплевал на ладони и, подняв увесистую кувалду, в 2-3 удара проделал в кладке внушительную брешь. Когда пыль сошла, дедушка Сема извлек из стены несколько туго набитых свертков и пакетов. Мы развязали их и обомлели! В ярких лучах вставшего солнца заблестели и засверкали золотые дикирий и трикирий, дискос, дарохранительница, звездица и потир. Прекрасными самоцветами засияла парчовая митра! А дедушка Сема уже бережно расстилал на досках, покрытых бумагой, омофор, орарь, фелонь и стихарь, подризник и монашескую рясу, которые когда-то принадлежали отцу Иоанну и диакону Петру. Они выглядели, как новенькие! Светились неописуемым светом, наполняя все вокруг каким-то небесным торжеством! Затем дедушка извлек из тайника несколько икон в дорогих окладах. Драгоценные каменья, позолота, серебро так искрились и переливались, что ломило глаза, а лики Спасителя и Богородицы глядели на нас так радостно и с такой нежностью и любовью, что у нас заблестели слезы... Мы были просто поражены всем увиденным. Да, этот клад, действительно, не шел ни в какое сравнение с тем, что мы обнаружили в Никольской церкви. Пашка лишь шептала:

- Красота-то какая! - и трепетно гладила и целовала все предметы.

Я остановил старого лесника:

- Дедушка Сема, хватит, больше ничего не доставайте! А вдруг сюда нагрянут бандиты! Нельзя допустить, чтобы такое сокровище попало в их грязные руки!

- А что же там еще есть? - поинтересовалась Пашка.

Ох уж эти любопытные девчонки!

- Много чего, ласточка ты моя! - ответил хозяин кордона и стал вновь бережно упаковывать свертки да пакеты. - И книги с дорогой инкрустацией, и подсвечники, и множество украшений, иконы старинные (даже есть, наверное, и чудотворные!), столики, оклады ценные, элементы Царских Врат и Престола, малые колокола с Преображенского и Никольского храмов...

- Здорово! Как здорово! - восхищалась Прасковья. - Каким же прекрасным станет наш храм, когда все это в него возвратится!

- Дедушка Сема, пока еще надо бы все это держать в тайне! - сказал я. - Давайте все вернем на место, тут надежнее! Пока по земле шастают такие иуды, как Назар Кривой, клад отца Иоанна будет в опасности. Эти люди ведь ни перед чем не остановятся, чтобы завладеть такими сокровищами! Лишь когда бандитов схватят, а Преображенский храм восстановят и батюшка Григорий начнет в нем богослужения, тогда и можно будет открыть клад людям!

- Да, ты прав, Жорик, пусть полежит пока туточки! - согласился дедушка Семен. - Теперь ведь уже недолго ждать-то осталось. Когда такие ребятки, как вы, взялись за дело, то уж ничего не остановит возрождения Преображенского храма и Веры нашей Православной! А потом и явим клад миру! Не прячут свечу под кроватью, а ставят на стол, чтобы всем светила!

Мы вновь спрятали свертки в тайник и заложили брешь кирпичами.

- Я скажу сыну, он опять тут все замажет и заделает, никто ни о чем не догадается, - сказал дедушка Сема, отряхивая руки от пыли. - И вот что, ребятушки, давайте пообещаем друг другу никому не говорить о главном кладе отца Иоанна до тех пор, пока не исполнятся все те три условия, о которых сказал Жора. Так будет спокойнее...

- И даже батюшке Григорию? - спросила Пашка.

- Не будем пока торопить события. Ведь батюшка доверял полностью брату Феодору, а чем тот отплатил? Пока, милые мои, я могу полностью доверять лишь троим: сынку моему, Семке, и вам, которые и крови своей, и самих жизней не жалели ради клада отца Иоанна... Пусть это пока, думаю, совсем ненадолго, останется нашей тайной, тайной четырех. И я передам сокровища батюшки Иоанна в ваши чистые руки. Вы пришли вчера с благой вестью, а потом придете за кладом. Вам будет виднее, когда сделать это! Договорились?

Мы переглянулись и дали обещание сохранить тайну, хоть и испытали некое внутреннее разочарование от того, что не сможем поразить «зернышек» чудесным известием о кладе отца Иоанна. Дедушка Сема обнял нас, поцеловал и облегченно перекрестился на восток. И едва он сделал это, как на дороге послышался тяжелый топот.

- Тихо! - шикнул я и пригнулся к земле. - Идет кто-то!

- А, не бойтесь, это мой Семка вернулся! - спокойно доложил старый лесничий. - Идемте, позавтракаем, и он отвезет вас к своим.

И верно, на дороге показался всадник. Это был мужчина лет сорока, в защитной форме и панаме, раскрашенной под цвет летнего леса. На спине у него висел рюкзак, а около седла были прикреплены веревка, котелок, фляжка в чехле и двустволка. Подскакав к колодцу, дядя Семен ловко, точно ковбой, спрыгнул с коня, сверкнув на солнце начищенными полусапожками. Дедушка Семен пошел его встречать. Мы, немного погодя, двинулись следом. Хозяин кордона представил нас своему сыну и кратко описал ему ту радость, какую испытал, увидев нас впервые близ этого самого колодца. Дядя Семен удивился и, с интересом оглядев нас, согласился с отцом:

- Ну, старина, дождался же ты своего дня! Поздравляю! Вот чудо! Прав был, значит, батюшка Иоанн, когда предсказывал это! А я ведь, грешный, начал уже было сомневаться в его словах...

- Эх, ты! - укорил его отец. - У Бога ни одно слово просто так не бывает! Это только мы, окаянные, ждать и терпеть не умеем! Все подавай нам сейчас и на блюдечке! Нет, надо ждать и верить, все обязательно и исполнится! Праведный Симеон-то, сколько ждал обещанного? Вот и я дождался! Зато какое это счастье... За всю долгую жизнь не было такой радости, такой прекрасной и великой!

- Да-да, ты прав, бать, как же я рад за тебя! Не верится, что все это так вот неожиданно и исполнилось!

Дядя Сема оживился и стал нас расспрашивать о ходе работ по восстановлению храма, о наших личных успехах. Мы помогли ему распрячь коня. Оказалось, дядя Семен привез с собой много озерной рыбы и ведерка два различных грибов. Просто так отпустить нас он не захотел и организовал на кордоне праздничный пикничок. Прежде чем приступить к его приготовлению, лесничий разделся до пояса и стал умываться около колодца.

Я достал ведерко свежей водицы, а Паша черпала из него березовым ковшиком и поливала прохладную жидкость на крепкие ладони и шею дяди Семы. Тот плескал водичку себе на грудь, спину, живот, плечи и лицо, кряхтел и фыркал от удовольствия, Тело его было ладно сложенное, мускулистое, загорелое, с несколькими шрамами. Я не стал расспрашивать лесника о том, кто и когда ранил его и в какой схватке, потому что знал, что служба его полна всяких трудностей и опасностей, ну а шрамы, они ведь только украшают настоящего мужчину! Иногда дядя Семен, балуясь, брызгал водой в сторону Пашки, и та, съеживаясь от холодных капель, тихонько посмеивалась. Дедушка Сема принес сыну длинное полотенце. Тот не спеша утерся и, сразу как-то помолодев, облегченно вздохнул. Похоже, на кордоне имелась живая вода, так как любое купание здесь почему-то сразу преображало каждого человека!

- Ну, а теперь можно приступить и к трапезе. Верно, Георгий? - весело сказал младший лесник и хлопнул меня по плечу. Я согласно кивнул и улыбнулся. И дело снова закипело. Лесники принялись чистить рыбу, я стал перебирать грибы, а Пашка взялась за картошку. Вскоре дивные ароматы вновь поплыли по залитому солнцем кордону. Еще через полчаса на столе уже стояли: блюдо с жареной рыбой, шипящая сковорода с картошечкой и грибочками, квас, салат из огурцов, редиски и ранней капустки. Лежали пучки лука, зелени, горячие лепешки. И мы, помолившись всем миром, уселись за стол и вновь приступили к такой вкусной и сытной трапезе. Дядя Семен рассказывал о своей поездке по лесному хозяйству. О том, каких встретил зверей и птиц, как спугнул браконьеров на Синем озере, как вовремя затушил оставленный кем-то без присмотра костер. Мы поведали ему о своих приключениях. Наша добрая беседа затянулась надолго. Поэтому, когда мы стали прощаться с кордоном и его славными хозяевами, время уже перевалило за полдень.

Дядя Семен вывел из гаража мотоцикл «Урал» с коляской и заправил его топливом. Потом мы уложили в большие пакеты гостинцы, которые передали лагерю гостеприимные лесники. Тут были грибы, свежая и сушеная рыба, клубника, сало, компоты, сыр, творог, масло, яйца, соленья, овощи, душистые травы для заварки чая, орешки, сухофрукты, варенье и медок.

- До свидания, дедушка Сема! Так здорово у вас было! - сказали мы с Пашкой, обнимая старого лесничего. - Вы такой добрый и славный! Вы для нас теперь как родной стали!

Хозяин кордона, сожалея о том, что нам так быстро приходится уезжать отсюда, смахнул слезу и ласкал нас своими руками, огрубевшими от труда и долгой нелегкой жизни в лесном царстве. Потом Паша поцеловала старика в его пушистую бороду и мы, сев на мотоцикл (я - за спиной дяди Семена, а девчонка - в коляске, среди пакетов с гостинцами), не спеша покатили по лесной дороге. Дедушка Сема еще какое-то время шел следом, крестил нас и махал рукою, пока мохнатые ели не скрыли из вида его одинокую сгорбленную фигурку. Прасковья достала из кармашка сделанный из «ночнушки» платочек и утерла им свои глаза. Я положил свою ладонь ей на плечо, и она, кротко взглянув на меня, улыбнулась и успокоилась. Миновав душный лес, мотоцикл выбрался на луговую дорогу и резво покатил по ней, оглашая настырным урчанием цветущие окрестности, окутанные жарким маревом горячего воздуха. Мы проехали через Никольское, миновали местный храм, с которого и начались все эти наши новые приключения, и совсем скоро вдали показался знакомый флагшток лагеря «Зернышки». Еще на подъезде к Преображенскому храму мы увидели пылящий по дороге милицейский УАЗик. Он двигался от лагеря в сторону станции.

«Уж не нас ли это ищут? - подумал я. - Ведь наше возвращение весьма затянулось...»

Прибыть в лагерь незамеченными не удалось. На строительных лесах храма оказался вездесущий Петька. Он засек мотоцикл и, узнав нас, быстро оповестил о нашем приближении всю округу! Поэтому, когда мы выехали на тропу, ведущую на территорию лагеря, к нам навстречу уже бежали все «зернышки» и десятка два местных пацанов.

- Ого, как вас тут встречают! Прямо, как космонавтов! - усмехнулся дядя Семен.

Через минуту нас окружила пестрая, удивленная и кричащая толпа. Леснику пришлось глушить мотор. Едва мы спрыгнули на землю, как к нам ринулись возбужденные «зернышки». Они обнимали нас, смеялись, ликовали. Отовсюду неслись возгласы:

- Ура, они вернулись! Паша, Жорка! Живые и здоровые! Ура! Ура! Откуда вы приехали? А милицию видели? Как здорово! Ну вы - просто супер! Ура, вернулись!

У нас от всего этого аж головы закружились. Мы кое-как утихомирили толпу и поручили ребятне нести в лагерь гостинцы из леса. А сами тепло попрощались с дядей Семеном, пообещав, что следующим летом обязательно приедем к ним в гости и, возможно, за кладом отца Иоанна. Когда лесник, помахивая нам рукой, покатил обратно, мы проводили его взглядом, а затем двинулись следом за «зернышками», которые уже достигли лагеря и теперь горячо рассказывали Людмиле Степановне о нашем возвращении. Учительница встретила нас радостно и как-то растерянно. Все были счастливы увидеть нас в лагере. Никто ни в чем нас не обвинял, не осуждал, а, наоборот, все восхищались нашим мужеством и просили поскорее рассказать обо всем, что с нами приключилось. Оказалось, что брат Феодор, действительно, отпросил нас у Людмилы Степановны ровно на три дня. Когда срок кончился, учительница начала волноваться и сердиться на то, что мы так безответственно поступаем, не желая возвращаться на работу и продолжая гулять с монахом по соседним монастырям. Батюшка советовал обратиться в милицию, решив, что с нами что-то случилось, так как он был уверен, что так поступить мы не могли: бросить дела и не сдержать обещания. Да и монах Феодор исчез как-то внезапно, даже не предупредив его, хотя раньше всегда извещал батюшку о своих походах. И более всего волновало то, что за все это время ни мы, ни брат Феодор ни разу не позвонили в лагерь и не доложили о своих делах, да и сам отец Григорий не мог до всех нас дозвониться. И вот сегодня, ближе к полудню, в лагерь неожиданно заявились следователи по особым делам и огорошили всех известием о том, что мы, оказывается, не отправились на экскурсию по монастырям, а стали жертвами банды Назара Кривого! И что сдал нас им... брат Феодор, который на лицо являлся одним из самых активных членов этой преступной группировки! Оказывается, после того, как мы покинули базу бандитов, там у них возникли серьезные разногласия. Кривой и Ржавый «наехали» на Слона, обвинив его в пособничестве пленникам, а тот впервые взбунтовался против них. Когда те решили проучить (а то и убрать) неугодного подельника, то он атаковал их первым! Представляете, ребята, наш добрый и могучий Слон, точно Моисей Мурин, вырубил Кривого и Ржавого, окрутил их веревкой и, взвалив на плечи, отнес в милицию. А брату Феодору, к сожалению, удалось скрыться. В управлении внутренних дел Василий дал чистосердечные признания, в том числе поведал и о нас. Вот следователи и приезжали, чтобы побеседовать с нами насчет показаний Слона. Однако, не застав нас в лагере, заволновались и решили объявить нас в розыск, так как мы могли легко затеряться в лесу или сгинуть в болотах, раз за столько дней не смогли выйти к людям. Благодаря операм в лагере также узнали, что мы, оказывается, все-таки нашли клад отца Иоанна, за что и поплатились своей свободой. Отец Григорий уехал с милиционерами, так как те попросили его опознать различные предметы, которые были украдены ворами из известных ему храмов, многое из награбленного, в том числе и «второй клад» отца Иоанна, были обнаружены на указанных Слоном схоронах.

Людмила Степановна позвонила по 02 и успокоила УВД, заявив, что мы вернулись из леса целыми и здоровыми. А мы, зная, что Слон очень ждет наших показаний и поддержки, изъявили сильное желание немедленно отправиться в город к операм. Доставить нас на место вызвался неунывайка Петька. Он мигом сгонял за своей кобылкой, и мы, отказавшись от предложений Людмилы Степановны хотя бы немного перекусить и отдохнуть, запрыгнули на телегу, покрытую душистым сеном, и покатили по пыльной дороге. «Зерна» проводили нас до околицы села и, попросив нас возвращаться поскорее, еще долго махали нам вслед. Ну, а мы поручили им пока готовить древесину для большого вечернего костра, за которым пообещали поведать о своих приключениях.

Зоська на сей раз бежала резво, будто понимала, что нам необходимо побыстрее добраться до города, чтобы там заступиться за человека, который рисковал многим, защищая нас от бандитов. Так мы и ехали, сопровождаемые плотным эскортом надоедливых оводов, гудящих не хуже милицейской сирены. Уже где-то на полпути нам попалась колонна внедорожников и «байков», двигавшихся по направлению к Спас-Клепикам. Похоже, то были те самые «тушующиеся нимформалы» с Лозняковской поляны, которым я хотел было преподать урок ботаники и которым Пашка своим выступлением явно испортила весь их «праздник сквернословия». Когда мы поравнялись с ними, то эти ребята и девчата нас сразу же узнали и... стали приветствовать! Кто жал на клаксон, кто вскидывал вверх руку, кто-то свистел, а иные просто улыбались. Угрюмых и безразличных лиц я отметил совсем мало. Пашка, смущенно улыбаясь, прикрыла уши руками, опасаясь, как бы эти неформалы не взболтнули по привычке чего лишнего, а я помахал колонне обеими руками. Петька же, решив, что на нас «наехали» какие-то крутые парни, испуганно озирался и погонял и без того упирающуюся Зоську. Но моторы, мощностью в сотни таких кобылиц, конечно же, оказались быстрее нас, поэтому черная колонна стремительно обошла подводу, а вскоре и вообще скрылась из виду, растаяв в облаке серой пыли и горячего липкого марева.

- Уф, пронесло! - облегченно выдохнул Петька. - Это кто ж такие были-то, а? Жор, ты их знаешь?

- Имел честь познакомиться... Да это дикари с Лозняковской поляны, среди которых наша староста сеяла семена разумного! И, как видно, вовсе не зря... - спокойно ответил я и, зевнув, почувствовал, что почти бессонная ночь начинает о себе заявлять. Пашка прыснула и прикрыла рот ладошкой, чтобы Петька не заметил. Загорелый возница как-то неопределенно повел плечами и сказал:

- А я думал - это парни самого Назара Кривого пожаловали! - и, вздохнув, добавил мечтательно: - Эх, хотел бы я хоть на немного побыть таким дикарем! Видали, какие у них тачки-то?!

- Не советую! - хмыкнул я. - Ах, Петруха, уж лучше тащиться на старой кобыле по торной дороге, ведущей к Небесам, чем лихо катиться на джипе по широкой трассе, идущей прямо в ад!

Петька вновь удивленно пожал плечами, но замолчал, видимо, обдумывая смысл моих слов, отчего стал энергично махать веткой, помогая зоськиному хвосту прогонять жужжащих провожатых... А я подумал: «А ведь, действительно, пронесло, прав наш кучер, так как в этой странной колонне вполне мог оказаться коварный брат Феодор, который теперь шастал по округе, словно вырвавшийся из капкана волк, заметающий свои следы и жаждущий кровавой мести...»

В управлении нас приняли радушно. Мы выложили следователю все, что знали о банде Кривого, и коротко поведали о своих лесных приключениях после того, как нас освободил Слон. В УВД нас встретил отец Григорий, он сильно обрадовался, обнял нас, благословил и поинтересовался нашим самочувствием. Мы заверили его в том, что мы в полном порядке. Потом нас провели в кабинет, где лежало награбленное добро. Там мы без особого труда опознали Никольский клад отца Иоанна. Следователь заверил, что все эти предметы будут переданы церкви, как только дело о банде Кривого будет окончательно закрыто. Затем мы расписались в каких-то протоколах, поставили подписи еще в каких-то бумагах, и нас отпустили восвояси. На прощание опер вернул нам наши мобильники (правда, уже разряженные) и поблагодарил за большую помощь в деле разоблачения шайки Кривого. Однако Прасковья попросила следователя устроить нам встречу со Слоном, или гражданином Уваровым Василием Сергеевичем, 1967 года рождения. Да и вообще, она так увлеченно хлопотала за его судьбу, что наделила бандита ореолом «запутавшегося в жизни мученика». И я тоже поддерживал девчонку, как мог, ибо мы были многим обязаны Слону. Может быть, даже и своими жизнями. Пашка успокоилась лишь тогда, когда поняла, что и следователи тоже разделяют наше мнение насчет судьбы Василия Уварова. И вот, прощаясь, она выпросила-таки у оперов возможность повидаться со сдавшимся преступником.

- Хорошо, Уварова сейчас повезут в областное управление, и вы можете на него взглянуть во время посадки в «автозак»! - сказал нам майор в штатском и поручил одному из оперов проводить нас на место.

Во дворе УВД стоял автомобиль с металлической будкой и зарешеченными окошками. Возле открытой задней дверцы дежурил сержант с коротким автоматом на плече. Мы остановились метрах в десяти от «автозака». Вскоре из мрачного трехэтажного здания, тоже с решетками на окнах, вывели Слона. Впереди шел крупный милиционер в рубашке и с пистолетом на поясе, за ним следовал Василий, держа перед собой руки, закованные в наручники. Замыкали группу еще два опера с автоматами. Я отметил, что Слон выше своих охранников на целую голову и покруче плечами.

- Здравствуйте, дядь Вась! - крикнула Пашка.

Все остановились и с удивлением поглядели на нас. Наш сопровождающий дал знак своим задержаться на минутку, и те немного расступились, давая арестованному некое свободное пространство.

- Держитесь! Не унывайте! Мы с вами! - махнул я рукой Слону, а Прасковья добавила:

- Спасибо вам, дядь Вась! Мы вас не оставим!

- Вы - супер! Мы гордимся вами! - снова крикнул я, а Пашка осенила Слона широким крестным знамением.

Василий Уваров как-то растерянно поглядел на нас, точно не узнал, но потом улыбнулся и, подняв к груди руки, несильно помахал нам, а потом быстро провел рукавом рубашки по своим глазам. Продолжая улыбаться, он качнул головой, как бы соглашаясь с чем-то, и резко отвернулся. Охранники быстро завели его в душное и темное чрево машины. Дверца звонко захлопнулась, и «автозак» двинулся к воротам. Пашка вздохнула и, как-то сгорбившись, повернулась и пошла к выходу. Я нагнал ее и обнял за плечи, а она, в знак признательности за поддержку, положила свою руку мне на бок. Мы вышли на улицу и сели на подводу. Вскоре к нам присоединился и отец Григорий. Петька натянул поводья, и Зоська вяло потащилась домой, поэтому обратная дорога заняла у нас весьма продолжительное время. Батюшка расспрашивал нас о брате Феодоре и обо всем происшедшем. Мы отвечали. Петька охотно подслушивал. Отец Григорий пожурил нас за то, что мы взялись за добычу клада без согласования со взрослыми. Мы же сказали, что хотели, как лучше, ибо не были уверены, что клад действительно находится там, и поэтому не хотели никого зря тревожить. А обнаружив сокровища, не раз звонили батюшке, да только его телефон не отвечал. Так мы и вышли на брата Феодора... А потом все завертелось самым непредсказуемым образом. Батюшка согласился с нами и стал сокрушаться на счет грехопадения «странного монаха», не скрывая радости по поводу того, что клад отца Иоанна все же стал нашим достоянием и здорово поможет нам в деле восстановления Преображенского храма. Нам очень хотелось обрадовать и подивить батюшку известием о том, что есть еще более ценное и прекрасное захоронение, сокрытое до времени в недрах глухого лесного кордона, но мы сдержали обещание, данное дедушке Семе, и промолчали. Даже если бы старый лесничий и разрешил нам открыть эту тайну отцу Григорию, то мы все одно сейчас бы не сделали этого, так как Петька слушал нас очень внимательно, совсем забыв о кобыле. Узнав сногсшибательную весть, он разнес бы ее вмиг по всему району! Что ж, пусть тайна останется тайной. Ведь кусочек тайны, как говорится, украшает ожидание!

Зоська медленно тащилась посреди разморенного жарой луга. Вялые цветы слабо покачивали своими пестрыми головками. Солнышко тоже не спеша удалялось за линию горизонта. Какая-то умиротворенность опускалась на всю округу. И в мое сердце вкралась тоска от мысли, что завтра (уже завтра!), в два часа пополудни я должен буду уехать из этих мест и снова расстаться с Пашкой. На сколько месяцев теперь? Я осторожно взглянул на девчонку. Она расспрашивала батюшку о ходе дел на стройке и не заметила моего внимания к ней. Волосы ее вновь были собраны в озорные косички, на щечках горел сильный румянец волнения и загара, на длинных ресницах резвились золотые солнечные зайчики, глаза отливали лазоревой синевой вечернего неба, а губы были такие свежие и цветущие, точно лепестки дивной орхидеи. Сердце мое сладостно забилось, и я поймал себя на мысли, что странное это дело: стоит лишь мне взглянуть на эту девчонку, как все во мне начинает торжествовать и восхищаться! Отчего же это?! Ведь Паша вполне обычная девочка, а не какая-то там супермодель с глянцевой обложки. Почему же всегда так замирает сердце, когда я задерживаю свой взгляд на ее лице? А может, она все-таки настоящая фея, обладающая волшебными чарами? Вы что скажете, ребята? Эх, как же мне вновь будет не хватать в нашем шумном городе этой трогательной, расцветающей девичьей красоты...

Чтобы отвлечься от грустной мысли, я вдруг неожиданно вскрикнул:

- Зося, нельзя ли побыстрее? Пожалуйста!

Петька вздрогнул и, обернувшись, удивленно поглядел на меня. При этом он даже обронил прутик, которым изредка побуждал лошадь на ускорение шага. Кобыла навострила уши и... действительно перешла на рысь.

- Глянь-ка, слушается! - усмехнулся озадаченный Петька.

- Спасибо, Зось, с меня причитается! - весело поблагодарил я, и моя печаль заметно рассеялась.

В лагере нас давно ждали. На окраине возвышалась пирамида для костра, а по низинам растекались запахи вкусного ужина. Так заканчивался последний день нашего пребывания в лагере «Зернышки». Завтра сюда приедут уже другие ребята и девчата, и их будут ждать свои интересные приключения. А нам надо будет прощаться с этим местом, в лучшем случае, до следующего лета.

«Зернышки» встретили нас с ликованием. Они поспешили побыстрее разделаться с ужином, чтобы успеть до костра сбегать на озеро освежиться в теплых и мягких вечерних водах, а потом уж, с огромным удовольствием, слушать наш захватывающий рассказ о приключениях в лесах и болотах и нашем пребывании в плену у свирепого Назара!

Людмила Степановна уговорила Петьку покушать вместе с нами, а я, воспользовавшись этим, отнес Зоське свою булочку и огурец и погладил ее за ушами, поблагодарив за хорошую поездку. А она, видно, так сильно растрогалась от этого, что взяла да и поцеловала меня в щеку и нос своими довольно влажными и шершавыми губами. Короче, мы расстались с ней добрыми друзьями.

А потом было последнее шумное купание на озере, где я с удовольствием демонстрировал «зернам» все то, чему научил меня тренер по плаванию. А когда сумерки стали окутывать окрестности лагеря, к темно-синему небу взметнулось яркое пламя нашего костра. То я, то Паша наперебой рассказывали о наших приключениях в связи с поисками клада отца Иоанна. В вечерней тишине слышались лишь наши голоса да веселое потрескивание поленьев. «Зернышки» и даже батюшка, и Людмила Степановна, точно завороженные, слушали наше повествование о почти невероятных событиях последних дней. Время шло, но никто нас не торопил с отбоем, никто не прерывал рассказа, никто и не помышлял о сне и отдыхе. В тот последний наш вечер мы засиделись до полуночи. Но сон все равно не шел, и мы были рады побыть друг с другом подольше перед завтрашним расставанием. Да и ночь-то, почти самая короткая в году, вовсе не думала вступать в свои права. Вот только о втором, самом главном кладе отца Иоанна, мы с Пашкой вновь умолчали до лучших времен, сделав это открытие тайной четырех: меня, Прасковьи, дедушки Семы и дяди Семена. Вот вам, ребята, я эту тайну открыл. Но только потому, что доверяю вам, как себе самому, и уверен, что вы сохраните все строго между нами. И еще я верю, что скоро, совсем скоро этот великолепный клад вновь откроется людям, осветив всех своим ослепительным светом - сиянием веры, любви и добра! Аминь!

Людмила Степановна едва уговорила и убедила ребятишек лечь спать и хоть малость отдохнуть перед завтрашним днем, ведь нам еще предстоит последняя торжественная линейка, сборы и встреча новой группы волонтеров из другой школы. А мы с Пашкой договорились съездить с утра в город, в храм на литургию, и там исповедаться во всех своих грехах и промахах, допущенных за время нашего пребывания в лагере и вне его. Мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим палаткам. Ох, как же уже давно я не был в своем «лазарете», служившем мне спальней!

И опять, как и неделю назад, я заснул почти сразу же, едва голова моя, со все еще гудящей шишкой, коснулась жесткой подушки. Я впервые, как говорят, спал сном праведника: без эмоций, без видений, без страхов и волнений... Жаль только, что длилось это всего четыре с половиной часа. А когда это время истекло, прохладная и мягкая ладонь Паши легла на мое плечо. Я открыл глаза и, увидев милый девичий профиль, тихо спросил:

- Что, уже пора?

- Да, пошли, а то еще опоздаем на автобус.

Я мигом поднялся, заправился и выбрался из палатки. Девчонка уже двигалась в сторону села. Я мухой слетал в туалет, наспех умылся ледяной водичкой, покряхтел от рассветной свежести и, точно Зоська, мелкой рысью припустил за Прасковьей и настиг ее тогда, когда она уже входила в селение.

- Как ты поднялась?! А я что-то разоспался... Дорвался до своего «лазарета»! Если бы не ты, проспал бы, наверное, до обеда!

- А я так и не заснула... - отозвалась Прасковья. - Столько всяких мыслей навалилось... Да и к исповеди готовилась.

- Да какие уж у тебя грехи-то?!

- Это только кажется, что все чисто, а покопаешься - так целый воз наберешь...

- Да, ты права... Грехи эти, они еще раньше нас рождаются... - вздохнул я.

Автобус пришел с опозданием на 20 минут. Пашка стала волноваться о том, что мы можем опоздать на воскресное Богослужение. Компанию нам составили лишь местные бабульки, которые ехали в город, кто тоже в храм, а кто и на базар торговать зеленью, овощами да продуктами животноводства. Всю дорогу бабушки нас нахваливали, говоря, что вот какие мы молодцы и умники: не поленились рано встать и ехать в церковь; такие молодые, а в Боженьку веруем, стараемся все делать честь по чести; и Преображенский храм восстанавливаем, чтобы их детей и внучат-оболтусов к вере приучить и чтоб им, старым, было удобнее посещать службы и все требы исполнять. Нам было очень неудобно и стыдно чувствовать себя апостолами и предметом всеобщего внимания. Мы смущались, потели, вздыхали, натянуто улыбались, мечтая поскорее добраться до города. И все же, с другой стороны, было приятно слышать такие слова от старых и опытных в жизни людей и чувствовать себя причастными к такому особенному и великому чуду, как наше дивное православие!

Как мы ни торопились, но все-таки немножко опоздали. Мы вошли в храм, когда уже были прочитаны часы и началась Божественная Литургия. Диакон возглашал Великую Ектению: «Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию!», а хор отвечал: «Господи, помилуй!» Мы перекрестились, поклонились и тихонечко влились в общую массу молящихся прихожан. И служба потекла своим привычным чередом: антифоны, ектении, вход с Евангелием... Перед причащением батюшка вышел исповедовать верующих. Когда подошла наша очередь, Пашка пропустила меня вперед.

- Георгий! - сказал я и склонился перед священником. Исповедь потекла сама собой. Хоть это дело и сугубо личное, но вам, друзьям моим, я скажу, в чем я тогда покаялся Господу. Сказал, что ударил ногой человека, что угрожал людям оружием и что, возможно, и выстрелил бы! (Батюшка удивился моим откровениям и попросил поподробнее рассказать, как и при каких обстоятельствах это произошло). Еще я упрекнул себя в том, что участвовал в конкурсе ругательств, гордился, хвалился, бахвалился, своевольничал, тщеславился, дни постные нарушал, порой ел без меры, угождая чреву своему...

Выслушав меня, священник накрыл мою голову епитрахилью и прочел разрешительную молитву Я перекрестился, поцеловал Крест и Евангелие и отошел в сторонку. Сильное облегчение сразу же посетило мою душу, точно теперь я принял ту лесную баньку на кордоне, только уже изнутри. Я оглянулся. Пашка о чем-то очень-очень быстро говорила батюшке. В чем же она могла каяться-то?! Ведь Прасковья никого не била, не унижала, не оскорбляла, не осуждала, не обижала, всем все прощала, все терпела... Разве, что в мыслях посетило ее? Или сочла недостойной съесть пищу этих «нимформалов»? Или винила себя за то, что обманула Людмилу Степановну, отправляясь на самом деле за кладом, а не за грибами? Видя, как волновалась на исповеди девчонка, я подумал: «Ведь тебе, Жорка, чтобы достичь Пашкиной чистоты и духовности, надо еще расти и расти, а, стало быть, если уж и ей по-прежнему есть еще в чем упрекнуть себя пред Господом, то тебе-то уж и подавно... Сегодня ты, скорее всего, исповедовал лишь крупные свои грехи и промахи, а многое, наверняка, еще осталось, так что надо будет более тщательно поработать над собой и покопаться в тайниках душевных...».

Пашка подошла ко мне и улыбнулась. Лицо ее было светлое, радостное, почти такое же, какое девчонка имела, выйдя из лесной баньки.

Я тоже улыбнулся ей, и мы дотронулись друг до друга только лишь кончиками пальцев. Потом встали рядом и стали дожидаться окончания службы и отпуста. Когда Царские Врата закрылись, мы положили три поклона и вышли из храма. До автобусной остановки шли молча и только чему-то улыбались. Мы были счастливы от того, что очистились и освободились ото всего, что тяготило и мучило нас в последнее время; и еще от того, что мы рядом и можем вот так запросто держать друг друга за руку; и от того, что сегодня отличная погода, весело поют птицы, цветут на клумбах яркие цветы, резвится на лужайках парка радостная малышня... Мы раскрыли тайну кладов отца Иоанна, внесли свой посильный вклад в дело возрождения храма, помогли поколебать банду Кривого, проверили и укрепили свою дружбу, и нам было совсем не стыдно подводить итоги нашего пребывания в «Зернышках». Но самое главное, что очень сильно радовало и волновало душу, было то, что мы осознавали себя православными христианами, верными рабами Господними, пусть еще не совершенными и часто ошибающимися, но твердо и бесповоротно идущими по тернистой дороге к Небесам!

* * *

Мы вернулись в лагерь уже после полудня. Там все было готово к торжественному построению. «Зернышки» второй смены упаковали все свои вещи и аккуратно сложили их около автобуса, на котором прибыли ребята из третьего отряда. Людмила Степановна и отец Григорий водили учителя из новой смены по лагерю и знакомили с бытом православных волонтеров. А ребятня с гордостью показывала новеньким итоги своей двухнедельной работы. А мы с Пашей, увидев залитый солнцем Преображенский храм, окруженный строительными лесами, подумали о том, каким же величественным и благолепным станет он, когда возродится, когда сокровища батюшки Иоанна вновь придут в свои стены, когда засияют его позолоченные купола, когда по округе разольется дивная мелодия его колоколов! Мы невольно залюбовались храмом, мечтая о тех временах, когда сможем зайти сюда на службу к отцу Григорию, увидеть клад отца Иоанна вновь служащим людям и радующим их своим великолепием, заметить среди молящихся прихожан и усталую фигуру дяди Миши, и крутые плечи дяди Семена, и пышную седую бороду дедушки Семы, и смуглое лицо шустрого Петьки, который, наверняка, будет алтарником... Да, ребята, мы с Пашкой, я в этом уверен, думали тогда об одном и том же! Только вот меня еще вдруг посетила одна дерзкая мысль (эх, хорошо бы и Пашку тоже!): «Здорово было бы, если б нас тут и обвенчали!» Но дальше этого моя неуемная фантазия не пошла, так как «зернышки» нас заметили, и все пришло в движение!

Потом было построение. Подняли флаг. С речами выступили учителя, отец Григорий, представитель местной сельской администрации, от лица «зерен» слово предоставили старосте смены. Мы подвели итоги, новички наметили фронт новых работ и заверили нас, что тоже добьются хороших результатов. Затем настало время общего обеда, после которого начались другие торжественные мероприятия. Из Никольского прибыла группа местных самобытных артистов, чтобы дать нам небольшой концерт (надо признать, что пели и плясали они очень даже неплохо!). После него должен был состояться футбольный матч между местными и городскими пацанами, еще какие-то шумные и подвижные игры на лугу и купание в озере. Автобус с «зернышками» из второй смены должен был отправиться домой лишь вечером. А мне, к сожалению, уже надо было дуть на вокзал, чтобы успеть на дневную электричку. Поэтому я, взяв свою дорожную сумку, тепло распрощался с Людмилой Степановной, с Виктором Сергеевичем (новым командиром «зерен») и с батюшкой Григорием (у которого взял благословение в дорогу). Потом настал черед ребятни. Каждый из пацанов счел за честь пожать мне руку и приложиться хоть на миг к моей литой груди, а девчонок так и тянуло чмокнуть Жорку в пухленькую и румяную щечку! И как пелось в одной очень старой песенке: «Я от чуткости такой потерял покой!» Староста стояла рядом и глядела на это мое трогательное расставание с «зернышками». Она тихонько посмеивалась, а глаза ее светились нескрываемой гордостью. Но за кого? За меня или за ее юных товарищей и подопечных? Или за всех сразу? Вы сможете ответить на это, ребята? Я вот тогда затруднился... Наконец, я освободился от ласк и объятий и запрыгнул на подводу с душистым сеном. Место возницы заняла Прасковья, так как Петька больше любил футбол, чем девчонку, и посему остался в лагере, ибо местные считали его лучшим вратарем во всей округе. Чем завершился тот товарищеский матч, мне неведомо, потому что Зоська лихо взяла с места, и лагерь стал стремительно удаляться. «Зернышки» долго махали нам вслед, а некоторые еще и бежали до самой околицы села. Когда последний дом скрылся за лесом, я понял, что моя эпопея на Мещерской земле завершилась. Конечно же, было грустно расставаться и с лагерем, и с его обитателями, и даже с Зоськой (эх, пробыть бы тут все лето!), но я возвращался домой с чувством выполненного долга. Надеюсь, поработал я неплохо, не подвел Пашку, возлагавшую на меня большие надежды, даже отыскал клад отца Иоанна! И как было замечательно, что именно нам с Прасковьей удалось полностью раскрыть тайну церковных сокровищ и выступить в роли ангелочков, принесших благую весть дедушке Семе о наступлении добрых времен, когда он сможет передать людям доверенные ему на хранение ценности, чтобы спокойно «почить в Бозе», выполнив долг христианина и данное отцу Иоанну обещание до конца! Все было очень хорошо, только вот тоска от предстоящего (уже такого скорого!) расставания с Пашкой сильно бередила мою душу. Но я привык не отчаиваться и поэтому наслаждался последними минутами нашего совместного пребывания. Ведь мы опять были вместе: я, она и природа! А нам ведь всегда было так хорошо, радостно и интересно познавать друг друга, делая новые волнительные открытия...

Уже на подъезде к станции нас нагнал темно-зеленый УАЗ с темными окнами. Когда машина проходила мимо, я взглянул на нее и невольно ощутил на себе чей-то тяжелый взгляд, проникающий даже сквозь черноту стекла. Колючий холодок вмиг разлился по моей груди. Зоська, как бы тоже почуяв неладное, вздрогнула и отпрянула к обочине. Тот, кто сидел во внедорожнике, прекрасно видел меня, а я вот его, к сожалению, нет. Мне открылась лишь чья-то рука с золотым перстнем-печаткой, нервно подрагивающая на баранке. Кто же сидел в джипе, в его затененном салоне? Брат Феодор? Или же просто любопытный сельчанин, случайно встретивший нас на пустынной дороге? Может, это катил на станцию Никольский фермер Виталий Иванович Самородков, который часто, как говорил отец Григорий, «помогал деньжатами восстанавливать храмы»?

А может, просто это все мне показалось от жары, волнения и от того, что в последние дни я стал слишком осторожным и подозрительным? А что поделаешь, пока один из главных и коварных бандитов, оборотень Феодор, все еще разгуливал на свободе, есть основания для волнений! Пашка, правда, не обратила на УАЗ никакого внимания, и я с тревогой подумал: «Девчонка ведет себя беспечно и надеется лишь на милость Божью и Покров Пресвятой Богородицы. Конечно же, без промысла Господня и волос с головы не упадет... Но все же: ведь она поедет обратно совсем одна, и в пути может приключиться все, что угодно... Коварный Феодор еще может поквитаться с нами за разгром его шайки и потерю (хоть и мнимых) ценностей...» УАЗик урча мотором проследовал дальше и вскоре совсем скрылся за поворотом. Зоська успокоилась и вышла на дорогу. Утешился и я: «Что это я стал так боязлив, маловерный! Ведь Господь с нами, и что нам сделает злой человек?! Да будет воля Твоя, Господи! Спаси и сохрани нас! Аминь!»

- Жор, ты чего такой грустный? - спросила Пашка, мягко похлопывая вожжами по крупу кобылы.

- Чтобы никто не видел, какой я веселый! - пошутил я, натянуто улыбаясь, и добавил: - Очень не люблю прощаться... Приезжать гораздо лучше, чем уезжать!

- Я тоже так думаю! - согласилась Прасковья и вздохнула, но тут же весело добавила: - А ты сильно не грусти. Вот увидишь, мы обязательно скоро встретимся вновь! У меня почему-то появилось такое ощущение...

- Дай-то Бог! - согласился я. - Здорово здесь у вас все было! Я даже и не ожидал, что так сильно привяжусь ко всему этому.

Время, к большому сожалению, было к нам сурово и неумолимо. Едва мы подкатили к вокзалу, как уже объявили о прибытии моей электрички. Однако я успел все же сбегать за билетом и купить гостинцы моим милым дамам: большое мороженое Паше и крупный маковый батон Зосе. Но тут подошел поезд, а с ним пришла и горестная минута расставания... Пашка взяла меня за руку, и мы двинулись к вагону. Зоська, с удовольствием жуя вкусное угощение, помахала мне головой вослед и как-то шумно и грустно вздохнула. Большие часы на фасаде вокзального здания показывали 14:02. До отправления поезда оставалось всего три минуты! Прощаясь с Пашкой, я пообещал ей стараться делать все возможное и невозможное, чтобы отыскивать пути для нашей очередной встречи. Девчонка ответила мне тем же. Потом мы съели (поделив пополам) чудом оставшийся у меня шоколадный батончик «Пикник», а когда поезд прогудел, давая знак о скором отправлении, мы вновь, как и во время моего приезда, быстро трижды расцеловались, и я заскочил в вагон. Затем дверцы с надписью на толстом стекле «Не прислоняться!» разлучили нас. Пашка махала платком, я, высунувшись из окошка, отвечал ей, размахивая бейсболкой, но поезд так круто рванул вперед, что уже через несколько секунд не стало видно ни перрона, ни белого платка на нем, ни серо-розового здания вокзала. Станция кончилась и потянулись бесконечные лесопосадки с редкими разрывами дорог да речушек...

ЭПИЛОГ

Я опять сидел в электричке, которая с каждым перегоном, с каждой станцией увозила меня все дальше и дальше от Мещерского края и от Прасковьи. От чувства разлуки сердце как-то печально томилось, сжималось от холода одиночества. Но я успокаивал себя, говоря, что мы расстались ненадолго и что скоро обязательно встретимся, вновь сможем взять друг друга за руки и заглянуть друг другу в глаза... За окошком проплывали теперь уже совсем загустевшие темно-зеленые лесополосы, у подножия которых желтели кусты акации и алели цветки шиповника (розы собачьей, грустно усмехнулся я). А травы, высотой до полутора метров, раскрашенные горошком и вьюнками, клевером и колокольчиками, лютиками и кашкой, анисом и стрелами подорожника, терпеливо ожидали своих косарей.

От грустных мыслей, навеянных расставанием с девочкой Прасковьей, меня отвлек голос, показавшийся мне знакомым. Я повернул голову и увидел уже известных мне торговцев фаст-фудом.

- Горячие пирожки, гамбургеры, хот-доги, чаек-кофеек! - катил тележку краснощекий мужчина в белом халате. А девушка на сей раз несла перед собой лоток со всевозможными пирожными и домашней выпечкой. Огромный термос висел у нее за спиной, точно кислородный баллон у аквалангиста. Душа моя невольно встрепенулась.

- Чего желаете, молодой человек? - вежливо поинтересовался продавец, подставляя тележку прямо к моим ногам.

Я, мигом забыв о своей тоске, хотел уж было вновь порадовать торговца крупными закупками, но подумал, что хотя бы в день своей исповеди следовало бы обуздать свою плоть и не поддаться очередному соблазну напичкать себя всякой вкусной всячиной! Поэтому я только лишь заглянул в тележку, проглотил слюну и, виновато улыбнувшись, сказал:

- Нет, спасибо, ничего не надо!

Мужчина удивленно пожал плечами и отошел. (Неужели все еще помнил меня и мой аппетит, такой прибыльный для него?!)

- Может, сладкого? Или чай? - как-то уже безнадежно предложила девушка.

Я отрицательно покачал головой. Они вздохнули и пошли дальше по вагону:

- Булочки, суфле, домашняя выпечка, лимонад, орешки...

Чтобы окончательно избавиться и от печали, навеянной разлукой с Пашкой, и от соблазнительных искушений желудка, я решил лучше почитать толстую черную книгу, которая лежала на дне моей дорожной сумки в компании с дарами мещерских краев, которыми снабдили меня в дорогу заботливые неунывайки-«зернышки». Я раскрыл сумку, отодвинул большой пакет с двадцатью кулечками земляники, убрал мешочки с лисичками и с первыми маленькими, толстенькими и упругими подосиновиками в малиновых беретах, приподнял увядший букет полевых цветов, подаренный кем-то из девчат и, наконец, интереснейшая книга вновь была в моих руках. Раскрыв ее, я невольно поразился: закладка так и лежала на 179 странице, на том самом месте, куда я ее положил две недели тому назад. Надо же, как ярко и насыщенно прошла эта половина июня, раз мне ни разу так и не удалось заглянуть в «Жития святых» и узнать про то, как же все-таки завершилась история об охотнике и святой деве Феоктисте! Я взглянул на часы в мобильнике, расслабился, устроился на диванчике поудобнее, отодвинул календарик-закладку, нашел в тексте нужный абзац и... вновь погрузился в увлекательное чтение.

«... Когда настало ожидаемое время, охотник опять сговорился с товарищами своими плыть на остров Парос для ловли зверей. Перед отъездом на корабль он взял у пресвитера в маленький чистый ковчежец частицу Пречистых и Животворящих Тайн, как повелела ему блаженная Феоктиста, и, с честию сохраняя ту частицу при себе, отплыл. Доплыв до этого острова, он с Божественными Тайнами пошел к тому запустелому храму Пресвятой Богородицы, в котором в предыдущем году беседовал с блаженною. Но, войдя в тот храм, не нашел святой Феоктисты. И подумал он, что преподобная ушла в дальнюю пустыню или же сделала себя невидимою, так как с охотником тем пришли и некоторые другие из его товарищей. В скорби вышел охотник из храма и пошел за своими товарищами. Вскоре он тайно ушел от них и, возвратившись, один пришел ко храму, - и тотчас явилась преподобная Феоктиста на том же самом месте, где и прежде стояла, одетая в ту одежду, которую охотник дал ей в прошлом году. Увидев блаженную, охотник пал на землю и поклонился ей. Она же быстро подошла к нему и со слезами сказала:

- Не делай сего, человек, - ибо ты держишь Божественные дары. Не бесчесть Тайн Христовых и не опечаливай мою худость, ибо я недостойная женщина.

И, взявши охотника за одежду, подняла его с земли. Он же, вынув ковчежец с Божественными Тайнами, подал ей. Преподобная сначала пала на землю пред Божественными Тайнами и омочила землю слезами. Затем, встав, приняла святые дары в свои руки, причастилась и с умилением сказала:

- Ныне отпущаеши рабу свою, Владыко, ибо видели очи мои спасение мое, и я в руки прияла оставление грехов. Ныне отойду, куда повелит благость Твоя.

Сказав это, она горе́ подняла руки свои и долго стояла, молясь и прославляя Бога, затем с благословением отпустила охотника к его спутникам.

Пробыв на острове несколько дней, охотники наловили много коз и оленей и возвратились на корабль. А тот охотник снова отлучился от них и один пошел ко храму, желая сподобиться от преподобной молитв и благословения в путь. Он подошел к тому месту, где прежде с нею беседовал, - и увидел блаженную, лежащую на земле мертвою. Руки ее были сложены на персях, святая же душа ее отошла в руце Божии (преподобная Феоктиста умерла в 881 году после 35-летних подвигов на о. Парос - гласила сноска). Припав к честным мощам ея, охотник лобызал честныя ноги ея и омывал их слезами. И недоумевал он, что делать, ибо был очень прост и жизнь свою проводил больше по пустыням, между зверями, нежели в городах - между людьми. Не догадался он даже пойти к другим охотникам и рассказать о происшедшем им, вместе с ними с честию похоронить сие святое тело. Выкопав немного земли, сколько можно было поскорее выкопать, он один положил в нее тело преподобной. При сем он дерзнул отделить от святого тела руку - себе на благословение, желая ту руку с честию хранить в доме своем. Но хотя сделал это он и с верою, по любви и усердию к преподобной, однако не угодно было дело это Богу, как это видно из последующего рассказа. Отделив руку, он завернул ее в чистый платок и, положив к себе за пазуху, пошел к своим товарищам, бывшим уже на корабле, но ничего им не сказал. Уже было поздно, когда они отплыли от берега и, распустив паруса, поплыли при попутном ветре. И думали все охотники, что корабль их идет быстро, - как летит птица, - так что надеялись рано поутру прибыть к горе Еввейской. Но, когда рассвело, они снова оказались на том же месте - при береге острова Пароса, и корабль их стоял недвижим, как будто бы удержанный якорем или же возвращенный назад какою-нибудь рыбою реморою (рыба эта называется реморою от глагола гешогео - двигаю обратно, задерживаю), потому что она, собираясь около корабля большими стаями, задерживает его ход. На всех напал страх, и все стали спрашивать друг друга, не согрешил ли кто и чей грех удерживает их, так что корабль не может даже двинуться с места. Тогда охотник, взявший руку преподобной, познав грех свой, вышел из корабля и тайно от товарищей своих пошел ко храму. Приблизившись в мощам преподобной, он приложил святую руку ея к суставу, на свое место и, немного помолившись, возвратился к товарищам. Когда он вошел на корабль, последний тотчас двинулся со своего места и поплыл без всякого препятствия, и все обрадовались. Когда корабль быстро плыл и уже был близко к Еввее, охотник начал рассказывать товарищам своим все, что с ним случилось: о том, как прошлым летом он обрел преподобную Феоктисту, а нынешним летом принес ей Божественные Дары и как по смерти святой взял руку ея, и по этой причине они всю ночь были удерживаемы. Те, выслушав обо всем случившемся, пришли в умиление, но на охотника стали сильно роптать и гневаться, что не сказал им об этом тогда, когда они были еще на острове том «дабы, - говорили они, - и мы могли сподобиться благословения угодницы Божией». Повернувши назад корабль, они с большою поспешностью опять поплыли в Парос и, достигнув острова, все вместе пошли ко храму. Со страхом войдя в него, они подошли к тому месту, где положено было честное тело преподобной. Место они нашли, а тела не нашли - видели только отпечаток лежавшего на земле тела, так как ясно изобразились следы, где лежала голова и где - ноги. Все они очень удивились и недоумевали, куда скрылась преподобная...»

- А ваш билетик, молодой человек?

Я вздрогнул и поднял голову. Передо мной стояла упитанная тетенька в железнодорожной форме и с небольшой кожаной сумочкой через плечо.

- Извините, вы что-то сказали? - машинально произнес я.

- Билетик ваш! - терпеливо повторила контролерша.

- А, простите, я сейчас! - спохватился я и полез сразу же в карман футболки, дабы не повторять прошлой ошибки. Но билета там не оказалось! На сей раз я положил его, по привычке, в бриджи. Тогда я переложил книгу из руки в руку и сунул ладонь в левый карман.

- А, это опять ты! - вдруг весело произнесла женщина (надо же, запомнила!) и мягко добавила: - Ладно, не ищи, сиди уж...

Затем спросила:

- Отдыхать ездил? В деревню?

- Да. И отдыхать, и работать, - ответил я, извлекая руку из бриджей, так как понял, что билет, как назло, лежит в другом кармане.

- Оно и видно, загорел хорошо! А то ведь в прошлый раз бледный такой был... пухлый... А сейчас, ну прямо красавец! Ну, как отдохнул-то?

- Спасибо, очень хорошо! Даже очень... - сказал я и, спохватившись, быстро залез рукой в сумку и извлек из нее три кулечка с ягодами. - Вот, угощайтесь! У меня тут их много.

- Ой, ну спасибочки тебе! Обожаю лесные ягоды! - обрадовалась кондуктор, бережно принимая от меня подарочек. - А мы вот все никак в лес не вырвемся! Работа и работа... У меня отпуск только в конце июля.

- Ничего, там уже свои ягоды будут: черника, клюква, малина. Орешки да грибочки...

- Тебя как звать-то?

- Жорка.

- М-м, хорошее имя. А меня - тетя Клава. Ну, Жорка, приезжай еще в наши края! Может, и встретимся!

- С удовольствием! - бодро отозвался я. - Конечно, увидимся! До свидания, теть Клав!

- До свидания, Жора, приятной дороги! - тетенька в форме спрятала ягоды в сумочку с билетами и пошла по вагону и даже не потревожила какого-то бомжеватого вида мужичка, прикорнувшего на диванчике у самой двери. А я почувствовал, как у меня на душе стало легко и радостно. Эх, я вернусь сюда! Обязательно! И может быть, еще этим летом. Ребята, а вы как думаете?

«... Некоторые из охотников говорили, что преподобная воскресла, другие же говорили, что это едва ли возможно прежде всеобщего воскресения, но скорее руками ангелов перенесена куда-нибудь на другое место и погребена, как некогда святая великомученица Екатерина. Впрочем, они разошлись по всему острову - искать: не найдут ли ее живою - воскресшею, или же мертвою - перенесенною на другое место.

Будучи простецами и несведущими, они хотели постигнуть тайны Божии, которые никому неведомы. Тщательно везде поискав ее и не найдя, они воротились в храм и с умилением лобзали место, на котором лежало тело преподобной. Помолившись, они возвратились назад - домой - и поведали людям о преподобной Феоктисте, и все удивлялись и прославляли Бога, дивнаго во святых Своих, Ему же слава во всем! Аминь!»

Я закрыл книгу и, поглядев в окошко, подумал: «А ведь это ты, святая Феоктиста, помогла мне тогда отыскать один из кладов отца Иоанна, что привело впоследствии к трем незабываемым дням захватывающих приключений, в которых было много как опасного, так и радостного! И самое главное, я прожил их вновь рядом со своей несравненной девочкой Прасковьей! Это был такой подарок, о котором я тогда уже не смел даже и мечтать! Радуйся, преподобная Феоктиста! Моли Бога о нас!»

Вот на этом, друзья мои, я и собирался закончить свой рассказ о моих новых приключениях, да только тут вот, совершенно неожиданно, произошло такое событие, о котором просто нельзя было не поведать вам, ребята!

Едва я спрятал книгу и закрыл сумку, как вдруг дверь вагона с шумом распахнулась, и я увидел на пороге тамбура того, кого уж никак не ожидал здесь встретить! Да и, если честно, совсем не желал когда-либо еще повстречать в своей жизни! Невероятно, но там стоял не кто иной, как сам... брат Феодор! Одет он был теперь уже не по-монашески: джинсы, защитная майка, ветровка болотной раскраски; на ногах - спецназовские «берцы»; на голове - армейское кепи; за спиной - небольшой рюкзачок, как у школьника. Однако, несмотря на новый «прикид», я узнал его сразу же: та же рыжеватая бородка, тот же цепкий бегающий взгляд, та же двусмысленная ухмылочка... Встав в раскрытых дверях, нежданный гость-пассажир, зорко, точно ястреб на охоте, шарил взглядом по вагону, видимо, отыскивая кого-то, ему хорошо знакомого. Мне, наверное, следовало бы отвернуться к окошку или притвориться спящим, прикрыв лицо книгой или газеткой, а то и нагнуться к полу и начать перешнуровывать кроссовки. Ведь надо же было хоть как-то прикрыть себя от цепких глаз бандита! Однако я, пораженный его таким внезапным и нежданным появлением, замер, точно кролик, загипнотизированный удавом, и только глядел на Феодора широко раскрытыми глазами, не предпринимая никаких действий, и покорно ждал, что же будет дальше. Только когда наши взгляды пересеклись, в голову пришла первая мысль: «Может, надо крикнуть на весь вагон: смотрите, это же бандит! Он храмы расхищает! Держите его!» В вагоне в это время находилось не меньше дюжины пассажиров, половина из которых (не считая бомжа, конечно) - вполне крепкие молодые мужчины. Но я не сделал и этого... В подсознании почему-то шевельнулась еще одна мыслишка: увидев меня, бандит непременно исчезнет из вагона, кинется бегом через весь состав и спрыгнет на ближайшей остановке, к которой электричка уже стремительно приближалась. Ведь не бросится же он на меня при всех, чтобы совершить кровавую месть! Однако поведение Феодора обескуражило меня еще больше! Обнаружив мое присутствие, бандит вовсе не смутился от этого обстоятельства, а, наоборот, даже обрадовался, как будто именно меня и искал! Лжемонах заулыбался, лихо сдвинул кепи на затылок и уверенной походочкой двинулся прямо ко мне! Никто из пассажиров не обратил на него особого внимания. Ухмыляясь своей ничего не выражающей улыбочкой, он подошел к скамеечке и устало плюхнулся напротив меня. Несколько секунд мы напряженно глядели друг на друга, точно мартовские коты перед жестокой схваткой. Потом брат Феодор спокойным голосом, точно встретил давнего товарища, сказал:

- Ну, здравствуй, брат Георгий!

Я ничего не ответил и отшатнулся к спинке сиденья.

- А я уже замучился искать тебя! - вздохнул лжемонах и деловито полез рукой к себе за пазуху в нагрудный внутренний карман ветровки. - Все никак не догоню... Бегаешь быстро... - и он лукаво усмехнулся.

Я положил ладонь на сумку, чтобы в случае чего резким рывком подставить ее под удар ножа, а то и под выстрел из пистолета с глушителем. Я был уверен, толстая книга «Житий» надежно защитит меня от любой атаки бандита. Но Феодор достал вовсе не оружие, а «корочку», которую обычно носят агенты спецслужб или следователи уголовного розыска. Он раскрыл ее и приблизил к моему лицу. Я на несколько мгновений опустил взгляд и выхватил из всего там написанного лишь самое главное, которое меня поразило еще больше, чем само появление бандита: «Мартынов Федор Евгеньевич, майор, Федеральная служба безопасности».

Глаза мои еще сильнее расширились от удивления, но я смог-таки взять себя в руки и, натянуто усмехнувшись, процедил:

- Вот теперь уже как!

- Не теперь, а так было сначала. Вот что, сынок, слушай сюда внимательно. У нас очень мало времени. Минут через пять будет остановка, и я сойду. Ты меня не видел, не слышал и не знаешь! О кэй?

Я непонимающе кивнул головой. Мы отвернулись к окну и сделали вид, будто не обращаем друг на друга никакого внимания, а просто любуемся красотами июньских полей и лесополос. Брат Феодор говорил негромко, уверенно и быстро. Я же слушал его с предельным вниманием, поражаясь в душе всей сыпавшейся на меня информации.

- Банда Кривого - это всего лишь звено в длинной цепи крупной международной группировки, занимающейся похищением и сбытом за рубеж предметов антиквариата. Она действует не только у нас в России, но и в ряде стран ближнего зарубежья и Восточной Европы. С захватом Назара операция еще далеко не закончилась, но мы постепенно вышли на других главарей этого синдиката под условным названием «Старьевщики». Сейчас идут аресты низшего звена. Подключен Интерпол[19], поэтому мне еще рано легализовываться. Предстоит еще много трудных и опасных дел. Брат Феодор - это один из моих образов. Сейчас, когда мне «удалось» уйти от погони, мой авторитет в группировке возрос, и это обстоятельство приведет меня к более важным персонам синдиката. Главное теперь - накрыть их, пока они еще не почуяли неладное и не залегли на дно. «Поражу пастыря, а овцы рассеются...» Рано или поздно, мы уже собирались брать Кривого. Он, конечно, много знает, но не все... Вмешательство Слона только ускорило это дело, и очень хорошо, что обошлось все без участия СОБРа и ОМОНА. Я остался чист, и это очень большой плюс для меня, ибо я вне всяких подозрений. И за это спасибо вам, ребята!

- А мы-то здесь при чем? - спросил я, не отрываясь от окна.

- А как же! Ведь это именно вы уговорили Слона сдаться, да еще и сдать подельников. Твоя Прасковья - отличный психолог. Смогла разжалобить такого грозного бандюгана, убедить его покаяться в грехах и стать на путь исправления! И поступил он точно так, как святой Моисей Мурин!

- Да какой из нее психолог! Просто Пашка, точно маяк, разливает вокруг только свет добра и поступает по принципу: побеждай зло добром! Говорится ведь: как победить врага? Сделай ему добро! Мы ведь всего лишь клещей ему вынули, а он так растрогался...

- Что ж, ты прав, брат, добро - великая сила! Это факт. И все же вы молодцы, очень помогли мне, как агенту спецслужбы, поглубже внедриться в преступную сеть. И уж простите меня, конечно, великодушно, что сдал вас Кривому. И вам тогда пришлось немало натерпеться всякого, но, увы, все должно было выглядеть вполне реально... Такая она у нас «собачья работа»... Назар тогда мне еще не доверял полностью, так как не было крупных и богатых наводок. Осторожничал, считал, что я вожу его за нос, оставляя что-то и для себя. Но вот после того, как я выдал ему те сокровища, он от радости доверился мне полностью и успел доложить о добыче на «верха». Главарь раскрыл мне все свои карты. И его внезапный арест тоже здорово мне помог. Я, будучи теперь на хорошем счету у «хозяев» Назара и оставшись после раскола в банде вне подозрений, уверенно занял место вожака. И это позволит довести мне операцию «Старьевщики» до конца и с максимальным успехом. Главари не уйдут теперь от расплаты! Уверяю вас, ребятки, вам особо ничего не угрожало, так как все было под нашим контролем! Правда, только до того момента, как в дело вмешался Слон. Но кто мог подумать и предположить, что вам удастся так лихо сломить его бандитскую волю. И слава Богу, что все обошлось, и Уваров встал на вашу защиту, а с вами ничего не случилось во время лесных походов. Но я шел за вами следом и едва не настиг, чтобы успокоить и поддержать, хотя, конечно, вы тогда бы приняли меня в штыки! (Он усмехнулся.) Но если бы не Слон, то все обошлось бы гораздо проще и спокойнее, и вам не пришлось бы скитаться по лесничеству. Трудно было?

- Да нет. Все было хорошо. Мы ни о чем не жалеем! Это были классные приключения!

- Ну и лады. Будьте уверены, если бы я хоть на минуту сомневался в вашей безопасности, я не затеял бы этого дела. А так клад отца Иоанна стал просто подарком судьбы и позволил мне укрепиться в банде, а ваша операция «Слон» вообще вывела меня к «верхам»!

- Что ж, спасибо за заботу! - вздохнул я и невольно добавил: - А как же сотрудница музея? Она ведь тоже была под вашим контролем?

- А что такое? Юлия Юрьевна жива и здорова!

- Да?! - удивился я.

- Разумеется! Двое наших, под видом заплутавших наркоманов, встретили Ржавого на лесной дорожке и отбили ее, да заодно еще и как следует накостыляли охраннику. Вот он с тех пор и сочиняет всякие небылицы о том, как лихо расправился с заложницей, чтобы скрыть от братков свое поражение.

- А Слон-то до сих пор переживает!

- Смотри-ка! - настал черед удивляться брату Феодору. - Да, и впрямь совестливый мужик оказался...

- А что будет со Слоном? Жалко его! Запутался человек и по детям своим очень скучает...

- Все решит суд. Но я думаю, судьи пойдут ему навстречу, так как помощь его в разгроме синдиката весьма существенна и перевесит на весах правосудия чашу его грехов.

Электричка загудела, извещая о своем приближении к станции.

- Ну, вот и все, брат Георгий, мне пора. Думаю, ты больше не будешь считать меня Иудой. Кстати, мой младший брат действительно монашествует в Оптиной... Может, и я когда-то туда подамся... Вот только выкорчуем с земли всю эту преступную скверну... - брат Феодор вздохнул, затем решительно поднялся и расправил джинсы и куртку. Я пожал его крепкую ладонь и ответил:

- Счастливо, брат Феодор! И прости, пожалуйста, что очень плохо о тебе думал...

- Ерунда, бывает! Как говорится «издержки производства»... А вы - славные ребята, оставайтесь такими! И девочку береги, не обижай, она у тебя - супер! И пусть это все пока останется строго между нами! Лады?

- Аминь! - решительно ответил я. Очень надеюсь на вас, ребята, что и вы скажете то же самое вместе со мной.

Что ж, подождем немножко, пока майор Мартынов не выполнит свою трудную, но благородную миссию.

Поезд у перрона стал сбавлять ход. Часть пассажиров тоже направилась к выходу. Воспользовавшись суматохой, брат Феодор обнял меня и прижал к себе на секунду:

- Ну, бывай, брат Георгий. Бог даст, обязательно еще встретимся!

Майор ФСБ повел плечами, поправляя на спине свой рюкзачок, и двинулся следом за пассажирами, но тут же замер на миг и шепнул мне:

- Да, совсем забыл, привет тебе с кордона!

- Как с кордона?! - изумился я. - А разве дядя...

Но брат Феодор не дал мне договорить. Он загадочно улыбнулся и шикнул на меня, приложив палец к губам. А потом, как ни в чем не бывало, прошел к двери и через пару секунд уже очутился на пыльном перроне. Когда он проходил мимо окошка, я не удержался и помахал ему рукой. Брат Феодор не ответил, сделав вид, будто это его вовсе не касается, но улыбнулся и бережно погладил бородку... А я взял и осенил его крестным знамением. Да, дивны дела Твои, Господи! Ребята, скажу вам честно, я был просто поражен этим чудом, когда буквально на моих глазах, всего за пару минут, злобный предатель и бандит превратился в благородного рыцаря незримого фронта! Ах, как было жаль, что я не мог пока поделиться этой великой радостью с Пашкой! Как бы она порадовалась! Ведь девчонка всегда доверяла брату Феодору, даже когда он «сдавал» нас Назару Кривому! Да, похоже, она все-таки хороший психолог... Или просто чистая, добрая и светлая христианская душа видит всех хорошими? Необыкновенная радость разливалась по моей груди, пронзала все существо. Я не знал, куда себя деть от волнения и восторга. Но чтобы люди не заметили этого моего состояния, я повис на окошке, немного высунувшись наружу и подставив пылающее лицо под свежие струи вечернего воздуха. Поезд снова бежал средь посадок, болот и плантаций, шло и лето, уверенно приближаясь к своему зениту. А до конца наших каникул было еще так много времени!

Я смотрел на мир, и на моих глазах то ли от ветра, то ли от счастья блестели теплые слезы...

г. Чаплыгин, август, 2008 г.

[1] биргаша (арабск.) – комар.

[2] Fast food (англ.) – быстрая пища.

[3] известный американский актёр.

[4] мультфильм о старом льве, приехавшем на отдых, но проведшем его в играх и забавах с сельскими детьми.

[5] фраза из мультфильма «Алёша Попович и Тугарин Змей».

[6] День принятия декларации о государственном суверенитете России.

[7] песня охотника из кинофильма «Про Красную Шапочку».

[8] Сасквач - «волосатый гигант» (индейск.) - человекообразное существо, которое, по слухам, обитает в дремучих лесах Северной Америки. Высота - более 2 м., длина ступни - 40 см.

[9] Рэмбо - спецназовец армии США, герой голливудских боевиков.

[10] «Калаш» - автомат Калашникова.

[11] М-60 - ручной пулемет армии США.

[12] В. Высоцкий. «Баллада о борьбе».

[13] герой повести Туве М. Янссон «Муми-Троллъ и комета».

[14] В.М. Шукшин. «Калина красная».

[15] Бэтмэн - «Человек - летучая мышь» - герой популярных американских комиксов.

[16] Бабки — деньги (жаргон.).

[17] английский джип-внедорожник.

[18] фраза из сказки А. Толстого «Золотой ключик или приключения Буратино».

[19] Международная полицейская организация.